Ава Райд

Леди Макбет

Саре, Трише и Сэму

Уже едва ли думая о нём,

Она глядится в зеркало немного,

И мысль к ней приходит об одном:

«Всё кончилось. И ладно. Слава Богу».

Томас Стернз Элиот «Бесплодная земля»[1]

Она как фэйри хороша

И лорд, поймав её за плащ,

Не слушая надрывный плач,

Ведёт в свой замок, как в тюрьму,

Да только радостно ему.

Я расскажу вам, визави:

Лорд, обезумев от любви,

Решился леди запереть

В холодной башне, словно смерть.

В ней чтоб согреться нет огня

И ночь мучительнее дня.

И смельчаки с огнём в груди

Не смеют к башне подойти.

Лишь клирик, чья глава седа,

Дверь держит запертой всегда.

Но леди – хитрость и обман! —

Не знает жалости к мольбам.

От глаз чужих таит внутри

Искусство лести и интриг.

Мария Французская «Гижмар»[2]

Ava Reid

LADY MACBETH

Copyright © 2024 by Ava Reid

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic, Inc.

and The Van Lear Agency LLC

Illustration by Elizabeth Wakou

Иллюстрация на форзаце Карма Виртанен

Перевод с английского Александры Гавронской

© А. Гавронская, перевод на русский язык, 2024

© Дж. Морган, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Действующие лица

Россиль, Розель, Розали, Росцилла, леди Хавис, её служанка

Алан Варвек, Кривобород, герцог Бретони

Жоффруа I, Серый Плащ, граф Анжу

Теобальд I, Обманщик, граф Блуа, Шартра и Шастодена

Хастейн, норманнский вождь

Макбет, Макбетад, Макбеата, лорд, тан Гламиса

Банко, тан Локкухабера

Флинс, сын Банко

Дункан, король шотландский

Прачки, ведьмы

Канцлер, верховный жрец Шотландии, друид

Лисандр, Ландеваль, Лаунфаль, Ланваль, старший сын короля Дункана, принц Камберлендский

Эвандер, Йомхар, Айвор, младший сын короля Дункана

Этельстан, rex Anglorum, король Англии

Сенга, служанка

Слуги, посыльные, солдаты

Глоссарий

АЛЬБА, Шотландия

АНЖУ, графство во Франции (прил. – Анжуйский)

БЛУА, графство во Франции

БРЕТОНЬ, Бретань (прил. – Бретонский)

БРИТАНИЯ, Великобритания

КАВДОР, земля в Шотландии

ШАРТР, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ШАСТОДЕН, графство во Франции, управляемое домом Блуа

ГЛАМИС, земля в Шотландии

ЛУАРА, река в Бретани

МОРЕЙ, резиденция короля Дункана

НАОНЕТ, Нант, столица Бретани

Примечание об именах

В Шотландии тёмной эпохи XI века язык был сложной, многочастной структурой, гибкой и развивающейся. Современные веяния нередко приписывают миру средневековой Британии формальную жёсткость, которой он не обладал. Один взмах шляпы или удар кинжала мог изменить в моменте практически что угодно. Законы были преходящи, за титулы и привилегии велась ожесточённая борьба. Множество имён у персонажей отражает языковую картину того времени, хотя сейчас отдельные языки, на которых говорили тогда, уже мертвы или относятся к исчезающим. Насколько это возможно для жанровой литературы, я решила отказаться от идеи, будто тем миром всецело правила одна культура или один язык.

Акт I

Тан Гламиса

– I —

– Леди?..

Она глядит наружу сквозь окно кареты: там кромешная темень, ночь обрушилась на землю мгновенно. Ей хочется услышать, каким же именем к ней обратятся.

В первые дни путешествия сквозь сырые, ветвистые, тёмно-зелёные леса Бретони она ещё была леди Россиль, носила имя, закрепившееся за ней на родине, в течение всего пути до неприветливого серого моря. Переправа прошла благополучно: отец Россиль, герцог Кривобород, положил конец набегам норманнов, прежде угрожавшим каналу. В борта корабля легонько бились невысокие круглые барашки волн, похожие на завернувшийся край пергамента.

Так они оказались на берегах Британии – в диких краях, на скалистом острове, который на картах напоминает кусок гнилого мяса, объеденный со всех сторон. Новая, местная, возница их кареты говорит на диковинном саксонском. Значит, и у неё самой имя должно быть теперь похоже на саксонское? Быть может, леди Розель?..

Британия. Сначала вокруг тоже были деревья, но позже поредели, а затем исчезли совсем. Остались лишь низкие, ощетинившиеся колючками кустарники, а над ними – неуютно бескрайнее небо, серое, как море, испятнанное хмурыми тучами, похожими на дым далёких костров. Теперь лошадям на крутом спуске приходится нелегко. Россиль их не видно, но хорошо слышно, как каменная осыпь на дороге расползается у лошадей под копытами. Слышен протяжный, равномерный шум ветра – значит, вокруг лишь трава, трава и камень. Ни одного препятствия, ни одного дерева не встречается на пути ветра, ни единая ветка, ни единый лист не нарушает его монотонный гул.

Так она понимает, что они прибыли в Гламис.

– Леди Росцилла? – Её вновь мягко подталкивает служанка.

Вот оно. Язык скоттов. Нет, шотландцев. Ей придётся говорить на языке народа её будущего мужа. Теперь это и её народ.

– Да?

Даже сквозь вуаль Хавис Россиль различает её дрогнувшее лицо и хмурый взгляд.

– Уже который час вы не молвите ни слова.

– Мне нечего сказать.

Но это не совсем так: в молчании Россиль есть свой умысел. Ночью невозможно разглядеть, что за окном, – но она может слушать, хоть и слышит по большей части отсутствие звуков. Нет ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни возни животных в подлеске или под корнями, ни стука топора лесоруба, ни перезвона ручья по камням. Ни единая капля ночного дождя не падает с листа.

Здесь нет никаких звуков жизни, и тем более – Бретони, а ничего другого Россиль прежде не видела. Всё, что есть здесь знакомого, – пасмурный вид Хавис.

– По приезде герцог будет ожидать от вас письма. Когда завершатся все… церемонии, – обтекаемо говорит Хавис. Она может назвать свою госпожу полудюжиной имён на разных языках – но почему‑то сейчас не находит подходящего слова для свадьбы.

Забавно, что Хавис не может произнести это слово, хотя и притворяется невестой. Впервые узнав об этом плане: чтобы она переоделась служанкой, а Хавис – невестой, – Россиль сразу решила, что он нелеп, а на деле он оказался ещё нелепее. Но именно поэтому сейчас на ней тусклого цвета платье из жёсткой, грубой шерсти, а волосы убраны под чепец. На противоположном сиденье кареты – Хавис, чьи запястья и шея увиты блестящими жемчугами. Рукава её платья широкими раструбами ниспадают до земли. Плотный белый шлейф вьётся по полу, будто позёмка. Молочно-матовая вуаль на голове скрывает волосы, у Хавис они тоже светлые, но другого оттенка.

Они со служанкой ровесницы, но у Хавис крепкое телосложение норманки и широкие плечи. Их маскарад никого не обманет, достаточно взглянуть даже на их тени, чтобы распознать подмену. Это нарочитое самодурство, так её будущий супруг проверяет границы своей власти – подчинится ли герцог его прихоти. Однако в то же время Россиль допускает, что его могли побудить к таким мерам и более мрачные причины: возможно, тан Гламиса опасается измены в собственных землях.

Россиль – подарок тану за союз, точно так же и Хавис была некогда подарком для её отца: за то, что герцог не послал свои корабли в пролив, когда имел такую возможность. Норманны смогли отплыть без боя, и за это Хастейн, их вождь, предложил герцогу одну из своих многочисленных бесполезных дочерей.

Отец Россиль куда более дальновиден, нежели неотёсанные разбойники из народа Хавис. При дворе Кривоборода даже внебрачные дочери наподобие Россиль воспитываются как благородные дамы, если герцог предполагает в будущем найти им должное применение.

Но, как выяснила Россиль недавно, её делает полезной отцу не знание нескольких языков: она знает свой родной бретонский язык, свободно говорит на анжуйском, хорошо владеет норманнским благодаря Хавис, а теперь по необходимости освоила и язык скоттов, хотя его резкие звуки как будто царапают ей гортань. Её польза – не в её удивительной памяти: она способна запомнить лицо каждого проезжего дворянина, когда‑либо побывавшего при дворе Кривоборода, и выучить в замке по имени каждую повитуху, каждого слугу и просителя, внебрачного ребёнка, солдата – а также удерживать в голове все их мелочные связи и особо острые желания, крохотные осколки чувств, поблёскивающие, будто вкрапления кварца в стенах пещеры. И если герцог скажет: «До меня дошли слухи, что в Наонете есть шпионы, как мне изобличить их?» – Россиль может ответить ему: «Есть один конюх, который подозрительно чисто говорит по-анжуйски, и во всякий праздник он старается ускользнуть на задворки с некой кухаркой». И тогда герцог отправит людей ждать в засаде на задворках, и те поймают кухарку и будут пороть её до крови, пока анжуйский шпион, лжеконюх, не сознается.

Но нет. Теперь Россиль ясно это понимает. Она полезна по той же причине, по которой обречена на провал затея с переодеванием: она прекрасна. Не заурядно красива – красивы иногда бывают и шлюхи, и служанки, но никто не спешит записывать их в благородные дамы и обряжать в кружевной подвенечный наряд. Это иномирная, жуткая красота, иные при дворе Кривоборода зовут её смертоносной. Её глаза – яд. На ней метка ведьмы. Вы уверены, лорд Варвек, благородный герцог Кривая Борода, что она не анжуйка? Говорят, что правящий дом Анжу по крови ведёт свой род от женщины-змеи Мелюзины.

У Жоффруа Серого Плаща, правителя Анжу, было не менее десятка детей и вдвое больше бастардов, и все они настойчиво стремились ко двору Кривоборода: светловолосые, прилизанные и вкрадчивые, будто лисы. Отец не постеснялся бы открыто признать, что у него была любовница из Анжу – хотя, возможно, Серый Плащ оскорбился бы предположению, что от его крови могло явиться на свет столь противное природе создание, как Россиль. Но герцог промолчал, не подтвердив подозрения, и молва пошла дальше.

Эта небывалая белизна её волос – словно они источают лунный свет… И её кожа – вы видели? – в ней ни кровинки. Она бледна и холодна, как форель. А её глаза? Один взгляд в них может ввергнуть смертного мужа в безумие.

Один приезжий дворянин под влиянием этих слухов отказался смотреть Россиль в глаза. Её присутствие за пиршественным столом так напугало гостей, что погубило торговый союз, а после тот же дворянин (он носил прозвище Ле Трише, Обманщик) увёз эту историю с собой в Шастоден, и Блуа и Шартр в ужасе отшатнулись от Кривоборода, не желая иметь дел с его двором, полным коварных волшебниц. Поэтому Россиль заставили носить тонкую кружевную вуаль – чтобы уберечь всех мужчин мира от её глаз, насылающих безумие.

Тогда её отец и осознал, что лучше бы придумать какую‑то свою легенду, способную развеять страхи, без надзора заполонившие все окрестные земли. «Тебя, должно быть, прокляла ведьма». Он произнёс это тем же тоном, каким объявлял о распределении военной добычи.

Так это назвал герцог, и его слова сделались единственной правдой – и концы в воду. Бедная, ни в чём не повинная роженица, любовница герцога, истекающая кровью на постели, странно молчаливое дитя у неё на руках, и ведьма, мечущаяся за окнами, тени, дым, треск молний. Эхо злобного хохота гремело во всех коридорах замка – и долгое время после той ночи от стен разило серой!

Герцог поведал эту историю собранию французских дворян – тех, кто был так напуган слухами, что отказался от договоров и торговых сделок с ним. И в тот же миг придворные Наонета начали сумрачно кивать: о да, да, я тоже припоминаю.

И лишь когда все гости и придворные ушли и Россиль осталась наедине с отцом, она – ей не исполнилось тогда и тринадцати лет – рискнула задать вопрос:

– А почему меня прокляла ведьма?

Перед Кривобородом лежала его излюбленная шашечная доска – чёрно-белые её клетки истёрлись, поблекли за годы службы. Не отрываясь от неё во время разговора, он расставлял фигурки. Дамки, так назывались шашки последнего ряда, – почти как женщины.

– Ведьма не нуждается в приглашении, – сказал он дочери, – ей довольно и лазейки, куда возможно было бы проскользнуть. Не так важна причина – лишь возможность.

Никто не знал точно, как выглядят ведьмы (а значит, до какой‑то степени всякий мог представить по-своему, как должна выглядеть ведьма), но всё же все были согласны: случай Россиль весьма походил на распространённое ведьминское проклятие. Наливное яблочко с гнилой сердцевиной. Твоя дочь будет прекраснее всех девушек, лорд Варвек, но один лишь взгляд в её глаза будет сводить смертных мужей с ума. Россиль и сама понимала, что это объяснение сулит ей лучшее будущее. Лучше быть девушкой, которую прокляла ведьма, чем ведьмой. Не колдуньей, а лишь отмеченной печатью колдовства.

– Но…

– Теперь тебя стоит звать Россиль-Тысяча-Вопросов? – раздражённо отмахнулся Кривобород. – Ступай прочь и считай, что тебе повезло, что при виде тебя удрал, поджав хвост, всего лишь Обманщик, а не тот парижский слабоумный, который не может удержать в узде своих вояк-вассалов.

«Парижский слабоумный» постоянно затевал войны с половиной других герцогств и был отлучён от церкви дважды. Так Россиль узнала, что мужчина может называть себя Великим, даже если единственное великое, что он сделал в жизни, – колоссальное, чудовищное кровопролитие.

Отец учил её избегать прямых вопросов – на вопрос могут ответить нечестно. Последний остолоп-конюх и то может убедительно солгать под угрозой кнута. Правда скрывается в шепотках, во взглядах украдкой, в подрагивании челюсти и сжатых кулаках. Зачем лгать, когда никто не слышит? Но ни одна живая душа при дворе Кривоборода не подозревала, что Россиль прекрасно умеет слушать и замечать, тем более что её лицо скрывала вуаль.

Россиль-Под-Вуалью. Так её прозвали в Бретони и ближайших окрестностях. Достаточно доброе прозвище, она могла бы ожидать много худшего, будучи девушкой, отмеченной печатью колдовства. Но сейчас на ней нет вуали – она наедине с Хавис. Общеизвестно, что женщины не страдают от безумия, которое её взгляд пробуждает в мужчинах.

О браке договорились при том условии, что Россиль прибудет в карете, одна, без иного сопровождения, кроме своей служанки. Возница кареты, также женщина, крайне неловко обращалась с поводьями, так как её обучили править лошадьми лишь для этой единственной поездки. Даже лошадей нарочно подобрали – кобыл серебристо-белой масти.

Россиль вдруг осознаёт, что вопрос Хавис прозвучал уже довольно давно и та до сих пор ждёт ответа. Она произносит:

– Ты можешь написать герцогу и рассказать то, что ему будет наиболее угодно услышать.

Раньше она бы взялась писать письмо собственноручно и долго ходила бы по комнате, обдумывая, в каких выражениях подробнейше изложить все помыслы тана, все его сокровища, какие он не сумел укрыть от обострённых пяти чувств Россиль. Как он говорит, когда думает, будто никто его не слышит. На чём останавливается его взгляд, когда ему кажется, будто никто не смотрит.

Но это письмо предназначалось бы для несуществующего мужчины. Кривоборода, отославшего её, Россиль не знает. Впрочем, она прекрасно понимает, что будет угодно услышать этому незнакомому мужчине – то же самое, что и любому другому. Герцог будет рад удостовериться в том, что из его странной, проклятой незаконнорождённой дочери получилась безропотная рабыня для удовольствий и послушная племенная кобыла. В этом, насколько она понимает, заключаются основные ожидания от её брака: она должна раздвинуть ноги перед своим супругом и господином и родить ему ребёнка, в котором кровь Альбы смешается с кровью Бретони. Брачный союз – всего лишь временная связь, тонкая нить, но если Россиль справится со своей задачей, эта нить останется целой до момента, пока она произведёт на свет сына и таким образом прочно привяжет единорога к горностаю.

Гордый единорог украшает герб Шотландии: все её кланы с другими животными на эмблемах наконец, пусть и неохотно, объединились под одним знаменем. А о лорде Варвеке давно говорили, что он хитёр, будто горностай, и потому, чтобы закрепить за собой это лестное сравнение, он избрал зубастого зверька своим фамильным гербом.

Прежде Россиль отнесла бы это сравнение и к себе, посчитала, что эти черты перешли к ней по наследству, по крови (разве дочь горностая – не горностай тоже?). Теперь она задумывается: взаправду ли этот зверёк обладает изворотливым умом – или только острыми зубами?

Карета с грохотом тащится по узкой извилистой дороге вдоль горного склона, лошади тяжело дышат. Сильный порывистый ветер по-прежнему не находит преград на своём пути, словно его выдувают потоками из гигантских мехов. И вдруг потрясённая Россиль различает за ним неторопливый мерный гул – шум моря.

Наонет, город, где она родилась, находится на большой земле, на берегу Луары, и до путешествия в Британию она ни разу не видела океана. Но то, что она видит и слышит сейчас, непохоже на клокочущие серые воды канала. Чёрная рельефная вода в тех местах, где лунный свет блестит на гребнях невысоких волн, образует узор, напоминающий чешую на брюхе змеи. В отличие от ветра, волны движутся степенно и ровно: прибой вновь и вновь обрушивается на скалу в ритме биения сердца.

Свет и благодать цивилизации исходят от Папского Престола в Риме: он словно сияющий самоцвет в центре мира. Но на расстоянии свет Святейшего Престола тускнеет: здесь, вдали от Рима, мир погружён в первозданную тьму. Замок Гламис высится на скале, грубый и мрачный. Длинная внешняя стена с парапетом пролегает параллельно краю утёса, образуя отвесный обрыв над морем. То, что Россиль на расстоянии приняла за кресты, – это бойницы. На барбакане не видно никаких резных или лепных украшений, никаких защитных знаков от Анку, вестника Смерти, что правит скрипучей повозкой с мертвецами, – эти знаки, отгоняющие бледного духа, можно найти в любом бретонском приходе или доме. Но, возможно, нечто иное удерживает Смерть вдали от Гламиса.

Стойте, думает Россиль. Это слово падает, словно брошенный камень. Не нужно ехать дальше. Развернитесь, дайте мне уйти отсюда.

Карета, грохоча, продолжает путь.

Решётка барбакана поднимается с лязгом, и они въезжают во двор. Внутри их ожидает одинокая фигура. На незнакомце простой серый плащ, короткая туника, высокие кожаные башмаки и килт. Россиль никогда раньше не видела мужчину в юбке. Высокие шерстяные чулки защищают его колени от холода.

Сперва она предполагает, что сам лорд-супруг вышел поприветствовать её, но едва карета, подъехав ближе, останавливается, становится очевидно, что это не он. О тане Гламиса Россиль знает одно: он великански огромен – настолько, насколько может быть смертный мужчина. Незнакомец во дворе, конечно, не карлик, но и не гороподобен, как его тан: он обычного роста. Волосы у него цвета соломы, выгоревшей на солнце.

Первой из кареты выходит Хавис, затем – Россиль. Мужчина не подаёт ей руку, чтобы помочь выбраться: крайне неучтиво по меркам двора Кривоборода или Серого Плаща, да и в любом другом герцогстве или графстве, где правит Дом Капетов. Россиль неловко запинается, а ведь она пока даже не надела свадебное платье.

– Леди Росцилла, – говорит мужчина. – Рады видеть вас.

Стены двора словно бумажные и нисколько не защищают от ветра. Россиль никогда в жизни так не мёрзла. Даже Хавис, куда более выносливая благодаря своей норманнской крови, дрожит под вуалью.

– Благодарю, – отвечает Россиль по-шотландски. – Это моя служанка Хавис.

Мужчина хмурится. По крайней мере, ей так кажется. Его лицо изборождено глубокими морщинами; сложно сказать, какие из них отметины битв, а какие – отпечаток возраста, но выражение его лица Россиль различает с трудом. Его взгляд на мгновение падает на Хавис, а затем вновь возвращается к Россиль, хотя в глаза ей он не смотрит. Наверняка ему тоже известны слухи.

– Я лорд Банко, тан Локкухабера и правая рука вашего мужа, – представляется он. – Пойдёмте. Я покажу вам ваши покои.

Он указывает вознице на конюшню и ведёт в замок Россиль и Хавис. Они поднимаются всё выше по извилистым полуосвещённым коридорам. Во многих местах не хватает факелов, и только чёрные следы копоти выдают, где они были раньше. Перед неосвещёнными участками их тени на стенах искажаются и дрожат. Завывания ветра стали тише, но с пола доносится странный мерный скрип, словно корпус корабля скрежещет о гальку.

– Что это шумит, вода? – спрашивает Россиль. – Море?

– Его слышно в любом уголке замка, – отвечает лорд Банко, не оборачиваясь. – Но со временем вы вовсе перестанете его различать.

Россиль кажется, что она сойдёт с ума, прежде чем её мозг отучится воспринимать этот звук. Это пугает её больше, чем любая позорная участь, которой может подвергнуться – и подвергнется – её тело: что пострадает её разум, что он будет истолчён в кашу, как виноград, который давят, чтобы сделать вино.

Даже то, как холодно отец отказался от неё, не избавляет Россиль от старых привычек. Чтобы успокоиться, она возвращается к ним. Она начинает внимательно наблюдать.

Лорд Банко – воин, в этом нет сомнений. Даже просто идя вперёд, он машинально держит руку согнутой и время от времени касается большим пальцем рукояти меча в ножнах. Он наверняка способен достать клинок за миг короче удара сердца. Это не ново для неё: Россиль жила среди солдат, хотя люди герцога вежливо оставляли оружие у входа, прежде чем появиться в обществе женщин.

Маленькая круглая застёжка плаща Банко сделана из недрагоценного металла, не из серебра. Наверняка она быстро ржавеет, особенно в таком солёном воздухе.

Банко останавливается перед деревянной дверью, обшитой железом. Он объявляет:

– Ваша спальня, леди Росцилла, – с трудом выговаривая сочетание звуков «сц»: у него получается нечто похожее на резкие шотландские согласные.

Она кивает, но ещё раньше Банко снимает с пояса железный ключ и отпирает дверь. Пустой желудок Россиль съёживается. Плохой знак, что замок в её комнате можно открыть только снаружи. Она даже не тешит себя надеждой, что ей дадут собственный ключ.

Обстановка представляет собой шкаф, канделябр с тройным разветвлением и кровать. По полу раскинулась большая звериная шкура тёмного густого меха с целой головой. Это медведь. Его мёртвые, пустые глаза – словно два озерца, отражающие свет факелов. Вздёрнутая чёрная губа навеки застыла в оскале боли. Россиль никогда раньше не видела медведя, ни живого, ни мёртвого, ей встречались только изображения этого зверя на печатях или боевых знамёнах. В Бретони медведей уже истребили, но в этих диких краях, разумеется, они ещё водятся. Она наклоняется рассмотреть поближе изогнутые жёлтые зубы медведя, каждый – длиной с её палец.

Банко зажигает свечи, и холодные каменные стены блестят в разлившемся сиянии, как навощённые.

– Пир уже начался. Лорд ждёт вас.

Россиль выпрямляется, ощущая предательскую слабость в коленях, словно её кости обратились в студень.

– Да. Мои извинения. Я сейчас оденусь.

Одно мгновение, не дольше выдоха, она ждёт, уйдёт ли Банко. У шотландцев странные обычаи в отношении женщин. Ходят слухи, что здесь до сих пор соблюдают закон первой ночи, the droit du seigneur: право лорда делить жену со своими людьми, подобно тому, как он распределяет между ними добычу из военных походов. Эти слухи так терзали Россиль, что, даже смирившись с неотвратимостью своей помолвки, после этой новости она не спала и не ела несколько дней – и даже не пила. Её губы побелели и растрескались, и Хавис пришлось силой вливать ей в рот разбавленное вино.

Россиль доводилось слышать о шотландском короле Дурстусе, который отрёкся от своей законной жены Агасии. Из-за этого его люди принудили её к близости и унизили самым злодейским и подлым образом. Россиль было двенадцать, когда она узнала эту историю, но уже тогда она понимала, что это означает.

Но Банко безмолвно разворачивается и выскальзывает за дверь. Они с Хавис вновь остаются вдвоём, и Россиль едва не оседает без сил на медвежью шкуру.

Единственный слабый проблеск облегчения – словно косой луч света проступает сквозь расселину в камне – приносит ей то, что кровать в комнате достаточно велика, чтобы они с Хавис могли спать вместе, но явно не сможет вместить ещё и лорда.

Они обе раздеваются молча. Нагота, даже среди женщин с глазу на глаз, – это не принято, неприлично. Тело следует охранять пуще золота. Сверкнуть обнажённой лодыжкой – всё равно что обронить драгоценный кулон, чтобы все заметили, как он со стуком падает наземь, и поняли, что это богатство (а возможно, и ещё большее) принадлежит вам. Что ещё скрывается в вашей сокровищнице, у вас за пазухой? Получится ли это украсть? Нельзя винить мужчину за то, что он возжаждал приманку, которой его подразнили, словно пса – куском мяса.

Служанка, военный трофей, девушка незнатного, по местным меркам, происхождения – Хавис легко могла бы утратить содержимое своей сокровищницы. Но всё же место при Россиль спасло её – спасло от посягательств пьяных придворных, от их жадных рук. Она девственна, как монашка. Вскоре из них двух она останется единственной девственницей.

У Хавис телосложение норманки: широкие плечи, маленькая грудь, узкие бёдра – значит, ей будет трудно родить детей. Они вместе – воплощение противоположностей. Для платьев с квадратным вырезом пышную грудь Россиль приходится перевязывать – зачем искушать мужчин даже намёком на сокровища? Однако в остальном её тело до сих пор девическое, тонкое, что создаёт неестественный контраст. Отчётливо женские формы выше талии, но ниже пояса – нечто гибкое, обтекаемое и упругое, словно змеиный хвост. Интересно, как отнесётся к этому лорд.

В комнате нет зеркала, только ведро с водой, в котором Россиль видит своё тусклое, рябящее отражение. Вуаль выглядит нелепо, как она и предполагала. Руки и ноги теряются под слоями белого полотна и кружева. Рукава плотно усыпаны жемчугом. Шлейф платья волочится за ней по полу тяжело, словно мокрый. В этом наряде трудно ходить.

– Леди Розали, – обращается к ней Хавис по-анжуйски: вряд ли шотландцы знают этот язык. Во внезапном порыве она тянется к Россиль и сжимает её руку. – Вы самая умная женщина из всех, кого я знаю, самая храбрая…

– Ты словно надгробную речь произносишь, – откликается Россиль, но при этом сама вцепляется в чужую руку.

– Я лишь хотела сказать… Вы переживёте и это.

«И это». Хавис не упоминает вслух тот, первый случай. Но ей и не нужно, они обе знают, о чём речь.

Сквозь толстую дверную створку доносится голос Банко:

– Пора, леди Росцилла.

Первое, что бросается ей в глаза в пиршественном зале, – насколько здесь немноголюдно. Из шести длинных столов ни один не занят полностью, два самых дальних от помоста и вовсе пустуют. Слуги с блюдами беззвучно крадутся вдоль стен, точно бурые мыши. Эта тишина тоже удивляет Россиль. В Наонете в дни пиров поднимался страшный гвалт: барды пели песни, придворные сплетничали, мужчины хвалились своими подвигами, женщины млели от мужского внимания. Стучали шашки по доскам, звякали кружки с элем. Гости поднимали тосты за обильные урожаи и победоносные войны. Женщины надевали самые яркие наряды, мужчины причёсывали бороды.

Сейчас Россиль слышен только тихий ропот голосов: не громче отступившего шороха морских волн. Мужчины сидят за столом, сдвинув головы, так что их слова слышны лишь в этом узком кругу. В зале пахнет элем, но никто не вскидывает кружки в торжественном тосте. Мужчины одеты в простые плащи и килты, как и Банко, и все вооружены. Каждый здесь воин, для которого выхватить меч столь же естественно, как дышать. Здесь нет ни бардов, ни шашек, и – с потрясённым вздохом осознаёт Россиль – нет ни одной женщины.

Пожалуй, это наибольшая странность. При дворе герцога женщины были необходимы. Жёны должны сплетничать и рожать детей, служанки – подавать на стол, кухарки – готовить пищу; нужны даже шлюхи, чтобы обслуживать потребности мужчин, хотя о таких вещах следует говорить с осторожностью. В пути было так темно, что Россиль толком не рассмотрела и не запомнила ближайшее поселение, через которое проезжала их карета. Ей неизвестно, насколько далеко от замка живут крестьяне, которые держат коз и овец (для земледелия эта каменистая земля непригодна, для другого скота здесь недостаточно зелени). Где же мужчины Гламиса удовлетворяют свою жажду удовольствий?

От потрясения она не сразу замечает, что от неё уводят Хавис.

– Постойте! – выкрикивает она задыхающимся голосом, так громко, что все мужчины оборачиваются взглянуть на неё. – Подождите, пожалуйста, Хавис – моя…

Но Банко не оборачивается и не сбивается с шага. Россиль бессильно следит за тем, как он под локоть ведёт Хавис мимо столов, но не успевает различить, куда они направляются, потому что рядом с ней возникает её лорд-супруг.

Она сразу узнаёт его: по исполинским размерам. Его силуэт закрывает ей половину обзора. Ал, прозвали его шотландцы, от «алый», «красный»: за ярко-рыжие волосы и выдающееся мастерство в кровопролитии. Волосы у него собраны сзади ремешком. Шотландцам, вспоминает она, свойственно отпускать длинные волосы. Он моложе, чем думала Россиль, в его бороде пока не видно серебра.

Он по-своему привлекателен, хотя и не в духе бретонских мужчин. Такого она и не ждала, но от этого не легче – у него резкие, грубые черты лица. Мозолистые руки с тыльной стороны покрыты всклокоченной порослью волос, похожей на пучки травы на склонах. Плечи у него массивные, как скалы. Он выглядит порождением этого горного края, плотью от его плоти, словно явился на свет из здешней земли и его мать – почва, а отец – дождь, напоивший её.

– Моя леди-супруга, – выговаривает он с характерной шотландской резкостью.

– Мой лорд-супруг, – отвечает Россиль. Её голос, словно шум ветра в тростнике, почти неслышен.

На ней вуаль, поэтому он может без опаски смотреть ей в глаза. Один его пристальный взгляд уже давит на неё ощутимой тяжестью. Россиль решает, что на данный момент разумнее всего изобразить уступчивость и покорность. В присутствии своих людей он будет ожидать от неё абсолютного повиновения. Она складывает руки перед собой и опускает взгляд в пол.

– Слухи не преувеличили твою красоту, – заключает он негромко. – Идём. Пора начинать.

События следующих нескольких мгновений разворачиваются практически в полной тишине. Жених и невеста подходят к помосту, но, прежде чем Россиль ступает на него, к ней приближаются двое мужчин. Цвета их тартанов те же, что и у лорда, поэтому она предполагает, что это его родичи. Они хватают её под мышки, и Россиль задыхается от страха, вспоминая историю Дурстуса и Агасии, нелюбимой жены, подвергшейся грубому насилию. Но в момент, пока эти двое держат её на весу, ещё один мужчина, молодой, безбородый, с лохматыми льняными волосами, становится перед ней на колени и срывает с неё туфли и чулки. Россиль не успевает вымолвить ни слова, как на её босые ноги выливают ведро холодной воды.

В Бретони тоже есть такой обряд – омовение ног невесты. Но там это делают старшие женщины, обычно вдовы, мягко и бережно, с тёплой водой и ароматным мылом, а служанки, порхающие вокруг, как птицы, дают новобрачной напутствия насчёт супружеского долга. Россиль хватает ртом воздух, холод ползёт вверх по телу. Но ей не оставляют ни минуты пережить потрясение и расстройство. Её, босую, водружают на помост.

Появляется священник – здесь их называют друидами. У священнослужителей Бретони и Франции бритые гладкие головы, напоминающие полированные бусины чёток, – в отличие от них у этого друида длинная седая борода до пола. Во многих местах она перехвачена кожаными ремешками: так девушки иногда перевязывают волосы лентами. У него нет при себе Библии, он знает слова наизусть. Он начинает говорить на латыни (у Россиль так сильно стучат зубы, что она почти его не слышит), затем осеняет крестом сначала её, следом Макбета.

Зубы Россиль выбивают дробь ещё долго, но в итоге она умудряется расслышать, что друид перешёл на шотландский:

– Ныне вступают в брак лорд Макбет, сын Финдли, Макбет МакФинли, Макбетад мак Финдлайх, муж праведный и благородный, тан Гламиса, и леди Росцилла из Бретони, – серьёзно провозглашает он, и его слова гремят в просторном тихом зале.

Куском красной верёвки Россиль связывают с новообретённым мужем: его левую руку с её правой. Шотландец должен держать правую руку свободной на случай, если ему понадобится достать оружие. Из-под плаща лорда виднеется рукоять меча.

– Лорд и леди Макбет, – объявляет друид.

Молодожёнов разворачивают лицом к гостям – исключительно мужчинам. Раздаются разрозненные одобрительные возгласы, хлопки ладоней по столешницам. У Россиль немеют ноги. Ей никак не удаётся взглядом найти в толпе Хавис; куда Банко увёл её?

Макбет садится, утягивая за собой Россиль, словно детскую лошадку на верёвочке. По сравнению с её рукой его кисть кажется ещё более огромной: разбитые костяшки пальцев, пожелтевшие плотные мозоли. Ногти у него обкусаны до мяса. Россиль не могла бы даже предположить в лорде дурную привычку грызть ногти: признак тревожности и неуравновешенности ума. Ничто другое не выдаёт в нём этот порок.

Мужчины поднимают кубки, и Россиль следует их примеру, хоть и несколько неуклюже. Она правша, а сейчас ей приходится удерживать тяжёлый кубок левой рукой. Невнятно произносят тост на старошотландском языке – по ритму он напоминает песню, а слов Россиль не понимает. Затем подают горячую, дымящуюся еду: кусочки мяса в тёмной подливе. Это баранина, а не говядина, как было бы в Наонете. Похоже, догадка насчёт коз и овец оказалась верной.

Но до того, как ей позволят поесть, надлежит испить из куэйча. Двуручная серебряная чаша наполнена янтарной жидкостью – это какой‑то местный крепкий напиток, говорят, он обжигает горло, как огонь. Макбет берётся за одну ручку, Россиль – за другую, и вместе они подносят куэйч к губам. Борода мужа коротко касается уголка её губ, всего лишь лёгкое покалывание на щеке – словно на бегу напороться на колючую плеть ежевики. Россиль едва чувствует вкус спиртного – лишь долгую жгучую боль вместо послевкусия.

Затем куэйч передают по очереди всем в пиршественном зале: от старших и наиболее прославленных воинов – к молодым, ещё не заслужившим свою славу. Некоторые ещё совсем мальчишки, даже моложе Россиль – они отпивают из сосуда неуверенно, как лакающие щенки. Последним чаша достаётся юноше со светлыми, льняными волосами; он поднимает куэйч к губам, сердито краснея. Дурная примета – сделать последний глоток, осушить чашу до дна.

Россиль ест медленно, небольшими кусочками, беря еду левой рукой. Во время трапезы она продолжает наблюдать за окружающими. Все мужчины носят плащи и килты из шерсти серого или серо-зелёного цвета, порой с красными полосками на клетчатой ткани. У кого‑то на плащах меховые воротники: вот лисица с пушистым хвостом и чёрными глазами-бусинками, вот белая зимняя шубка ласки. Ещё Россиль обращает внимание на пряжки на груди у каждого мужчины. Все они, как и у Банко, из простого металла: из железа или чего‑то в том же роде. Никакого золота и серебра, никаких вставок из драгоценных камней. Самые дорогие украшения на собравшихся, какие примечает Россиль, – чей‑то янтарный браслет и её собственные жемчуга. Даже рукоять меча Макбета сделана из тёмной калёной бронзы.

Сотню лет назад король Реута послал гонцов на континент за мастерами и ремесленниками, чтобы те приехали в Шотландию и научили шотландцев строительству, кузнечному делу, ткачеству и выделке ткани. Макбет – лорд, ему не следует жить так скудно. Он ведь тоже воин, где же его трофеи?

Постепенно за бесстрастными глазами Россиль начинает неистово работать оживившийся разум.

Внезапно из тёмного прохода возникает фигура слуги, и Россиль поднимает взгляд. Она надеется, что ей вернут Хавис. Но этот человек вносит в зал большую железную клетку с белой птицей внутри. Россиль никогда не видела таких птиц в Бретони. Ни длинного клюва водоплавающей птицы, ни переливчатой шейки голубя: оперение у неё чисто-белое, как первый снег, и гладкие перья так плотно прилегают друг к другу, что кажутся влажными.

– О! – выдыхает Россиль с искренним удивлением. Многие знатные дамы при дворе Кривоборода держат в клетках красивых декоративных птиц, чтобы слушать их нежные песенки. Быть может, её лорд-супруг задумал привнести в Гламис часть культурных обычаев Наонета? Быть может, он хочет порадовать свою молодую жену, напомнив ей о доме, и это жест доброй воли? – Это щедрый подарок, мой лорд…

Но слуга не торопится передавать ей клетку, вместо этого он распахивает дверцу, и птица с пронзительным воплем вылетает наружу. Мужчины наблюдают, как она хлопает крыльями под потолком, мечется вокруг железной люстры, слепо бьётся меж каменных стен, словно пчела, опьянённая пыльцой. От потрясения Россиль не может вымолвить ни слова.

Муж с силой вырывает руку из ритуальных пут, которыми они связаны. Он не тратит время на то, чтобы развязать узел, – лишь дёргает верёвку на себя с такой силой, что она рвётся. Россиль коротко ахает от боли, на её запястье и ладони остаётся красная ссадина. Потом в руках Макбета вдруг оказывается лук, вынутый откуда‑то из-под стола, он кладёт стрелу на тетиву, и вот крылья птицы ещё хлопают – но в следующее мгновение её полёт обрывается.

Её суетливые движения заканчиваются внезапной судорогой смерти. Рухнув с высоты камнем, она с размаху падает на каменный пол, от такого удара в её теле должны сломаться все хрупкие косточки, но Россиль не слышит их хруста – гости радостно вопят, хлопают и топают ногами. Один мужчина подхватывает мёртвую птицу и выдёргивает из её грудки стрелу. Выстрел был столь точен, что на белых перьях осталось лишь крошечное пятнышко крови, как на пальце от укола об острый шип.

Принесение в жертву животных – это варварский обычай, строго запрещённый папой. Но Россиль припоминает, что ещё римлянам, желающим окультурить Британию, было трудно искоренить здесь традицию человеческих жертвоприношений. В дохристианские времена местные друиды проводили дикие обряды: где‑то подношения богам помещали в большую плетёную фигуру и поджигали; где‑то жертв топили в торфяных болотах, где их тела иссыхали, вместо того чтобы сгнить. Иногда эти тела всплывают из своих вековых могил, сморщенные и крошечные, как недоношенные младенцы, преждевременно вырванные из чрева, но с кожей угольно-чёрного цвета.

Когда птицу подносят к помосту, Россиль осознаёт, что это и вправду подарок, хоть и не такой, как она предполагала изначально. Это наглядная демонстрация силы, доблести и сноровки её мужа, обещание, что она будет жить здесь под его защитой, в уважении и сытости. А не как Агасия.

Россиль наклоняется и касается грудки птицы – та ещё не остыла. Перья ровно такие гладкие, как она и предполагала. Она задумываться, не выдернуть ли одно, чтобы оставить себе на память, но по какой‑то причине эта мысль её угнетает. На лице Макбета сияет ослепительная улыбка. Сквозь вуаль Россиль пытается улыбнуться ему в ответ.

Но вот все осушают чаши в последний раз, и Россиль босиком идёт обратно к себе в спальню. Подол платья до сих пор сырой: плотная ткань её одеяния будет сохнуть долгие часы. Лорд-супруг шагает рядом. Он обут в кожаные сапоги, и его шаги тяжелы, как грохот камнепада.

У двери Макбет снимает с пояса железный ключ. Россиль изнывает от желания спросить, сколько всего существует ключей от этой двери, кто владеет ими и получит ли она хоть один (впрочем, и так ясно, что не получит), и, пожалуйста, пусть ей наконец расскажут, где Хавис; в голове у неё бьётся добрая сотня вопросов – но ей стоит приберечь слова на будущее и расходовать их крайне бережливо: неизвестно, сколько ей будет позволено сказать.

Макбет заходит в спальню первым, Россиль следует за ним. Слабо мерцают свечи, многие прогорели до основания – остались лишь короткие белые огарки, похожие на тупые зубы какого‑то зверя. Макбет осматривается, словно впервые видит эту комнату, следом его пристальный взгляд падает на Россиль, и она замирает, судорожно выпрямив руки и сжав кулаки.

– Лорд Варвек – честный человек, – произносит Макбет. – Пока он ни в чём не дал мне повода думать иначе. Ты прекрасна, да. Другой такой, как ты, нет на свете.

Нарочито медленно он подходит к ней вплотную, ловит край белой вуали большим и указательным пальцами и потирает ткань, словно талисман, который вертят в руках до блеска.

– Но правда ли всё остальное? – спрашивает он. – Неужели твои глаза, не скрытые завесой, ввергают мужчин в безумие?

– Герцог не стал бы лгать такому важному и ценному союзнику.

Россиль полагает, что это самая правильная реплика. Макбет уважает Кривоборода за победу над норманнами, за то, что герцог изгнал их из Бретони. Для жителей Альбы норманны – наиболее ненавистные враги; да Боже, шотландцы заключили мир даже с Этельстаном, а кто бы прежде поверил в малейшую приязнь между Шотландией и Англией, а тем более – в союз льва и единорога.

Нет, лишь вражда с норманнами непримирима. Россиль вновь беспокоится о судьбе Хавис.

– Да, это было бы крайне неразумно, – соглашается Макбет. – А твой отец слывёт исключительно умным человеком.

Настолько умным, чтобы использовать незаконнорождённую красавицу-дочь для закрепления ценного союза. Годами отец учил её быть горностаем – а после одним ловким жестом фокусника обратил красивой певчей птицей. Однако долгие месяцы с момента, как герцог объявил о её помолвке, в голове Россиль неотступно крутился один вопрос: может ли изворотливый ум горностая существовать в хрупком пернатом теле птицы?

Просунув руку под вуаль, Макбет проводит пальцем по лифу платья Россиль. И вдруг из её рта исторгаются слова – из-за тошнотворного прилива страха, а не в согласии с её предварительном замыслом.

– Я знаю, что в ваших землях есть один обычай, связанный с брачной ночью.

Удивлённо выгнув брови, Макбет убирает руку.

– Что же это за обычай?

Воздух с трудом проходит сквозь сузившееся горло Россиль.

– Говорят, что невеста имеет право трижды попросить что‑то у своего супруга, прежде чем они возлягут вместе.

Таков её план, каверзная затея острозубого зверька – под прикрытием девичьей боязливой робости. Она беспокоилась, что ей придётся разыгрывать трепет и робость, но сейчас её страх едва ли не более реален, чем сокрытый под ним замысел.

В библиотеке герцога было не так много книг об Альбе, зато в аббатстве неподалёку один из монахов, уроженец Шотландии, хорошо знал её историю и обряды. В день, когда отец объявил о её будущем замужестве, Россиль со всех ног помчалась в аббатство. Вооружившись знаниями монаха, она придумала для себя план действий – обзавелась собственным амулетом на счастье.

За эту надежду она цеплялась в самые тёмные часы, когда её посещали мысли о брачной ночи, словно маленькая девочка – за соломенную куколку. Отчасти ей не верилось, что она сумеет сказать это вслух, что она правда попытается – ведь даже за эту попытку она может понести жестокое наказание. Но всё же нужно было попытаться, чтобы не утратить собственный разум, разум, который она годами оттачивала, словно клинок. Что‑то должно остаться при ней – пусть даже это вера в то, что она каким‑то образом может помешать грядущему изнасилованию.

Но Макбет лишь спрашивает ровным тоном:

– И что бы ты попросила у меня, моя леди-жена?

Его спокойствие ошеломляет Россиль. На мгновение она цепенеет, ожидая, что её слова встретят выраженный отпор, суровый и неотвратимый, словно удар кинжалом. Но блеск клинка как будто бы не виден. Она сглатывает.

– Ожерелье, – произносит она после паузы. – Золотое, украшенное рубином.

В первоначальном плане этого не значилось. Эта мысль посетила её несколько часов назад за ужином, во время наблюдения за мужем и его людьми. Ни на ком из них она не заметила ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней и, припоминая слухи, ходившие при дворе Кривоборода, поняла, почему.

В Гламисе не добывали благородные металлы. Немногочисленные преимущества этой земли, самого отдалённого и бесплодного графства Шотландии, – выгодное расположение у воды и неприступные склоны вокруг замка. Всё золото и самоцветы Альбы добывались в Кавдоре, и Россиль, внимательная и терпеливая слушательница, запомнила: у тана Гламиса много врагов, и тан Кавдора – один из них.

Макбет не заподозрит, что ей это известно. Совершенно естественно для жены попросить у мужа в подарок дорогое украшение, особенно если этой жене всего семнадцать лет и она выросла при дворе, известном своей изнеженной, прихотливой пышностью. Да, она будет выглядеть легкомысленной, тщеславной и наивной. Но не коварной злоумышленницей.

Конечно, муж имеет полное право просто посмеяться над ней или даже ударить, наказывая за легкомыслие, тщеславие и наивность. Но, вспоминая о белой птице, Россиль только уверяется в мысли, что сейчас ничего такого он не сделает. Он будет блюсти её честь хотя бы из уважения к союзу с герцогом. Она не пленница, не добыча с войны, как бедная Хавис.

К тому же ценность Россиль – в её лице. Синяк на скуле уменьшит её красоту, а значит, Макбет уронит себя в глазах своих людей, грубо испортив собственную вещь, лишь красотой и ценную. Это всё равно что подрезать скакуну сухожилия и после удивляться: «Ну, отчего же он не бежит?» В таком случае её муж будет выглядеть дикарём. Хуже того, глупцом.

На мгновение Макбет становится отстранённым, устремив взгляд вдаль, мимо Россиль. Он больше не думает о ней. Перед его глазами – война, грядущая схватка с Кавдором за золото и рубины. Слава, которую он завоюет, новые земли, груды сокровищ, хвалебные песни в его честь. А в конце, когда он наденет на шею Россиль драгоценное ожерелье, возможно, она станет для него ещё дороже, превратившись в сияющий символ, воплощение его могущества. Ведь душой он воин.

– Золотое ожерелье, – повторяет он после долгой паузы. – Украшенное рубином.

Она кивает.

С минуту он не говорит больше ни слова. Россиль вслушивается в рёв моря под полом. И наконец Макбет, глядя ей в глаза сквозь пелену вуали, заключает:

– Оно во много раз приумножит твою красоту, леди Росцилла.

И с этими словами разворачивается и уходит. Всё происходит так быстро, что у Россиль перехватывает дыхание, и она всё‑таки оседает на пол, на медвежью шкуру, сминая фату и кружева. Она подбирает под себя замёрзшие ноги и зажимает ладонью рот, чтобы никто не услышал её рыдания.

Она тоже больше не думает об ожерелье. Она воображает, как меч тана Кавдора пронзает горло её лорда-супруга, и тот не успевает выдавить ни звука – из раны мгновенно начинает хлестать рубиново-алая кровь.

– II —

Россиль просыпается. Пелена сна застилает ей глаза, точно паутина. Второй, верхний слой паутины – не снятая накануне фата. Россиль заснула на медвежьей шкуре, и там, где она прижималась лицом, густая бурая шерсть отмокла. Но стоит ей потереть влажное пятно, и оно немедленно исчезает, впитываясь в шкуру. Медвежий мех быстро сохнет.

Она встаёт, спотыкаясь. В спальне нет окон, но Россиль догадывается, что наступило утро: сквозь трещины в каменной стене пробиваются тонкие лучики света. Она осторожно трогает осыпающийся камень – но её интересует не прочность нового дома и не крепость стен новой тюрьмы: лишь древность новых владений. Новых для неё – и очень, очень старых для мира. Этот замок повидал сотню мужчин-правителей, лордов, танов, мормэров и даже королей. Сколь много их супруг, предшественниц Россиль, жили здесь до неё?

Именно об этом она размышляет, когда дверь за её спиной неожиданно открывается, и Россиль подпрыгивает на месте. В приоткрытый проём протискивается светловолосый юноша, немногим старше её самой. Спустя мгновение она узнает его. Это он вчера вечером выплеснул ей на ноги ведро воды, это он хмурился, испивая последний глоток из куэйча.

Приглядевшись к незнакомцу внимательнее, она понимает, что это, скорее всего, сын Банко. У него такое же широкоскулое лицо, хотя пока ещё юное, безбородое, и он носит тот же узор на тартане.

– Леди Макбет, – говорит он.

По коже у неё бегут мурашки. Новое имя – словно призрак, внезапно вселившийся в её тело.

– Да, доброе утро… наследник Локкухабера?

– Флинс. – Он хмурится. – Неужели моё сходство с отцом столь велико?

– У герцога много бастардов, – отвечает Россиль. – Жизнь среди них развивает талант сопоставлять черты и лица.

Её резкие слова – она ничего не может с этим поделать – полны яда по отношению к отцу. Она упивается этим ядом, словно ест перезрелый подгнивающий фрукт: сладость на языке превращается в горькую желчь в желудке. Но это мелочная острота без глубокого умысла – и вряд ли Флинс оскорбится, услышав её. Он явно не питает никаких тёплых чувств к герцогу Бретони.

Однако Флинс лишь хмурится сильнее. Возможно, ей не следовало использовать слово «талант». Нельзя, чтобы думали, будто она похваляется собственными талантами. Ей не следует хвалиться ничем, что не возвеличивает славу её мужа.

– Уже давно рассвело, – говорит сын Банко. – Тан желает, чтобы его жена вставала одновременно с ним. Даже если вы не делите спальню. – При этих словах у него розовеют уши. Но Россиль догадывается, что двор, в котором так мало женщин, сделал бы ханжой даже юношу её возраста. – Вас ждут в зале.

– Я приду к нему, – кивает Россиль. – Не могли бы вы привести ко мне Хавис? Это моя служанка.

– Я не могу. Её отослали.

Мир перед глазами Россиль рябит, картинка резко сужается и снова расширяется – и у неё начинает остро кружиться голова.

– Почему?

– В Альбе не принято держать служанок, – объясняет он. – Женщины должны заботиться о себе сами, обеспечивать собственные нужды. Таков обычай. Мы также не приглашаем кормилиц, как делают в Бретони. Позволить своему ребёнку сосать из чужой груди – это дурной поступок. Когда появится на свет ваш ребёнок…

– Я понимаю, – прерывает его Россиль. – Я оденусь и присоединюсь к нему.

Флинс кивает. Понемногу он становится менее насупленным. На его теле только один видимый боевой шрам: его левая ушная раковина, сейчас – отчаянно пламенеющая, на дюйм короче правой. Его ухо изувечено, словно что‑то – кто‑то – откусило от него кусок. Среди шотландцев Россиль не удивило бы и такое.

Но с этим шрамом он не выглядит суровее. Наоборот, в этой отметине есть нечто мальчишеское: очевидно, что эта рана не говорит о дыхании близкой смерти. Это не меч, скользнувший по горлу, не топор, приземлившийся в дюйме от головы. Она слишком нелепа – как будто в бою Флинса постигло некое досадное случайное столкновение, а не смертельный удар, от которого ему удалось ловко уклониться. Теперь Россиль лучше понимает, отчего у него такой строптивый и мрачный вид. Он ещё не проявил себя и не может себе позволить хоть на мгновение выглядеть неуверенным, даже когда его собеседник – всего лишь женщина.

– Хорошо, – соглашается он. В его светло-серых глазах проглядывает облегчение. – Выходите, когда будете готовы.

Россиль пытается действовать расчётливо. Можно одеваться и оплакивать Хавис одновременно. Вместо того чтобы заплакать, она сдирает с головы свадебную фату и скатывает ткань в комок, чтобы затолкать его в самый дальний угол сундука. Она пытается высвободиться из платья, но одна рука застревает в корсаже за спиной, а другая остаётся прижатой к груди. Сквозь стиснутые зубы Россиль пробивается наружу короткий рыдающий всхлип, больше похожий на хныканье. Она даже не помнит, когда в последний раз одевалась или раздевалась самостоятельно.

Она прикусывает язык, чтобы эти жалобные, сбивчивые звуки, что вырываются из её рта помимо воли, не услышал Флинс. Он сказал, что Хавис отослали, но куда? Явно не к Хастейну и его норманнам – тот не принял бы дочь назад. По его меркам, она теперь слишком избалована роскошью двора Кривоборода и опозорена служением хрупкой юной бретонке (к тому же девице, отмеченной печатью колдовства). Или её отправили обратно в Наонет? Там она не выживет. Только положение при Россиль спасало её от тех надругательств, которым постоянно подвергались другие служанки и горничные: грубый и мерзостный акт, влекущий за собой беременность, а затем достаточно сильный удар в живот, чтобы младенец не доставил никому неудобств. Россиль видела это раньше, очень много раз одна и та же история разыгрывалась у неё перед глазами снова и снова, словно игла сновала сквозь полотно.

Но ведь норманнов так ненавидят в Альбе – наверняка было бы проще, быстрее и дешевле обойтись без кареты, возницы и пары лошадей, не говоря уже о корабле, который должен отвезти служанку обратно через пролив. Перед глазами Россиль встаёт образ птицы, ошеломлённо бьющейся в окно. Один быстрый и неожиданный толчок, чёрный провал распахнувшегося рта – и тело Хавис беспомощно катится вниз по отвесному склону скалы. Оно разрезает воду, как лезвие, мгновение ещё видна одна узкая полоска пены – и вот она уже затерялась в волнах.

Россиль давится спазмом, сплёвывает рвоту в ладонь и вытирает её о медвежью шкуру. Нет, довольно. Довольно. Она выбирается из свадебного платья и судорожно выдыхает.

Она притворяется, будто делает это уже в сотый раз – и достаёт из сундука своё самое простое серое платье. Оно завязывается на спине, а не застёгивается на пуговицы, поэтому ей легче надеть его самой. У этого платья короткие узкие рукава, а строчки на лифе так сильно давят на рёбра, что кажется, будто узелки ниток трутся сразу о кость, не о кожу. А поверх надо надеть вуаль. Извечную вуаль.

В Бретони замужней женщине полагается покрывать волосы, но Россиль не намерена даже пытаться надеть на себя мудрёное покрывало и чепец, тем более в одиночку и без зеркала. Да и обычаи Альбы по этому поводу ей неизвестны. Если женщины здесь должны заботиться о себе сами, то вряд ли они будут изысканно и тщательно одеваться. Нет ни служанок, ни кормилиц. Насколько понимает Россиль, тут даже шлюх нет. Она оставляет белое покрывало, символ женского целомудрия, в сундуке и открывает дверь.

Она предполагает, что Флинс укажет ей на ошибку, если она оделась неправильно. Но он не говорит ни слова: вновь приветствует её кивком и ведёт по узким коридорам обратно к залу, где накануне вечером был пир. Небольшие окна высоко под потолком неровно вырублены в камне, и солнечный свет пробивается сквозь них неравномерно, пятнами. Россиль снова слышит шорох морских волн под ногами.

От убранства свадебного пира не осталось и следа, украшений изначально было не так много, но без них зал выглядит ещё более унылым и серым. На помосте вокруг стола сгрудились пятеро мужчин, Россиль видела их вчера, но пока не знает имён, кроме Банко. Макбет сидит во главе стола. Накануне она этого не заметила, но ему как будто тесно его кресло: плащ закрывает подлокотники, а громадные плечи полностью заслоняют деревянную спинку.

– Леди Макбет, – объявляет Флинс. Он не кланяется, как было принято у герцога. Светские обычаи здесь не действуют.

– Хорошо, – кивает Макбет. – Иди сюда, жена.

Она слушается. На негнущихся ногах проходя мимо мужчин, она старается мысленно запечатлеть в памяти каждого из них. Вот у этого плащ подбит белым мехом ласки, у этого – лисицы, у этого – лохматой шкурой горного козла. Мех разных оттенков белого, местами пожелтевший от времени, где‑то виднеются ржавые брызги запёкшейся крови. Ласка, Белый Лис, Горный Козёл – обозначает их Россиль про себя.

Россиль садится рядом с мужем, складывает руки на коленях. Флинс маячит на пороге, но сесть ему негде. Ему нет места даже рядом с отцом. Банко почти не смотрит на собственного сына. От этого у Россиль необъяснимо сводит желудок.

– Мы продумываем нападение на Кавдор, – поясняет Макбет. Его мозолистые пальцы прижимают к столу карту. Большой палец касается красного флага, обозначающего крепость тана Кавдора. – Это будет несложно, у меня больше войск.

Он действительно собирается это сделать, он вторгнется в Кавдор. Многие люди погибнут – в первую очередь солдаты, но умрут также и крестьяне из разграбленных сожжённых деревень, погибнут их козы и овцы, так что выжившим останется только пепел и забитый скот, – и всё это потому, что она не желает возлечь со своим лордом-супругом. Всё это лишь из-за того, что она не исполняет долг, который до неё исполняли многие тысячи женщин.

В Риме жил некогда знатный вельможа, который скармливал нерасторопных или провинившихся рабов угрям: приказывал скинуть их в бассейн с миногами. Они умирали там долго и мучительно, терзаемые острыми, как иглы, зубами тварей. Но однажды этот вельможа подвергся осуждению, отдав такой приказ, когда у него гостил император. Приговорённый раб бросился к ногам императора, умоляя предать его другой смерти. Истинное обличение изуверства! С глубоким отвращением император приказал истребить всех миног и засыпать бассейн. Россиль чувствует себя и тем вельможей, и рабом, и миногами одновременно. Единственное, что ей известно наверняка, – императором ей не быть.

Макбета зовут женихом Беллоны, Беллона – римская богиня войны. С клинком наготове он подойдёт к супружеской постели, подобно тому как выходит на поле битвы. Он зальёт простыни её кровью так же, как утопит в крови земли Кавдора.

Россиль утешает себя тем, что погибнут в основном мужчины, а у скольких из них есть дома нежеланные и нелюбимые жёны? Сколькие склоняли к близости служанок или даже собственных дочерей? Но один военный поход не положит конец их порокам, в мире будут рождаться новые мужчины и новые женщины, с которыми они будут обращаться как с вещами. Чтобы изменить естественный порядок вещей, должна появиться некая сила, которой сможет владеть всякий человек.

– Его замок окружён деревнями рудокопов, – тем временем говорит Банко, указывая пальцем на карту. – Я слышал, что тан требует с них непомерную десятину. Лорд более милосердный легко побудит их сдаться.

Это зависит от того, сумеет ли муж Россиль предстать перед ними милосердным. Макбет сжимает и разжимает кулак.

– Нам всё равно нужно будет соблюсти обряд первой крови, – заявляет он. – Иначе они не будут уважать мою власть.

В книгах монаха Россиль читала об этом. В кланах есть обычай во время войны убивать первого человека на своём пути, окунать мечи в его кровь и пробовать её на вкус. Сама Россиль предполагает, что для того, чтобы выглядеть милосердным, нужно сначала доказать своё могущество. Какое милосердие овца может оказать волку?..

– Стоит подумать ещё кое о чём, – вклинивается Ласка. Дотянувшись через весь стол, он тыкает во флажок, обозначающий замок короля. – Дункан.

После его слов зал погружается в молчание. Слышно только неутихающее море – там, внизу, под серыми камнями.

– Да, – спустя мгновение признаёт Макбет. – Если я захвачу Кавдор, он задумается о том, что ещё может стать моей следующей целью.

Конечно. Кровь не утоляет, а лишь разжигает жажду. Ещё не додумав мысль до конца, Россиль начинает говорить:

– Тогда обвини врага в том, в чем могут заподозрить тебя, – предлагает она. – Напиши подмётное письмо, в котором будет сказано, что тан Кавдора вынашивает планы восстания.

Взгляды пятерых мужчин устремляются к ней – как и взгляд Флинса, мнущегося на пороге. Видно, как у них тревожно, изумлённо бегают глаза. Женщинам не положено выступать на военных советах. Но, возможно, ей это простят – ведь Россиль ещё очень молода, она невеста-чужестранка, не привыкшая к обычаям шотландцев.

– Учти, – продолжает она торопливо, – что ты не только освободишься от подозрений, но и будешь выглядеть ещё более преданным Дункану, так как подавишь восстание Кавдора до того, как оно начнётся.

Горный Козёл глумливо фыркает, но Макбет поднимает руку, заставляя его умолкнуть.

– Моя жена внесла разумное предложение, – говорит он. – Так мы и поступим – и пусть сделает это сама. Мою руку Дункан узнает, её – нет. Леди напишет это письмо.

Горный Козёл ёрзает на месте. Белый Лис поджимает губы. Ласка не сводит с Россиль смертоносно-острый пристальный взгляд. Но лицо Банко выражает открытый интерес. Он может себе это позволить – он ближе всех к Макбету. Ему не приходится опасаться, что его и лорда разделит тень новой жены. Он – правая рука своего лорда.

– Я соберу свой отряд, – объявляет Банко. – И остальным следует поступить так же.

– Хорошо, – соглашается Макбет. – Ступай. Я хочу поговорить с женой наедине.

Но, вместо того чтобы говорить с ней, он молча встаёт и жестом приказывает следовать за ним. Россиль старается смотреть только в пол, но порой всё же поднимает глаза и украдкой поглядывает на него – на своего мужа. Горло Макбета пересекает шрам, белый и плотный, словно червоточина в мякоти яблока. Это не грубый след от бокового удара. Очевидно, что за этим шрамом стоит побеждённая смерть.

Он ведёт её по другому узкому коридору, в противоположном направлении от её спальни, затем вниз по разрушающейся лестнице в ещё более узкий коридор. Шум моря усиливается, как и звук их шагов, словно пол становится тоньше. В конце коридора находится дверь. Железная решётка на ней изъедена ржавчиной.

– У мужа и жены не должно быть друг от друга секретов, – говорит Макбет. – А секреты друг друга они должны хранить от всего мира.

Не дожидаясь, пока Россиль придумает ответ, он достаёт ключ, висящий у него на шее на кожаном ремешке. Он вставляет ключ в замок. Рёв моря сменяется удивительной тишиной. Дерево скрежещет о камень – Макбет сильным толчком распахивает дверь.

Там, за дверью, простирается чернота. Не та кромешная темень диких мест, которую Россиль впервые увидела по прибытии в Гламис, в это мрачное место на краю обитаемого мира. Эта нынешняя тьма так противоестественна и богопротивна, что смутила бы и самого папу. Из дверного проёма в их сторону дует влажный холодный ветер, а свет из коридора не просачивается за порог, словно тьма внутри – непреодолимая стена.

Макбет шагает вперёд, раздаётся плеск. Вода, он ступил в воду. Россиль яростно моргает, но от попыток вглядываться во тьму у неё всё мутнеет перед глазами, словно после сна. Она должна идти за ним? Воздух ужасно тяжёлый, давящий, словно вода на дне морской пучины.

А затем возникает свет. Впереди смутно и нечётко вспыхивает одинокий факел. Отражение пламени проносится по тёмным волнам: проворные лучи, беглые вспышки. Вода блестит, подобно переливчатой змеиной чешуе.

Муж Россиль стоит в центре залы – на самом деле это пещера, из каменных стен здесь и там торчат скальные выступы. Макбет так же молчалив и неподвижен, как сама скала.

Вода вокруг него беспокойно колеблется. Три разных течения, сходящиеся воедино, втягивают в себя край его килта. Поодаль в воде стоят три женщины, сгорбленные от старости, с серебристыми всклокоченными волосами, и у всех в руках – мокрые тряпки. Каждая с размаху шлёпает свой комок тряпья в воду, отжимает его и снова замачивает. Погружает, вынимает, погружает заново – так и образуется бурный, клокочущий поток.

Отшатнувшись, Россиль врезается в скользкую от плесени стену. Тихонько, неверяще скулит от страха – муж, кажется, её не слышит. Потом поднимается на ноги и осеняет себя крестом.

Но этот жест ощущается издевательством: пока она взывает к Святой Троице: Отцу, Сыну, Святому Духу – к ней приближаются эти три женщины; лица у них белые, как вспышка молнии. Тела под мокрой одеждой настолько худые, что виден каждый выступающий позвонок. Крысиные хвосты мокрых волос касаются поверхности воды.

– Вештица [3], – выдыхает Макбет. Слово холодным паром курится в воздухе. Ведьма.

Только после этого Россиль различает на их костлявых запястьях кандалы – и длинную ржавую цепь, которая связывает всех трёх вместе. Когда они двигаются, цепь волочится по полу пещеры. Если они подойдут хоть немного ближе, то оковы натянутся и металл вопьётся в склизкую плоть – она и без того выглядит так, будто в любой момент может сползти с костей, словно трухлявая кора с бревна.

– Макбет, – говорит одна из них. Шипит.

Две других вторят ей:

– Макбет.

– Макбет.

Среди фолиантов монаха Россиль видела и тот трактат, что Дункан написал о колдовстве в Шотландии. Ведьмы существуют, он это доказал. Они убивают свиней и вершат колдовство с помощью свиных внутренностей. Они насылают бури, чтобы вода обернулась для моряков могилой. Они превращают мужчин в мышей, а женщин в змей, чтобы те их проглотили. Они способны скрываться в обличье любой женщины, но их можно узнать по острым зубам. Или по серебряным волосам.

В Бретони никто не составлял подобный перечень. Герцогу незачем тратить силы на исчадия ада, точно так же он далёк и от дел небесных: лишь в редких случаях его удаётся уговорить присутствовать на мессе. В Альбе наказание за колдовство – смерть. А как должны наказать того, кто держит ведьм в плену?

Макбет опускает факел ближе к воде.

– Я пришёл услышать ваше пророчество. Откройте мне мою судьбу.

Глаза у них молочно-белые, поражающие своей мертвенной слепотой. Носы торчат зубцами среди истощённых лиц. Когда на них падает свет, кажется, что их белёсая кожа шипит, как масло на огне.

– Слава Макбету, – хрипит первая, – тану Гламиса!

Две другие в подтверждение хлопают в ладони. Слышно позвякивание цепей и хлюпающие шлепки сырой, мягкой плоти.

– Слава Макбету, – выкрикивает вторая, – тану Кавдора!

И затем вместе:

– Слава Макбету! Слава Макбету! Слава Макбету!

Они вопят, не переставая, их голоса наслаиваются один на другой, как круги по воде от сильного дождя – поток с неба, льющийся вниз, в чёрную воду. В этом вопле слова размываются, сливаются друг с другом, тонкогубые рты ведьм распахиваются в языческом ликовании, словно они ждут, что из воздуха в их глотки хлынет вино.

Возможно, Россиль тоже стоило бы испить вина из воздуха. Её план, вначале просто безжалостный, после благословения этими нечестивыми созданиями стал кощунственным, отвратительным, поистине злодейским.

Макбет поворачивается к ней, его лицо сияет в свете факела.

– Вот видишь, – говорит он. – Моей жажде крови суждено найти удовлетворение. Мы выступаем в Кавдор на рассвете.

– III —

В Гламисе рассвет: серое небо, тонкая полоска жидкого света на горизонте. Осёдланные лошади. Собранные, опоясанные мечами мужчины, облачённые в боевые тартаны. Мечи держат в ножнах, копья с грохотом сбрасывают в повозку, запряжённую мулами. Луки с собой не берут: это оружие трусов. Только птицу или оленя возможно подвергнуть позорной смерти от стрелы.

Муж Россиль поправляет седло, затягивает подпругу. Кривобород никогда не стал бы сам седлать коня, это дело оруженосцев. Россиль предположила бы, что эту роль отведут Флинсу, но его лица в толпе не видно.

Задержав дыхание, она окидывает взглядом двор: поочерёдно останавливается на каждом мужчине в отряде и гадает, кто из них убил Хавис. Она уже не узнает. Неважно. Любой из них сделал бы это, не колеблясь. Даже если она отыщет тело – что с того? Мёртвые не говорят.

Она узнаёт Горного Козла, Белого Лиса и Ласку: каждый из них стоит в окружении шести лучших воинов из их отряда. Они негромко переговариваются о чём‑то, потом замолкают, покосившись на Россиль, и снова принимаются бормотать. Даже если Макбет не сказал им, что эту войну породило её желание получить дорогую безделушку, она, сидя за столом совета, говорила слишком уверенно. Одного этого достаточно, чтобы омрачить славу предстоящего похода.

Отвернувшись от них, Россиль наконец находит глазами Флинса. Он не седлает коня и не грузит в телегу копьё – он одиноко стоит на краю двора. С такого расстояния она не может считать выражение его лица, но видит, как Банко приближается к сыну и что‑то яростно шепчет ему на ухо. Флинс болезненно горбится, стискивает навершие меча в ножнах.

Банко уходит прочь, забирается верхом на лошадь. На сына он подчёркнуто не смотрит. Эта маленькая неприглядная стычка может означать только одно: Флинс остаётся в замке. Россиль невольно задумывается, почему было вынесено такое решение и не Макбет ли приказал так поступить. Ей нетрудно представить этот разговор: пониженные голоса, стиснутые зубы. Пелена горького бесчестья затягивает Флинса, словно ряска – поверхность водоёма. Россиль смотрит на юношу ещё несколько секунд – и удивляется охватившему её неясному чувству, будто это её саму чего‑то несправедливо лишили.

После того как все воины садятся на коней, к Россиль подходит муж. Он обхватывает ладонью её лицо, теребит в пальцах край вуали. На ощупь его рука на её щеке напоминает грубую холстину, которую долго скоблили камнями в речной воде. Мысли о стирке вызывают в памяти Россиль подземелье и ведьм. Она вздрагивает.

– Ты получишь свои рубины, – обещает Макбет. – А я получу то, что принадлежит мне.

В недрах её разума эхом отдаются крики ведьм.

Макбет, тан Гламиса.

Макбет, тан Кавдора.

И вслед за ними вступает голос друида:

Лорд Макбет, сын Финдли, Макбет МакФинли, Макбетад мак Финдлайх, муж праведный и благородный.

Макбет не целует её, но их губы опасно близки. Россиль не закрывает глаза, но всё равно не смотрит на мужа, она словно выскальзывает из собственного тела: она птица, бьющаяся в глухую стену, раненый кабан с копьём в боку, олень, которого гонят по лесу охотники. Она вся обращается в заходящееся от страха сердце.

Но муж отпускает её и возвращается к лошади, одним плавным движением взлетает в седло. В сравнении с громадным телом всадника конь кажется крошечным. Макбет всё‑таки неприлично велик. Даже обычная верховая езда в его случае выглядит страшной жестокостью. Какой груз придётся нести бедному животному?

Ветер шумно врывается во двор и оседает, словно вода в корыте. Юбки Россиль сносит назад порывом ветра. С лязгом открывается барбакан, и отряд мчится прочь из замка. Кавалькада столь длинна, что лишь спустя долгое время в тумане исчезает последний всадник. Решётка снова закрывается.

Россиль представляет, сколько женщин стояли на том же месте, где она сейчас, и смотрели, как скрываются вдали их мужья. Сколь многие из них воображали себе взмах меча, который сделает их вдовами? Многие ли улыбнулись при этой мысли?

За время этих размышлений к ней незаметно подходит Флинс.

– Вернитесь в замок, – требует он резко. – Сейчас же.

В замке не осталось никого, кроме слуг: Россиль не попадается на глаза ни одного меча в ножнах, ни одного копья. Флинс идёт впереди резким торопливым шагом.

Гнев Флинса её не пугает; Россиль осознаёт, что не испытывает страха впервые с прибытия в Гламис. На самом деле в какой‑то степени она как будто питается его гневом. Вновь этот сладкий яд, последний перезрелый плод опустевшей лозы, что разом сулит насыщение и медленную смерть. Она замедляет шаг.

Флинс тут же оборачивается:

– Что такое, леди?

– Когда был построен этот замок?

Вряд ли его встревожит такой невинный вопрос. Для него останется невидимой длинная цепочка, что связывает её слова с подземной пещерой, с трактатом Дункана, с признаками ведьмовства: острыми зубами и серебряными волосами. Она молодая девушка, чужестранка, для неё естественно интересоваться чем‑то новым (или, напротив, старым). Брови Флинса над бледными глазами сходятся к переносице.

– Ещё до первых набегов норманнов. И до прихода римлян с их дорогами. Разве в Бретони не говорят, будто всё, что есть на островах, построил Кетиль Плосконос?

Плосконос – это норманнский король, живший за много веков до них. Его знамя некогда развевалось над скалистыми, пустынными горами Шотландии, он захватил в том числе мрачный и дикий Гламис. А в Бретони говорят, что в те времена шотландцы умели делать своими руками разве что дубовые бочки для спиртного. Говорят, что они пили воду прямо из рек, как собаки. Но Россиль качает головой.

– Ваши друиды… – обтекаемо начинает она, пробуя почву. – Они ведь тоже были здесь ещё до норманнов и римлян?

– Конечно.

– Значит, им знакомо исконное зло этой земли.

Взгляд Флинса обретает сосредоточенность. Сам он не причинит ей вреда, иначе Макбет убьёт его – но может рассказать отцу, что леди задаёт странные вопросы, а тот, будучи правой рукой лорда, передаст это своему господину.

Но станет ли он рассказывать отцу? Россиль вспоминает холодное безразличие, написанное на лице Банко там, во дворе. Она повидала достаточно недовольных отцов и неугодных наследников, чтобы чувствовать, когда по тонкому льду разбегаются трещины и между ними проглядывает чёрная вода.

– Да, – задумчиво признаёт Флинс. – В любом древнем краю есть своё исконное зло. Но здесь, в Гламисе, его нет. Клан Макбета достаточно силен и благочестив, чтобы противостоять ему.

Он ничего не знает. Да и откуда он может знать? Подземелье – это тайна Макбета, охраняемая, как сокровищница с золотом. Значит, Россиль может сделать следующий шаг. Земля ещё тверда и не просядет под ногами.

– Но ваш король Дункан, – продолжает она мягко, нарочито бесхитростно, – написал целый трактат о колдовстве в Альбе.

При этих словах Флинс мрачнеет. Да, он не причинит ей вреда, но, возможно, Россиль опять неверно оценила своё положение. Она чужестранка, её образ окутан дымом колдовства, овеян страшными россказнями о её необычных глазах и несчастливом рождении. Дурные предзнаменования, словно руны, начертаны на её коже.

– Лорд не верит слухам из Франции, – заверяет её Флинс. – Хотя он вассал короля, их взгляды не всегда совпадают.

Россиль едва сдерживает смешок облегчения. Похоже, он решил, будто её волнуют только собственное положение и репутация.

– Это хорошо, – признаёт она. – Но другие… они могут поверить этим слухам.

– Возможно. Но никто не выскажет лорду свои подозрения вслух.

– Верно. Искреннее всего люди распускают сплетни за спиной.

Губы Флинса странно кривятся, словно её острота забавляет его, но в то же время собственное желание рассмеяться сбивает с толку.

– Здесь вы в безопасности, – говорит он наконец. – В Гламисе.

– Я знаю, что с тобой я в безопасности.

Это грубая лесть, но она действует. Лицо Флинса светлеет.

– Тем не менее король Дункан пишет, что колдовство в Альбе процветает и поныне, – осторожно продолжает Россиль. – Тебе что‑нибудь известно о таких случаях? Ты их видел?

В Бретони этих существ называют les Lavandi´eres – Прачки. Они стирают одежду покойников, стоя на мелководье. У них перепонки между пальцами на руках и на ногах. Видеть их – дурной знак. Тот, кто встанет между ними и водой, умрёт. Кого они попросят помочь со стиркой, а он откажется, – утонет.

– Есть много легенд, – говорит Флинс. – Ведьмы – женщины, но очень уродливые. Вроде бы у них есть какие‑то черты животных – голый крысиный хвост или чешуйки на животе. Говорят ещё, что они не обладают человеческой речью, а только воют, как гончие собаки, или каркают, как вороны. У них могут быть глаза, как у рыб, по обе стороны головы, или сложенные крылья на спине. Острые зубы, как у кошек. Тот, кто встанет ведьме поперёк дороги, погибнет – или его род будет проклят. Внуки его внуков ещё попомнят ведьмин гнев.

Серебряные волосы он не упоминает. Возможно, он куда менее опасен для неё, чем показалось Россиль в начале.

– Проклятие, – повторяет она. – Что за проклятие может заставить содрогнуться даже короля на троне?

Свет факела падает на стену. Они стоят в коридоре без окон. Глаза Флинса сужаются в щёлки.

– В Альбе ходит такая легенда, – говорит он. – Однажды некий дворянин чем‑то обидел одну из этих чертовок. Ведьма прокляла не его самого, а его маленького сына. Каждую ночь, когда мальчик засыпал, у него вырастали густая шерсть и длинные клыки и он становился злобным чудищем, несущим смерть. В свете луны в его крови пробуждался дикий голод. Ночами он рыскал в поисках добычи. Только восход солнца возвращал ему человеческий облик.

Россиль хочется спросить, почему же ведьма сделала это, но она и так знает. Причина ведьме не требуется, только возможность.

Вместо этого она спрашивает:

– Как же тот дворянин поступил с несчастным проклятым мальчиком?

Она предполагает, что ответ на этот вопрос ей также известен.

– Он пронзил клинком обросшую чёрным мехом грудь, – отвечает Флинс. – Но меч покрылся ржавчиной и рассыпался, а рана зажила сама собой. Ни один смертный не смог бы убить этого мальчика. Поэтому каждую ночь дворянин привязывал своего сына к кровати и закрывал уши, чтобы не слышать, как зверь брызжет слюной, воет и бьётся в путах.

Мир за завесой вуали подёргивается влажной пеленой. Смертоносные глаза Россиль непроизвольно моргают.

– Что же, в этой истории хотя бы нет свадебных кружев и брака с лордом, – горько заключает она.

– Нет, – соглашается Флинс.

– Король Дункан, должно быть, недоволен этим союзом.

Власть Макбета способна заткнуть людям рты, но он не властен над их мыслями – никто не властен. Слухи о её серебряных волосах и внушающем безумие взгляде поползут по этим залам, словно холодный туман. Можно не произносить слова вслух. Разум сам по себе способен сделать море пустыней, а замёрзшую пустошь – пышным зелёным лугом.

– Макбет – дальний родич короля, – говорит Флинс. – Дункан доверяет ему и полагает, что ему по силам держать свою жену в узде, даже если слухи будут множиться.

Ах да, конечно. Россиль также прикована к кровати – к брачному ложу.

И тут её охватывает лихорадочный жар: внезапно она понимает, что совершила ошибку. Теперь она жена Макбета, его собственность, и, если он погибнет в битве, она сделается частью добычи, которую будут делить между собой его враги. Макбет ценит союз с герцогом, но для тана Кавдора не имеют веса чужие клятвы. Да, Макбет держит ведьм в цепях, но если тан Кавдора хоть в чём‑то похож на короля Дункана, то он зарубит их на месте. Она не спасла себя. Лишь обрекла на иную погибель.

В горячке её разум возвращается в Наонет. Она стоит на коленях перед отцом, как просительница. Поднимая глаза, она видит только буйные чёрные завитки его бороды.

– Я же больше, чем шашка с твоей доски, – говорит она дрожащим голосом. – Я кровь от крови горностая, я…

– Ты будешь тем, чем я тебя сделаю, – веско отрезает Кривобород. – Всё в Наонете служит лишь мне.

– Но… – Слова возражения замирают в горле. Она горестно смотрит в пол. – Разве ты не любишь меня?

Глупый вопрос. Герцог не соизволил тогда на него ответить. С тем же успехом она могла бы спросить, любит ли он собственную руку или рот.

Наонет исчезает, она вновь обнаруживает себя в лабиринте коридоров Гламиса. Она‑то считала себя хитрым зверьком, верила, будто сможет ловко избежать жребия, на который её хладнокровно обрёк отец, а что она сделала на самом деле? Способствовала грандиозному кровопролитию. Кровь зальёт её ляжки, реки крови хлынут из перерезанных глоток безымянных, безликих жертв войны. Россиль-Под-Вуалью, Россиль С Тысячей Тщетных Замыслов, Россиль-Королева-Глупцов.

Она безумно рада, что Флинс слишком боится встретиться с ней взглядом, чтобы заметить её мокрые ресницы.

Сделанного не воротишь, её муж с отрядом уже удалились от замка на несколько миль. Тем не менее ещё не всё потеряно. Даже если Макбет падёт под клинком Кавдора, если воины Кавдора будут ломиться в ворота замка Гламис, возможно, она сумеет выжить, имея хотя бы одного друга внутри этих стен, один меч, готовый подняться на её защиту.

Россиль глотает спёртый воздух замка. Два быстрых вдоха – и лихорадочно частое сердцебиение начинает успокаиваться. Она ещё может спастись. Может связать себя с Флинсом тайной и долгом. Она же видит, как мерцают в нём скрытые желания, острые лезвия злобы, отточенные горечью обид, отполированные холодными отповедями отца.

Нарочито медленно она поднимает взгляд на юношу.

– Я должна написать письмо, – говорит она. – Ты поможешь мне?

В самой большой зале замка, где проводят и пиршества, и военные советы, Флинс приносит Россиль пергамент и перо. Называет полное имя тана Кавдора и показывает, как выглядит его роспись. Кончик пера Россиль нерешительно зависает над чистым листом. Она ещё никогда не подделывала чужие письма и не пробовала писать чужим почерком.

– Распознает ли Дункан почерк женщины?.. – вслух задумывается Россиль.

– Он не заподозрит этого, – качает головой Флинс. – Большинство женщин в Альбе не умеют писать.

Ей стоило бы догадаться. Женщины в Наонете читают только Библию. Хавис не умела читать и писать, позже сама Россиль начала её учить. При мысли о Хавис у неё перехватывает горло. Россиль с трудом задаёт следующий вопрос:

– Кто союзники Кавдора?

Флинс перечисляет нескольких лордов. Россиль выбирает того, чьё имя проще всего для написания. Поскольку она не умеет писать по-шотландски, Флинс, нагнувшись над её плечом, опускает руку на её кисть, водя пером. Впервые дотронувшись до её кожи, он ощутимо вздрагивает. Синий мраморный узор её вен проступает более резко рядом с его здоровой и румяной плотью, Россиль холодна, а он источает тепло, её тело кажется безжизненным, а он полон жизни. Едва они вместе дописывают слово, Флинс быстро отходит в сторону, его щёки заливает густой румянец.

Даже если ему по какой‑либо случайности доводилось прежде касаться женщины, он никогда не прикасался к такому существу, как Россиль – о которой говорят, что она бледна и холодна, как форель, – и уж тем более – к жене лорда. Интересно, осознаёт ли он, насколько это опасно? Он только что видел, как легко сотворяют ложь пальцы Россиль; нетрудно предположить, что каждое слово из её губ также ложно.

Чтобы скопировать подпись, ей приходится аккуратно наложить пергаменты друг на друга и обвести имя тана Кавдора. Флинс наблюдает за ней на некотором расстоянии, сжав губы в тонкую линию. Россиль снова попадается на глаза его изуродованное ухо, случайный и бесславный шрам.

– Лорд доверил тебе оберегать меня, – говорит она.

Серые глаза Флинса вспыхивают. Он отвечает, не в силах скрыть раздражение:

– И мой отец его поддержал. Он сказал, что будут и другие войны. Другие случаи обагрить кровью меч.

– Обагрить меч кровью можно не только на поле битвы.

– Леди… – Он хмурит брови.

– Росцилла, – перебивает она. – Пожалуйста, зови меня Росцилла.

– Леди Росцилла, – произносит он с запинкой. За очевидной тревогой на его лице проступает тень любопытства. – Что вы предлагаете?

– Мой муж оказал тебе неважную услугу, я это признаю, – говорит она. – Он великий воин, но в данном случае, боюсь, вынес поспешное суждение.

Ей нужно ступать легко, как оленёнок по тонкой корочке льда над водой. Должно казаться, будто она колеблется, даже если это не так. И, разумеется, недопустимо ни словом, ни взглядом проявить неуважение к супругу.

Флинс по-прежнему полон сомнений, в где‑то в глубине его глаз светится тайное, подспудное желание. Россиль почти выманила на свет таящуюся внутри его миногу, существо, которое всегда готово присосаться к чужой плоти.

– И твой отец, – продолжает она, понизив голос, – тоже обошёлся с тобой довольно некрасиво. Не дать сыну доказать свою доблесть, завоевать славу на поле битвы, заслуженно гордиться собственными подвигами… такое пренебрежение оскорбительно.

Желание в его глазах разгорается ярче. Минога тянется вперёд.

– Но ты можешь исправить их ошибки, – настаивает Россиль. – Ты можешь пролить свет на их заблуждения и достойно проявить себя.

После её слов на время устанавливается тишина, прохладная и ясная, как ночной воздух.

– Каким же образом, – медленно выговаривает Флинс, – вы предполагаете это устроить?

Впервые она оказывается за пределами замка Гламис в светлое время суток. Рассвет давно миновал, солнце стоит в зените, скрытое пеленой перистых облаков. Ветер в неумолимом ритме океанского прибоя пригибает к земле зелень и золото трав, и вуаль на голове Россиль плотно, словно мембрана, облепляет лицо.

В ней просыпается полузабытый страх. Тот же страх она ощутила, когда Хавис впервые опустила ей на глаза вуаль. Полупрозрачная завеса отделила её от мира, притупила её самое важное чувство – зрение. Она ощутила себя брыкающимся конём в наглазнике: у травоядных животных глаза расположены по бокам головы, а посередине – слепое пятно. Россиль долго привыкала к полутёмному мутному миру, к тому, что неизвестные пространства могут быть опасны. Гламис обостряет в ней этот старый страх до предела.

Но она лишь подгоняет лошадь, чтобы та шла след в след за конём Флинса. Эти лошади приучены к горной местности. Они уверенно ступают по склону, не цепляются подковами за камешки и не спотыкаются о нагретые солнцем камни, опасно торчащие из-под разросшихся пучков травы.

С этого расстояния, когда замок остаётся у них за спиной, Россиль наконец видит, в чём военное преимущество Макбета, почему Кривобород счёл целесообразным заключить с ним союз и отправить к нему дочь. Каждая купа деревьев, каждая хижина с соломенной крышей, каждый виток дыма из трубы – всё видно как на ладони, словно блюда на пиршественном столе. На мили и мили вокруг. Стоит врагу в отдалении сверкнуть мечом – и у Макбета будет минимум час форы. Замок держит Россиль в тисках страха, словно жёсткая рука – пойманного крошечного тритона, но при этом со стороны он выглядит как самая защищённая крепость, где ей доводилось бывать.

– Эти деревни, – она указывает рукой на пятнышки домов внизу, – все они платят дань Макбету?

Ей приходится повышать голос, перекрикивая ветер. Флинс кивает.

– Да, они все Финдлайхи, родичи или подданные. Клан, – добавляет он, будто Россиль не помнит, кто её муж и кем он правит. Сейчас и она сама стала частью клана Финдлайх.

– Наверняка, – вслух предполагает Россиль, – среди них есть недовольные.

У каждого сильного мужчины есть враги. Кухонный мальчишка, которого высекли за пролитый суп. Селянин, вынужденный кормить солдат, которые и так смели все его припасы, а потом затащили в кровать его жену. Племянник или двоюродный брат, с которым недостаточно почтительно обошлись. Союзник, оставшийся без положенной части военных трофеев. Нищий мельник, раздражённый непомерной десятиной лорда. Кто‑то. Кто угодно.

Флинс задумчиво прищуривается.

– Есть там один…

– Хорошо, – обрывает она. – Этого достаточно.

Большинству мужчин не требуется никакой веской причины. Лишь возможность.

Флинс направляет коня к рощице кривых чахлых деревьев с поредевшими от ветра кронами. Неожиданно среди них обнаруживается укромная поляна с такой мягкой травой, словно эти закалённые непогодой деревья нарочно её защищают. И озерцо – на удивление яркое и чистое, хотя Россиль не может определить, что за источник его питает.

Она улавливает в воде собственное отражение: ртутную вспышку. Длинные распущенные светлые волосы, скорее белые, нежели золотистые. Круглое лицо кажется более узким из-за острого подбородка. Глаза у неё широко расставленные и чёрные, как у лебедя, зрачок почти не отличается от радужной оболочки. Пугающие глаза, с этим не поспорить. Для суеверного страха этого достаточно. Она отводит взгляд.

– Скажи лорду, что я упросила тебя показать мне мой новый дом, – деловито говорит Россиль, спешиваясь. – Но замок ещё не успел скрыться из виду, как появились мужчины в масках.

– Сколько их было? – Флинс тяжело спрыгивает со своего коня.

Россиль задумывается.

– Трое, – говорит она наконец.

Трое – это не так уж много, чтобы усомниться в достоверности событий, но вполне хватит, чтобы подтвердить мужество Флинса и умение владеть мечом. Три – благоприятное число, христианский символ, даже если здесь, в Гламисе, это недорогого стоит.

Россиль спонтанно захлёстывает воспоминание о Прачках: белое пугающее видение истощённых женских тел во тьме. У неё сводит живот.

– Разве лорд не потребует предъявить трупы? – недоумевает Флинс. – Доказательства битвы?

– Тебе совершенно не обязательно было их убивать, – с расстановкой объясняет Россиль. Это самая сложная часть её плана. – Мы скажем, что ты обратил их в бегство – а наши раны докажут, что бой и вправду состоялся. Тяжёлый бой, почти насмерть.

Флинс, постепенно начиная понимать суть, хмурится.

– Мне придётся нанести самому себе практически смертельный удар.

Россиль вспоминает шрам Макбета, длинный жилистый рубец поперёк горла. Она не понимает, как он пережил такое ранение. Для другого человека оно означало бы верную смерть.

Она вновь думает о Прачках. Моя жажда крови будет удовлетворена. Они благословили набег на Кавдор, облекли Макбета мощью благоприятного пророчества. Возможно, они уже делали так раньше? Может ли их магия помимо самого предсказания служить защитой в бою? Может быть, это и есть невидимый щит, что укрывает эти земли, словно свежевыпавший снег? И эти нечестивые создания удерживают Смерть вдали от Гламиса?

– Да, – наконец соглашается Россиль. – Или… или я тебе помогу.

Флинс отвечает не сразу, и сердце Россиль сжимается в груди от страха, что он откажется. Но он не отказывается. Лишь спрашивает:

– Почему? Почему вы решили помочь мне?

– Я леди Гламиса, – уверенно заявляет Россиль. – Мне лишь во благо, когда силу его людей признают, применяют должным образом и вознаграждают по заслугам.

Лицо у неё горит от стыда, но на бескровных щеках не виден румянец. Флинс долго немигающе смотрит на неё. Затем молча – лишь металл тихо шуршит о кожу – вынимает меч из ножен.

Ему нужен шрам, который можно носить с гордостью. Но не настолько страшный, как у её мужа – он, конечно, не может превосходить своего лорда, – и на самом деле не грозящий ему смертью. И чтобы рана зажила легко и не помешала в будущем на поле боя. Россиль как раз размышляет, в какое место и каким образом нанести удар, когда Флинс вкладывает ей в руки рукоять меча.

После этого он сам отводит в сторону воротник, натягивая ткань колета, чтобы обнажить ключицу. Россиль видит небольшую впадинку ниже горла, видимо, туда ей и придётся метить. Под натянутой кожей напрягаются мышцы, жира мало, лезвие войдёт глубоко. И будет больно. Очень.

– Сюда, – говорит Флинс.

У Россиль кровь стынет в жилах.

– И вам придётся приложить силу, – предупреждает он.

Изнутри поднимается волна отвращения. Россиль совершенно не хочет этого делать. Она всегда видела себя стратегом, хладнокровно расставляющим шашки на клеточках доски, а не мясником. Но эта тайна необходима ей, чтобы заключить союз. Миноги корчатся от голода. Она не откажет им в пиршестве.

– Подожди, – спохватывается она внезапно. – Мне… я ведь тоже должна предъявить доказательства того, что пострадала в этой стычке.

Флинс хмурится.

– Что вы имеете в виду?

Поверх одной из его седельных сумок закреплено копьё. Россиль берёт его в руку. Светлое гладкое дерево похоже на бусины чёток. Наконечник в неярком свете сверкает серебром. Но Россиль протягивает его Флинсу не остриём, а древком вперёд.

Она указывает на свой висок, у брови. Один удар древком копья – и там отпечатается ровный круг, отметина, которая докажет храбрость Флинса и ценность Россиль (ибо что ещё люди ценят, как не то, что другие хотят у них отнять?). И так будет заключён их молчаливый союз, который послужит ей слабой, но всё‑таки защитой. Возможно, Флинс вовсе не минога. Возможно, он тот дворянин, гордо упивающийся своей крошечной властью, а впоследствии уничтоженный презрением императора.

– Давай вместе, – предлагает Россиль.

Флинс медлит – а она нет. Брызги чужой крови пятнают алым её платье. Крови много, она выплёскивается толчками, заливая даже траву у них под ногами. Но долго наблюдать эту отвратительную сцену Россиль не приходится, потому что Флинс с яростным рыком, выражающим низменное возмущение её внезапным и безжалостным ударом, замахивается копьём – и древко с силой бьёт её в висок.

В глазах у неё белеет. Череп взрывается ослепительным жаром, острая боль стрелой несётся от одного виска к другому, пронзая кости и мозг. А после этого остаётся лишь размытая тьма с точками звёзд.

Сумерки в Гламисе: багряный закатный свет льётся на землю сквозь неровный узор облаков. Облака сероватые, гематомно-сизые, похожие на дым над котлом. Россиль стоит против ветра, чтобы вуаль не душила и не ослепляла её.

Флинс рядом с ней держит руку на рукояти меча. Поднимается решётка барбакана, и во двор вливается военный отряд: толпа всклокоченных, грязных дикарей-победителей в порванных тартанах, с окровавленными бородами. Это кровь множества людей: солдат противника и всех остальных, кому не повезло оказаться на пути армии Макбета. Кровь, пролившаяся по замыслу Россиль. Она смотрит на свои руки, словно ожидает обнаружить бурые пятна. Но видеть белые, незапятнанные, вечно холодные кисти почему‑то ещё более отвратительно. Она снова поднимает глаза, отыскивая взглядом мужа среди вернувшихся мужчин.

Он прокладывает себе путь сквозь толпу, вдвое выше и больше любого верзилы в ней. Волосы у него спутались от засохшей крови, но в первую очередь Россиль видит, что на нём нет ни единой новой раны. Это ясно возвещает, что тан Кавдора мёртв и что он дёшево продал свою жизнь. Макбету даже не пришлось сталкиваться лицом к лицу с угрозой гибели, воображать себе мир, в котором его больше нет. Словно мужчина способен вообразить такое.

Он спешивается с таким грохотом, словно под его весом раскалывается земля. Россиль замечает его голые ноги между отворотами сапог и подолом клетчатого килта: колени у него тоже покрыты кровью. Такой густой и тёмной бывает только кровь из самых глубоких ран. Россиль отлично представляет себе разницу между жидкой ярко-красной кровью, что течёт под самой кожей и проступает от любого случайного пореза, и тягучей чёрной кровью в сосудах у сердца.

Макбет сверкает зубами в улыбке. Он направляется к Россиль, в его огромных ручищах что‑то блестит.

А потом улыбка исчезает. Ликующий свет в глазах гаснет. Неспешная, торжествующая поступь победителя тяжелеет, все его мышцы каменеют от напряжения. Он грубо хватает жену за подбородок, поворачивает её лицо в сторону, чтобы рассмотреть синяк на виске. Даже под вуалью он выделяется свежим, ярким фиолетовым пятном.

– Кто сделал это? – Конечно, он сразу понимает, что удар был нанесён древком копья. Точно таким же образом он сам повергал на землю бесчисленных безымянных женщин, которые плевали в его сторону, когда он сжигал их лачуги и отдавал на разграбление припасы. Не отпуская Россиль, он оборачивается к Флинсу.

– Мой лорд… – начинает Флинс.

Но Макбет видит и его рану. Россиль нанесла продуманный и верный удар: его след невозможно полностью скрыть под воротником колета. Свежий шрам змеится сбоку на шее, он выглядит ещё более страшным от запёкшейся крови и неровных тёмных швов – Россиль зашивала рану Флинса сама, вздрагивая каждый раз, когда игла протыкала хрящи и жир.

– В Гламисе царит измена, – рычит Макбет. – Я знал это, а теперь явственно вижу её признаки. Отвечай живо. Кто тот негодяй, что посмел напасть на мою жену?

Флинс пускается в объяснения, и Макбет слушает его, но одновременно разжимает второй кулак, и в ладони показывается толстая, тяжёлая золотая цепь. Он медленно, раздумчиво разворачивает ожерелье во всю длину. Россиль молчит, от нажима его большого пальца у неё горит скула.

В центре ожерелья сияет рубин. Когда Макбет надевает украшение ей на шею, металл, который долго держали в руке, ощущается горячим. Наконец муж выпускает её лицо и отступает на шаг, окидывая её оценивающим взглядом. Но его гордость от того, что он дарит красавице-жене красивые вещи, омрачает уродливый синяк на её лице. Он кривится и коротко презрительно фыркает.

– Отвечай, – повторяет он. – Кто это сделал? Я убью его. Я убью его сыновей. Мой меч прервёт его род навеки.

– Те люди были в масках, – говорит Флинс. – Я не разглядел…

Макбет выпрямляется во весь свой непристойный, ужасающий рост.

– При этом кто‑то из них нанёс тебе почти смертельный удар?

– …Это так, – нерешительно признаёт Флинс.

Россиль подмечает, что Банко смотрит на них из-за плеча своего лорда. Его взгляд скользит по сыну, его глаза задерживаются на ране, которую Флинс практически выставляет напоказ, и в них мельком, но явственно вспыхивает гордость.

– Даже если предатели не заговорят сами, – тяжко, угрожающе произносит Макбет, – это неважно. Будет проведён обряд. Твоя кровь скажет всё за них.

Акт II

Тан Кавдора

– IV —

Канцлер – наиболее высокопоставленный и близкий к святому престолу из всех друидов, он прибывает в Гламис из Морея, где находится королевский двор. Обличение тяжких преступлений и проведение устрашающих ритуалов нельзя доверить обычному священнику.

Россиль незнакома с ним, не представлена, впервые она видит его с парапета замка, когда он въезжает во двор. Канцлер едет верхом в сопровождении трёх солдат в цветах Дункана. Его одежды более изысканны, чем её свадебные кружева, седая борода перевита золотыми лентами. В этот момент Россиль впервые мерещится, будто пол ускользает у неё из-под ног. Ей чудится, что она падает с отвесной скалы туда, где, скорее всего, нашло последний приют тело Хавис, где угри поедают мёртвую плоть с её костей.

Канцлер выступает воплощением королевской власти Дункана, священной власти папы и небесной власти самого Бога, и было бы достаточно даже одной, чтобы разгадать тайный предательский умысел Россиль. А все вместе они способны не только раскрыть её секрет, но и покарать её так, что даже зыбкий союз с Флинсом её не спасёт. Флинс также предстанет перед правосудием.

Банко и Макбет приветствуют канцлера, но с такого расстояния слов не слышно. Россиль всё равно напряжённо прислушивается, поэтому подскакивает от удивления, внезапно обнаружив рядом Флинса.

– Пока здесь канцлер, вам нельзя даже приближаться к залу, – хрипло бормочет он ей на ухо. – Сделайте всё возможное, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Я понимаю, – шёпотом отвечает Россиль. У неё дрожат пальцы.

– Он здесь, чтобы провести воззвание к крови.

– Я понимаю.

Чтобы провести воззвание к крови, священник-жрец должен, стоя над трупом, произнести некие тайные обрядовые формулы. Тогда в присутствии убийцы из смертельной раны на теле снова польётся кровь, хлынет наружу горячими тёмными сгустками. При дворе Кривоборода это сочли бы примитивным суеверием, он бы такого не потерпел. Две недели назад Россиль бы не испугалась. Но она уже достаточно долго пробыла в Гламисе, чтобы понимать, что здесь действуют иные законы природы. Где‑то под её ногами в темнице гремят цепями ведьмы. Мир куда безумнее, чем ей представлялось. Рана Флинса, выступающая под кожей, черна, как головешка.

Россиль кажется, что её душит собственная вуаль. Хочется сорвать её, беспрепятственно глотнуть холодный воздух. Но в присутствии Флинса это невозможно. Вместо этого она дышит короткими болезненными глотками.

– Я не знала, что воззвание к крови проводят и на живых, – наконец произносит Россиль только для того, чтобы сказать хоть что‑то, потому что Флинс не сводит с неё глаз и меж его бровей залегла складка беспокойства.

– Да, – отвечает он сдавленно. – И если канцлер произнесёт священные слова в вашем присутствии, моя рана выдаст нас обоих. Поэтому вам нужно держаться подальше. Любой ценой.

Россиль кивает. Её сердце дико, яростно колотится, словно отдельное живое существо. Она вновь прослеживает взглядом неровный шрам на горле Флинса.

– А твой отец, – спрашивает она сквозь комок в горле, – был ли он доволен?

– Был, – охотно признаёт Флинс. – Он не стал просить прощения за то, что оставил меня в замке, но в следующий раз – он дал мне слово – я отправлюсь на поле битвы вместе с ним.

Уголок его рта вздрагивает в намёке на улыбку. Он снова кажется ей совсем мальчишкой, из-за шрама – даже больше: ужасная рана резко контрастирует с пухлощёким лицом без единой морщинки. Россиль вдруг мысленно спрашивает себя, таким ли взглядом она сама смотрела на отца, стоя перед ним на коленях, умоляя определить для неё иную участь. Склизкое отвращение вьётся у неё внутри, точно минога в бассейне.

«Держаться подальше» оказывается легче, чем она ожидала. Когда Банко приходит за ней и объясняет, что произойдёт – религиозный обряд, тайные слова, жуткое кровопролитие, – Россиль изображает гримасу ужаса и притворяется, что вот-вот упадёт в обморок. О, прошу вас, лепечет она, я не смогу на это смотреть.

У Банко, которому приходится её ловить, недовольный вид, её тело ещё больше обмякает в хватке его твёрдых рук. Заметно, как он размышляет: семнадцатилетняя девчонка, в этих землях недавно, выросла в роскоши, отец её обожал, не видела в жизни ничего страшнее укола иглы. Всё это неправда, не считая возраста и недавнего срока пребывания в Гламисе, но Россиль – хорошая лгунья, а Банко легко поддаётся на эту ложь. Ему и самому не хочется видеть её на ритуале: хрупкую чужеземную жену его лорда, источающую колдовство.

Но, даже избежав встречи с канцлером, Россиль всё равно видит цепочку крестьян из окрестных деревень, которых ведут в зал. Земледельцы с обломками гнилых зубов и почерневшими дёснами, сутулые пастухи, тяжело опирающиеся на посохи, мельники, почти облысевшие от старости. Всех их сопровождают сыновья и внуки – уменьшенные юные копии их лиц. Их загорелые обветренные лица – словно кожа древних свитков. Прищуренные влажные глаза полны страха.

Россиль сидит спиной к стене снаружи залы, камень немного остужает её разгорячённое тело. Так ей слышны приглушённые, невнятные реплики с той стороны. Гневные слова, исходящие из уст её мужа. А потом – пронзительные испуганные мольбы крестьян. Внезапно у Россиль подгибаются ноги. Она сползает вниз, сжимается на полу в комок, подтянув колени к груди.

Страшные картины будущего копошатся в её разуме, будто личинки в гнилом мясе. Возможно, когда канцлер произнесёт слова обряда перед кем‑то из крестьян – скажем, перед этим сгорбленным дряхлым пастухом, – у Флинса действительно пойдёт кровь. Никакого божественного вмешательства: просто швы Россиль оказались недостаточно крепкими или Флинс слишком много двигался и перетрудил мышцы, прежде чем рана успела затянуться. Подойдёт любая причина, причины может не быть вовсе. Макбет пообещал предать смерти человека, на которого укажет воззвание, его сыновей и внуков. Он пресечёт их род, разорвёт нить – грубо и резко, точно лиф сопротивляющейся женщины.

Вот ещё одна история из древних времён: некогда греки вели войну с чужеземными восточными врагами. Чужеземный принц убил любовницу одного греческого воина. Греческий воин отомстил принцу. За это другой человек с Востока убил греческого воина. Тогда сын греческого воина убил человека с Востока. Но не только его, а также шестерых его сыновей. Самого младшего, младенца, он ударил головой о стену замка, раздробив ему череп, размозжив ещё не окрепший мозг. Таким образом он хотел убедиться, что сыновья человека с Востока не вырастут и не сумеют ему отомстить.

Месть – не деревянная чашка, которую можно осушить за один глоток. Это драгоценный сосуд, и питьё в него можно добавлять бесконечно. Россиль зажимает голову между колен. Она боится, что её вытошнит на пол. Пытаясь избежать насилия со стороны мужа, она лишь перенаправила его, и насилие устремилось прочь, чтобы наполнить другой сосуд.

Как ни странно, именно здесь, в пустом коридоре, её заново настигают слова отца. Ты будешь тем, что я из тебя сделаю. Он отправил в Гламис невесту, безвольное тело в белом платье, но, возможно, за пеленой вуали он всё‑таки сумел укрыть горностая. А горностай, по слухам, умный зверёк. Ну или, по крайней мере, с безжалостно острыми зубками.

Помедлив, Россиль поднимает вуаль, и вместе с завесой отступает реальный мир. Серый камень безоконного коридора подёргивается рябью. Она легко скользит в потоке собственной памяти, как рыба в воде.

История такова: Россиль тринадцать. Слухи о ней пока не громче шёпотков, бледный дымок, едва уловимый боковым зрением. Что до остального, она красива, герцог возлагает большие надежды на то, что она составит достойную партию какому‑нибудь ценному союзнику. Иногда она воображает себя замужем за хорошеньким анжуйским принцем, но это лишь туманные мечты. А на самом деле в последнее время из головы у неё не выходит один юный конюх: у него глаза словно голубой хрусталь, и он так робко ей улыбается. Она начинает отираться на конюшне, чтобы снова увидеть проблеск этой улыбки. Но видит в основном сильную, мускулистую спину – там, где влажная от пота туника прилипает к коже, обозначаются рельефные, как у взрослого мужчины, мышцы.

Разумеется, мальчишки с конюшни не женятся на знатных дамах, а благородные дамы, в отличие от благородных мужей, не имеют привилегии быстрых совокуплений с прислугой на сеновалах. К этому времени Россиль уже научили не смотреть мужчинам в глаза и на всякий случай ходить, опустив голову. Но слухи пока не стали правдой. Нет жёстких правил, и нет белой вуали, вынуждающей подчиняться им.

Иными словами, однажды, придя в конюшню, Россиль берёт мальчишку-конюха за руку. Она поднимает голову и встречается с ним взглядом.

Говорят, что некоторые воспоминания могут повергнуть разум человека в такой кромешный ужас, что в памяти их замещают чёрные провалы, и таким образом наиболее мучительные отрывки, будто горстка битой глиняной посуды, тронь – порежешься об острый черепок, больше не причиняют боли. Россиль желала бы помнить только отдельные вспышки, то, что ей по силам вынести. Но она помнит всё. Глаза конюха темнеют. Он крепче перехватывает её руки, притягивая её к себе. Их губы сближаются, до соединения остаётся один выдох.

А затем вторгается чей‑то чужой, посторонний голос – возмущённый выкрик. Мальчишку-конюха с силой отрывают от неё. Старший конюшенный оттаскивает его назад и бьёт по лицу, она слышит треск, с которым ломается, смещается в сторону его тонкий нос.

Брызжет кровь. Россиль пронзительно кричит.

Его приводят к Кривобороду в цепях. Герцог слушает чужой рассказ, перебирая длинную вьющуюся бороду пальцами в дорогих кольцах. Россиль сидит, сжавшись, в углу зала, глядя в пол. Её смертоносные глаза полны слёз.

Отец отдаёт приказ так тихо, что Россиль не разбирает слов. Она слышит лишь сдавленный всхлип и звук, с которым что‑то влажное выплёскивается на камень. К тому моменту как она решается поднять глаза, всё уже убрано: тело мальчика унесли, старший конюшенный отправился обратно на конюшню, кинжал отца вернулся в ножны.

Герцог подходит к Россиль. Служанки уже отмывают с пола красные пятна.

– Мне очень жаль, – шепчет она, не глядя. Ей слишком страшно встретиться с ним взглядом.

Отец подаёт ей руку, испачканную в чужой крови. На своей памяти она видит такое первый и единственный раз: он никогда не пачкает руки по пустякам. Рутину физической расправы всегда можно перепоручить кому‑то более слабому и низкому по статусу. Отец научил Россиль тому, что открытое насилие подобно деньгам. Если сорить ими направо и налево, прослывёшь неосмотрительным и безрассудным. Но если копить монеты и тратить их только по необходимости, другие начнут считать тебя хитрым, словно горностай. Поэтому Россиль её отец кажется самым умным человеком на свете.

– Извинения ни к чему, – снисходительно бросает герцог. – Мальчик мёртв. И ты сама преподала себе лучший урок, чем мог бы я. Порой нет ничего красноречивее пролитой крови.

Россиль, взявшись за руку отца, поднимается на ноги. У неё дрожат колени. Её взгляд не отрывается от земли.

Вскоре после этого случится роковой приезд Обманщика, и Россиль принудят носить вуаль. Затем приставят к ней Хавис в качестве служанки: защиты, пусть и слабой, от жадного мужского влечения. Но сама по себе эта история – не тайна. Отец Россиль знает её, знает старший конюшенный, Хавис и большинство придворных Кривоборода – из вторых рук. Эта история выглядит как хороший урок, хорошее предупреждение.

А тайна вот в чём: это сама Россиль захотела, чтобы руки мальчишки-конюха коснулись её рук, а его губы – её губ. Его охватило вожделение, а не безумие. Это её желание отозвалось в нём, разлилось в его крови, словно от укола ядовитого жала. Россиль захотела его – и заставила хотеть её в ответ. В этом опасность её глаз. Они могут заставить мужчину поступить так, как она желает.

Если бы правда выплыла наружу, дело не обошлось бы вуалью, подвенечным платьем и помолвкой с чужеземным дворянином. Её ждала бы петля, клинок или костёр. Вызывать безумную дикую похоть – одно дело, такой силой (если это можно назвать силой) наделена любая красивая женщина, особенно если стремится развить в себе это искусство, а порой и помимо собственного желания. Но подчинить мужчину своей воле – это совсем другое. Кривобород не смог бы спасти дочь, стань известна правда. Ничто бы её не спасло. И поэтому её сослали сюда, в эти мрачные унылые земли на краю ойкумены – чтобы уберечь мир от неё.

Россиль снова надевает вуаль – тонкая ткань вздрагивает от долгого выдоха. И встаёт с пола, чтобы уйти прочь от залы и не слышать больше ни гнева мужа, ни жалобных слов крестьян, умоляющих сохранить им жизнь.

Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и смотрит в никуда. Вернее, она смотрит в глухую каменную стену. Невозможно смотреть в никуда. Но перед глазами у неё – перед её смертоносными глазами – снова и снова разыгрываются одни и те же сцены. Губы мальчишки-конюха почти касаются её губ. Рука отца в крови. Пастух ковыляет в залу, его сын и внук идут следом. Муж грубо берёт её за подбородок и поворачивает её лицо, словно безделушку, которую хочет купить.

Дверь открывается, и Россиль подлетает на постели. Входит Макбет.

Крови на нём не видно, не чувствуется и характерного медно-ржавого запаха. Но его прищуренные глаза похожи на две узкие злые щёлки.

Он шагает к ней, и Россиль невольно вздрагивает. Возможно, это к лучшему. Всем мужчинам нравится, когда женщины трепещут перед ними.

– Ты нашёл их? – спрашивает она тихим дрожащим голосом. Муж возвышается над ней, он почти до смешного громаден – комическая тяга бога-творца к крайностям.

В их первую встречу она подумала, что её муж приятнее на вид, чем она ожидала от мужчины почти вдвое старше её, но при этом его черты грубы и угловаты, как скалы Гламиса. Словно он вырос прямо из камня. Теперь Россиль снова вспоминает эту мысль. С тем же успехом между ней и дверью мог бы стоять каменный столп.

– Из раны Флинса не пошла кровь, – говорит он. – Из тех, кого привели к нему, он никого не узнал.

Россиль сглатывает.

– Это трудно, – замечает она, – ведь они были в масках. И всё случилось так быстро.

– Конечно. – Долгое время Макбет молчит, изучая её взглядом. Он не боится смотреть ей прямо в глаза, сквозь вуаль. Затем он неожиданно заявляет: – Твой подарок смотрелся бы лучше, будь цепочка покороче.

Рука Россиль рывком взлетает к горлу, к ожерелью. Не оставляя ей времени для возражений, Макбет подходит к ней сзади, откидывает в сторону волосы, раскрывает ожерелье и затем снова зажимает застёжку. Теперь украшение прилегает к её шее настолько туго, что трётся о кожу при каждом движении, даже при кратком вдохе. Теперь она не сможет забыть, что носит его.

– Благодарю, – хрипло говорит она, когда Макбет отступает на шаг. – Я счастлива иметь супруга, который оказывает мне такие почести.

– Да, я воздаю честь тебе – и древним обычаям Гламиса.

Древние. Россиль думает о трёх Прачках. Ей приходит на ум, что Макбет, возможно, даже вынужден чтить старые традиции и так же, как Прачки прикованы цепью в подземельях его замка, он сам связан с ними. Возможно, если он не будет соблюдать древние обычаи этой земли, сила ведьм ослабнет. Они больше не смогут защищать его или произносить для него пророчества.

Эта мысль придаёт ей смелости.

– Ты исполнил первое из трёх моих желаний, и так быстро.

Комната внезапно погружается в тишину. И затем, повергая Россиль в ужас, Макбет садится на кровать рядом с ней.

Сердце Россиль замирает от страха. Но муж лишь опускает руку на край её платья, как бы аккуратно пригвождая её к месту, и задумчиво смотрит куда‑то мимо неё.

– Леди Росцилла, – начинает он, – тебе известно, что значит быть праведным человеком?

Вот что значит Макбет. Праведник. Это не родовое имя, как она думала в начале. Это не имя его отца, переданное ему по праву рождению и крови. Это наименование он заслужил собственными поступками.

В Бретони праведность – синоним благочестия. Должно подчиняться указаниям папы, приглашать на военные советы священнослужителя. Лорд Варвек не праведник и никогда не старался им притвориться. Он предпочитает быть горностаем, а не львом. Слухи о его коварной натуре доставляют ему удовольствие.

Макбет не праведник. Его советчицы – ведьмы. Он женат на чужестранке, отмеченной печатью колдовства. Но, возможно, в Гламисе праведность означает нечто иное.

– Я всего лишь женщина, – напоминает Россиль. – Этот вопрос мне не по уму.

Макбет не выражает согласия, но и не оспаривает её слова.

– В Альбе, – говорит он, – быть праведником – значит соблюдать обеты перед своим кланом. Я тан Гламиса, глава клана Финдлайх. Мой долг – защищать свой народ и прикладывать все силы, чтобы укрепить его благополучие. Но что мне делать, если мой клан не чтит меня в ответ?

Россиль изумлённо моргает. Он просит у неё совета? Нет, этого не может быть. Он просто рассуждает вслух, а она – случайная свидетельница. По крайней мере, так она думает, пока Макбет не поворачивается к ней с серьёзным видом. В его глазах – вопрос.

– Ты должен найти тех, кто на самом деле искренне уважает тебя, – неуверенно говорит она. – И держать их при себе.

– Да, – соглашается Макбет, сгребая в горсть ткань её платья. – Тебя мне непременно нужно держать рядом – мою умную верную жену, которая хранит мои тайны и чтит свои клятвы.

Это звучит как похвала, но в ней скрыта угроза. Она, Россиль, сможет быть его женой, только оставаясь умной и преданной, продолжая хранить его тайны и всегда подчиняясь ему. А не будучи его женой, она отправится, как Хавис, гнить на дне океана.

Россиль кивает.

– Хорошо, – говорит Макбет. Поднявшись на ноги в полный рост, он почти касается макушкой потолка. – Попытки канцлера провести воззвание к крови пока не увенчались успехом, и память Флинса также его подводит. Я буду искать совета в другом месте. У меня нет выбора. Я должен знать, где проросли семена измены, чтобы вырвать её с корнем.

Россиль молчит, сидя в напряжённой позе на самом краешке кровати.

– Идём, – велит Макбет.

И она покорно встаёт.

Россиль с первого раза хорошо запомнила путь в подземелье. Даже в темноте она могла бы отыскать в переплетении узких коридоров верную дорогу. Ей достаточно прислушаться к нарастающему шуму океана, который с каждым шагом делается громче, словно от скребущихся снизу волн её отделяет только пол – тонкая плёнка между жизнью и смертью, землёй и подземным миром, в который верили римляне.

В Бретони есть легенда о затонувшем городе Ис, который однажды снова поднимется из волн. Тот, кто первым увидит шпиль его церкви или услышит колокола, станет королём. Париж поглотит вода, и вместо него воздвигнется Ис. Эта легенда осталась неподвластна самому папе римскому – даже христианской культуре не удалось её изгнать.

Из всех древних сказаний именно это Россиль слышала чаще всего, ведь в нём рассказывалось о главном желании мужчины: чтобы его враги были повержены, а он сам получил бы право устанавливать новый мировой порядок. Эта легенда любима как крестьянами, так и дворянами: она уравнивает всех. У любого зрячего мужчины есть шанс стать королём.

В коридоре Россиль ведёт рукой по стене, трогая камни. Так ли стар этот замок, как утверждает Флинс? Шелест волочащегося по полу платья немного отличается от ритма волн под полом. Макбет идёт вперёд, не оглядываясь. И при каждом движении ожерелье трётся о шею Россиль, оставляя красный раздражённый след на коже.

Макбет в последний раз поворачивает за угол и вставляет ключ в замок прогнившей деревянной двери. Но до того, как её муж повернёт ключ, Россиль рискует задать вопрос:

– Они всегда пророчествуют?

Макбет оборачивается к ней: он удивлён, но не сердит.

– Иногда пророчествуют. Иногда дают мне советы. Но я полагаю, что любой совет – своего рода пророчество. Предупреждение о том, что произойдёт, если предпринимать какие‑то действия – или наоборот.

Возможно, она зря считала мужа таким уж дикарём, а на деле он гораздо мудрее.

– Они говорили и с твоим отцом?

Лицо Макбета каменеет. Она зашла слишком далеко.

– Этого тебе знать не дано, леди Росцилла, – говорит он. – Эта власть дана лишь тану Гламиса.

И всё же он ответил на её вопрос. И отец его, и дед были танами Гламиса – это она узнала ещё в Наонете, до того как они поженились. Это редкость в Альбе, да и в Бретони тоже. Титулы непостоянны. Порой они ускользают из рук отца, не успев перейти по наследству к сыну. То, что принадлежит по праву рождения, всё равно предстоит удержать самому. Несколько поколений могут погибнуть в одной битве. Власть отнимают в тайной подковёрной борьбе, короны расплавляют в кузнечных горнах, замки сжигают дотла.

Нужна большая сила, чтобы удержать один и тот же титул на протяжении жизней трёх мужчин. Но вместе с силой возрастает и угроза. Ничто не крепнет со временем. Напротив, время разрушает.

Макбет открывает дверь, и порыв холодного солёного воздуха сносит назад юбки Россиль. Вуаль забивается ей в рот. Давясь кашлем, она ступает за порог в несовершенную, неверную тьму пещеры. Факел в центре пока горит, пламя отбрасывает на потолок странные тени, но они не складываются в узор, их невозможно проследить, зарисовать или увидеть в них нечто осмысленное. Они неясны. Разглядеть в них ничего другого она не может.

Ржавые цепи поют свою нестройную песню, похожую на колокольный звон. Бледные фигуры ведьм внезапно, как вспышки молний, возникают из темноты. В восковом жёлтом свете их болезненно-белая кожа тошнотворно, переливчато лоснится. Похожий серебристый налёт проступает на мясе, когда оно начинает гнить. На этот раз Россиль не крестится, хотя испытывает побуждение это сделать.

Макбет идёт по воде вброд. Истлевшая ткань в руках ведьм от постоянной сырости стала полупрозрачной, сквозь неё виднеются их костлявые пальцы. Раз за разом они с плеском погружают тряпьё в воду, поднимают, выжимают. Снова швыряют вниз. Они как будто не замечают Макбета, но, как только он доходит до факела, тут же поднимают на него молочно-белые невидящие глаза.

– Макбет, – говорит ведьма посередине. Обломки зубов у неё во рту до сих пор острые.

– Макбет.

– Макбет.

Он отвечает на приветствие каждой:

– Вештица. Вештица. Вештица. Пророчество исполнилось. Тан Кавдора мёртв. Теперь я занял его место.

– Значит, тан Кавдора жив, – заключает левая. В её хриплом голосе звучит нотка извращённого веселья, как будто она радуется собственной шутке. Россиль впервые видит в этих трёх существах хоть что‑то человеческое. Выражение их собственных устремлений, а не содействие воле её мужа.

– Да, – признаёт Макбет. Слово слетает с его губ вместе со струйкой пара. – Но в Гламисе поселилась измена. Кто‑то из моего клана злоумышляет против меня.

Свет факела мерцает в глазах ведьм, словно серебристые рыбы снуют в мутной воде, лишь изредка выдавая себя яркими вспышками чешуи.

– Ищи изменников, – бормочет одна.

– Я ищу, – подтверждает Макбет. – Но пока мне не удалось их найти. Какой совет вы мне дадите?

Ведьмы неразборчиво переговариваются между собой. Россиль никак не может понять, знают ли они вообще, что она здесь? Они не показывают, что знают. Неужели её присутствие неощутимо и даже здешний затхлый воздух не колеблется от её дыхания?

– Совета нет, – наконец говорит ведьма в середине. – Есть новое пророчество. Хочешь услышать его?

Лицо Макбета покрыто плёнкой влаги, на бороде она превращается в изморозь.

– Всегда.

– Слава Макбету, – говорит ведьма слева. – Тану Гламиса.

– Слава Макбету, – говорит ведьма справа. – Тану Кавдора.

Пауза. В тишине где‑то капает вода.

– Слава Макбету, – говорит ведьма посередине. Она вскидывает голову, обращая лицо к потолку, к скальным выростам, пронзающим воздух, точно кинжалы, и воде, сочащейся с них, словно струйка песка в узком горлышке песочных часов. – Королю в грядущем.

И все три ведьмы принимаются шумно шлёпать своим тряпьём по воде и безудержно вопить в приступе уродливого, пугающего веселья. Комок в горле Россиль обращается в камень и падает ей в желудок – Макбет поворачивается к ней, и написанное на его лице недоверие преображается в удовольствие.

– Слава Макбету!

– Слава Макбету!

– Слава Макбету!

– Ты это слышала, – Макбет задыхается в благоговении. – Король в грядущем. Однажды произнесённое пророчество уже не отменить.

Он бредёт по воде обратно к Россиль. У него за спиной ведьмы кричат так оглушительно громко, что Россиль кажется, будто их хоровой вопль должен быть слышен далеко за пределами этих чертогов, должен эхом разнестись по коридорам замка, чтобы все услышали в этом буйстве и ярости, какая страшная резня разразится вскоре.

Макбет, едва не поскользнувшись на ступеньках, вытягивает вперёд руку, чтобы удержать равновесие. Россиль сама не понимает, что заставляет её так поступить, но тянется ему навстречу, ловит за руку и помогает выровняться. Муж улыбается почти детски-невинной улыбкой. Но эта мнимая невинность отдаёт безумием в этом страшном тёмном месте, где воют ведьмы, и от их слов воздух становится удушающей грязной смесью густого тумана с дымом.

– Ты поняла? – с нажимом спрашивает у неё Макбет, выпрямившись. Одной рукой он сгребает оба запястья Россиль и подтаскивает её к себе, приближая их лица друг к другу.

Сердце Россиль трепещет в груди.

– Я всего лишь женщина…

– Нет, – возражает он. От его стальной хватки на её коже наверняка останутся синяки. – Ты леди Макбет. Королева в грядущем.

– V —

Россиль просовывает руку сквозь прутья загона, и к решётке стекаются все собаки: тявкают, принюхиваются, царапают её ладонь шершавыми языками. В десятке клацающих слюнявых пастей между неровными жёлтыми клыками болтаются розовые языки.

Ей всегда нравились животные. Они не шарахаются от неё, в отличие от мужчин. Они просты и не задумываются о морали. Их волнует лишь собственное выживание и – иногда – праздное удовольствие. Даже если оно причиняет страдания другим: мощные челюсти переламывают шею кролику, побеждённый самец-соперник жалко скулит, ползая на брюхе.

Россиль утешает себя тем, что и ей приходится делать то же самое: выживать. Пальцы у неё мокрые от собачьей слюны. Должно быть, псы учуяли у неё на коже следы масла после утренней трапезы. Но чем больше она убеждает себя, что в ней нет ничего внушающего страх, тем меньше сама в это верит. Гончая ведь внушает страх преследуемому оленю или лисе, забившейся под дерево. Россиль убирает руку.

Постоянный приток крестьян в замок, по счастью, прекратился. Пророчество полностью завладело разумом её мужа, и в сравнении с ним страх предательства сделался ничтожным. Сейчас кровопролитие остановлено, но вскоре кровь снова потечёт рекой, Россиль прекрасно это понимает.

Король в грядущем. Собаки скулят, тычась мордами в прутья решётки.

Неожиданно, словно это мысли Россиль призвали его сюда, на псарню входит Макбет. Двойные деревянные ворота лишь слегка приоткрыты, Россиль просто протиснулась между ними, чтобы пробраться сюда, но Макбет не останавливается у входа, чтобы распахнуть их руками: он шагает вперёд, прямо на створки, раздвигая их исполинской рельефной грудью. В помещение падает сноп света, оставляя на земле широкую полосу.

Россиль, которая до того сидела на корточках, поднимается на ноги.

– Мой лорд.

Он не спрашивает, почему его жена сидит на земле рядом с собаками.

– Леди, – кивает он. – Флинс сказал, что письмо у тебя.

В животе Россиль разливается холод.

– Да, – отвечает она, – оно здесь.

Она лезет в складки юбки, достаёт запечатанный пергамент. Она хранила его при себе после того, как скрепила восковой печатью. Она передаёт письмо Макбету, как бы мимоходом упомянув:

– Флинс помог мне сочинить его.

Ещё одна нить, связывающая их вместе.

Пальцы Макбета сминают пергамент.

– Тебе надо научиться писать по-шотландски, теперь это твой язык. Я прикажу одному из друидов научить тебя.

– Благодарю тебя, мой лорд.

– Благодарить меня не за что. Это твой долг.

Королева в грядущем. След от золотой цепи у неё на шее опух. Она прослеживает взглядом письмо, исчезающее в кармане плаща её супруга. Она желала создать защитный талисман, нечто способное помешать кровопролитию: как на поле битвы, так и на простынях её брачного ложа. Но у неё получилось лишь новое орудие насилия.

Однако это невозможно было предугадать. До того как прозвучало пророчество ведьм, мир был другим. А теперь в каждом взгляде, каждом слове между Макбетом и королём будет запах гари, привкус яда.

Миноги плавают по маленькому бассейну кругами.

– Я… я ещё не сказала тебе своё второе желание, – с запинкой выговаривает Россиль.

Макбет вопросительно вскидывает брови. На мгновение Россиль становится страшно – возможно, она ошиблась, возможно, на самом деле ничто не заставляет его свято блюсти древние обычаи. Или, возможно, последнее пророчество ведьм вселило в него столь непомерную гордыню, что любые обеты ему больше не помеха.

Но он лишь отвечает:

– Тогда говори сейчас.

Это также слова гордеца. Ему кажется, будто ему подвластно всё на свете и он может получить всё, что захочет. Любое условие, что вздумает выставить Россиль, не станет для него преградой, лишь способом возвыситься ещё больше, доказать свою силу. Но она это понимает. У неё было много часов, чтобы поразмыслить и подобрать слова. Её просьба словно яблоко, и сладость первого куска не обнажает гнилую сердцевину.

– В Альбе много красивых и удивительных животных, – говорит она. – Таких я никогда раньше не видела. Я была бы рада носить тёплую накидку из меха шести разных животных белого цвета.

Вторая просьба выглядит прямым следствием первой. На первый взгляд, в ней явственно читается наивность семнадцатилетней девушки, привыкшей к излишествам двора Кривоборода. Но также заметна перемена, которая, как ей кажется, придётся Макбету по душе. Она хочет получить вещь, выражающую самую суть Шотландии. Хочет носить на свете воплощение природной красоты своего нового дома. Дева из Бретони, стоящая одной ногой в светлых водах Луары, понемногу приживается здесь, твёрдо ставя вторую ногу на скалистые уступы Гламиса.

Также подобная просьба должна показать, что она не так уж рьяно отвергает супружескую близость. Это задание как будто проще первого, её девичья строптивость, несомненно, проходит. Шесть белых шкур – это один выезд на охоту, шумная скачка по лесам и полям, блеск копий, горячечный румянец. Можно управиться за полдня.

По крайней мере, Макбет наверняка подумает именно так. Он улыбается, Россиль верно угадала, что может доставить ему удовольствие.

– Очень хорошо, – говорит он. – Белая меховая накидка. Прекрасно подойдёт к твоим волосам.

Он поднимает руку, чтобы коснуться её щеки. Сегодня он в перчатках из мягкой, как цветочные лепестки, кожи. Должно быть, чтобы получить такую мягкую кожу, зарезали телёнка.

– Спасибо, – говорит Россиль.

Рука Макбета исчезает с её лица. И он замечает:

– Твой отец говорил мне, что ты питаешь некоторую слабость к животным.

Её бросает в жар, нечто похожее на панику стискивает грудь. Зачем герцогу рассказывать о ней такие мелочи? Почему он решил, что Макбету будет интересно это услышать? Ей на ум приходит только тот день в конюшне. Блестящая кровь на руке отца, невидимая смерть мальчика. А об этом он рассказал Макбету? Чем ещё сочли нужным поделиться с её мужем?

Молчание Россиль длится столь долго, что Макбет прищуривается.

– Неужели Кривобород ошибся в тебе?

– Нет, – тихо выдавливает она. – Он не ошибся.

В присутствии Макбета собаки унимаются, лишь тихонько скулят в углу загона. Должно быть, каждой доставалось от него тяжёлым сапогом в брюхо или плетью по ляжкам. Россиль их жаль.

– Ну что же. – Макбет расправляет плечи. – Надень свой лучший наряд. К нам прибывает король.

Прибывает король, и замок готовится встречать его, как воин облачается в доспехи перед сражением. Прибывает король, и Россиль остаётся только надеть самое красивое платье и самые мягкие туфли. Она долго раздумывает, покрывать волосы или нет. В последние дни здесь она убедилась, что в Гламисе не следуют этой традиции. Но Дункан очень набожен. Как раз его бретонцы сочли бы праведником. Он осыпает канцлера золотом и приглашает его на каждый совет, чтобы обеспечить всем своим военным походам благословение свыше. Ему было бы приятно увидеть, что Россиль соблюдает присущую замужней женщине христианскую скромность. Но в то же время она опасается, что рассердит мужа, если нарочно нарядится, чтобы угодить королю.

Королева в грядущем. Из сундука у изножья кровати Россиль достаёт своё серо-голубое платье. Оно пошито согласно обычаям двора Кривоборода, но у неё не было времени обзавестись новыми платьями, какие приняты в Гламисе. Россиль даже не представляет, как выглядят такие платья. Других благородных дам, кроме неё, здесь нет.

Одеваться без Хавис по-прежнему сложно. В конце концов она решает оставить волосы распущенными и непокрытыми, но надеть на голову поверх вуали более плотную фату. Чем больше слоёв защиты от её смертоносного взгляда, тем вернее это успокоит Дункана. Ему известны легенды. Он чует колдовство, точно гончая.

Её продолжает тревожить вопрос Макбета на псарне. Всё это время она не замечала особого ума ни в ком из обитателей Гламиса, вначале она казалась себе одиноким горностаем среди хрюкающих кабанов. Но теперь Россиль склоняется к мысли, что её муж крайне хитёр и умело скрывает это грубым обликом. Опаснее всех – существа, которые притворяются противоположностью того, чем являются на самом деле.

На этот раз вес фаты лишь придаёт ей сил. Она не хочет видеть этих мужчин, никого из них. Россиль как будто больше не может верить глазам. Под поверхностью давно знакомого ей привычного мира существует другой, тайный и холодный. Он полон тёмной воды и тёмных слов, кровавых пророчеств. Каменный остов цивилизации воздвигнут на буйстве порока и безумия.

Россиль не встречает короля во дворе; пока Дункана со свитой ведут по извилистым коридорам замка, она ждёт его в главном зале вместе с Флинсом. Шрам Флинса понемногу делается белёсым, но по-прежнему заметно выделяется на коже и своим уродством заставляет всякого дивиться, каким чудом этот юноша не лишился жизни. Пусть это ложь, но какая, в самом деле, разница? Мужчины навязали всему миру множество вещей собственного изобретения – титулы, почести, короны, а теперь сами беспокоятся о них.

– Канцлер больше не будет проводить воззвания к крови, – шепчет Флинс. – Мы в безопасности.

Россиль открывает рот ответить ему, но арку главного зала уже запруживают силуэты. Впереди всех – громадный Макбет. Рядом с ним – Банко, как его правая рука. За ними заходит небольшой отряд воинов, странно одетых, словно они и не шотландцы вовсе: тартан они не носят, волосы и бороды у них коротко подстрижены.

Вслед за ними появляется Дункан. Маленький и сгорбленный, он почти что теряется на фоне своих людей. Сутулые плечи делают его похожим на деда или даже прадеда, хотя ему не так много лет. У него пятнистая, свинцово-серая короткая борода. Когда он выходит под свет факелов, Россиль видит оспины на его щеках, красные точки на носу, влажный блеск глаз, слезящихся от ветра. На мгновение он останавливается, чтобы откашляться. Двое его людей помогают ему подняться на помост, и там он сразу же усаживается на обычное место Макбета.

Хворобый [4], назвали бы его по-шотландски. Ослабевший от болезни. Его недуг не имеет ни названия, ни объяснений. Говорят, прежде он в свои годы обладал силой и мощью юноши в расцвете лет, но затем его в одночасье поразила болезнь, словно Божья кара. Но за что Богу карать его? Должно быть, это просто жестокая случайность природы. Дункан – верный слуга божий и могучий воин. И всё же Россиль трудно представить, что именно этот старик перед ней мог написать злобный трактат о ведьмах, который она читала в Бретони.

Пугающее засилье в нынешние времена в нашей стране ведьм, или колдуний, подвигло меня на сочинение сего трактата. Труд мой был замыслен, дабы явить миру две вещи: первое – доказательство, что сии дьявольские происки были всегда и существуют поныне. Второе же – разъяснение, как надлежит судить их и какой суровой каре обречь.

Россиль до сих пор недоумевает, как Макбет согласился взять в жёны такое создание, как она, и как ему хватает безрассудства открыто показывать такую супругу королю: ведь, кажется, каждая капля больной крови Дункана полна ненависти к ведьмам.

Макбет не позволяет себе и тени недовольной гримасы при виде короля на его собственном троне. Он говорит:

– Моя жена, леди Росцилла.

Дункан поднимает на неё слезящиеся глаза. Говорит он вполне ясно, но слова звучат нечётко из-за общей слабости его тела и складок омертвевшей кожи у губ.

– Не ведаю, что движет тобой, когда ты выбираешь себе в жёны этих злосчастных женщин, – с видимым неодобрением выговаривает он. – Но верю, что и новую жену ты сумеешь сделать покорной, как и первую.

Новую жену? От его слов у Россиль путается разум. Разве она вторая жена Макбета? Никто ей этого не говорил. А её отец, он знал об этом? А что же произошло – ей необходимо, жизненно необходимо узнать это – с той, предыдущей леди Гламиса, другой леди Макбет?

– Росцилла кротка, как ягнёнок, – заверяет её супруг.

После внезапного откровения от короля её сердце гулко бьётся в грудной клетке. Наверняка есть причина, по которой от неё скрывали такие важные сведения. Вполне возможно, первая леди Макбет умерла от болезни, возможно, скорбь вдовца слишком велика, чтобы говорить о покойной.

Но Россиль не верится в такое банальное, плоское объяснение. Под замком её мужа скрыт целый тайный мир, Макбет принуждает пророчествовать для него ведьм, закованных в цепи. Он многолик, точно склизкий гладкий утёс на побережье, изборождённый зелёными, белыми, ржавыми полосами от разбивающихся о него морских волн. Каждый раз, когда Россиль думает, будто знает его, уровень воды падает и становится виден новый цвет.

Пока Россиль мысленно предаётся панике, в зале появляются ещё двое мужчин.

Они так же разнятся между собой, как зима и лето. Первый – невысокий, коренастый, с медного цвета волосами и бородой. На его лице горит приятный здоровый румянец, словно он ехал сюда не в карете, а верхом, бодрой рысью. Уверенным быстрым шагом он поднимается на помост, садится рядом с королём и мощно, с удовольствием, зевает, широко разевая рот. Очевидно, что он принц.

– Мой лорд, – он кивает Макбету. – И леди. Спасибо, что приняли нас.

– Мой сын, – представляет его Дункан, – Эвандер.

Эвандер – латинский эквивалент распространённого шотландского имени. Йомхар, Айвор – король мог выбрать любое из них, но вместо этого называет его на латыни. Это немаловажная деталь.

Второй вошедший – тоже принц. У короля два сына. Но этот мужчина не движется неутомимой поступью истинного принца и не садится рядом с отцом. Вместо этого он остаётся стоять на краю помоста. У его брата рыжие, светлого оттенка волосы, у него тёмные; брат сияет обветренным румянцем, он изжелта-бледен.

– Мой старший сын, – в свой черёд представляет его король. – Лисандр, принц Камберлендский.

Лисандр – также довольно странное имя для шотландца. Его мать (ныне она уже мертва, умерла родами), какая‑то из сводных сестёр Этельстана, была очень набожна. Этельстан теперь называет себя на римский лад rex Anglorum, королём Англии, и у него даже есть на это разрешение папы. Возможно, эти имена были выбраны в угоду людям покойной королевы. На анжуйском языке его бы звали Ландеваль, на норманнском – Лаунфаль. На бретонском – Ланваль.

Он очень красив: высок и строен. От его завораживающе ловких и ладных движений Россиль на ум приходит образ келпи, сказочного водяного коня, который, приняв человеческий облик, соблазняет девушек спуститься вместе с ним в воду, а потом топит. (Если бы у женщины-змеи Мелюзины был двойник-мужчина, он выглядел бы так, думает Россиль.) Чёрные волосы принца блестят, как море в лунном свете. У него правильные тонкие черты лица, что редко встречается у мужчин.

В Бретони, Анжу, или даже в Париже такую красоту оценили бы по достоинству. Именно от такой красоты у простых девушек подгибаются колени, а поражённые служанки нарочно мешкают и спотыкаются, лишь бы попасться прекрасному дворянину на глаза. Но здесь, в Альбе, догадывается Россиль, его внешность не вызывает иных чувств, кроме пренебрежения, подозрений и хищной жадности. Мужчина двадцати лет без единого боевого шрама – где это видано? Видимо, корону передадут ему по наследству, как ребёнку вручают игрушку. Видимо, эту корону у него будет столь же легко отобрать.

Это правда, на первый взгляд Россиль не видит на принце ни одного шрама. Странно смотреть на чью‑то чистую, гладкую кожу после нескольких недель в окружении людей Макбета и его самого: всклокоченных мужланов, исполосованных отметинами старых ран. Бледное безбородое лицо принца лишено каких‑либо изъянов, не считая глубоких тёмных кругов под глазами. Он выглядит очень, очень уставшим.

– Мой лорд. – Лисандр кивает Макбету. И поворачивается к ней. – Леди Россиль. Рассказы о вас – истинная правда. Вы так прекрасны, что затмеваете собою восход луны.

Россиль. Её бретонское имя. Знакомые слоги ласкают слух – так долго она не слышала этого имени. Если бы сейчас её видели придворные герцога, они бы с удивлением узнали, что она способна краснеть.

– Я не знала, что принц Камберлендский ещё и поэт, – учтиво отвечает она. Её щёки пылают.

– Я едва ли принц и тем более не поэт.

В зале воцаряется неловкое молчание. Вопрос о преемнике Дункана до сих пор не решён, хотя остаётся загадкой почему. Лисандр – старший, по законам всех королевств именно он должен надеть корону после смерти отца. Однако Дункан ни разу не объявил об этом открыто.

Может быть, он болен, невольно задумывается Россиль. Как и его отец? Но нет, это невозможно. Вместо слабого здоровьем сына Дункан бы без промедления назвал наследником второго. Можно сделать наследником даже бастарда, если первый законнорождённый ребёнок безнадёжен – шотландцы бы это приняли; никто здесь не испытывает жалости к искалеченной лошади или курице, которая не может нестись. Будь названо имя Эвандера, это сняло бы все вопросы. Но так как этого не произошло, то вряд ли принц Камберлендский страдает каким‑либо недугом, несмотря на его желтоватое усталое лицо.

Банко откашливается, прерывая тревожную тишину.

– Мои лорды. Надеюсь, ваш путь был не слишком тяжёлым.

– Не то чтобы нет, – откликается Эвандер. – Мы останавливались отдохнуть в крепости Макдуфа. В дне езды отсюда.

Россиль не упускает из виду, что, когда звучит это имя, Макбет напрягается. Интересно, у них какие‑то личные распри с тем другим лордом или его раздражает любой, кто становится приближённым короля?..

– Для вас приготовили комнаты, – тем временем сообщает Банко. – Надеюсь, сегодняшняя ночь также пройдёт для вас хорошо и спокойно.

Эвандер, цветисто поблагодарив хозяев за гостеприимство, пускается в обсуждения охоты на оленей, ужинов и церемоний, где мужа Россиль торжественно объявят таном Кавдора. Лисандр сидит молча, не говоря ни слова. Пропасть между братьями сейчас кажется огромной как никогда. Это старшему сыну положено налаживать отношения с вассалами, расточать светские любезности. Что за странные обстоятельства виной тому, что они так резко поменялись ролями?

Сквозь вуаль Россиль наблюдает за Лисандром. Вроде бы она бросает на него взгляды исподволь, украдкой, но, очевидно, ей не удаётся полностью скрыть свой интерес – его глаза устремляются к ней, словно он почувствовал, что на него смотрят. Эти глаза, зелёные, как змеиный хвост, на пепельно-бледном лице сияют удивительно ярко, словно драгоценные камни.

И тут её муж достаёт из кармана плаща злополучное письмо. Её письмо. У Россиль кровь стынет в жилах. Макбет вкладывает пергамент в дрожащую, унизанную золотыми кольцами руку короля. Трясущиеся худые пальцы с трудом, не с первого раза удерживают письмо. Король пытается прочесть его, часто моргая, чтобы непроизвольные старческие слёзы не застилали глаза, но у него, очевидно, не выходит.

– Отец, – зовёт Лисандр. Он шагает вперёд, и король с готовностью передаёт ему письмо. Ожерелье внезапно стискивает горло Россиль, как удавка. Лисандр ломает печать и разворачивает лист.

– Это нашли в вещах тана Кавдора, – говорит Макбет. – Долгое время измена разрасталась в Кавдоре, будто гниль. Я считаю, что это доказательство.

Лисандр пробегает глазами по строчкам. Щёки Россиль теплеют, как будто он пристально смотрит на неё саму; жар его взгляда ощутим, словно он изучает её тело, а не лист пергамента. Возможно, несмотря на помощь Флинса, что‑то в её почерке выдаст подделку. Или в её манере письма проявится что‑то неудержимо женственное. Или Лисандр поймёт всё просто потому, что его чувства, в отличие от отца, не притуплены болезнью. Никакой телесный недуг не оставляет неповреждённым разум.

Дункан влачит это тягостное существование уже много лет, с поры рождения сыновей. На лбу у него след от трефина в том месте, где друид вскрывал его череп, чтобы выпустить злых духов. Лечение не помогло, и этот унизительный изъян останется с ним навеки, до его нескорой, неприглядной смерти. Нет ничего почётного в том, чтобы умереть от болезни.

Наконец Лисандр отрывается от письма.

– Автор этого сочинения недоволен вашим правлением, – говорит он. – Но пишет об этом в самых расплывчатых выражениях: чёткого намерения свергнуть Дом Данкельдов здесь нет.

Россиль краснеет ещё сильнее. Она намеренно написала письмо общими словами – боялась, что её подведёт незнание мелочей, – но теперь тяжёлый взгляд Макбета на мгновение обжигает её, как пощёчина. Всё её тело заполняет знакомый ледяной страх, тот же, что и в брачную ночь: словно вода вливается в привычное русло.

Дункан глядит сквозь пыльный воздух вдаль – в никуда. И затем вдруг произносит:

– Лучше убить змея ещё в яйце.

Медленная довольная улыбка озаряет лицо Макбета.

– Я знал, что свершаю вашу волю, – говорит он. – Если в Кавдоре остались змеи, я переломаю им хребты и вырву зубы.

Король кивает. Кажется, будто его тощая шея не выдержит веса болтающейся головы.

– Да, такова моя воля, – сипит он.

Черёд ужинов и церемоний приходит раньше охоты на оленей. Россиль невольно задумывается, когда же Макбет отправится выполнять её вторую просьбу. Она успокаивает себя тем, что до отбытия Дункана этого точно не произойдёт. Пока что её мужа занимают другие дела.

Главный зал, где они сидят, после приезда короля подвергся некоторому переустройству. На помосте установили более длинный стол, чтобы хватало места для Дункана и его сыновей, Макбета, Россиль и Банко в самом конце. Дункан сидит посередине, хотя на самом деле за столом чётное количество людей, поэтому настоящей середины нет. Настоящая середина находилась бы где‑то между Макбетом и Дунканом. Пока что пустоту в ней занимает лишь воздух и чужое дыхание.

Россиль благовоспитанно ест мясо маленькими кусочками, хотя ей мешает плотная завеса вуали. Она не снимает вуаль в присутствии Дункана, даже не поднимает – ей слишком страшно. Но зато она может смотреть, куда ей заблагорассудится, не привлекая лишнего внимания. Она смотрит через стол на Лисандра – его еда остаётся почти нетронутой. Раньше он смотрел на неё – она уверена, что ей это не померещилось, – но теперь не стремится встречаться с ней глазами.

Тёмные тени под этими глазами – что же не даёт принцу Камберлендскому спать по ночам? Быть может, он набожный книжник, как следует из его имени, и часами изучает философские труды, пока не догорят свечи? Возможно. Развлекается ли он, как многие другие мужчины, с женщинами – служанками, безропотными рабынями? Это представить труднее. Дункан, его праведный отец, наверняка осудил бы его. И почему‑то Россиль эта мысль тоже неприятна. Внутри её незнакомое доселе чувство закручивается в тёмно-зелёный змеиный клубок.

Он наполовину англичанин – он лев Этельстана, видный и благородный? Или таинственный беспорочный единорог, кровь от крови его отца? Смелый олень Ирландии или чешуйчатый дракон Уэльса? Все эти свободные, дикие создания выступают символами каких‑то человеческих добродетелей. Такой точный и острый взгляд он метнул в неё с другого конца залы – быть может, он бретонский горностай, хитрый и лицемерный? Россиль никак не удаётся определить, что за выражение мерцает в глубине его глаз. Она наблюдает за ним, пока его взгляд наконец не останавливается на ней – и только тогда отворачивается, но её кожу покалывает.

Вручение Макбету нового титула происходит следующим образом: муж Россиль преклоняет колени перед королём. Король крестит его дрожащими пальцами, унизанными драгоценными перстнями. Корона, простой железный обруч, почти не скрывает след трефина на лбу. Острый контраст между этой простой короной и массивными сверкающими кольцами заметен даже невооружённым глазом. Позже Россиль узнает, что эти кольца нужны королю не для украшения, они служат вполне определённой цели: удерживать его дрожащие пальцы в суставах. Слабость, ряженная в силу.

– Тан Кавдора, – говорит он. – Встань.

И Макбет встаёт, в сравнении с ним король начинает выглядеть карликом. Это извращает саму суть ритуала, делает его бессмысленным. Волк на коленях перед овцой. Макбет занимает своё место, и трапеза продолжается по большей части в тишине. Россиль вновь рассматривает Лисандра. Принц Камберлендский, тот, кто посмел заговорить с ней на бретонском языке.

Ему незачем знать родной язык Россиль – но он знает. Она воображает, как Лисандр снова говорит что‑нибудь по-бретонски: не только сами слова – как будут двигаться его губы, когда он их произносит, как мелькнёт при этом язык и покажется белая полоска зубов. Как бы ей хотелось погрузиться в лазурные воды бретонских дифтонгов и гласных, счищая с себя въевшуюся грязь Шотландии. Для этого пришлось бы сорвать с себя одежду, вуаль, рубиновое ожерелье и остаться полностью обнажённой. От подобных мыслей, притом что она продолжает смотреть на принца Камберлендского, у неё горит лицо. Ей приходится отвести глаза.

Пир окончен, и слуги уносят посуду. Эвандер обсуждает с Банко завтрашнюю охоту; они выпили уже изрядно вина и говорят так громко, что эхо гортанного шотландского выговора царапает своды залы. Королю помогают спуститься с помоста два камергера, у каждого на боку висит меч в ножнах. Сам король не вооружён. Никто не поддаётся утешительному вымыслу, будто ему хватил сил взмахнуть клинком.

– По нраву ли вам комнаты, где вас разместили? – спрашивает Макбет.

Дункан моргает.

– Мои покои – да. А моему сыну нужна комната без окна.

Он жестом указывает на Лисандра, но тот молчит, не подтверждая и не опровергая это заявление. Комната без окна? Такая странная просьба озадачивает и Россиль, и её мужа. Её разум предлагает лишь пустые, банальные объяснения: что шум ветра мешает ему спать, или солёный воздух вызывает у него тошноту, или он боится высоты и не хочет видеть лишних напоминаний о том, как круты скалы, на которых стоит замок Гламис. Лицо самого Лисандра непроницаемо.

После короткой паузы Макбет озвучивает:

– Значит, ему отведут комнату со стороны двора. Слуги покажут к ней дорогу.

Они уходят: король, его камергеры, Лисандр, Эвандер, Флинс и Банко. Зал пустеет, суетливо разбегаются последние слуги. Россиль остаётся с мужем наедине. В воздухе стоит липкая вонь празднества: густой дух вина и мужского пота. Россиль поправляет ожерелье на шее; под золотой цепью горит натёртый воспалённый след.

Едва затихают шаги ушедших мужчин, Макбет поворачивается к жене.

– Ты чуть не опозорила меня, – говорит он. – С этим письмом.

Он говорит с ней низким и жёстким голосом. В каждой складке его лица читается гнев, его суровые черты заново напоминают ей, что он вдвое старше её, что у него была прежде другая жена (кто, как это получилось?). Сердце Россиль испуганно частит.

– Мне очень жаль, мой лорд, – неуклюже оправдывается она. – Я не знала… я не собиралась…

– Принц Камберлендский чересчур умён, – обрывает её Макбет. – Он мог распознать подлог. А виной всему – твоя слабость. По твоему совету я обвинил Кавдора в измене.

Её потрясает прямое признание из его уст, что он действовал по её указке. Что это она всё устроила. Пытаясь обрести равновесие, Россиль делает глубокий вдох.

– Мне жаль, что я подвела тебя, – тихо говорит она. – Прошу, мой лорд, скажи мне, что я могу сделать, чтобы всё исправить.

Едва она договаривает, как Макбет хватает её за руку и подтаскивает к себе. Россиль невольно зажмуривается и отшатывается от него, закусив губу, чтобы не всхлипывать.

Она ждёт удара: она столько раз видела, как других женщин били мужья, отцы или братья, любовники или хозяева. Один придворный герцога хлестнул Хавис по щеке тыльной стороной ладони, и целую неделю с её лица не сходил тёмный синяк, и всякий раз, когда Россиль взглядывала на него, её одолевал болезненный, безысходный гнев. Россиль никогда не били: она была благородной дамой по рождению, послушной дочерью и, до этого момента, хорошей женой. Ей хватило глупости поверить, будто герцог никогда не допустит такого вопиюще оскорбительного обращения с ней. Но в этих землях образ отца, которого, как ей казалось, она знала, иссох и истаял. В лучшем случае от него остался бесплотный призрак, который никак не сможет встать между рукой Макбета и её щекой.

Но муж не бьёт её. Вместо этого он срывает вуаль с её лица. Россиль настолько потрясена, что не может сдержать крик – короткий, придушенный звук. Но ещё раньше, чем она дёрнется или скажет нечто внятное, широкая, твёрдая и мозолистая рука Макбета закрывает ей глаза, полностью ослепляя её. Мир чернеет, покрытый россыпью размытых звёзд.

Другой рукой он обхватывает её поперёк живота и прижимает спиной к своей груди. Он склоняется над ней, приближая губы к её уху, и его шёпот окатывает влажным жаром её макушку.

– Я знаю, кто ты, – хрипло шепчет он. – Печать ведьмы, колдовское семя – всё это вздор. Невезучая девчушка, чьё проклятие – неземная красота, – нет, это не про тебя. Ты коварнее, чем можно было ожидать от внебрачной дочери герцога. Я знаю, что такое колдовство. Я чувствую, что от тебя исходит сила, точно дым от костра. Этот запах горелой плоти. Ты не зачаровываешь случайно. Ты умеешь подчинять.

– Пожалуйста… – Нарастающее рыдание заглушают её слова. – У меня нет никакой силы.

– Не смей лгать мне, – рычит он. – Ты моя леди и супруга.

Её разум, просочившись сквозь трещины в полу, барахтается в глубоких водах.

– Я бы никогда не причинила тебе вреда, мой лорд, клянусь. Пожалуйста. Я не шпионка и не предательница…

Он внезапно смеётся, брызги его слюны попадают ей на щёку.

– Вреда? Мне? Я не считаю тебя шпионкой или предательницей – иначе Кривобород придумал бы тебе прикрытие получше.

– Он бы не стал… – Слёзы жгут глаза. – Мой отец не предал бы доверие союзника и не стал бы заключать фальшивый мир.

Но она не знает этого наверняка. Намерения отца ей неясны. Ты будешь тем, что я из тебя сделаю. Ослеплённая, она не видит даже собственных рук – нет ли на них пятен крови? Она проводит языком по кромке зубов: острые они или тупые? Возможно, всё идёт так, как задумал её отец, а ей не дано проникнуть в суть его запутанного и коварного плана – или ей просто хочется верить, что он имел некий тайный умысел, поскольку куда более невыносима мысль, что отец просто столкнул её со скалы, чтобы утопить.

Рука Макбета настолько велика, что закрывает Россиль и нос. Она может дышать только ртом и жадно глотает воздух, словно рыба без воды.

– Не думай больше о своём отце, – приказывает он. – Ты перестала быть бретонской леди. Ты моя леди, леди Альбы, Гламиса, Кавдора. Леди Макбет. И приняв это, ты сможешь стать и кем‑то большим.

В отсутствие зрения все остальные её чувства обращаются против разума, несутся на него, словно конный отряд. Кровь. Россиль чувствует её привкус на языке. Обоняет запах в воздухе. Ощущает, как кровь течёт по ладоням и слышит, как капли падают на пол.

– …Кем‑то большим? – выдавливает она.

Макбет убирает руку, которой прежде удерживал Россиль поперёк живота, и медленно, почти нежно убирает волосы с её лица.

– Ты моя жена, – повторяет он снова. Тихо, почти шёпотом. – Твоя судьба связана с моей. А моя судьба предопределена. Пророчество облекает меня властью. Упустивший то, на что имеет право, недостоин называться мужчиной.

Россиль сглатывает. Рубин давит ей на шею.

– Король в грядущем.

– Да, – выдыхает Макбет. – И теперь ты кинжал в моей руке.

– VI —

Вуаль безнадёжно порвана. После разговора с мужем Россиль потерянно бродит по тёмным залам, не поднимая глаз от пола. Под ногами морские волны облизывают изнанку каменных плит и рассеиваются вновь – она будто слышит шипение тающей пены, похожее на звук шкворчащего жира.

Она вспоминает, как дрожали руки короля, когда он силился поднести к губам кубок, как вино вытекало у него изо рта и капли падали на колет. Король Дункан, истинный праведник, ни за что не оставил бы ведьму в живых. Лишь чудом он терпит присутствие Россиль, отмеченной печатью колдовства. А теперь Макбет велит ей оборвать его жизнь.

Нет, Россиль не сделает этого. Она не сможет. Пусть она проклята ведьмой, пусть она умнее, чем дозволено женщине, но она не убийца. Её единственное заклятие было ошибкой, юношеской глупостью, оно запятнало кровью руки её отца, а не её собственные. Но, возможно, это слабое оправдание. Ведь она не подала голос, чтобы остановить кинжал отца. Она даже не подумала, на что обрекает безвестного юнца-конюха, внушая ему желание коснуться нечистыми крестьянскими губами её благородного лица.

Возможно, вместе с кровью ей передался не ум отца, а его жестокость. Одна холодная тварь взрастила другую.

Нетвёрдым шагом Россиль выбирается на внешнюю стену замка. Вдыхает густой и стылый ночной воздух, чувствует запах соли, засыхающей белыми кристаллами на чёрной скале, слышит шум прилива. Ветер непривычно болезненно хлещет по щекам: от слёз кожа стала более чувствительной, к тому же впервые со дня прибытия в Гламис Россиль обращает к миру открытое, обнажённое лицо без какого‑либо покрова. Она прижимает ладони к горящим щекам. Руки у неё ледяные, как камень.

Россиль смотрит вниз, на отвесный утёс. Представляет, как летит вдоль скалы тело Хавис, а затем мысленно рисует на её месте себя: обрывки вуали всплывают в волнах, как медузы, светлые волосы растекаются по воде, подобно морской пене. Океан поглощает эту воображаемую Россиль за несколько секунд. Быстро, безотрадно и навсегда.

Она с большим трудом влезает на парапет, поскольку камень холодный и скользкий, и пальцы Россиль такие же холодные и скользкие, и руки дрожат, как речные водоросли. Разорванная вуаль, подхваченная ветром, развевается вокруг её лица.

Теперь она представляет, как её тело опускается на дно рядом с телом Хавис, и их кости слипаются вместе, как моллюски. Рыбы выедят из черепа её смертоносные глаза, угри обглодают плоть. Сердце у неё в груди раскачивается, словно маятник: ужас сменяется покоем, покой – ужасом.

Голос за спиной внезапен, как раскат грома:

– Леди Россиль?

Бретонский. Звук родного языка обращает её кровь в вино, душистое и сладкое. От потрясения Россиль теряет равновесие, ноги скользят по камню. Пальцы судорожно ищут, за что ухватиться, но находят лишь воздух. Кажется, будто чёрная вода уже несётся ей навстречу. Но по-настоящему упасть со стены в море она не успевает: чужие сильные руки ловят её за талию.

– Закройте глаза, – просит голос негромко.

Она слушается. Лисандр без малейшего усилия, словно она ничего не весит, снимает её с парапета, поддерживая под колени и за плечи. По бретонскому обычаю, таким образом носят на руках невест – на взгляд стороннего наблюдателя, так они двое и выглядят сейчас, особенно учитывая вьющиеся над их головами обрывки вуали, похожие на фату. Если бы, конечно, этот сторонний наблюдатель не знал, что Россиль уже не невеста, а жена другого мужчины.

Лисандр ставит её на каменные плиты. Колени у неё до сих пор подгибаются.

– Что бы он ни сделал, – негромко говорит Лисандр, – оно того не стоит.

Россиль не открывает глаза, но он, разумеется, и так увидел всё, что нужно: разорванную вуаль и заплаканное лицо. Так и выглядят женщины, с которыми грубо обращаются мужья. Лисандру ни к чему знать, какие слова на самом деле прозвучали в их разговоре с Макбетом. У него нет причин предположить, что они обсуждали колдовство, убийство, заговор против его отца. Возможно, сейчас Россиль стоило бы бурно разрыдаться. Пусть принц окончательно поверит, что перед ним – всего лишь обиженная жена.

– Прошу вас, – шепчет она. – Не рассказывайте моему мужу.

– Я не стану. – Пауза. – Хотя моего отца бы только обрадовало, что Макбет обходится со второй женой так же жестоко, как и с первой.

Россиль вспоминает трактат короля Дункана о ведьмах. Труд мой был замыслен, дабы явить миру две вещи: первое – доказательство, что сии дьявольские происки были всегда и существуют поныне. Второе же – разъяснение, как надлежит судить их и какой суровой каре обречь. Возможно, он ещё более жесток, чем она думала. Возможно, ему доставляет радость, когда женщину с ведьминской меткой берёт в жёны мужчина, способный сделаться её тюремщиком. Возможно, это и есть та суровая кара, о которой он писал.

Вторая жена. Россиль не справляется с голосом – он заметно дрожит, когда она отваживается задать вопрос:

– А его первая жена тоже носила ведьмовскую метку?

Молчание. Россиль безумно хочется увидеть лицо Лисандра, змеисто-зелёные глаза и бессонные круги под ними.

– Некоторым мужчинам нравится мучить женщин независимо от того, связаны ли они с колдовством, – произносит он наконец. – Но ваш муж действительно имеет обыкновение выбирать себе жён, окружённых некоторыми… легендами. Что сильно беспокоит моего отца.

Его отца – короля Дункана, осыпающего своих друидов золотом.

– А вы? Вас это тоже беспокоит? – спрашивает она.

Он фыркает с некоторой ноткой веселья.

– Мой отец принимает всё ближе к сердцу, чем кажется. А о моём мнении можете и вовсе не волноваться.

– Я лишь хотела узнать, что думает об этом принц, – говорит Россиль. – А не будущий король. Едва ли принц, как вы себя назвали, – добавляет она.

Она не ждёт от Лисандра осмысленного ответа на такой неуклюжий лобовой намёк, но тот подхватывает:

– Вам, видимо, интересно, кто же получит корону. Сиятельный младший сын, благородный лев, обладающий всеми добродетелями рыцаря из книг и единственным прискорбным недостатком: родиться вторым – или его мрачный старший брат, от которого шарахаются люди, чьё единственное достоинство – оказаться первенцем.

Россиль изумлённо выдыхает. Она не предполагала, что он выскажет такое напрямую.

– Я знаю, каково это, – осторожно замечает она, – видеть, что тебя боятся люди.

Она чувствует движение воздуха, холод отступает. Лисандр придвигается к ней так близко, что она чувствует тепло чужого тела – непривычное тепло, не от открытого огня, а от живой плоти и горячего тока крови.

– Предполагаю, вам это известно лучше многих, – мягко соглашается он. – И также прекрасно известно, что Гламис – небезопасное место для таких женщин, как вы.

У Россиль сердце уходит в пятки.

– Расскажите мне о ней. О предыдущей жене лорда Макбета.

Но Лисандр не успевает ответить – в ближайшем коридоре слышится неясное движение. Шаги и приближающиеся незнакомые голоса – возможно, это идут стражники из отряда Дункана. Взяв Россиль за плечо, Лисандр уводит её с прохода к стене, и они оба прислоняются к холодному камню.

– Время на исходе, – говорит принц с сожалением. – Но… леди Россиль. Если ваш лорд-супруг поднимает на вас руку, одного вашего слова о его злоупотреблениях будет достаточно, чтобы я вмешался.

Его слова неожиданно причиняют ей боль, словно наконечник стрелы, застрявший между рёбер. Что за дело принцу до того, как другой дворянин обращается со своей женой? Его вмешательство было бы воспринято как серьёзное оскорбление. Наверняка Дункан не допустил бы этого – не позволил бы сыну, пусть даже менее любимому, подвергать себя бесчестью, вступаясь за ведьму. Он лишь принц – не король, не император. Какое право он имеет спасать раба от смерти в пасти миноги?

– Зачем это вам? – с трудом выдавливает она. – Зачем ронять свою честь ради меня? Зачем рисковать собственным правом по рождению?

Повисает молчание, лишь бурная ночь шумит вокруг.

– Потому, – медленно отвечает Лисандр, – что мне не хотелось бы, чтобы вы остались здесь без единого защитника. – Он делает паузу. – А что до короны – мне всё равно не суждено её носить.

Они расходятся по своим комнатам без окон. Наконец Россиль открывает глаза – глазные яблоки болят, словно мягкие белки истыканы кончиками смятых ресниц. Она разжимает пальцы, отпуская порванную вуаль. Та мягко ниспадает наземь, укрывая кружевом каменные плиты.

Из этой неожиданной беседы Россиль усвоила три вещи.

Первое: у её мужа явно есть склонность к женщинам-ведьмам.

Второе: он без колебаний заменит одну ведьму на другую.

Россиль воображает себе печальную участь Первой Жены: как она, подобно бедной Хавис, исчезает в чёрных волнах. Да, ей в точности неизвестно, утопили ли Первую Жену. Но в Гламисе, в замке над бурным, вечно голодным морем, это самый простой способ убийства. Если Россиль не угодит Макбету, то разделит ту же участь. Либо стать кинжалом в его руке – либо погибнуть по его воле. Гламис – небезопасное место для таких женщин, как вы. В этом отношении Макбет похож на Кривоборода. Всё в этом замке должно служить ему.

Третье: Лисандр желает защитить её. Однако это умозаключение довольно зыбко, во многом принц Камберлендский остаётся для Россиль загадкой. Непонятно, почему он вообще обратил внимание на очередную жену очередного лорда, страдающую от дурного обращения. Наверняка он видел сотни таких жён, молодых девушек, которые прячут под белыми покрывалами стыд за то, что их ляжки покрыты кровью, или пожилых вдов с морщинистыми безгубыми ртами. Вероятно, такой была и его мать. И такой же станет его дочь – если когда‑нибудь родится.

Россиль не понимает, почему он спас её от смерти. И не может, по сути, быть уверенной в том, что он решится сделать это снова. Он сказал, что ему нечего терять, но, если он не считает себя наследником короля, есть ли у него власть спасти её?

Согнувшись, Россиль упирается лбом в каменную стену. Под веками у неё плавают кругами в бассейне воображаемые миноги. Она снова слышит короткий предсмертный вскрик мальчишки-конюха. И ей приходит на ум, что источник яда всегда был внутри её и от этого яда почернела её душа.

Прежде Россиль не бывала в покоях мужа. Они намного просторнее её комнаты, здесь даже есть большое окно, забранное железной решёткой. До утра Россиль дремала урывками, просыпалась, задыхаясь, и снова засыпала, и от влажного, сероватого дневного света снаружи у неё рябит перед глазами. Она надела другую вуаль вместо порванной, и теперь эта завеса, отгородившая от мира её воспалённые глаза, кажется ей благом.

На полу за спиной Россиль лежит такая же медвежья шкура, как в её комнате. Та же застывшая рычащая гримаса, такие же жёлтые клыки. Возможно, когда‑то это была пара медведей, убитых парными рогатинами.

За спиной у Макбета кровать, она также вполовину больше, чем в спальне Россиль. Достаточно велика, чтобы они свободно поместились на ней вдвоём. От этого зрелища у Россиль мучительно сводит живот. Она напоминает себе об обещании мужа, о том, что он вынужден чтить древние обычаи. У неё осталось ещё две просьбы. Два невыполнимых поручения, что отделяют её от боли и липкой крови на простынях.

Свет, струящийся сквозь оконную решётку, образует на полу ровный клетчатый узор. Россиль отделяют от Макбета всего лишь два квадрата света. Вуаль на ней колышется от его тяжёлого дыхания.

– Говори, – велит он. – Расскажи мне, как ты это сделаешь.

Его план был подробно изложен для Россиль, точно развёрнутая карта на столе в зале совета. Каждое слово калёным железом впечаталось ей в мозг. Она делает глубокий вдох.

– Я пойду в покои короля глубокой ночью. – Её голос – еле слышный шёпот. – Я заколдую его камергеров. Я убью его.

– И ещё скажи, почему я не могу сделать это сам.

– Поскольку, – отвечает она тихо и покорно, – когда короля найдут мёртвым, канцлер проведёт обряд воззвания к крови. И когда над телом Дункана произнесут священные слова, в твоём присутствии смертельная рана начнёт кровоточить.

Он поднимает руку и касается её щеки.

– Именно. И я найду надёжный способ держать тебя подальше от зала, где будет происходить обряд. Никто не заподозрит, что женщина способна на такую жестокость.

На словах это звучит очень просто. Чрезвычайно просто. Но в этом плане так много тёмных мест, чёрных нор, и в каждую из них Россиль рискует провалиться. Что, если у неё не выйдет околдовать камергеров? До этого она применяла свой колдовской дар только один раз, в тот день в конюшне, и больше никогда этого не повторяла. Ей неизвестны ни возможности, ни границы её силы. Что, если она не сумеет убить короля сразу, он закричит и кто‑то услышит крик? Что, если она не сможет заставить себя нанести смертельный удар?

И ещё Лисандр – его слова звучат у неё в ушах, как шум моря в раковине. Мне не хотелось бы, чтобы вы остались здесь без единого защитника. Он ничего не обещал ей, это всего лишь пожелание – а раз он не произнёс никакой клятвы, будет ли это предательством с её стороны? Но всё же при мысли о нём у Россиль под рёбрами словно проворачивается нож.

С трудом ей удаётся выдавить:

– Я боюсь подвести тебя, мой лорд.

Большим пальцем Макбет легко касается её скулы, на долю дюйма ниже глаза.

– Ты не подведёшь меня. Ты же помнишь? Твоя миссия благословлена свыше. Ведьмы изрекли своё пророчество. Я ведь преуспел в Кавдоре, верно?

Она кивает.

– Тогда и твоя рука не дрогнет.

Россиль не может заставить себя взглянуть на него. Она снова кивает, не поднимая глаз.

– Да, мой лорд.

Рука мужа опускается с её лица на горло, к цепи ожерелья. Он берётся за рубин двумя пальцами.

– Я нанёс верный удар, – делится он. – Густой, горячей крови Кавдора было столько, что мне казалось, будто мне уже никогда от неё не отмыться. Колет, килт – всё промокло насквозь. Моих кроваво-красных рук устрашились бы святые. И всё же я не колебался ни секунды – и я не жалею. Таков мир, им правит насилие.

Все мужчины охотно заявляют это: «Моя воля – закон, моё желание – всеобщая истина, мне в угоду устроено всё в мире». Даже герцог, более скупой на насилие, ничем от них не отличается. Россиль вновь вспоминает руку отца, скользкую на ощупь от чужой крови.

– Я добыл себе титул, тебе – ожерелье, – тихо продолжает Макбет. – Одно деяние удовлетворило нужды нас обоих. И теперь будет так же. Моя королева – в грядущем.

Россиль хочется заткнуть себе уши, чтобы не слышать его голос. Ей отвратительна мысль о том, что всё это началось с её просьбы, с этого проклятого рубина, который теперь больно давит ей на горло. Ненасытная жадность её мужа сделала из её страха нечто огромное и чудовищное. И всё это лишь потому, что она не смогла преодолеть себя и отдаться супругу, подобно всем другим женщинам в мире. Вот это истинная жестокость, порождённая семенем её отца. Длинные зелёные побеги зла, оплетающие её сердце.

Опустив взгляд, она вдруг пугается собственных рук – на мгновение ей мерещится, что они сделались красными. Кроваво-красными. Сердце Россиль сжимается от ужаса. Но стоит моргнуть – и она снова видит свои обычные бледные кисти, чистые, непорочно-белые. Но ей недолго осталось сохранять их в чистоте. Она вновь прячет руки под широкими рукавами, чтобы больше на них не смотреть.

– Да, – шепчет она. – Да будет так.

Но сперва ей приходится пережить ещё один ужин с королём. На этот раз здесь только Макбет и его высокие гости. Разумеется, Банко приглашён тоже. И Флинс. Его подвиг обеспечил ему место рядом с отцом, и он с гордостью выставляет напоказ свежий шрам, знак доблести.

Однако теперь рядом с мужем сидит Россиль. Не мужчина, который всё это время был его правой рукой. Весь вечер Россиль чувствует на себе испепеляющий злобный взгляд Банко. Его место заняли, нарушили удобный и понятный порядок его мира.

Король Дункан сидит во главе стола. Ему трудно есть, он проливает вино на колет, не может донести кусок до рта. Его беспомощность, его немощь внушают ужас. Россиль сидит, опустив взгляд в тарелку. Макбет немного отодвигается, словно постыдное нездоровье короля заразно. Или, возможно, его отвращает сознание того, что он в последний раз видит Дункана живым.

И всё же, даже если он ощущает вину, это не влияет на его намерения.

– Завтра мы поедем на охоту, – заявляет Эвандер-Йомхар. – Банко говорит, день будет солнечный. Редкое явление в Гламисе! – Его громкий смех особенно гулко отдаётся в огромном пустом зале. Россиль вздрагивает.

– Хорошая погода – предвестие доброй охоты, – подтверждает Банко.

Охоты не будет. Завтра всё будет по-другому: остывшее тело, скорбящие сыновья и королевство, разваливающееся на части, точно земля под молодыми корнями дерева.

Лисандр сидит на противоположном конце стола, поэтому Россиль удобно наблюдать за ним. Он по-прежнему немногословен и ест очень мало, но, судя по беглым острым взглядам на соседей, внимательно слушает, что говорят вокруг. И также время от времени поглядывает на Россиль. От его взглядов её бросает в жар, вся кровь приливает к коже.

Насколько опасно будет сознаться ему? Рассказать о намерениях мужа, чтобы король бросил его в темницу? Лисандр сказал, что защитит её, но что, если он ей не поверит? Или его защиты окажется недостаточно – при дворе воинов-мужчин? Макбет – родственник Дункана, он только что доказал свою преданность, убив Кавдора. Скорее её саму казнят за предательство лорда-супруга – или просто посмеются над женщиной, повредившейся в уме. Она что, из тех падающих ниц мучениц, которые утверждают, что могут говорить с Богом? Ещё, видимо, верит, что ветер нашёптывает ей пророчества? Такую беспокойную жену надо держать в ежовых рукавицах. Давно пора отрезать ей язык. Зашить ей рот.

Никто не замечает, что и ей кусок не лезет в горло. Залу заполняет эхо громогласных речей Эвандера, наконец вмешивается муж Россиль:

– Удобно ли вас разместили? – спрашивает Макбет.

В мутных глазах короля мелькает лёгкая заинтересованность.

– О. Да. Лисандр?

Лисандр поднимает взгляд. Россиль одновременно боится и надеется, что он посмотрит на неё. Но он лишь спокойно встречает взгляд Макбета и говорит:

– Вполне удобно.

– Хорошо, – кивает Макбет. – Я доволен.

Россиль уверена, что никто, кроме неё, не смотрит на его пальцы, крепко стиснувшие край столешницы. Обкусанные пожелтевшие ногти глубоко впиваются в дерево. Время течёт медленно, как река, забитая льдом, но вот ужин завершается и приходят слуги – убрать тарелки и несъеденную еду.

Камергеры короля помогают ему подняться с места. На подбородке у него виднеется засохший след вина. Лисандр встаёт вслед за отцом и неожиданно тянется через стол вытереть подбородок короля. Нежность этого жеста поражает не только Россиль, но и всех остальных в этом зале. Невозможно определить: он хороший сын, поскольку неусыпно заботится об отце, или, напротив, плохой сын, раз привлекает внимание к его позору. Дункан трясущейся рукой хватает Лисандра за руку. Сухими потрескавшимися губами он целует пальцы сына и прикрывает глаза. В этот момент как будто замирает само время, и лишь когда старый король отпускает чужую руку и Лисандр отходит прочь, естественное течение минут возобновляется, но неровно, как у корабля, плывущего по бурным волнам.

Обычные любезности: спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи. Завтра охота, как потеплело, все необходимые почести оказаны.

Дункан хромает прочь из залы, камергеры идут по обе стороны от него, сыновья – за ним. Макбет встречается взглядом с Россиль и едва заметно кивает.

Слуг в коридорах нет – так нарочно подстроил Макбет. Россиль идёт очень медленно, шаркая о камень подошвами туфель. Произошло невероятное: она перестала слышать шум океана. Ей приходится остановиться и прислушаться, вновь уловить его ритм, чтобы убедиться, что её чувства не притупились. Большинство факелов на стене погашены, но она движется вдоль цепи зажжённых (возможно, это тоже дело рук Макбета) прямо к покоям короля Дункана.

У дверей стоят два его камергера. Слышны их тихие, низкие голоса и смешки – они перешёптываются, чтобы убить время на посту. Хорошие стражники такого себе не позволяют. Люди Кривоборода точно не разговаривали бы и не смеялись. Они бы стояли, заложив руки за спину, неподвижно и безмолвно, словно шашки на его доске. Россиль подходит к ним.

Они перестали фыркать от смеха, но их лица, раскрасневшиеся щёки выдают недопустимую для стражей распущенность. Россиль бы не удивило, если бы они позволили себе хлебнуть вина на кухне. Левый камергер расправляет плечи и, откашлявшись, вопрошает:

– Леди Макбет, что вы делаете здесь в столь поздний час?

Естественно, она заранее обдумала, что сказать им. Но слова во рту обращаются пеплом. У обоих мужчин в ножнах на боку висят мечи – но, в отличие от оружия людей Макбета, с позолоченными рукоятями. Россиль пытается оценить их непредвзято: да, они всего лишь слуги, причём посредственные. Их клинки не помешают её затее. Они не смогут поднять меч на даму.

Не говоря ни слова, она вскидывает руку и поднимает с лица вуаль. Оторопевшие стражники бормочут что‑то протестующее, но ни один не успевает возвысить голос: Россиль поочерёдно глядит им в глаза, а следом приказывает:

– Молчать.

Оба мгновенно захлопывают рот. Оба неотрывно, немигающе глядят на неё. Внезапная перемена, неуловимая метаморфоза: они не паникуют, не дёргаются, как нимфа, обращённая в дерево, или несчастный смертный, ставший цветком или рыбой. У Россиль перехватывает горло.

Вот это и есть власть. Одним словом, одним взглядом она переделала миропорядок по собственному разумению. Должно быть, это чувствуют короли каждый день своего правления, именно это чувствует отец Россиль, когда вся Бретонь склоняется перед ним и меняется согласно его воле.

Камергеры молча пялятся на неё. Они слегка покачиваются на месте взад и вперёд, но не отводят взгляда. Россиль глубоко вдыхает.

– Откройте дверь, – велит она. – Впустите меня в комнату.

Для их тел повиноваться её приказам теперь не менее естественно, чем дышать.

Король спит на спине, сложив руки на груди. Комнату наполняет одышливый храп.

Россиль подходит к кровати. Дункан не шевелится. Впервые ей удаётся разглядеть его черты в таких подробностях, какие не позволял прежде взгляд на расстоянии. Густые брови с нитями седины. Глубокие морщины, обрамляющие рот, позволяют предположить, что когда‑то он часто и легко улыбался. У него сохранилась, несмотря на возраст, густая копна волос, и местами видно, какого цвета они были изначально – медные, как у Эвандера. Грудь Дункана плавно поднимается и опускается на каждом выдохе.

Это живой человек с бьющимся сердцем, дышащими лёгкими и горячей кровью – нет, нет, Россиль не сможет этого сделать. Она зажимает себе рот ладонью, чтобы король не проснулся от её сдавленных всхлипов. Когда Макбет рассказывал ей о смерти тана Кавдора, убийство в его устах представало нетрудным, но опьяняющим удовольствием. Как это возможно?

В лифе платья спрятан кинжал – кинжал Макбета, тот, что нанёс последний удар Кавдору. Благословлённый, как она полагает, пророчеством Прачек. Но когда Россиль лезет за оружием, её осеняет мысль, которую напрочь упустил её муж. Он уверенно заявил, что не даст ей показаться на глаза друиду, пока тот проводит воззвание к крови, но что, если у него не выйдет? А что, если… Россиль не понимает границ своей силы, не знает, как долго продлится воздействие, сохранится ли внушённая ею мысль в умах камергеров после её ухода. Возможно, едва она скроется в коридоре и они заморгают, словно пробудившись ото сна, они вспомнят, как леди тихо зашла в комнату – и вышла с руками в крови?

В желудке Россиль волной вздымается паника – и оседает тошнотворной пеной. По крайней мере, король всё ещё не двигается. Даже на ночь он не снимает массивные перстни с драгоценными камнями. Нарочито медленно Россиль разворачивается к камергерам.

Оба безотрывно смотрят на неё пустым немигающим взглядом. Пропали без следа безыскусная грубая весёлость, смешки, пьяный румянец. В желудке Россиль липко плещется тошнота. Как же ненадёжна её власть, неужели так будет всегда? Или она, Россиль, когда‑нибудь привыкнет к власти настолько, чтобы её утрата казалась хуже смерти?

– Подойдите сюда, – велит она осипшим голосом. – Обнажите мечи и…

Мужчины двигаются, точно ожившие бронзовые статуи, полностью послушные её воле. Приблизившись к постели короля, они вынимают из ножен клинки, и от шороха металла о кожу Дункан всё же вздрагивает и его веки трепещут. Весь свет в комнате исходит от очага, приглушённый далёкий рыжий отблеск, а король даже при дневном свете почти слеп, так что он ничего не увидит, он может только слышать чужое присутствие, и…

В приступе страха он панически зовёт:

– Лисандр! Лисандр!

Сердце Россиль на мгновение замирает. Даже этот хиреющий больной старик, почти не сознающий себя, ещё не проснувшийся, так рвётся к сыну – словно мать к холодной колыбельке младенца. В этот момент Россиль кажется, что она скорее перережет горло сама себе, чем причинит ему вред. Но его крики становятся громче, и скоро их услышат, поэтому Россиль закрывает ладонью его рот (губы, что целовали пальцы Лисандра), и он потрясённо сбивается, лишь зрачки в слезящихся глазах мечутся в слепом животном ужасе.

– Убейте его, – сдавленно приказывает Россиль. – Пожалуйста, быстрее, пожалуйста…

Она сама звучит как ребёнок. И тогда – она так и не узнаёт, был ли оправдан её страх. Потому что именно в этот момент её разум покидает тело, словно ей вскрыли череп трефином, чтобы выпустить чёрный туман злых духов. Она наблюдает как бы откуда снаружи, со стороны, как два клинка пронзают обвисший живот старого короля. Заколдованные камергеры налегают на рукояти. Дункан кашляет, по подбородку у него течёт кровь. Но его дыхание обрывается вместе с жизнью – кричать он больше не будет.

Клинки мечей вновь появляются на свет, блестя алым от крови. Сами раны скрыты под простынями и ночной сорочкой короля, но кровь из них мгновенно пропитывает ткань, начинает капать на пол. Каждая секунда тянется целую жизнь. Россиль, всё ещё находясь вне собственного тела, слышит собственный судорожный вздох.

Руки камергеров безвольно падают по бокам. С мечей также капает кровь. Как скоро колдовская власть Россиль над ними иссякнет до последней капли? От этой мысли разум Россиль устремляется обратно, и она возвращается в своё тело, словно вселяется в себя призраком. Невозможно удерживать их под чарами вечно. Их взгляды прояснятся. Руки и ноги снова будут повиноваться их воле. И как только они смогут двигать губами, они откроют рты и скажут: «Это была ведьма, невеста-чужестранка, леди Макбет».

Россиль снова смотрит им в глаза, поочерёдно. На этот раз всё проще. Для неё они уже перестали быть людьми – это её послушные орудия, мечи, независимые от держащей их руки, шашки на доске. Удовольствием это не назвать, но всё же Россиль ощущает некоторую удовлетворённость. Она сыта, даже пресыщена, хотя обильная трапеза не имела вкуса.

– Поднимите мечи, – говорит она спокойным, не дрогнувшим голосом, – и вонзите друг другу в сердце. Со всей силы.

Кровь на клинках ещё не успела высохнуть. В свете очага алые потёки сияют рубиновым. И на этот раз никакие одеяла не загораживаю от взора Россиль, как клинки вонзаются в плоть, прорубая сухожилия и хрящи, раскалывая грудину. Две одинаковые зеркальные раны. Когда оба вновь выдёргивают мечи, наружу бьёт кровь. Фонтан брызг, горячих, как языки пламени, заливает лицо Россиль и перед её платья.

Россиль уже лишила этих несчастных всего, что было в них человеческого, поэтому они умирают безмолвно, без единого крика. Тела обрушиваются наземь, точно поваленные деревья. У них даже не закрываются глаза. Они лежат на полу там же, где стояли, лицом на холодном камне, изогнув руки и ноги под странным углом.

По полу растекается кровь. Край лужи пачкает подол платья Россиль. Мягкие туфли быстро промокают, прилипая к каменным плитам. Именно это говорит всякий мужчина, впервые убив другого: я не знал, что крови будет так много. Россиль искренне презирает себя за эту унылую, банальную мысль.

В её комнате стоит ведро с водой, в нём она умывает руки и лицо. Платье загублено безнадёжно. Россиль лихорадочно раздевается – вся ткань покрылась жёсткими бурыми пятнами засохшей крови. Она зажигает огонь в очаге и бросает туда злосчастное платье. Вспыхивают искры.

Теперь уже можно действовать хладнокровно, делать только то, что необходимо. Россиль, обнажённая, становится на колени на медвежью шкуру и упорно трёт собственную кожу до болезненных ссадин. Кончики волос, под ногтями. Кровь пристаёт к странным, неочевидным местам: остаётся за ухом. В ямочке на подбородке. Она старательно отмывается до тех пор, пока под кожей не проступают, как узор трещин на льду, синие вены.

Под конец она улавливает в мутной воде собственное отражение. Прежде она бы увидела там девушку, красивую, но несколько странную, в особенности из-за глаз. Прежде она бы широко раскрыла рот – проверить, не выросли ли у неё острые зубы горностая. Она так жаждала получить хоть крупицу силы, способную сделать её чем‑то б´ольшим, нежели покорное тело в подвенечном платье.

Теперь у неё горят щёки – но не от румянца, а от крови короля Дункана. Она преобразилась? Или просто явила своё истинное лицо? Одно она знает точно: больше она не Россиль из Бретони, не Розель, не Розали и даже не Росцилла. Теперь она леди Макбет – и только.

Акт III

Король в грядущем

– VII —

Россиль просыпается на медвежьей шкуре на том же месте, где заснула, обнажённая, пойманная в сеть собственных влажных волос. Садится, разминает руки и ноги. Странно, но она не плачет. Ей даже не хочется плакать, слёз нет. Она роется в сундуке с одеждой, находит платье, одевается. Покрывает голову самой тонкой вуалью.

Что ей делать сейчас, какой предстать пред ними: оцепеневшей от нежданного потрясения, с бесстрастным выражением лица, с холодным недоумением в глазах? Или плакать навзрыд, как растерянное, испуганное дитя? Или молча смотреть в землю, словно глухонемая? Россиль из Бретони предпочла бы именно это. Не выказывать никаких чувств, которые в будущем могут использовать против тебя. Сейчас такое суждение кажется чрезмерным упрощением. Лучше иметь одну внешнюю личину и уже под ней скрывать нечто другое. Возможно, ей следует скорбеть открыто, и это будет менее фальшиво, чем кажется на первый взгляд. Сложив руки вместе, она отчётливо ощущает на коже липкие следы крови мёртвого короля.

Что же сделает леди Макбет? Не остаётся времени обдумать решение до конца. Из лабиринта коридоров слышится чей‑то крик.

Она приходит на место последней: все мужчины, вершители судеб, уже здесь. Её муж стоит, скрестив на груди руки, с нечитаемым лицом. Он, видимо, избрал личину мрачной подозрительности. Глаза у Банко рядом стальные, безжалостные, но в то же время он надут от гордости, он надменно выпячивает грудь, тайно наслаждаясь возможностью вновь быть рядом со своим лордом, без неотвязной тени его жены между ними. Флинс держится близко к отцу, его зеленоватое лицо откровенно выражает ужас, его заметно мутит.

Россиль проходит глубже в комнату. Никто не обращает на неё внимания – кроме Макбета. Он видит её и жестом подзывает к себе.

В каждом уголке спальни – кровь. Эта комната словно обратилась в уродливое живое существо с широкой сетью кровеносных сосудов, разбегающихся во все стороны от сердца: от трёх мёртвых тел. Россиль выдерживает только один беглый взгляд в их сторону. В глаза ей бросается тыльная часть запястья одного из камергеров – мраморно-белое чистое пятно посреди кровавой резни. Эта нежная чёрточка, неведомым образом уцелевшая в центре этой бойни, восстанавливает память Россиль. Это мужчина. Этот мертвец был мужчиной. Когда‑то мать держала его у груди. Когда‑то возлюбленная льнула к нему на влажных от пота простынях.

Эвандер, стащив тело короля с постели, прижимает его мёртвые руки к груди. Ресницы у него мокрые, он рыдает, не пряча слёз, давясь гортанными всхлипами ярости и скорби. В подобном редком случае мужчина может плакать, не стыдясь, – ведь его горький плач сквозит обещанием мести.

Лисандр молча стоит рядом на коленях. Можно было бы принять этот жест за сожаление, тем более что за его спиной маячит фигура канцлера, но его лицо полностью лишено выражения. Россиль даже рада его бесстрастности, поскольку вид его горя – единственное, что могло бы её сломить.

Склонившись к залитым кровью остывшим телам, Лисандр опускает руку к шее одного из камергеров. Прижимает к коже два пальца, словно щупает пульс.

– Тела мертвы уже несколько часов, – заключает он, вставая. – Они полностью истекли кровью, и началось окоченение.

– Мы проведём воззвание к крови сейчас же, – сурово объявляет канцлер.

– Они за это заплатят, – хрипит Эвандер. Всё ещё прижимая тело отца к груди, он обводит комнату свирепым взглядом, хотя глаза его полны слёз. – Того изменника, того, кто совершил это злодейство, я повешу и выпущу ему кишки; я набью его утробу молоком и мёдом и оставлю на пир насекомым, я…

– Изменники мертвы, – прерывает его Лисандр.

Сквозь гнев Эвандера проступает удивление, его щёки заливает краска.

– Что? Как?

– Отцу нанесли две раны, – поясняет его брат. – Мечи его людей – в его крови. Он принял смерть от рук собственных камергеров.

Россиль подходит к мужу и встаёт рядом с ним. По его лицу заметно, как к нему постепенно приходит осознание. На мгновение его резкие черты смягчаются неуловимым выражением, похожим на нежность, которой Россиль никогда не замечала в нём раньше. Без предупреждения он сгребает жену за плечи и прижимает к груди.

Этот жест потрясает её настолько, что она поневоле радуется возможности спрятать лицо в ткани чужого колета – так никто не услышит её краткий вскрик удивления. Объятия Макбета крепки, одной рукой муж обнимает её за спину, другой поддерживает за затылок. Его большие пальцы почти полностью охватывают её череп. Он держится за неё, как утопающий – за плывущую бочку. Это обычный жест выражения привязанности между мужем и женой – но мало что другое могло бы удивить Россиль больше.

Между пальцами Макбета она замечает метнувшийся к ней взгляд Лисандра. Он не злой, скорее испытующий. Он ищет тайную боль на её лице, доказательства жестокого обращения от мужа. Лучше бы он не смотрел на неё вовсе. Россиль пугает, что вместо этого он может увидеть её отвратительное предательство.

– Нет, – мотает головой Эвандер. – Эти люди были преданы своему господину всей душой и служили нашему клану долгие годы. Ничто не побудило бы их к предательству. К такому. – Его голос срывается. – Все слуги отца любили его. Нет, я в это не верю.

– Обряд воззвания к крови всё покажет, – вмешивается канцлер. – И тогда, мой лорд, вы сможете отомстить.

В свой черёд вступает Макбет:

– В Гламисе всюду измена, – говорит он. – Недавно на мою собственную жену напали люди в масках. Эти же люди могли убить короля. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы найти их. И также отомщу, как причитается мне по праву.

Умный ход. Теперь у них с принцем есть общая цель. Россиль украдкой бросает взгляд на Флинса, чтобы проверить, хватит ли ему твёрдости духа после этих слов ничем не выдать себя. С его щёк уже сошёл зеленоватый оттенок, но теперь он бледен, как мертвец. Но это лишь остатки ужаса перед ликом смерти, решает она, а не искренний страх перед разоблачением. Ей хотелось бы так думать.

Эвандер медленно кивает Макбету, по-прежнему прерывисто всхлипывая, отчего кажется намного моложе своих лет. Горе обратило его в ребёнка. Лисандр опускает руку на плечо брата, кратко сжимает пальцы в знак поддержки. Этот заботливый жест почти сводит на нет самообладание Россиль. Как стремительны эти метаморфозы: мужчины одним кувырком снова становятся мальчишками, холодные маски сползают, обнажая несчастные лица. Для самой Россиль уже не тайна, насколько бережными могут быть руки Лисандра.

Столько тайн, думает она, новая и новая ложь распространяется по всему свету и привязывает её, Россиль, к какому‑либо мужчине. Прежде она боялась, что в Гламисе у неё не будет ни союзников, ни секретов. Теперь она словно моллюск в витой раковине; именно от неё всё начинает раскручиваться по спирали.

В Наонете к Россиль уже явилась бы, покорно кланяясь, швея и сняла бы мерки, чтобы в кратчайшие сроки изготовить чёрное платье и чёрную траурную вуаль. Но они в Гламисе, и Россиль, уже успев привыкнуть к этому, одевается сама. Платье цвета олова она сожгла, потому ей не остаётся другого выбора, кроме как надеть жемчужно-голубое, невзирая на слишком большой вырез для глубокого траура. Однако вряд ли мужчины обратят на это особое внимание. На фоне будущей мести, пролитой крови и, конечно же, притязаний на корону всё прочее становится ничтожным.

Россиль выливает ведро в очаг, и пламя с шипением гаснет. Среди обугленных головёшек застряли обрывки серой ткани. Но пахнет в комнате только пеплом. В воздухе нет металлического привкуса предательства. В этот момент Россиль снова выскальзывает из себя, и в её тело, как призрак, проскальзывает леди Макбет.

Всю челядь собирают в главном зале; Россиль впервые видит их всех вместе. Гонцы, сторожа, слуги, солдаты. Повара в грязных фартуках неловко ёжатся. Конюхи в заляпанных грязью башмаках смотрят в землю. На лицах стражников написано раскаяние. Преимущественно из-за того, что побагровевший Эвандер в бешенстве кричит на них почти час, сладострастно упиваясь собственной яростью.

Какой от вас прок, если вы не способны уберечь короля от вражеского клинка?

Вы глухие и не слышите криков ночью?

Мне бы стоило каждому из вас распороть брюхо вашими же мечами; тогда вы познаете ту же боль, что и мой отец.

Я казню вас всех за непригодность для своего дела. Это не менее тяжкий проступок, чем предательство.

Макбет позволяет это. Эвандер – принц, и, что ещё более важно, вопрос о престолонаследии пока не решён. Дункана больше нет в живых, чтобы озвучить свою волю (какой бы она ни была). За падающей короной тянется множество рук. Наверняка случится распря между братьями, так всегда бывает. А над их головами будут кружить стервятники, подобные её мужу.

Старший принц молча наблюдает, как исходит злостью его брат. Когда уже начинает казаться, что тот неутомим, Лисандр опускает ему руку на плечо и твёрдо говорит:

– Довольно. Ты добился того, чего хотел. Они достаточно напуганы.

Это правда: гонцы, сторожа, слуги и солдаты, повара и конюхи – все трясутся как осиновый лист. Грудь Эвандера бурно вздымается, он тяжело дышит.

– Нет! Не может быть довольно! – возмущается он.

Он ровесник Россиль или немногим старше. Юноша семнадцати, восемнадцати лет. В Гламисе он считался бы зелёным мальчишкой, как Флинс, не имеющим даже следа от смертельной раны, который можно с гордостью выставить напоказ.

– Ты противоречишь собственным намерениям, – возражает Лисандр. – С каждым мгновением тело отца всё холоднее.

Это наконец утихомиривает младшего принца. Эвандер усаживается на помост, низко опустив голову. Россиль мерещится, будто он утирает слёзы. Не поднимая головы, он тихо зовёт:

– Канцлер.

Это позорное зрелище. Россиль понимает, что её муж считает так же. Этот юноша продемонстрировал не силу, а неуправляемую бурю чувств. Как он будет править Альбой, если не может даже обуздать себя? Именно это будут говорить все хулители Эвандера. Если бы за каждого брата вёлся подсчёт сторонников, эта выходка стала бы весомым минусом против него

Тело короля со сложенными на груди руками лежит на помосте. Поскольку Россиль видела, как он лежит во сне, создаётся впечатление, что он продолжает спать. Кто‑то даже опустил ему веки. Канцлер с распятием, инкрустированным драгоценными камнями, преклоняет колени перед телом.

Тела мёртвых камергеров без каких‑либо церемоний свалили на краю помоста. Канцлер проводит рукой по залитой кровью сорочке короля, бормоча что‑то себе под нос.

– Для этого я должен остаться здесь наедине с трупами, – заключает он. – Если вам нужно узнать, не эти ли камергеры нанесли королю смертельные раны.

– Это мы проверим в первую очередь, – говорит Лисандр. С неестественной грацией он спрыгивает с помоста. Он облачён в чёрный траурный наряд, и кожаное верхнее платье плотно облегает его жилистое тело. Под глазами у него залегли ещё более тёмные круги, чем раньше, но над ними всё тот же острый и ясный зелёный взгляд. Нечеловечески зелёный, цвета сырого мха утром после грозы. Россиль не видела такого цвета с тех пор, как приехала из Бретони в бесплодный, поблёкший от ветров Гламис.

Тогда Лисандр действительно смотрит ей в глаза. Непоколебимо, бесстрашно, даже дерзко. От страха у неё холодеет под ложечкой. Нет, он не знает. Он не может знать. Он знает лишь, что две ночи назад она стояла на краю утёса, обдумывая, не броситься ли с него. Он знает, что на ней колдовская метка. Он знает, что муж дурно с ней обращается (хотя это не назвать откровением). Ему известен вес её тела, поднятого на руки.

Он не может знать, как при виде него у Россиль перехватывает горло или как напряжение скапливается у неё внизу живота, словно витки металлической проволоки, докрасна накалённые в кузнице. Щёки Россиль горят. Она отводит взгляд раньше, чем принц.

Макбет берет её за плечо – гораздо аккуратнее, чем она ожидала, – и выводит из залы. Лисандр и Эвандер захлопывают деревянные двери.

Канцлер завершает ритуал так быстро, что у Россиль не остаётся времени на переживания. Она не так много знает о воззвании к крови, но, видимо, это не самый сложный обряд. Буквально спустя несколько минут канцлер уже зовёт их вернуться в зал, и Эвандер врывается туда первым.

– Что вы узнали? – спрашивает он громко и требовательно, широким шагом пересекая зал. С его пути отлетает случайная скамья, и Россиль вздрагивает от неприятного скрежета деревянных ножек о камень.

Но стоит им всем подойти к помосту, как всё становится ясно без слов. Обе смертельные раны короля открылись. Мёртвая, застоявшаяся кровь уже вязкая, ближе к чёрному, чем к красному, точно глинистая грязная вода у берега ручья в половодье. Но у него в самом деле идёт кровь.

Со сдавленным вскриком Эвандер падает на колени и тут же закрывает лицо руками, хотя это не заглушает его громких рыданий. Лисандр вновь кладёт руку на плечо брата. Этот жест стал ещё более значимым, он говорит о многом, хотя никто не произносит вслух ни слова. У Россиль нет братьев и сестёр, и ей не дано понять, как от общего горя усиливается связь между ними. Но она без труда воспринимает то, что имел в виду Лисандр. Он любит брата. Они не станут воевать из-за короны отца. По крайней мере, довести их до войны будет трудно.

– Эти люди не напали бы на своего короля без причины, – замечает Лисандр, – тем более так, чтобы самим лишиться жизни. Они оказались втянуты в какой‑то серьёзный заговор. Здесь, в Гламисе.

Он обращается к Макбету, а следовательно, к Россиль тоже. Всё это время они были вместе – муж и жена. Рука и кинжал. Лорд и леди Макбет.

– Я говорил вам, здесь поселилась измена, – качает головой Макбет. – Кто‑то сеет раздор среди моего клана. Флинс, подойди. Расскажи принцу, что тебе известно.

Слово «принц» он произносит особенно резко. Флинс нерешительно шагает вперёд. Рана, нанесённая Россиль, выделяется даже в полумраке, она пока не зажила и до сих пор выглядит несколько устрашающе. Никто не подвергнет сомнению его доблесть.

– Мы с леди отправились на конную прогулку по землям Гламиса, – начинает Флинс. – Ей хотелось увидеть свою новую родину поближе. Не было причин опасаться… Наш лорд окружён почётом. Он всё делает для благополучия своего клана.

Он делает паузу. Россиль закрывает глаза. Пусть решат, что ей больно вспоминать этот страшный момент. Только бы больше ничего не заподозрили.

– У любого, кто наделён властью, есть враги, – отмахивается Макбет. – Продолжай.

Флинс сглатывает, по горлу прокатывается кадык, ещё сильнее искажая неровную линию шрама.

– Появились мужчины в масках, трое. Они напали на леди, от удара она лишилась чувств. Я отбился от них, но не мог броситься в погоню, чтобы не подвергнуть опасности жизнь леди Росциллы.

Лисандр кидает в её сторону беглый взгляд.

– Леди Росцилла, это правда?

Раньше Россиль казалось, что нет состояния более беспомощного, чем вынужденное молчание. Когда заранее знаешь, что твои слова ничего не значат, никого не тронут. Но теперь ей, как собаке, командуют: говори. Лги ради собственной жизни. Всё в этом замке имеет последствия. Каждое слово возвращается эхом.

– Да. – Она поднимает голову, чтобы встретиться с ним глазами. – И это… я не хочу вспоминать об этом подробно.

Лисандр некоторое время удерживает её взгляд. В памяти у неё всплывают слова Макбета. Принц Камберлендский слишком умён.

В итоге он заключает:

– Что вполне понятно. – А затем всё‑таки моргает и отводит взгляд.

Россиль выдыхает.

Принцы, канцлер, Банко и Макбет продолжают обсуждение. Называют один клан, другой. Всех этих людей могут казнить по ложному обвинению, их род может прерваться из-за её лжи.

– Я поеду разыскивать предателей, – заявляет Эвандер. – Они узнают остроту моего клинка, а я испробую на вкус их кровь.

– Наш друид уже проверил обрядом воззвания к крови всех мужчин из близлежащих деревень, – сообщает Макбет. – Но остались многие другие, в более отдалённых селениях. Клянусь вам, я не буду знать покоя, пока мы оба не отомстим. Во имя короля Дункана.

Эвандер кивает.

– Тогда отправимся сейчас же.

– Прошу прощения, – вмешивается канцлер, – но я не могу оставить этот вопрос без обсуждения. Вскоре весь мир узнает, что в Альбе больше нет короля. А страна без короля – это пища для стервятников.

Этот человек заседал в королевских военных советах. Он прав: мир с Англией достигнут Дунканом, это мир его покойной жены, мир, подкреплённый саксонской кровью, текущей в жилах его сыновей. На самом деле Этельстану не по душе Шотландия. А ирландцы, норманны и валлийцы тем временем точат когти со всех сторон. Смерть короля – это свежая рана: её нельзя надолго оставлять без лечения. Иначе рану наполнит кровь.

Повисает звенящая тишина.

– Брат, – говорит Эвандер. – Ты знаешь, какова была воля отца. Это должен быть ты.

Лицо Лисандра неестественно застывает. Он не торопится с ответом. Россиль озадачена не меньше других в этом безмолвном зале: любой мужчина броском устремился бы к лёгкой власти, получить которую сейчас проще, чем осушить кубок вина.

Наконец он отвечает:

– И ты также знаешь, что разум нашего отца был затуманен чувствами.

Эвандер яростно мотает головой.

– Нет. Долг живых – уважать желания умерших. Недуг повредил тело отца, но не рассудок. Ты старший. Ты…

– Я не подхожу для этой роли, – прерывает его Лисандр.

Он говорит на саксонском языке. Среди собравшихся в зале мужчин нарастает ропот. Не все знают саксонский, потому многие не поймут его слов. А те, кто поймёт, придут в недоумение. Лисандр смущает людей одним своим присутствием, он угрюм и молчалив, в отличие от бодрого и деятельного младшего брата, но такого объяснения недостаточно, чтобы оправдать нарушение порядка престолонаследия. Прежде иными королевствами правили и куда более неподходящие люди.

– Ради того, что ты отвергаешь, любой другой положил бы тысячи людей, – гневно отвечает Эвандер, также на саксонском. – Ты не считаешь себя человеком – но тогда это твой разум затуманен чувствами, брат.

Атмосфера в зале накаляется, словно воздух наполнен дымом. Оба принца напряжённо умолкают. Затем, поморгав и прочистив горло, вступает канцлер.

– Мы можем отложить коронацию до возвращения в Морей, – говорит он по-шотландски, чтобы снизить накал недовольства. – Но у Альбы много врагов, и голод их велик. Мы не должны показывать слабость.

Слышать эти слова отчасти забавно: Шотландией десятилетиями правили слабость и немочь, её король медленно чах от болезни. Морей – родовое гнездо клана Дункана. От Гламиса до него по меньшей мере неделя езды. За это время новость распространится повсюду, как свет сигнальных костров, за это время далёкие лорды успеют собрать войска, а далёкие короли – провести военные советы и испросить благословения священников.

– Тогда мы отправимся в Морей, – заключает Лисандр. – А если пойдут слухи, то можно объявить, что король умер от болезни. Это никого не удивит.

– И оставить убийство отца неотмщённым? – вскидывается Эвандер. – Нет. Я не поеду в Морей, пока не найду изменников и не уничтожу их. Всё правление нашего рода будет опорочено, пока не совершена месть. О клане Данкельд и так уже…

Он резко осекается. Да, о клане Дункана ходят разные слухи; как можно было не заподозрить в необъяснимом, страшном и продолжительном недуге божественной кары? Поговаривают, что именно поэтому Дункан взял в жёны благочестивейшую женщину, поэтому он осыпает своих друидов золотом и приглашает их за стол советов. Всё это – безмолвное покаяние за тайный грех. Конечно, это всего лишь легенды, немногие считают их правдой, для остальных все эти рассказы – пыль.

– Пустимся в путь сейчас же, – предлагает Макбет Эвандеру. – Я буду сопровождать вас во все деревни на расстоянии одного дня, Флинс, ты тоже поедешь. Я возьму с собой своего друида. И я отыщу изменников под страхом смерти.

Обычно яркое, румяное лицо Эвандера необычайно бледно, но даже сейчас они с Лисандром едва ли похожи на братьев. Он раздувает грудь.

– Хорошо, – соглашается он. – Я отправлюсь с вами – с тобой и мальчиком. Лисандр, вы с канцлером готовьтесь к отбытию в Морей.

Лисандр быстро отвечает:

– В такой момент нам не следует разделяться, это покажет слабость. Давай сейчас вместе отправимся в Морей. Мы можем снова вернуться в Гламис с целой армией.

Макбет как будто собирается что‑то сказать, но Эвандер успевает быстрее:

– Я не покину Гламис, не обагрив клинка, – рявкает он. – Это наш долг перед отцом!

Взгляды двух братьев скрещиваются, как клинки. Разделиться и остаться или объединиться и уйти? Но Эвандер подобен солнцу, и холодным и благоразумным рассуждениям Лисандра не под силу остудить его пыл и ярость. В конце концов старший принц отводит глаза.

Россиль уже достаточно узнала своего мужа, чтобы прочесть истинное выражение его лица, даже когда он пытается скрыть огонь во взгляде. Теперь его настоящие чувства выдаёт лишь подрагивающий рот. Хоть его губы и не складываются в улыбку открыто, он доволен.

Флинсу Макбет говорит:

– Вели седлать лошадей.

Флинс, всё ещё уязвлённый тем, что его назвали мальчиком, склоняет голову и резким шагом уходит прочь из зала.

– Мне тоже отправиться с вами, мой лорд? – спрашивает Банко.

– Да, отправляйся и ты, – говорит Макбет, и после этого Банко тоже закипает: о нём и вовсе подумали только задним числом.

Затем Макбет поворачивается к Лисандру, а от него – к Россиль.

– Желаю вам благополучного путешествия, – говорит он. – Моя жена позаботится о том, чтобы вас снабдили припасами и всем, что может понадобиться вам в дороге.

Макбет с отрядом покидают замок. Россиль трудно дышать. Проклятое ожерелье душит её, змеёй обвивает шею. Ей не даёт покоя взгляд Лисандра, странное ощущение от его присутствия, то, что они впервые остались вдвоём с той ночи, когда он спас ей жизнь и пообещал защиту, а она, ужаснейшим образом отвергнув его предложение, обагрила руки кровью его отца. Но страшнее всего – взгляд Макбета перед уходом. Его слова, два слова: «Моя жена» – были тяжкими, как камни, но взгляд, переместившийся с принца на Россиль, – напротив, острее клинка. В этом взгляде скрывались два других тайных слова.

Убей его.

Она не сможет. Это уже чересчур, почему он считает, что она на это способна? Она едва отмыла руки. Она уже обрекла на гибель трёх разных мужчин. Вот что значит на самом деле быть леди Макбет? Колдуньей, убийцей, кинжалом в руке мужа? Но, может быть, такой она и была всегда. Придворные Кривоборода, Обманщик, ле Трише, не зря боялись её. Гламис лишил её покрова невинности и обнажил скрытую под ними бесчеловечность.

Лисандр молча смотрит на неё. Даже в этом тёмном зале на его чёрных волосах блестит случайный отсвет. Принц убирает одну прядь с лица – беглым будничным жестом, от которого у Россиль стискивает горло. Ловкость его движений, изящный изгиб запястья, напряжённые сухожилия на тыльной стороне руки.

Она шелестит:

– Я прослежу, чтобы на кухне приготовили всё необходимое для вашего путешествия. Мне только нужно отдать распоряжения слугам. Позвольте… подождите здесь.

Лисандр кивает. Он приоткрывает рот, чтобы сказать что‑то, и даже это простейшее мимическое усилие на миг завораживает Россиль – как плавно размыкаются его губы, как быстро мелькает язык.

– Я буду у себя в комнате, – сообщает он. И, не давая Россиль добавить ни слова, выходит прочь из зала.

Кухни. Россиль не бывала здесь раньше, но хотя бы в этом месте разница между замком Макбета и замком герцога невелика. Пропитанные кровью разрубочные колоды, корзины с яблоками и корнеплодами, длинные связки чеснока, запах дыма, масла, кипящего сала. Повара, запинаясь, приветствуют её: они не меньше удивлены её приходом, чем она сама – необходимостью спуститься сюда. Она небрежно отмахивается от приветствий. Челядь разбегается по местам.

В её комнате до сих пор лежит кинжал Макбета, но она не желает использовать его для этой цели. Если уж ей придётся пойти на это, она не будет убивать этого человека тем же клинком, которым её муж зарезал Кавдора. Это чуждая и неприглядная смерть – когда незнакомец отнимает жизнь у незнакомца. Кухонный нож ближе всего к оружию женщины. Возможно, смертельная рана Лисандра будет выглядеть подозрительно, но это уже не имеет значения. Уже на заходе солнца род Дункана будет прерван.

Король в грядущем.

В одном месте кухни на деревянных колышках, вбитых в стену, висит различная утварь. Один нож, другой, лезвия зазубренные, лезвия ровные, чем‑то рубят и нарезают, чем‑то распиливают и раскалывают. Россиль нерешительно тянется к ним. Вскинутая рука выглядит мертвенно-белой, как склизкие конечности Прачек. Пальцы трясутся.

Россиль выбирает самый маленький нож: возможно, его пропажу заметят не сразу и его легче всего спрятать в лифе платья. Металл холодит кожу, но её плоть не способна его согреть. Она холодна и бескровна – женщина-змея. Выскальзывая из кухни, она уже не слышит собственных шагов, лишь шум нарастающего прилива в подземельях: волны упрямо вздымаются из тьмы, словно тянутся к свету.

Комнату Лисандра найти легко – со стороны двора, без окон.

Россиль заходит без стука. Небольшая комната мало чем отличается от её собственной, только на полу нет роскошной медвежьей шкуры. Лисандр стоит на коленях перед сундуком, его ловкие изящные руки укладывают вещи. Одежда, скатка белья. Россиль пытается высмотреть, не блеснёт ли среди ткани рукоять кинжала, но не видит ничего подробного. Должно быть, оружие Лисандра хорошо спрятано.

Это неважно, – говорит она себе. – Как только я подниму вуаль, всё уже будет неважно.

Лисандр поднимает взгляд.

– Леди Россиль?

Он всё знает. Она не понимает, откуда он узнал – и как ей самой передаётся от него это знание, но отчего‑то у неё кровь стынет в жилах. Что‑то мелькает в его глазах, в этих невероятных, невозможно зелёных глазах. У Россиль замирает сердце. Лисандр упирается ладонью в угол сундука.

Россиль шагает вперёд, нож давит на рёбра. Лисандр поднимается ей навстречу. Но как только он оказывается на ногах, Россиль вскидывает руку и не просто приподнимает вуаль, а полностью убирает её: срывает с головы и отбрасывает на пол.

И смотрит Лисандру в глаза – без какой‑либо преграды.

Россиль испытала это чувство лишь единожды, с тем мальчишкой-конюхом, но с тех пор минули годы, и, по мере того как взрослело её тело, вместе с ним росли и её страсти. Теперь они вспыхивают, распускаются пышным цветом, словно алые бархатцы. На следующем шаге Россиль бросается к Лисандру, и он ловит её руки в свои и накрывает губами её рот.

Поймав её в объятия, он крепко прижимает её к себе. Россиль обхватывает его за шею, опускает руку ему на загривок – у него мягкая кожа, как она и воображала, словно бархатистые розовые лепестки. Она приоткрывает губы, и Лисандр без тени сомнения погружается языком в её рот, словно появился на свет единственно для того, чтобы целовать её. Одной рукой он обвивает её талию, другой запутывается в её волосах и побуждает откинуть голову – он легко касается губами её подбородка и спускается поцелуями вниз по горлу.

Россиль скулит – она даже не подозревала, что способна издать такой жалобный, почти щенячий звук. Жар, свившийся в клубок внизу её живота, опускается всё ниже и глубже и наконец превращается в пульсацию между бёдрами. И тогда, словно это пульсирующее желание, пробившись наружу, передаётся другому, Лисандр крепко перехватывает её за талию, легко, ловко приподнимает и укладывает на постель под себя.

Он смотрит на неё сверху вниз, прямо ей в глаза. После такого не выжил ни один смертный. Волосы Россиль серебром рассыпаются по постели.

– Ты прекрасна, – шепчет он.

Неизвестное чувство заставляет её прошептать в ответ:

– Я странная. Неправильная.

– Нет, – возражает он. – Тебя принудили соответствовать форме, которая тебя ограничивает. И это тебе не на пользу.

Россиль не разбирает, где заканчивается колдовское принуждение и начинается он сам. Может быть, это её собственные слова просочились ему в рот. Одно мгновение она обдумывает эту виноватую, горестную мысль – но обнаруживает, что ей всё равно. Воздух в комнате напоен тяжёлой густой сладостью. Чем бы ни было это пламя, они горят в нём оба.

Лисандр вновь целует её горло, и Россиль непроизвольно откликается новым стоном. Ей стыдно так откровенно выражать свою потребность, поэтому она зарывается лицом в его плечо, заглушая звук его гладким кожаным коттом. От рта Лисандра у неё на шее наверняка останутся следы: гроздь синяков, фиолетовых с красными точками в местах, где кровь, не проливаясь, подступает близко к коже.

Россиль едва не начинает протестовать, поскольку это определённо выходит за рамки того, что позволит её муж даже в рамках выполнения его приказа. (Убей его.) Но прежде Лисандр расстёгивает её ожерелье. Стягивает украшение, и оно теряется среди простыней.

– Было так мерзко видеть его на тебе, – шепчет он.

Россиль отстраняется.

– Почему?

– Ведь это трофей из завоёванного Кавдора, да? Вопиющий символ гордыни твоего мужа – словно клеймо на тебе.

Она ощущает в себе достаточно смелости, чтобы взять его лицо в руки и наклонить к себе за подбородок.

– А что, если в нём не только чужая гордыня, но и моя защита? Оно словно мой щит.

Уголок его рта приподнимается в улыбке.

– Тогда я отдам тебе обратно твои доспехи, когда мы закончим.

Лисандр ложится на неё, вклинившись между её бёдер, заставляя её раздвинуть ноги. Он ещё раз целует её в губы, и её пальцы нащупывают завязки его котта, но ей не хватает времени распустить их до конца: почти сразу же Лисандр отклоняется от неё, касается губами впадинки над ключицей, следует ртом по линии лифа – нет, там нож, там нож, коротко паникует Россиль, но волны удовольствия смывают страх, – и наконец его голова ныряет меж её колен.

Он целует её бёдра, трогает её плоть, белую и мягкую от лёгкой жизни благородной дамы, и наконец достигает того места, где сама Россиль не осмеливалась касаться себя – во‑первых, потому что для женщины грешно самой, в отсутствие мужчины, доставлять себе удовольствие, и, во‑вторых, потому что она не хочет быть рабой собственной похоти, не хочет, чтобы желание делало её слабой. Она всегда считала, что нельзя доверять собственной телесной оболочке, что та предаст её расчётливый ум.

Теперь её не волнуют эти доводы. Она сжимает простыни в кулаках, пока Лисандр движется между её бёдрами, и от прикосновений его горячего сладкого рта внутри её что‑то поднимается волной, словно кровь пытается прорваться сквозь кожу. Она выгибается, спуская бёдра с кровати, и зажимает себе рот рукой, чтобы заглушить унизительный, чересчур человеческий звук. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько ужасно и чудесно плотской.

Внезапно всё прекращается. Лисандр поднимает голову, выпрямляется и, наклонившись над ней, уже без малейшей нежности ощупью находит в её лифе нож.

Сердце Россиль замирает, но она не может выдавить ни слова. Когда Лисандр встречается с ней глазами, там уже нет ни следа томления и ласки. Взгляд у него острый, как зелёный осколок хрусталя.

– Постой… – задыхается она.

Она пытается оттолкнуть его, подняться с постели. Но его рука мгновенно хватает её за горло.

– VIII —

Он почти не прикладывает силу и не пытается ей навредить, по крайней мере, пока она не дёргается, следовательно, ей мучительно нечем дышать из-за паники, а не от боли. Невзирая на протестующие бессловесные мольбы Россиль, свободной рукой Лисандр извлекает из-под лифа её платья нож. С минуту он разглядывает находку, хмыкает, словно его что‑то позабавило, и отбрасывает нож в сторону. Лезвие звенит о камень далеко вне досягаемости Россиль.

– Воинство Макбета, должно быть, оскудело, если он посылает собственную жену вершить такие чёрные дела.

– Прошу, – выдыхает она. – Отпусти меня.

– И ты снова попытаешься меня околдовать?

– Я не собиралась… я не…

– Да, – обрывает её Лисандр. – Ты та, кем тебя называют, Россиль из Бретони. Ты ведьма.

Он использует бретонское, а не шотландское слово. В попытке высвободиться Россиль вцепляется в его запястье обеими руками, но её потуги бесплодны – он слишком силён. В уголках её глаз вскипают слёзы. Крепко зажмурившись, она выговаривает:

– Я всего лишь кинжал в руке моего мужа.

Пустые, плоские слова. Лисандр снова издаёт смешок.

– Возможно, кого‑то другого ты бы убедила. Того, кто тешит себя идеей, будто женщины не обладают никакой силой, кроме той, что им даруют мужчины. – Теперь свободной рукой он расправляет юбку Россиль на бёдрах – неуместным, почти рыцарственным жестом, как будто помогает ей вернуться к утраченной скромности. – Пусть не своими руками, но я знаю, что это ты погубила моего отца и его людей.

Россиль осознаёт, что разыгрывать невиновность бесполезно, поэтому пробует изобразить гнев, но вместо этого слышит в своём голосе капризные нотки:

– А откуда ты это знаешь? Канцлер самолично провёл воззвание к крови.

– Канцлер не обладает ни крупицей прозорливости. Лишь проводит пустые ритуалы.

– Большая дерзость с твоей стороны – так дурно отзываться о главном советнике твоего отца.

– Полагаю, ещё большая дерзость – убить моего отца в его собственной постели.

Россиль не находится с ответом и плотно сжимает губы.

Неожиданно Лисандр чуть ослабляет хватку на её горле – Россиль тут же отпихивает его руки и заставляет себя сесть. Глаза печёт. Она пытается высмотреть у принца за плечом блеск ножа на полу, но его нигде не видно. Гибкое, сильное тело Лисандра преграждает ей путь к двери.

– Не пытайся бежать, – предупреждает он.

– Я не собиралась.

События разворачиваются в обратном порядке: Лисандр завязывает шнурки колета, прежде распущенные Россиль. Выуживает из простыней ожерелье с рубином и протягивает ей. Цепь у него на ладони сворачивается кольцом, как холодная змея. Россиль выхватывает украшение, её щёки пылают.

– Спасибо, – злобно буркает она.

Лисандр кивает.

Внезапно Россиль охватывает новая волна унижения. В памяти прокручиваются последние несколько минут: она падает в его объятия, он прижимает её к кровати и страстно целует, пока хватает воздуха в лёгких, – она ведь поверила, что это её чары пробудили в нём похоть. Но он не был околдован, и все его страстные слова, так воспламенившие её, были ложью, искусным притворством. Больше всего его занимал нож в лифе её платья – и то, как отобрать у неё оружие.

– Значит, на самом деле ты ничего такого не чувствуешь? – невольно вырывается у неё. Вопрос тщеславной, легкомысленной девчонки.

– Мне стоит спросить тебя о том же? – Пристальный взгляд Лисандра встречается с её раздосадованным взглядом. – Ты изобразила желание в своих целях, чтобы обманом приставить мне к горлу нож?

От смущения она почти теряет дар речи.

– Ты сам назвал меня ведьмой, – огрызается она наконец. – У таких созданий нет человеческих чувств.

– Я в это не верю, – отрезает он без малейших колебаний, с поразительной уверенностью. Россиль смотрит на него с удивлением; её тело до сих пор полыхает остаточным жаром. Волосы Лисандра взлохмачены после их возни в постели, но по-прежнему блестят, словно океан под луной. Узкий нос, словно созданный резцом скульптора. Высокие скулы и тёмные тени бессонницы под глазами. На горле у него наливается краснотой синяк. Россиль испытывает странное, неприличное удовлетворение от мысли, что она тоже оставила на нём свою метку.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает она наконец. – Перережешь мне горло прямо здесь, в своей постели?

Взгляд Лисандра на мгновение ускользает в сторону, и там, в углу комнаты, Россиль замечает отброшенный нож, блеск лезвия в приглушённом свете очага. Два шага – и Лисандр подберёт оружие. Ещё два шага, сильный замах ведущей руки – и плоть Россиль разойдётся под ударом ножа. Она не сможет остановить свою смерть. Колдовской взгляд её глаз на него не действует, её единственная защита – это непрочное золотое ожерелье. Теперь ещё более унизительно вспоминать, как она назвала эту дурацкую безделушку доспехами.

– Нет, – говорит он.

Но не сразу, несколько мгновений он медлит с ответом. Стоит ли винить его за это? Она пришла в его покои с ножом, она погубила его отца. Можно считать, что тот погиб от руки ведьмы, ведь именно под её внушением чужие мечи пронзили сердце короля Дункана. Невозможно выдумать большего надругательства над именем его отца.

Более того, она погрузила в хаос всю Альбу. Из-за неё Лисандр вынужден добиваться короны, которой даже не желает. При всём старании она не может выдумать причину, по которой он должен пощадить её.

Россиль вскидывает подбородок.

– Почему нет?

– Для меня нет пользы в твоей смерти, – отвечает Лисандр. – Если мне придётся договариваться с твоим мужем, вряд ли стоит начинать торги с предъявления трупа его жены. – Он делает паузу. – Но я понемногу склоняюсь к мысли, что напрасно надеюсь, будто мы успеем обменяться хотя бы парой слов, прежде чем Макбет схватится за меч.

Россиль вспоминает Макбета и его ужасающие габариты. Она уже привыкла к нему, ей он кажется менее ужасающим, но всякий раз, когда разум Россиль отделяется от тела и она смотрит на происходящее со стороны, Макбет снова предстаёт перед ней гороподобным, огромным каменным великаном, вскормленным и вспоенным самой землёй Гламиса. Лисандр силён и ловок, как водяной дух, но ему ни за что не сравниться в бою с её мужем, женихом Беллоны.

Она не должна печалиться об этом. Напротив, эта мысль должна её успокоить. Несколько мгновений назад она думала, что пальцы Лисандра задушат её до смерти. Внезапно её собственная рука взлетает к горлу, где горят синяки, оставленные его ртом. Страх оседает у неё в животе.

Словно угадав в ней этот страх, Лисандр говорит:

– Ожерелье их скроет.

Краска волной приливает к её щекам.

– Ты не выдашь меня?

– Если я выдам тебя, мы оба будем обречены, леди Россиль. А чтобы убить меня, Макбету лишних причин не нужно. – Покачав головой, он умолкает на некоторое время. Затем негромко произносит: – Я обещал тебе защиту от него. Я не откажусь от этой клятвы.

– Не думала, что ты из тех людей, кто держит слово лишь потому, что дал его, даже когда данная клятва становится для него бесполезной.

Лисандр не отвечает, лишь смотрит на неё сверху вниз с какой‑то странной мягкостью во взгляде. Его неподвижная поза и молчание заставляют Россиль задуматься о её положении, даже сейчас довольно компрометирующем. Лисандр позволил ей сесть, но одна его рука по-прежнему лежит у неё на бедре, удерживая её в постели.

Неожиданно уголок его рта приподнимается в улыбке.

– Изящный способ сказать, что ты считаешь меня недостойным человеком.

Россиль пытается сохранить безмятежное, отстранённое выражение лица.

– По какой же ещё причине ты отказался бы от короны, презрев волю покойного отца?

Лисандр мгновенно замыкается в себе. Он убирает руку с бедра Россиль и встаёт, и отсутствие его прикосновения кажется ей горькой утратой.

– Мне это не по душе, – говорит он. – Но ты не оставляешь мне выбора. Встань.

Она повинуется. Ноги у неё до сих пор ватные, между бёдер скользко.

Дотянувшись до простыни, Лисандр легко отрывает полоску ткани, почти не прикладывая усилий. Россиль неизменно удивляет в нём эта неуловимая, плавная сила, в этом словно есть нечто нечеловеческое. Принц заводит её руки за спину и связывает вместе запястья. Ткань простыни не грубая, но врезается в кожу и наверняка будет натирать.

Затем, оставив Россиль стоять посреди комнаты, он отходит в угол подобрать упавшую вуаль. Когда он наклоняется, сквозь кожаный котт резко проступает позвоночник, Россиль может сосчитать все выпирающие позвонки, торчащие, как плавники.

Направляясь к ней, Лисандр глядит мимо, но стоит ему подойти близко, как он пристально смотрит Россиль в глаза, взглядом приковывая её к месту.

Россиль отвечает ему таким же прямым взглядом, её вызывающе поднятый подбородок дрожит.

Не отводя глаз, Лисандр надевает вуаль ей на голову аккуратным, точным движением – куда более заботливым, чем Россиль заслуживает. Когда ткань снова закрывает её глаза, он продлевает зрительный контакт ещё мгновение, а затем наконец отворачивается.

Из сундука он вынимает меч в ножнах. Снова принц двигается с невообразимым проворством: Россиль не успевает и глазом моргнуть, как его меч уже оказывается пристёгнут к поясу.

– Идёмте, – холодно и строго велит он, жестом подзывая её к двери.

У Россиль нет выбора, кроме как подчиниться.

В голове у неё царила такая сумятица, что у неё не было времени поразмыслить над этим. Теперь, когда Лисандр выводит её за дверь в коридор и ничто другое больше её не занимает, в её разум проникает осознание. Ни один смертный мужчина не смог бы выжить после того, как посмотрел ей в глаза, но Лисандру это удалось, и он до сих пор двигается, дышит, его сердце бьётся. Её колдовство не подействовало на него, не подчинило его волю. Россиль оглядывается через плечо на комнату без окон и примечает на стенах странные глубокие зазубрины в камне, они не складываются в узор, Россиль ни с чем не может их сопоставить – но озарение, неотвратимое, как удар молнии, говорит ей, что Лисандр – не человек.

Пока они выбираются из лабиринта коридоров, Россиль на ходу придумывает оправдания для того момента, когда Макбет, несомненно, прикажет ей объясниться.

Он был очень силён, мой лорд, и знал, что я приду за ним. Мне жаль. Как ты и сказал, он слишком умён.

Я справлюсь. Я больше тебя не разочарую. Я не подвергну тебя бесчестью.

И затем о синяках у неё на горле: Это от ожерелья, мой лорд. Твой подарок, символ твоего уважения, оставил на мне след. Даже у неё в голове всё это звучит жалобно и неубедительно. Она утратила невинность, по-настоящему. Теперь она больше не может прибегнуть к этому трюку, надеть эту маску. Это Россиль из Бретони была робкой и трепетной, но не леди Макбет.

Лисандр понуждает её идти быстрым шагом, и к моменту, когда они спускаются во двор, она уже задыхается. Туда же добирается канцлер, покрасневший от натуги, – должно быть, он отвык от такого за много лет в праздности и роскоши при особе короля Дункана. Он тщетно пытается отдышаться, согнувшись, уперевшись руками в колени. Сейчас он выглядит особенно старым.

Глубоко внутри нынешнего канцлера сокрыт другой человек: селянин, рыбак, пастух. Монах с обритой налысо головой, гладкой, как у младенца, – каким он был, пока его не вырвали из привычной тихой обители, чтобы отослать к королю. Россиль различает всех этих людей, выраставших в нём по очереди, как годовые кольца дерева: самые ранние слои ближе всего к сердцевине. Удивительно, что ей до сих пор удаётся замечать такие вещи – той хладнокровной твари, которой она сделалась. Но стоит ей моргнуть, и видение рассеивается.

С грохотом открывается барбакан. Во двор влетают три лошади, поднимая клубы пыли. Загнанные, в мыле и пене, с закаченными побелевшими глазами. Один из всадников – Банко, другой – Флинс. Последний – Макбет.

Невзирая на потрёпанные шотландки и покрытые испариной лбы, Россиль не видит ни на одном из них открытых ран. Но в воздухе витает предчувствие кровопролития. Макбет спешивается, тяжело дыша, от него во все стороны расходятся волны ярости.

– Малодушный лживый подлец, – рычит он, – убери руки от моей жены.

– Подлец? – повторяет Лисандр. – Не я посылаю свою жену выполнять за меня грязную работу.

Он держит меч приставленным к пояснице Россиль. Одно внезапное неудачное движение, и клинок пронзит её, словно вертел – свиную тушу.

– Подлость у детей Дункана в крови. – Макбет начинает обходить их кругом, в его руках также блестит меч. – Твой брат сбежал при виде наших мечей, как вспугнутый олень. Теперь он укроется в крепости безмозглого Макдуфа, а после отправится ко двору Этельстана – видать, слишком труслив, чтобы самому сражаться за себя.

– Многие сочли бы куда более трусливым нападать тремя мечами на одного. – Лисандр кивает на Банко и Флинса, пока остающихся верхом на лошадях. – Ты сделал своей правой рукой неумеху, тан Гламиса. Он мало чем превосходит своего вечно надутого сынка. И вас троих сумел обойти юноша, едва ставший мужчиной.

Банко с яростным рыком слетает с седла. Флинс – следом за ним, гневно раздувая грудь, но в этот момент даже шрам от смертельной раны на его горле выглядит поблёкшим и неубедительным, исчерпавшим свою силу.

Макбет ни слова не говорит в их защиту.

– Ты ведь прекрасно понимаешь, каков сейчас расклад сил, принц Камберлендский, – замечает он вместо этого с тонкой язвительной улыбкой. – Один меч не выстоит против троих, и, в отличие от твоего брата, тебе некуда бежать.

Сильный порыв ветра, пронёсшийся по двору, подхватывает край вуали Россиль. Она всем сердцем надеется, что на резкий ветер удастся списать её слёзы, что муж не заметит, как она плачет, или решит, будто причиной тому – страх за собственную жизнь, а не скорбь от того, что должно случиться вот-вот. Она практически видит, как на Лисандра обрушивается удар меча.

Но если сам Лисандр и боится, его лицо не выдаёт страха. Он отвечает Макбету спокойным пристальным взглядом.

– Я посоветовал бы тебе тоже подумать о своём положении, тан Гламиса, – ровно парирует он. – Мой брат доберётся до Этельстана в течение недели, и сразу после этого вся Англия перейдёт на его сторону. Объяви себя королём, если пожелаешь, но помни, что Альба – не единая страна. Сколько танов присоединятся к тебе, когда поймут, что им придётся сражаться против армии Этельстана? Я твоя единственная надежда собрать союзников в Шотландии и тем более – заключить мир с Англией. Эвандер готов будет выкупить мою жизнь, но не пойдёт на уступки ради трупа. Ты же понимаешь, что лев всегда пожирает единорога.

Макбет застывает на месте. Ветер треплет его волосы и бороду, окутывает его холодом. Кровь Россиль обращается в лёд. На лице Лисандра до сих пор не дрогнул ни единый мускул, он даже не моргает.

Хоть муж Россиль охотно прибегает к насилию, он не безрассуден. Она уже давно поняла, что под личиной тупого дикаря скрывается весьма разумный человек. Долгие напряжённые мгновения ожидания подобны прибою: волны поднимаются, опадают, плещут на берег, откатываются назад, поднимаются снова и снова опадают, оставляя на песке полоски пены.

Наконец Макбет цедит сквозь зубы:

– Брось меч, – Лисандру. И через плечо, Банко и Флинсу: – Заковать его в цепи и бросить в темницу!

Когда меч Лисандра со звоном падает на землю, тянущее напряжение в спине Россиль немного ослабевает. Она выдыхает, но это не приносит истинного облегчения от гнетущего ужаса – потому что в этот момент к ней подходит Макбет и кладёт руку ей на плечи, притягивает её крошечное тело к своей огромной груди.

– Мне очень жаль… – начинает она.

– Нет, – говорит он тихо, но твёрдо. – Не сейчас.

Она не может глядеть, как Банко и Флинс набрасываются на Лисандра, хватают его за руки и волочат прочь со двора. Но и отвести взгляд – выше её сил. Одно мгновение холодные, непроницаемые, невозможно нечеловечески зелёные глаза принца смотрят прямо на неё.

– Предатель! – неожиданно вопит чей‑то высокий голос и даёт петуха на самой верхней ноте. – Ты, Макбет, изменник, отступник! Ты зарезал короля в его собственной постели!

Макбет медленно оборачивается. Это канцлер кричит ему с другого конца двора, дрожа в своих дорогих одеждах, стискивая драгоценное распятие худыми, узловатыми пальцами.

– Тихо! – рявкает Банко.

Макбет вскидывает руку.

– Подумай о своём положении, канцлер, – говорит он. – Твой старый хозяин мёртв и не может защитить тебя. Теперь ты в ловушке, в замке его убийцы. У тебя есть выбор: ты можешь склониться передо мной или последовать за Дунканом в могилу.

Канцлер вздрагивает, как тростник на ветру. Открывает рот и тут же захлопывает. Макбет всё ещё держит жену прижатой к своей груди, перед глазами у Россиль всё расплывается в жарком мареве, ей становится тяжело дышать.

После нескольких минут молчания канцлер опускается на колени. Он кладёт распятие наземь и поднимает руки над головой. Он склоняется вперёд, лицом в пыль двора, опустив на землю раскрытые ладони. Чистая мольба. Воплощение покорности. Макбет будет смаковать эту картину, как пьянящий дух самого дорогого вина.

Макбет приближается к нему. Каждый его шаг подобен грохоту валуна, обрушившегося с горной вершины. Достигнув лежащего ниц канцлера, он склоняет голову набок, рассматривая коленопреклонённую фигуру. Стыд окутывает её облаком густой пыли.

Клинок быстро и точно пробивает насквозь тощую шею канцлера. Макбет убил столько людей, что точно знает, куда бить и как нанести именно такую рану, какая нужна ему сейчас. Каждое убийство он совершает с величайшей продуманностью. Иногда его целям соответствует зрелищный фонтан крови, задыхающийся кашель, долгая, нарочито затянутая смерть. Но сейчас всё происходит жестоко и быстро. Канцлеру не предоставляют последнего слова. Его согбенное тело почти не двигается с места, по нему пробегает единственная краткая судорога, словно у выловленной рыбы. А после этого остаётся лишь красный круг, растекающийся по земле.

– Ещё один вздорный священник мне ни к чему, – заключает Макбет.

Он вынимает меч под углом – слышен хруст расколовшейся кости. Вскидывает клинок и облизывает край, пробуя на вкус мастерски исполненную смерть канцлера. Вместе с тем он продуманно передаёт послание каждому, кто увидит алое на его губах: он соблюдает обряд первой крови, а это значит, что вскоре крови будет ещё больше.

Вместо того чтобы отправиться в главный зал и утолить жажду вином или разложить по столу военные карты, Макбет первым делом идёт к себе в спальню, скупым отрывистым кивком приказав Россиль следовать за ним. Она молча повинуется. У входа муж пропускает её внутрь и закрывает за ними дверь. За всё это время он ни разу не посмотрел на неё, не взглянул в её глаза, даже сквозь вуаль.

Слуга приносит ведро с водой. Россиль стоит на медвежьей шкуре, благопристойно сложив руки перед собой, вперившись глазами в морду мёртвого зверя. Мысленно она молится о том, чтобы её покаянное выражение лица удовлетворило Макбета, чтобы его взгляд на задерживался надолго на её шее.

Она поднимает голову только тогда, когда слышит, как муж равнодушно швыряет меч на пол; клинок лязгает о камень, лезвие обагрено кровью. Затем Макбет расшнуровывает колет и стягивает рубаху через голову.

Во рту у Россиль пересыхает от страха. Нет, думает она, нет, пока ему осталось выполнить две её просьбы, ещё два испытания не пройдены, а значит, всё это наступит не сейчас: кровь на простынях, кровь на ляжках, ужас от того, что внутри её растёт ребёнок. Или, возможно, её провал так разгневал Макбета, что древние обычаи больше его не волнуют. К горлу Россиль поступает желчь.

Но муж, не поворачиваясь, велит:

– Подай мокрую тряпку.

Россиль опускается на колени возле ведра, медленными, сбивающимися движениями обмакивает тряпку в воду, вытягивает и отжимает, чтобы та осталась влажной, но с неё не капало. Поднимается на ноги. Наконец Макбет, обнажённый по пояс, поворачивается с ней с выжидающим видом.

Россиль никогда прежде не видела так много открытого мужского тела: ни своего мужа, ни чьего‑либо ещё. Торс Макбета напоминает горный ландшафт: там есть собственные широко раскинувшиеся холмы, узкие долины, вытянутые ущелья, похожие на иссохшие русла рек. Кости образуют под кожей замысловатую головоломку – а саму кожу покрывает вязь шрамов. Широкий короткий шрам тянется вдоль левого плеча, другой, длинный и узловатый, пересекает живот. Мощные рельефные мышцы делают этот след ещё более страшным и противоестественным. Судя по плотному бугрящемуся рубцу, это была ужасная, глубокая рана.

Россиль подходит к мужу, руки у неё трясутся. Кожа Макбета покрыта плёнкой пота и грязи. Подняв тряпку, Россиль осторожно касается ложбинки под его горлом. Начинать с этого места не так страшно. В конце концов, его шею она не раз уже видела, и этот, самый первый шрам от смертельной раны – тоже. Кончиками пальцев она ощущает сердцебиение Макбета.

Будучи благородной дамой, Россиль в жизни никому не помогала с мытьём – да и мыться самостоятельно научилась лишь теперь, когда у неё забрали Хавис. Она нерешительно ведёт мокрой тряпкой вдоль линии ключицы мужа.

Макбет хмыкает.

– Я не стеклянный.

Её собственную шею легонько покалывает.

– Прошу прощения, мой лорд.

Россиль старается тереть сильнее; сначала она держит тряпку двумя пальцами, затем, спустившись прикосновениями к чужой широкой груди, расправляет ткань и водит уже раскрытой ладонью. Сердце Макбета равномерно стучит. Гул ощущается сквозь кожу.

Когда Россиль опять становится на колени, чтобы прополоскать тряпку и намочить заново, Макбет замечает:

– Ты не убила его.

Она непроизвольно стискивает в пальцах мокрую ткань. Стук капель о каменные плиты – единственный звук в комнате. Вода холодная, и рука Россиль тоже леденеет.

– Нет, – не сразу отвечает она. – Не убила.

Вода скапливается лужицей на полу. Муж внимательно смотрит на Россиль сквозь преграду вуали. Поймёт ли он? Увидит ли её припухшие, чувствительные даже на вид губы? Заметит ли под сместившимся ожерельем алые метки, оставленные ртом другого мужчины? Может ли он учуять супружескую измену, словно гончая, встревожившаяся от запаха крови? Россиль шумно втягивает носом воздух, вуаль прилипает вплотную к её лицу.

Можно было бы решиться и рассказать ему правду о сущности Лисандра, о том, кто он есть, вернее, о том, кем он не является: он не человек. Но что это даст? Секрет обладает ценностью до тех пор, пока остаётся секретом. После этого он обращается в пыль. А Россиль не видит для себя пользы в том, чтобы раскрывать этот секрет сейчас.

И Лисандр – единственный из всех живущих (пока он ещё жив), кто смог увидеть её по-настоящему, взглянуть в её глаза без преграды. Поэтому теперь, когда она уйдёт навеки, – осознаёт Россиль, – частичка её души останется с ним. Это потаённое мистическое откровение отчасти пугает её саму. Что ты видишь во мне? Скажи правду. Расскажи мне о том, чего не могут узреть смертные люди.

– Это к лучшему, – говорит Макбет. – Живым он нам полезнее.

Тугой узел в её животе слегка ослабевает.

– В качестве заложника?

– Да, как заложник – кто знает, на какие уступки пойдёт Этельстан ради его благополучного возвращения? А до того он предоставит нам немало ценных сведений о наших врагах. Их планы, их силы. Сколько шотландцев перейдёт на сторону его брата и насколько большую армию Этельстан сможет собрать в Англии. Просто так он этого разглашать не будет. Но есть способы заставить людей говорить.

У Россиль тут же сводит гортань. Конечно, ей всё это знакомо, ведь она выросла при дворе Алана Варвека. Герцог не приветствует насилие, но когда всё же прибегает к нему, то щедро обеспечивает все необходимые средства. Камеры пыток в его замке по-своему не менее богато обставлены, чем и пиршественные залы. Стойки всегда хорошо смазаны, поэтому скрипят лишь кости жертв, а не металл. Пилы затачиваются еженедельно. Лучшие кузнецы Бретони изготовили пики для его стула. Дыба, ломающая людям хребты, ни разу не сломалась сама.

Россиль приходится сделать над собой усилие и сглотнуть, прежде чем снова подать голос:

– А это не повлияет на его ценность как заложника? Чем больше повреждений – тем меньше заплатит Эвандер.

Макбет фыркает.

– Никто не возвращается с войны целым и невредимым. Даже изнеженный мальчик-принц это знает. – Он переводит взгляд на тряпку в руке Россиль – с неё продолжает капать вода. – Продолжай.

Россиль поднимает руку и заново принимается протирать его грудь. Его тело твёрдо и неколебимо и нимало не подаётся под прикосновением. Ей хотелось бы надеяться, что муж не ощущает, как дрожит её рука. Если она хоть на мгновение закроет глаза, если хотя бы моргнёт, перед её взором предстанет тьма подземелья, пронизанная отсветами сверкающих серебристых лезвий. Будь она здесь одна, её бы стошнило.

Даже если её дрожь заметна, Макбет ничего не говорит по этому поводу вслух. Вместо этого он заявляет:

– Я доверю это тебе.

Весь её позвоночник содрогается, словно её с силой пихнули в спину.

– Что?

– Завтра я отправлюсь в Морей с объединёнными войсками Гламиса и Кавдора. Как только я займу трон Дункана, вся оставшаяся Альба падёт передо мной на колени. И пока меня нет, ты будешь здесь леди Гламиса. Допрос принца – на тебе, и весь замок в твоём распоряжении.

Рука Россиль замирает.

– Ты оставишь меня здесь одну?

Макбет ошибочно принимает этот вопрос за проявление привязанности. Близости. Он улыбается.

– Я отбываю ненадолго, – говорит он. – А когда я вернусь, Гламис станет новым средоточием власти в Альбе. Я буду королём, а ты королевой – в грядущем.

Перед внутренним взором Россиль вновь вырисовывается тёмное пространство. На этот раз не воображаемая темница, а подвал с затхлым сырым воздухом. Бурлящая вода и лязг цепей. Тела Прачек тускло виднеются в темноте, мелькают полоски блёклой морщинистой кожи. Мутные слепые глаза не отражают свет факела. Предзнаменование стелется по воде, словно туман, слова пророчеств царапают низкие своды, ощерившиеся зубьями скал.

Слава Макбету, тану Гламиса.

Слава Макбету, тану Кавдора.

Слава Макбету, королю в грядущем.

– Я не знаю, как управлять замком, – слабо возражает Россиль.

– Тебе помогут. Я оставлю с тобой Банко и Флинса.

Мысли Россиль оторопело сбиваются. Флинс проявил себя, хотя и ложно, как настоящий воин. Банко пообещал взять его с собой на поле битвы и поклялся, что его больше не оставят в замке. А сам Банко, что думает он?

– Но, мой лорд, – начинает она с искренним недоумением в голосе, – ведь Банко – твоя правая рука.

Макбет смотрит на неё долгим взглядом, но Россиль не удаётся прочесть в его глазах никаких эмоций. Ей вспоминаются слова Лисандра. Ты сделал своей правой рукой неумеху. Возможно, эти слова, прозвучавшие злой издёвкой, ближе к истине, чем ей представлялось.

– Великий воин может сражаться левой рукой не хуже, – наконец отвечает Макбет. – Они упустили принца. Я не желаю гадать, не потерпят ли они неудачу снова. – Он делает паузу. – И я не забыл об измене среди моего клана. Я не буду рисковать тобой снова – чтобы тебе не навредили очередные трусливые ублюдки в масках, Банко и его сын будут служить тебе и защищать тебя в моё отсутствие.

А вот это – выражение привязанности? Близости? Конечно, главным образом это задумано как наказание Банко и Флинсу за то, что подвели своего лорда в важном деле, но для наказания было бы достаточно оставить их в замке, а не подвергать позору служения женщине, временно занявшей место их сюзерена. Он повергает в бесчестье своих самых преданных людей, чтобы оказать честь своей жене. Россиль изо всех сил старается прочитать хоть что‑нибудь по его непроницаемому лицу.

Она пытается увидеть себя его глазами. Вот невеста-чужестранка, которая старательно учится чисто говорить по-шотландски. Вот юная девушка, которая просит подарить ей плащ из меха животных её новой родины. Вот леди, которая убила ради супруга троих и омыла руки от крови, а теперь притворно трепещет и фальшиво улыбается под вуалью. Вот ведьма, что носит кандалы как браслеты и называет свои оковы доспехами. Вот его жена, которая служит ему всеми способами, которыми жена обязана служить мужу. Кроме одного.

Она приняла ровно ту форму, какая ему угодна. Заняла отведённое ей место в упорядоченном мире Макбета. И этим заслужила разделить с ним его пророчество. Королева в грядущем.

Перед ней предстаёт видение, сон наяву. Бассейн с миногами, ровно окаймлённый камнями, угри в нём непрерывно плавают по кругу. Гибкие тела извиваются и приподнимаются над водой, черноту пронзают серебристые отблески на спинах. Свет и тьма, тьма и свет. На середине бассейна в воде виднеется колеблющееся отражение Россиль.

Миноги сплываются к ней, слепые рты жаждут отведать её плоти. Всего несколько мгновений – и Россиль из Бретони больше нет, она поглощена без остатка. Лишь леди Макбет стоит над водой, и миноги возобновляют кружение, ожидая следующего существа, что попадётся им в зубы.

– Твоё доверие делает мне честь, мой лорд, – шепчет Россиль.

Он не знает, что когда‑то она молилась о его смерти. Нарочно направляла его на вражеские клинки. Он не знает, что она по необходимости раздвинула ноги перед другим мужчиной.

– Ты доказала, что заслуживаешь этой чести, – говорит Макбет. Он забирает у неё тряпку и выбрасывает в ведро. – Я знаю, что ты будешь управлять Гламисом достойно. И буду вскоре ожидать гонца с вестями о том, что расскажет принц.

Россиль сглатывает.

Макбет внезапно сгребает её за плечи и прижимает к себе, притискивает к своей обнажённой груди. У него влажная, холодная кожа, рельефная плоть под ней каменно-холодна. Его неподвижность словно перекидывается на Россиль, как белый лишайник, распространяющийся по сухому дереву.

Затем Макбет наклоняется и резко целует её в лоб сквозь ткань вуали. Губы у него жёсткие. Поцелуй напоминает прикосновение шершавого собачьего языка к её ладони. На некий краткий миг муж сжимает Россиль в объятиях особенно крепко, и её захлёстывает ужас и непонимание, должна ли она ли каким‑то образом ответить на этот жест.

Но Макбет, выпустив её, удаляется в другой угол комнаты. Подходит к большому шкафу резного дуба. Со скрипом древних петель открывает тяжёлую дверцу и ищет что‑то внутри.

Спустя несколько мгновений он снова поворачивается к Россиль. Одна его рука сжата в кулак, а на второй раскрытой ладони лежит ржавый ключ.

– И это также остаётся на тебе, – объявляет Макбет. – Если решишь обратиться за советом в моё отсутствие.

Ржавый ключ от ржавого замка. Ржавого замка в поржавевшей двери. А там, за поржавевшей дверью, – колеблющаяся тьма, исполосованная косыми лучами света. Вспыхивает и гаснет одинокий факел, вода идёт мелкой рябью.

Это первородная магия, от которой разрослась власть Макбета, разбухла, как древесные корни от дождя. Россиль вспоминается ещё одна легенда из древних времён, легенда о вельможе, который вырубил деревья в священной роще. Внутри одного из деревьев пряталась лесная нимфа. Топор с лёгкостью разрубил её тонкую кожу, и её нежная божественная плоть распалась под острым лезвием. Когда богиня, которой была посвящена роща, узнала о смерти несчастной нимфы, то повелела духу Голода проклясть этого вельможу, чтобы тот бесконечно голодал и не мог насытиться. Вначале он съедал всё, что попадалось ему в руки, и наконец съел себя.

Этот вельможа был глуп. Ему следовало бы заковать нимфу в цепи и принудить богиню повиноваться его приказам. Приняв ключ, Россиль убирает его в лиф платья. Холодный металл легко скользит по её холодной коже.

Двор замка, сумерки. Все воины в боевом облачении и опоясаны мечами. Лошади фыркают и бьют копытом, поднимая пыль. Сквозь облака, растянувшиеся над Гламисом, словно мокрая ткань, пробивается тусклый серый свет. Места во дворе мало, мужчины толкают друг друга, но всё равно всё больше и больше солдат вливается в замок сквозь открытый барбакан, поднявшись с холма. Россиль насчитывает не менее полудюжины различных знамён, возвышающихся над морем бородатых голов. На каждом знамени изображён символ клана, под штандартом собираются члены клана в одинаковых тартанах.

Среди них Белый Лис, Горный Козёл и Ласка, они перекрикиваются друг с другом над гудящей толпой. Макбет на лошади разъезжает перед рядами своих солдат взад и вперёд под их одобрительные возгласы.

– Слава Макбету! – кричат мужчины. – Королю Шотландии! – и потрясают мечами в торжественном салюте.

Лишь у двоих нет ни доспеха, ни коня. Банко и Флинс стоят по обе стороны от Россиль, с мечами на перевязях, скрестив руки. Они не скрывают своих истинных чувств: их лица мрачнее тучи, глаза отливают красным, словно угли. Шрам Флинса вопреки его надеждам совершенно не бросается в глаза. При этом блёклом свете отметина на месте зажившей раны сливается с кожей.

Ласка трусцой подъезжает к Макбету, их лошади становятся рядом, бок о бок. Он оказывается справа от своего лорда. На месте, где должен быть Банко.

Усилившийся ветер сдувает вуаль в лицо Россиль. В прошлом она бы вздрогнула, но теперь холод Гламиса въелся в неё до мозга костей, и она вовсе ничего не чувствует.

– Пойдёмте внутрь, – говорит она.

Она разворачиваются, её стражи, Банко и Флинс, с трудом сдерживая ярость, следуют за ней. Выкрики мужчин ещё слышны, но чем дальше она уходит в глубь замка, тем менее различимы слова за шумом ветра.

– IX —

Никто не учил Россиль управлять замком, она лишь усвоила некоторые вещи из собственных наблюдений при дворе Кривоборода. Аделаида, законная жена герцога, не приходилась ей матерью, но в то же время стала причиной её появления на свет.

Аделаида нехороша собой, хотя такой причины, разумеется, мало, чтобы презреть узы брака – не с тем числом священников, что Кривобород держит при дворе, – рискнув вызвать недовольство Дома Капетов и самого папы. В её внешности виновно несчастливое сочетание черт в самой её породе. В её родном доме Блуа из поколения в поколение передаётся набор из шелушащейся кожи, слезящихся глаз и длинного носа – печальное следствие многочисленных браков между двоюродными братьями и сёстрами. И однократным вливанием анжуйской крови этого не исправить – Аделаида приходится кузиной Обманщику, Ле Трише, которого едва не до смерти напугал взгляд Россиль.

Нет, беда Аделаиды не в красоте – вернее, не в полном отсутствии красоты, а в том, что эта женщина безмозгла, как конюх, которого лягнула по голове лошадь, или младенец, по недосмотру нянек заспавшийся на боку. Гуморы в её теле постоянно выходят из равновесия. Её переполняет пагубная смесь чёрной желчи и белого гноя, что приводит к расстройству ума. Поскольку лекари пытались упорядочить ток этих гуморов, Аделаида перенесла не одну и не две, а целых три трепанации. После этого её рот навеки остался перекошенным, и ей приходится носить с собой носовой платок, чтобы вытирать слюну, стекающую из уголка губ. Свою речь она всегда сопровождает утробными стонущими звуками, словно ревёт лягушка-бык.

Но даже этот недуг – не великий грех, его всё равно недостаточно, чтобы пренебречь женой из древнего и благородного, хотя и непривлекательного внешне, дома. Но смешение гуморов придаёт натуре Аделаиды черты флегмы и меланхолии одновременно, а это значит, что от неё следует убирать подальше острые предметы. Придворные дамы рядом с ней вынуждены беречь свою госпожу от открытых окон, крутых обрывов, случайных петель и тяжёлых платьев. Порой по ночам в замке слышат, как она стонет в упоении, обжигая себя горячим воском. Её запястья покрыты многочисленными круглыми рубцами, заходящими друг на друга, точно рябь от дождевых капель на поверхности водоёма.

Разумеется, по мнению папы, самоубийство – смертный грех, и Россиль прекрасно знает, что Кривобород объявил священникам:

– Если моя жена желает уклониться от земного долга всякого живущего, то и я не должен быть связан клятвами, данными ей на земле.

В этом суждении есть некая логика – священники морщат брови, покачивают головами на тощих шеях. Они передают суждение герцога Дому Капетов, а те, в свою очередь, – папе. Папа заявляет, что не станет аннулировать брак, ибо это тоже грех, но негласно освобождает Алана Варвека, герцога Бретонского, от супружеских уз.

Потому её отец, не скрываясь, беззастенчиво спит с младшими дочерьми лордов своего феода. Он не опускается до того, чтобы затаскивать в постель служанок: простолюдинкам свойственны ложные представления о собственном положении, иная может решить, что это Бог избрал её выносить ребёнка герцога. Благородные девушки понимают, что их статус никак не изменится, даже если герцог сочтёт их достаточно привлекательными для размножения.

Такой была мать Россиль: одной из этих младших, вторых или третьих, дочерей. Но её имя затерялось во времени, и жизнь покинула её на родильном ложе. Однако те уроки, которые мать могла бы преподать дочери, Россиль извлекла из наблюдений за Аделаидой. На примере Аделаиды она твёрдо выучила, чего ни в коем случае нельзя делать, какой ни при каких обстоятельствах нельзя быть. Нельзя терять красоту. Следует сохранять разум острым, как клинок. И важно не питать ни малейшей тяги к острым предметам. Из всех грехов для женщины самый непростительный – это безумие.

В первый день отсутствия мужа Россиль сидит за столом Макбета и выслушивает вместо него донесения подданных. О том, что заболело много овец и пастухи не смогут выплатить десятину. Что влюблённые из двух враждующих семей желают обвенчаться и надеются получить разрешение лорда. Что одна женщина переспала с половиной мужчин в своём селении, и из-за этого поднялась такая шумиха, что виновницу необходимо отправить в женский монастырь на покаяние. Что, к сожалению, ни один мальчик в деревне не умеет читать по-латыни, возможно, лорд согласится выделить одного-двух друидов, чтобы обучить их?

Россиль приказывает в этом году брать меньшую десятину с пастушеских семей. Она приказывает семьям прекратить вражду из-за мелких старых обид – иначе вернувшийся лорд размозжит головы их сыновьям. Она приказывает привести распутницу в замок, чтобы та искупила свой грех мытьём полов и расшиванием платьев леди. Она приказывает двум друидам приходить в селение утром воскресенья, чтобы учить детей грамоте.

Пока она выслушивает жалобы и разрешает споры, Банко и Флинс сидят рядом с ней. Как только последний проситель уходит, Банко решительно заявляет:

– Никаких друидов вы к ним не отправите.

– Отчего же?

– В Гламисе до сих пор на каждом шагу измена. А вы попусту тратите время, занимаясь мелкими обидами и дрязгами. Вам бы стоило бросить все силы на то, чтобы отыскать источник предательства, а не возиться с селянами. Здесь предателем может быть каждый.

Россиль обращает взгляд на Флинса рядом с Банко, но тот втягивает голову в плечи, чтобы лишний раз не встречаться с ней глазами. Было ясно, что он не станет открыто поддерживать её при отце, но всё же она надеется пристальным взглядом немного пристыдить его. На щеках юноши загорается румянец, и это приносит Россиль некоторое удовлетворение.

Вновь повернувшись к Банко, она замечает:

– Если относиться к каждому как к изменнику, со временем он и правда станет изменником.

Банко кривит рот.

– А женщина, которую вы собрались привести в замок? Если и она изменница и только и ждёт момента нанести удар? Вы тут жаждете носить красивые платья, в то время как в Гламисе злоумышляют против своего тана. Сейчас не время заполнять залы пустоголовой прислугой.

– Либо эта женщина пустоголова, либо повинна в предательстве; сочетать это она не может. – Россиль поднимается из-за стола. – А подобное предательство происходит от неудовлетворённости. Если вы дурно обращаетесь со своими людьми, в них зарождается недовольство. Простые и справедливые решения внушат любовь подданным Макбета.

– Зачем вам вызывать любовь? Страхом можно добиться того же самого.

Вероятно, и правда можно – от привыкшего к жестокости народа Шотландии. Но Россиль больше не желает видеть, как их наказывают за её ложь. Интересно, счёл бы это слабостью её отец? Любой хитроумный зверёк пожертвовал бы более слабыми, чтобы защитить себя. Она прокручивает эту мысль в уме. Нет, она больше не Россиль из Бретони. Она – леди Макбет, и в отсутствие мужа это она правит Гламисом.

– Это моё дело, лорд Банко, – говорит она. – Мой супруг оставил эти вопросы на моё усмотрение. Если ты не будешь делать то, что я велю, то по возвращении Макбета узнаешь на себе его гнев.

Долгое время Банко стоит молча, опустив руки вдоль тела, – хотя пальцы у него подрагивают, словно борясь с желанием схватиться за меч. Его грудь тяжело вздымается.

Наконец он отвечает:

– А вы должны делать то, что велит король, леди Макбет. Он ждёт сведений, которые надлежит пытками вырвать из уст бывшего принца.

Россиль ничем ему не возражает. Банко расправляет плечи, удовлетворившись её молчанием. Он, верно, думает, что они сразились и он нанёс решающий удар. Но именно поэтому он лишь тактик, а не стратег. Он видит то, что находится у него перед глазами и на расстоянии вытянутой руки. Он обладает небольшой властью вельможи, а не абсолютной властью императора. Он считает, что это его воля диктует, кого сожрут миноги, но на самом деле эти твари – всего лишь неразумные пасти, которые поглотят всё, что попадётся им в зубы.

Россиль собирается и, не говоря ему больше ни слова, покидает главный зал.

Темница. Россиль ещё ни разу не бывала в ней. Благородным дамам здесь не место. Платье волочится по грязным лужам, от шагов Россиль крысы разбегаются с писком по тёмным углам. Каменные стены и слой грязи на полу влажно блестят в свете факела. По стенам развешаны орудия пыток, словно лопаты и вилы в сарае крестьянина. Здесь есть длинные кнуты, покрытые коркой крови. Пыльная плётка-девятихвостка. Ножи с поржавевшими ручками и лезвиями всевозможных форм и размеров. Это угнетающее, душное небольшое помещение с низким сводом, как и многие другие комнаты замка Гламис. Никаких блестящих металлических приспособлений, наподобие дыб. Герцога бы это не впечатлило. Пытки в его представлении – сложный, изощрённый процесс, до которого очень далеко этим невежественным шотландцам с их грубыми безыскусными методами причинения боли.

Россиль доходит до первой камеры. Вцепляется в холодные прутья решётки, и у неё леденеют пальцы.

– Не думал, что ты придёшь, – подаёт голос Лисандр.

В животе у неё что‑то обрывается.

– Почему бы мне не прийти?

– Разве вся эта грязь интересует королеву?

– Ты нарочно насмехаешься надо мной.

Лисандр издаёт смешок и выступает вперёд из кромешной тьмы камеры. Он бледнее, чем когда‑либо прежде, круги у него под глазами сделались глубже и ярче, но сами глаза всё такие же внимательные – и невероятно зелёные. Его медленные шаги полны грации, он не сутулится и не шаркает подошвами, как обычный заключённый. Но это естественно, вряд ли один день плена лишит принца его обычной стати.

– В чём же насмешка? Дункан погиб – от рук твоего мужа. Макбет именует себя королём, а свою жену – королевой.

– Едва ли он король, – говорит Россиль. – И того меньше я – королева.

На лице Лисандра мелькает удивление, затем веселье.

– Вижу, ты уже достаточно долго прожила среди варваров-шотландцев, чтобы это понимать.

– Не обязательно жить среди варваров, чтобы понять, что чем выше взлёт человека, тем больнее падать. Чем выше возводят башню, тем менее надёжно это строение. Это знают даже дети, которые складывают домики из деревяшек.

– А теперь это ты насмехаешься надо мной.

– Нет, – возражает Россиль. – Я не насмехаюсь. Я не хочу… я никогда не хотела этого – быть королевой. Я словно забитая собака, я лишь пытаюсь выжить в этом безжалостном мире.

Это постыдное признание, но во взгляде Лисандра не появляется ни пренебрежения, ни отвращения. Вместо этого он медленно подходит ближе к решётке. Поднимает руки и берётся за прутья всего на дюйм выше того места, где держится за них Россиль.

– Всю жизнь тебе затыкали рот намордником, – негромко говорит он. – Чтобы не нарушать принципы устройства мира. Собака в наморднике думает только о своих страданиях и своих оковах. Но даже обессилив твоё тело, они не смогут завладеть твоим разумом.

Но правда ли они не смогут? Россиль вспоминает Аделаиду, разум которой сделался её же мучителем и заставлял её тело предавать самое себя, жаждать боли вместо удовольствия. Это самый глубокий потаённый страх Россиль, даже кровь на бёдрах и на простынях не так страшна, как и долгое падение в холодные волны. Безумие. Если она не сможет мыслить, от неё ничего не останется.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает она шёпотом.

– Потому что, – говорит Лисандр, – я посмотрел тебе в глаза.

В горле у неё застревает каменно-твёрдый ком. Ей приходится с усилием сглотнуть несколько раз, чтобы не задохнуться.

– Они придут, – выговаривает она. – Банко и Флинс. Мне было велено подвергнуть тебя пыткам, чтобы ты выдал то, что знаешь. Они не погнушаются любыми средствами, чтобы заставить тебя говорить.

– У них ничего не выйдет, – ровно говорит он. Факт, а не хвастовство.

– Но… – начинает она. И осекается. Что она может сказать? Что она в долгу перед ним дважды: в первый раз он не дал ей умереть, во второй раз не убил её сам? То, что связывает их друг с другом, не похоже на долг: здесь ни к чему подписанный пергамент с печатью. Они словно две рыбы в бассейне, плавающие друг за другом кругами в ловушке каменных бортов. Они движутся в едином ритме, их серебряные тела прошивают воду, вверх-вниз, словно иглы вышивальщиц снуют по чёрному полотну. Лисандр единственный, кто может видеть её по-настоящему. А её глаза – два зеркала, где он наблюдает собственное отражение, хотя она до сих пор не знает, как это могло произойти.

Она хорошо помнит ту сцену в его комнате: как проступили под кожей острые позвонки, когда Лисандр наклонился подобрать нож. Сквозь тонкий слой плоти проглядывает узор вен, сердце и лёгкие заключены в хрупкий короб рёбер. Россиль мутит, ей хочется закричать.

– В отличие от других людей, я не чувствую боли, – произносит Лисандр, словно способен читать её мысли. – Ты наверняка слышала, что род Дункана проклят.

Она уже открывает рот, чтобы ответить, но тут с лестницы доносится звук шагов. Россиль в панике подпрыгивает.

– Они не должны знать, что я здесь, – поясняет она, понизив голос. – Не то они спросят, почему я до сих пор не приказала начать пытки.

Лисандр кивает.

– Ступай, – говорит он.

Она так и делает, но у двери невольно оборачивается назад, на него. Она думала, что Лисандр снова затеряется в тенях камеры, но даже на расстоянии его глаза блестят в темноте, словно два маяка неестественно-зелёного света.

По приказу Россиль прелюбодейку Сенгу приводят в замок. Она на пять-десять лет старше Россиль – то есть довольно молода и не годится ей в матери, но на лбу у неё уже проявились тонкие чёрточки беспокойных морщин. Эти морщинки гораздо раньше возникают на лбах крестьянок, нежели знатных дам. Россиль радует, что Сенга очень похожа на Хавис. У неё широкие плечи, длинные золотистые волосы и серьёзное лицо, ничем не выдающее страха. Она смотрит на Россиль прямо, не отводя взгляд, хотя до того Флинс протащил её через двор за косу.

Сенга без содрогания слушает в пересказе Россиль все пересуды о похотливых, нехристианских деяниях, которые творила. Россиль спрашивает, правдивы ли эти слухи. Сенга молча кивает.

– Твои односельчане желают, чтобы тебя отослали куда‑то научиться скромности, – заключает Россиль.

У Сенги настолько грубый и невнятный деревенский выговор, что Россиль с трудом, не сразу понимает её ответ:

– Если это мне в женский монастырь, я‑то противиться не стану.

– Нет, – качает головой Россиль. – Ты будешь моей горничной. Ты понимаешь, что это значит?

Ей приходится использовать бретонское слово «горничная». Насколько ей известно, в шотландском языке такого слова нет. А если и есть, то она никогда не слышала его от мужчин в Гламисе.

– Мне нужно будет купать вас, одевать и чинить ваши платья? Быть служанкой? – переспрашивает Сенга на шотландском языке.

– Ты также будешь со мной жить.

Сенга сощуривается, будто ждёт подвоха.

– Я хочу, чтобы ты расшила мои платья так, как это принято в Альбе. Взамен я научу тебя читать и писать. На твоём родном шотландском языке, если ты ещё этого не умеешь, или на латыни, если умеешь.

Что‑то во взгляде Сенги заставляет Россиль поверить, что она справится с этим. В её глазах проглядывает смышлёность, которую наверняка не ценили грубые мужланы её деревни. Ей хватило храбрости бестрепетно предстать перед леди; когда ей перечисляли её прегрешения, она не стала оправдываться. Она дерзкая и невозмутимая – именно таких женщин Россиль хотела бы видеть в своём окружении.

– Да, миледи, – говорит Сенга. – Это я могу.

Пальцы Сенги огрубели и покрылись мозолями от работы в поле, но вскоре они станут мягкими от роскошной придворной жизни: три трапезы в день, которые к тому же не нужно готовить, перина вместо соломы, бархатные мягкие туфли вместо тяжёлых деревянных башмаков. Даже небольшая хромота пройдёт сама, когда она перестанет перетруждать спину, таская тяжёлые вёдра из колодца.

Вручая Сенге иголку и нитки, Россиль на мгновение воображает, что замок остался под её властью навсегда. Она вызовет из аббатства монахов с книгами и соберёт здесь небольшую библиотеку. За ужином будут играть приглашённые музыканты, она будет устраивать в замке турниры и рыцарские поединки. Всё это делал и Кривобород, но, возможно, у неё получится ещё лучше.

Возможно, ей удастся привлечь ко двору больше сильных, волевых женщин. Она изгонит прочь мужчин вроде Банко, тщеславных и с отвратительным норовом. Каждый, кто позволит себе дать пощёчину служанке, понесёт суровое наказание. Она будет вступать в войны лишь за правое дело. Со всей полнотой власти ей не придётся больше прибегать к жестокости, чтобы выжить. Ей не обязательно быть холодной тварью, которую вырастил из неё отец.

Кто же мечтает об этом – леди Макбет? Непохоже, будто это отголоски желаний её мужа. Но тем не менее осуществление его планов – её единственная надежда получить в будущем такую власть. Королева в грядущем. Его слова. Себе в угоду он решил устроить её судьбу таким образом.

Но она всё равно предаётся этим мечтаниям ещё несколько мгновений, пока её новая служанка раскладывает шитьё.

Во время их беседы с Сенгой в главном зале туда врывается Банко. Гнев окутывает его незримым облаком. Белки его глаз пронизаны красными жилками. Быстрым широким шагом он минует столы и взлетает на помост. С силой хлопает обеими ладонями по столешнице напротив Россиль: её книга подпрыгивает, а вздрогнувшая Сенга рядом нечаянно укалывает палец. Капелька крови падает на пол.

– Вы привели сюда эту женщину против моего желания? – обвинительно спрашивает Банко.

Россиль переводит взгляд на Сенгу.

– Ты свободна, – говорит она.

Сенга колеблется. Россиль спасла её от заключения в женском монастыре, и благодаря этому поступку между ними протянулась тонкая ниточка преданности. От злого голоса Банко в глазах служанки мелькает страх за госпожу. Но Россиль продолжает смотреть на неё не мигая, и в итоге Сенга спешит исчезнуть из зала, забрав с собой незаконченную вышивку.

– И вы без моего ведома привлекли к этому моего собственного сына? Он говорит, что спустился в деревню и самолично притащил сюда эту женщину.

– Макбет пожелал, чтобы в его отсутствие вся полнота власти над Гламисом принадлежала мне, – напоминает Россиль. – Если вы не согласны, вы можете заявить жалобу моему мужу, когда он вернётся.

– Он оставил вас править замком Гламис, – рычит Банко. – Это не Наонет, и здесь вы не леди из Бретони. Вы королева Альбы. Превращать это место в пошлую подделку под двор Кривоборода – этого Макбет вам не позволял!

Его голос гремит в пустом зале, его эхо давит на Россиль со всех сторон. Она шумно втягивает воздух, чтобы успокоиться, но вдох получается неглубоким, прерывистым. Возможно, она зашла слишком далеко.

– Мне жаль, что наши ценности не совпадают, лорд Банко, – мягко говорит она. Она старается быть тактичной и сговорчивой. – Я дождусь возвращения Макбета, прежде чем вносить какие‑либо новые изменения в быт замка.

Её поведение разумно. Она терпеливо принимает его возражения. Наверняка Банко это увидит.

Но он не останавливается:

– Вы заставили моего сына пойти наперекор воле отца. Вы не уважаете порядок и образ жизни нашего народа, леди Росцилла.

– Мне очень жаль, – ещё мягче отзывается она. – Я не стану больше просить Флинса о подобных вещах.

Теперь‑то его гнев должен пройти. Она полностью подчинилась его воле, показала это всеми возможными способами, кроме разве что покаянного падения на колени. Даже если она неправильно оценила своё положение, то исправится сейчас.

– А свою единственную неотложную обязанность вы так и не исполнили. – Банко практически выплёвывает слова. – Бывший принц Камберлендский спокойно спит у себя в камере. Ни единой царапины, ни единого крика.

Россиль напрягается.

– Нельзя сказать, что он спит спокойно. Он знает, что он пленник. Он уже несколько дней провёл в одиночестве и полной темноте, это само по себе мучение.

– Не такие мучения подразумевал наш король Макбет.

Россиль встречается с Банко глазами. Ей вспоминается самое начало их знакомства, когда он с гордостью назвался ей правой рукой Макбета, – а с тех пор его положение сделалось куда менее прочным, размытым, словно скользкая грязевая отмель во время ливня. В немалой степени из-за неё, Россиль. Она отняла у него даже лояльность его собственного сына.

Мужчины в отчаянии, когда они не ощущают под ногами твёрдой опоры, наиболее жестоки. Возможно, ей, при её собственном шатком положении, следовало быть менее легкомысленной. Она всё ещё женщина, и она здесь одна. А все эти мужчины вокруг неё – слепые, ищущие поживы пасти голодных миног.

– Хорошо, – соглашается она. Но голос её помимо воли дрожит, и Банко наверняка отмечает это про себя. – Тогда пойдёмте.

Разум Россиль в смятении, но она всё же спускается в подземелье, Банко и Флинс следуют за ней по пятам. Свет факела вычерчивает все выступы и углы стен, наконечники и лезвия. По пути Россиль пытается переступать через лужи, чтобы не испачкать свои туфли, но Банко и Флинс небрежно шлёпают прямо по грязи – они оба в сапогах, им не страшна вода – поэтому подол её юбки всё равно промокает.

Россиль вставляет факел в зажим на стене. В нос бьёт жуткая сырая вонь подземелья. Разлившийся по помещению свет факела освещает лишь часть камеры Лисандра, другая половина скрыта в тенях.

Принц выходит на свет. Бледное, точно кость, лицо не выдаёт никаких чувств.

– Леди Россиль.

У неё дрожат руки, ладони покрываются потом.

– Лисандр. Вы знаете, почему я здесь. Я требую, чтобы вы рассказали нам о планах вашего брата. Сколько людей он сможет привлечь на свою сторону. Размер армии Этельстана…

Она умолкает. Её рот словно набит ватой.

– Вы знаете, что я не могу вам об этом рассказать, – отвечает Лисандр.

– Вы зря тратите время на слова, – шипит Банко. – Пусть покричит сперва – и после этого заговорит. Пора приступать к делу.

Россиль скользит взглядом по инструментам на стене. Пила с ржавой ручкой – чтобы пилить кости. Она мысленно представляет, как под лезвием расходится плоть, под белой кожей обнажается непристойно-красное мясо. А потом вспоминает рот Лисандра на своих губах, подбородке, горле. Синяки сошли, но жар воспоминаний согревает кожу, которую обычно холодит металл ожерелья Макбета. Было так мерзко видеть его на тебе.

– Нет, – говорит она.

Флинс тупо шлёпает губами, рот у него разевается и захлопывается, как у форели. Взгляд Банко затуманивается от изумления, а затем наливается гневом.

– И как Макбет сам не понял, что это дело не для женщины?! – рычит он, проталкиваясь мимо Россиль к стене. – Таков весь ваш женский род – вы хрупкие и слабовольные. Возможно, вам под силу простенькое волшебство, но никакой ценности, никакого проку, кроме колдовского красивого личика, от вас нет. В сторону! Я исполню волю короля.

Он хватается за кнутовище и сдёргивает с крюка длинный кнут. Поворачивается, напряжённые мышцы его рук и плеч двигаются с хрустом, словно валуны во время горного обвала. Но Россиль не двигается с места, по-прежнему преграждая ему путь к камере.

– Пусть я женщина, – замечает она, – но вы также попали под власть моих чар. И были ими обмануты.

В глазах Банко Россиль улавливает давно знакомое ей выражение: ярость и замешательство мужчины, который никогда не сталкивался с открытым неповиновением. Мужчины, чьё мировоззрение опирается на ось его собственной абсолютной власти.

– Что вы сказали?

– Я сказала, что вас обманули, лорд Банко. – Она возвышает голос. – Никаких людей в масках не было. Ваш сын разозлился на то, что его оставили в замке, не дав ему возможности проявить доблесть на поле боя, поэтому подстроил постановку, в которой ему была отведена роль героя.

Её пересказ неверен – но Россиль надеется не на то, что ложь сойдёт ей с рук, а на то, что сам Флинс не выдержит и бросится поправлять её, раскрыв свою истинную роль в этой истории. И он действительно кричит:

– Она лжёт! Это был её замысел, не мой…

И осекается. Он так опозорил себя этим выкриком, что хватит запятнать весь его род; сыновья, порождённые им, будут тяготиться этим позором всю жизнь, зная, почему их обделяют вниманием, кривят губы, закатывают глаза. Он признал не только собственный предательский поступок, но и то, что его использовала в своих целях женщина, какая‑то семнадцатилетняя невеста-чужестранка, скрывающаяся под вуалью. После такого стыд перекинется вспять и на предыдущее поколение, покрыв позором и Банко.

Поэтому Банко поступает достаточно закономерно. У него нет иного выбора, кроме как резко бросить:

– Не защищай её честь, Флинс. Очевидно, что она лжёт. Она нарочно пытается лишить тебя славы героя. Она стремится опозорить имя нашей семьи.

Губы Флинса сжимаются в нитку. Двойной позор – что он не начал просто отрицать её рассказ. Одна его глупость громоздится на другую. «Мой сын – круглый дурак», – должно быть, думает Банко. Будь они наедине, он бы ударил Флинса по лицу.

Но так как они здесь не одни, Флинс всего лишь опускает голову в притворном раскаянии.

– Ты прав, отец, – говорит он. – Мне не стоило пытаться защитить честь дамы, в сердце которой нет ничего, кроме зла и обмана.

Россиль быстрее Флинса соображает, что сейчас происходит. Эти двое – актёры, репетирующие свои роли. Эти же слова они повторят Макбету, когда он вернётся, тем же тихим, сожалеющим тоном, опустив головы, с мрачным видом. Они сумеют разыграть горе и потрясение. Её начинает знобить, кровь отливает от кончиков пальцев рук и ног.

– Мой муж поручил мне следить за замком в его отсутствие, – произносит она, но её голос поднимается до более высоких нот. – Он доверяет мне. Он поставит моё слово выше твоего.

Однако ей не удаётся правдоподобно изобразить уверенность. Её так колотит, что зубы выбивают дробь.

– Точно ли? – Банко стискивает кнутовище в пальцах. – О вас ходят странные слухи, леди Росцилла. Говорят, ваш взгляд доводит мужчин до безумия. Возможно, безумие поразило и Макбета – или его так тронула красота вашего лица. Но когда я побеседую с ним наедине, он узнает правду.

Банко шагает вперёд. Россиль пятится, но отступать ей некуда, за её спиной – холодные прутья решётки камеры.

– Я предлагаю поступить так, – продолжает Банко. – Сейчас вы отойдёте в сторону, перестанете мешать мне пытать принца, и тогда Макбет ничего не узнает о вашем вероломстве.

Он хочет таким образом скрыть правду о своём сыне – вместе с правдой о ней. Признание Флинса в его обманной ране слишком постыдно, и даже если Россиль накажут вместе с ним, дело того не стоит. Все слова, сказанные в этом подземелье, лучше сохранить в тайне от Макбета.

Но Россиль решает, что это знание всё же даёт ей некоторую власть над ним. Раз одно её признание может запятнать их обоих.

– Нет, – повторяет она. – Судьба вашего сына связана с моей. От вас мне бояться нечего. Уйдите отсюда.

Глаза Банко – две точки, серебристые и блестящие, как острие кинжала.

– Столько раз вставать между мной и этим безвластным принцем, – говорит он низким и хриплым голосом. – Почему?

Почему? Потому что она не хочет быть холодной тварью, способной смотреть, как из-за её лжи ещё один невинный истекает кровью. Потому что она пресекла поток яда, струящийся в ней от семени отца, и теперь она горностай Бретони не более, чем единорог Альбы. Потому что однажды Лисандр спас её, а потом пощадил, и связь их, не будучи в полной мере долгом, – нечто исключительное, неразрывное, золотой канат, натянутый над бездной. Потому что теперь она император, и в её силах не дать другим людям сгинуть в скрежещущих зубах угрей.

– Россиль, – просит Лисандр, срываясь на хрип, – не надо.

Но она до сих пор не принимает во внимание то, что видит, открыто и вызывающе глядя в глаза Банко. Она не осознаёт, что гнев вот-вот возобладает в нём над разумом.

Банко шагает к ней, и Лисандр бросается к решётке, тянется вперёд, словно в попытке остановить его, но расстояние слишком велико, и у него ничего не выходит – через мгновение оба запястья Россиль оказываются в хватке Банко. Она пытается сорвать вуаль, чтобы поймать взгляд Банко или Флинса, но свободная рука Банко накрывает её лицо, заслоняя глаза, ослепляя. Россиль охватывает животный ужас, и она бьётся и корчится, давясь бессвязными протестами.

Она вёрткая, как рыба: Банко и Флинсу вдвоём с трудом удаётся скрутить её и пригвоздить к месту. В подземелье есть стол, деревянная столешница, пропитавшись кровью, приобрела приглушённо-красный цвет. Россиль прижимают к этому столу. Вздёргивают её руки над головой, связывают верёвкой запястья. Её щека касается дерева, кружевная вуаль больно трётся о кожу. На ней задирают юбки, и Россиль взвизгивает, ощутив на голых ногах и ягодицах холод стылого подвала.

– Оставьте её! – Она не может этого видеть, но слышит, как в руках Лисандра гремит решётка камеры. – Сдерите с меня кожу заживо, только отпустите её!

Будь Лисандр в здравом уме, он бы не стал кричать. Не стал бы противиться мучениям женщины, которая приходится ему врагом. Он бы спокойно смотрел, как её бьют вместо него. Возможно, его бы покоробил сам варварский поступок как таковой, но он бы не стал возражать, нет. Хорошо, что Банко и Флинс слишком заняты своим делом, чтобы обращать на него внимание. Они намерены щедро израсходовать накопившуюся жажду насилия, и это застит всё остальное.

– Вот так, – жёстко бросает Банко. – Я буду держать её. А ты бери кнут.

По крайней мере, ей отчётливо слышно, как Флинс шумно выдыхает – значит, он сомневается. Но к этому и сводятся все его колебания: короткий выдох в холодном сыром воздухе подземелья. А затем в том же самом воздухе слышится протяжный свист, когда Флинс вскидывает кнут и обрушивает удар на ляжки Россиль.

Воображение благородной дамы не способно представить такую боль. Разумеется, Россиль не знала раньше жалящей боли от кнута. Это участь служанок, рабынь и девушек низкого происхождения, забывших своё место. После первого удара она ещё сохраняет способность думать, и в красной дымке, застилающей её разум, всплывает мысль: «Сейчас хуже всего, каждый новый удар будет легче».

В этом она ошибается. Боль нарастает, словно горный обвал. Каждый новый скользящий удар кнута ощущается ещё больнее, потому что про себя она ожидает боли; и всякий раз сама её кожа шипит, как масло при жарке мяса.

Чтобы пережить это, ей приходится как бы сделаться животным. При каждом ударе Россиль воображает, что это тело – не её настоящее тело, а на самом деле она женщина-змея, как Мелюзина, и вместо ног у неё чешуйчатый хвост, покрытый толстым слоем мускулов и жира, неуязвимый для слабого оружия мужчин. Флинс тяжело дышит, разгорячённый лихорадочной иллюзией власти. Она знает это, даже не видя его лица.

Из горла Россиль вырывается крик. В воспалённом мозгу всё мерцает красным, смрадный сырой воздух душит её. Издали она слышит, что решётки камеры до сих пор неистово гремят. Ей вдруг приходит на ум вопрос, вспоминает ли Лисандр, как гладил руками её бёдра, жадно трогая белую плоть, – а теперь эта плоть изуродована, исполосована и отвратительно сочится кровью.

Огромная боль словно бы занимает часы, но некая крошечная часть мозга Россиль осознаёт, что прошли считаные мгновения. Она умоляет: Пожалуйста, прекратите, пожалуйста, пожалуйста, но возможно, эти слова звучат лишь у неё в голове. Она перестала извиваться в руках Банко. Какой смысл в этих бесплодных попытках? Они лишь порадуют её мучителей. Стойкое стремление многих мужчин – вырывать крики из женских уст, неважно, любовью или насилием.

Они что‑то говорят друг другу сиплым шёпотом, Россиль не может разобрать слова. Но отчего‑то Флинс останавливается. Пропасть на месте отсутствующей боли мгновенно заполняется ужасом, страхом перед тем, что мучение вернётся снова. Россиль тихонько скулит, представляя себе это, как тупая забитая собака.

Затем Банко отпускает её. Едва её руки оказываются свободны, тело Россиль, обмякнув, соскальзывает со стола, на котором её больше никто не удерживает, на пол. Холодный камень приносит облегчение. Спасительное онемение распространяется по щекам, ладоням, обнажённым бёдрам. Над головой у неё летают чужие слова.

Флинс: Смотри, она так упала, словно умерла. Если мы её убили, Макбет никогда этого не простит.

Банко: Нет, она не умерла. Оставим её пока что. Утром она придёт в себя, и мы пошлём за лекарем. Всё не так плохо. К тому времени, как Макбет вернётся, она будет ходить, не хромая.

Флинс: Ты уверен?

Банко: Да.

Флинс: Тогда идём.

В камере пахнет, как на бойне. Россиль лежит, распластавшись по полу, лицом вниз. Скользкая влага сочится с её бёдер на камень. Мельчайшее движение причиняет мучительную боль. Она с трудом открывает глаза и сквозь мокрые ресницы различает силуэт Лисандра.

Стоя на коленях на полу, он дотягивается до неё между прутьев решётки, накрывает своей рукой её безвольную руку. Его ладонь холоднее, чем ей представлялось, но сейчас что угодно может показаться ей холодным на контрасте с болью – её бёдра словно горят белым пламенем.

– Россиль, – шепчет Лисандр.

– Это не твоя вина. Я сама это выбрала.

Ей кажется, что она отвечает вслух, но тихий придушенный голос совершенно не похож на её собственный.

– Послушай. – Лисандр говорит на её родном языке, на бретонском, который ему совершенно незачем знать, а тем более так нежно выговаривать его звуки. – Два дня я заставлял себя не спать. У меня осталось не так много времени до того, как это поглотит меня. Так что позволь рассказать тебе всё целиком заранее, прежде чем ты увидишь это сама.

Акт IV

Les Deus Amanz, Les Deux Amants [5]

– X —

Жил да был в Альбе один король. Он был благороден и добродетелен, он стремился поступать как должно, и все подданные славили его. Он женился на достойной женщине, красивой и благовоспитанной. Они полюбили друг друга столь глубокой и чистой любовью, что уже никогда не смогли бы расстаться, как рыба не может жить без воды. И в этом союзе, исполненном любви, королева понесла сына.

Однажды, в полном расцвете своей славы и удачи, король отправился на охоту в лес. Был рассвет, боевой задор и жажда добычи горячили кровь охотников и псарей. Они гнали могучего оленя, чтобы потом с гордостью повесить его голову в главном зале замка. Король скакал впереди, за ним по пятам – свора гончих и псари. Рядом его оруженосец вёз охотничий лук, колчан и копьё.

Но конь короля понёс его незнакомой тропой, и вскоре он отбился от остального отряда. А затем увидел под раскидистым деревом олениху с маленьким детёнышем. У оленихи чистейшего белого окраса, как ни странно, были рога.

«Её шкура будет прекрасной добычей, – подумал король, – и я подарю жене накидку из этого белого меха». Он натянул тетиву и выстрелил. Стрела попала оленихе в копыто, и та упала на землю. Однако затем стрела внезапно развернулась в полёте и вонзилась самому королю в бедро с такой силой, что жестокая боль немедленно повергла его в неистовство.

Олениха лежала на траве, тяжело, измученно дыша. И вдруг её тело начало меняться самым поразительным образом. Она приняла облик невероятно красивой женщины, обнажённой, с волосами цвета лунных лучей.

Король горячо любил жену и искренне желал преподнести ей в подарок шкуру этого редкого животного. Но никакая привязанность не способна полностью уничтожить истинную природу мужчины. Королю, как и прочим, были присущи обычные мужские желания, потребности и пороки. И потому он вонзился в истекающую кровью женщину отнюдь не остриём меча.

Когда он закончил, вся трава вокруг была покрыта её кровью. С огромным усилием она подняла голову и сказала так:

– Я умру здесь, увы, алчные руки смертного убьют меня. Колдуньей, ведьмой назовут меня в веках. На сотни лет вперёд первенцы твоего рода будут отмечены печатью моей мести, моей магии. Ты лишил меня моего природного облика, а в ответ моя колдовская сила лишит человеческого облика твоих сыновей.

С этими словами женщина – ведьма – уронила голову обратно на траву и умерла, и земля поглотила её тело, так что к моменту, когда это место в лесу отыскал королевский оруженосец, под деревом оставался только дрожащий оленёнок, жалобно блеющий в поисках матери. Оруженосец отнёс раненого короля обратно в замок, где тому обработали и перевязали рану. Увидев свою жену в тягости, с большим животом, король упал перед ней на колени и во всём сознался.

Тот король никогда не был набожен. Тем не менее, пока его сын рос в утробе матери, он неустанно молился в надежде, что сможет освободиться от проклятия ведьмы. Он призвал к себе священников, осыпал их золотом и оставил десяток при дворе, чтобы они также молились об отпущении его грехов.

Но Бог не внял его мольбам. В крови, в поту и во тьме родился его сын, и первое время король страшился, что проклятие может забрать и жену. Но она всё же не умерла. Новорождённый оказался весьма странным ребёнком: у белокурых, румяных, здоровых родителей появился на свет темноволосый, худой и бледный младенец.

Несколько дней ребёнок не спал. Ночами он плакал, не умолкая, и корчился, словно его терзала тайная боль. Королева не могла его успокоить. Он не хотел есть. И вот наконец, когда он впервые погрузился в беспокойный сон, король воочию увидел плоды ведьминого проклятия: у себя в колыбели, во сне, его сын превратился в чудовище.

В первые дни жизни сдерживать его было нетрудно. Это создание также было ребёнком и обладало лишь детской силой. Его можно было привязать к кровати. Но по мере того, как мальчик рос, рос и его чудовищный ночной двойник. Для него построили отдельные палаты, без окон, с одной узкой железной дверью, чтобы чудовище не могло выбраться наружу. Все слуги в замке под страхом смерти поклялись хранить тайну и никому не рассказывать, какой страшный рёв доносится ночами из палат принца.

Королева родила ещё одного сына, он походил на родителей и обликом, и нравом – его, обычного смертного мальчика, не запятнало проклятие ведьмы. Но вторые роды подорвали здоровье королевы, и вскоре она умерла. От тоски по возлюбленной супруге заболел и король, но смерть не торопилась обрывать его тягостное существование. Шли годы, каждый день был для него унизительным мучением. Его первенец тоже взрослел, а вместе с ним росло чудовище.

В скорби и ярости король принялся разыскивать всех ведьм и колдуний в своём королевстве, всех хоть сколько‑то необычных женщин. Однако на допросах они говорили одно и то же: проклятие ведьмы не может снять никто, кроме её самой. А ведьма, которая прокляла его сына, была мертва.

Вот так вышло, что корону Альбы носит немощный, чахнущий король – а унаследовать её должно чудовище.

Голос Лисандра становится всё тише и под конец падает до неслышного. Всё время рассказа он крепко сжимает руку Россиль. Она поднимает взгляд, открытый взгляд, и встречается с ним глазами – те сияют, словно подсвеченные изнутри факелом. В его непроглядно-чёрных зрачках Россиль видит своё отражение. Наконец перед ней предстаёт её собственное лицо: бледная бескровная кожа, острый подбородок и некая неопределимая странность, неправильность. Изъян, пролегающий сквозь самую её суть, словно трещина в земной тверди.

– Итак, теперь ты слышала всё, – заключает Лисандр через силу, словно что‑то сдавливает ему горло. – Я – проклятие Альбы и позор моего отца. Лишь чувство вины, не более того, породило в нём привязанность ко мне. Он хотел передать мне корону в пустой надежде на искупление. Но в таком случае он выпустил бы на Шотландию наиболее жестокое и гнусное создание из всех, что есть на свете. Моей сущности зверя нет дела ни до корон, ни до обрядов, ни до жизней невинных людей.

Россиль с большим трудом поднимает голову.

– Ты думаешь, это меня пугает?

Он не отвечает. Его веки тяжелеют.

– Ты не смертный мужчина – пусть так. Я видела, на что способны смертные мужчины. Я предпочитаю, чтобы чудовище не скрывалось.

Её ноги словно омертвели, она боится, что больше никогда не сможет ими пошевелить. Кровь уже подсыхает, одежда Россиль липнет к полу.

– Решётки здесь хлипкие, – шепчет Лисандр. – Они меня не удержат. Я не знаю, что сделает это существо. Что я буду делать.

Россиль поворачивает руку так, чтобы касаться ладонью его ладони, и переплетает их пальцы.

– Будь здесь, – просит она. – Будь здесь, пока можешь. Пожалуйста.

– Да, – отзывается он хриплым, затухающим голосом.

Россиль рассчитывала подготовить себя к тому, что ей предстоит увидеть, но к ней пока не вполне вернулся разум. Её разум заперт внутри плоти страдающего животного, среди отголосков жалящей боли от ударов кнута. Да и подготовиться к такому невозможно. В полумраке она видит, как рвётся на Лисандре одежда. Раздающиеся вширь кости туго натягивают кожу. Слышен влажный звук рвущейся плоти – теперь ей хорошо знаком этот звук – и прежде бледная чистая грудь покрывается рядами чешуек. Чешуя того же ярко-зелёного цвета, что и его глаза, и переливается в свете факела.

Это зрелище внушает ужас, восхищение, ещё больший ужас и снова восхищение своей извращённой красотой. Как будто сама смертная оболочка принца предназначалась именно для этого: куколка, бережно хранящая в себе монстра. Лицо Лисандра уходит в тень, а возвращается на свет уже голова дракона – Россиль множество раз рассматривала неточные изображения этих чудовищ на гобеленах, на гордых стягах королевства Уэльс, но теперь это не рисунок, а живое существо рядом с ней. Чешуя и серповидные клыки, каждый – длиной с кинжал.

Его тело свивается кольцами, как змея, а после вытягивается во всю длину, и на спине у него расправляются крылья. Они кажутся тонкими, бумажно-хрупкими, не слишком пригодными для полёта. В последнюю очередь меняется рука, которую Россиль до сих пор сжимает в своей. То же страшное внутреннее усилие разрывает его пальцы, обнажая когти.

Лисандр был прав: камере его не удержать. Зубы дракона легко сминают металл, ломая железные прутья, как ветки. И вот он уже на свободе: разворачивает кольца длинного тела, сверкает чешуёй. Россиль поражает сила этих плотных мускулов, когда тело обвивает её почти защитным жестом. Возможно, отчасти собственническим. Драконы – ревнивые создания, бесконечно преданные своим сокровищам.

Подняв руку, Россиль ведёт ладонью по груди дракона, вдоль брюха. Чешуя очень жёсткая, но гладкая, как камни в русле реки, и это нисколько её не пугает. Возможность такой смерти почти заманчива. Пусть лучше её сожрут, чем будут долго и мучительно разрушать по кусочку.

Дракон переворачивает Россиль на спину и зависает над ней. Острая боль жжёт ей бёдра. Несмотря на холодную змеиную кровь, близость и вес тела этого существа наполняют Россиль теплом. Она открывает рот, чтобы заговорить с ним, но у неё получается лишь издать стон: наполовину от боли, наполовину от какого‑то иного чувства.

После этого дракон резко срывается вверх и одним взмахом крыльев взлетает по лестнице. С треском ломается входная дверь. Подземелье оглашают крики, звон стали. Резко пахнет огнём и пеплом. Звуки словно истаивают за пару мгновений, но на самом деле всё наверняка длится дольше. Но лишь когда шум окончательно стихает и Россиль осознаёт, что существу удалось сбежать, она закрывает глаза и по её щекам бегут обжигающе-горькие слёзы.

Злая ирония происходящего свела бы Россиль с ума, если бы она не сопротивлялась этому: ведь лечить её раны Банко присылает Сенгу. То есть в итоге он нашёл ей истинно женское дело и решил, что женщина в замке – к добру.

Вначале Сенга поднимает свою госпожу с пола, затаскивает вверх по лестнице и помогает добраться до спальни. К этому моменту Россиль уже сживается с болью, как с близким другом. Она не издаёт ни звука – когда её без особых церемоний сваливают на кровать, лишь испускает короткий вздох, в котором поровну облегчения и нескончаемой муки.

– Это из-за меня? – спрашивает Сенга. – Или из-за принца, который сбежал?

Россиль зарывается лицом в перину. Она не может придумать ответ. Вопрос – «Почему?» – простой, но ответить на него невозможно. Впервые с момента прибытия в Гламис её разум не кружится в сужающемся водовороте, медленно пытаясь освободиться. Теперь она просто мясо, перемотанное шпагатом. Так это ощущается, когда жёсткие руки Сенги обмывают её бёдра и ягодицы холодной водой и прикладывают крестьянские целебные припарки.

Друида или лекаря к ней не присылают – вероятно, чтобы она не говорила с мужчинами, раз способна их зачаровать. Женщин заколдовать невозможно, об этом объявил ещё Кривобород, и она ни разу не закрывала лицо в присутствии Хавис. Но сейчас Россиль больше всего старается сосредоточиться на том, чтобы не стать трупом. Её груди болят от того, что она всё время лежит на животе, сначала – на полу, теперь – на кровати.

Спустя невероятно долгое время боль наконец становится хоть сколько‑то терпимой. Разум возвращается к Россиль болезненными крошечными шажочками. Она начинает размышлять, что именно пошло не так. Она переоценила свой ум. Недооценила ярость мужчин, у которых отбирают власть. Она позволила себе поступить по велению сердца. Если бы она молчала, пока Лисандра подвешивали бы на дыбе, если бы сама взяла в руки кнут, она осталась бы мраморной королевой с невредимым фарфоровым лицом – и миноги не впивались бы в её босые лодыжки и ступни. Но величайшим её провалом, пожалуй, стоило бы считать веру в то, что она может быть чем‑то большим: чем‑то большим, чем отцовский горностай, зубастый и безжалостный, чем‑то большим, чем леди Макбет, которую муж тянет за собой, как собаку на поводке. Самоуверенность надежды.

Долгие и странные часы она проводит во сне, и сны ей тоже каждый раз видятся странные. Сначала Россиль опасается, что и в её снах появится боль, но её нет – в основном там лишь чешуя и клыки. Тёплое и сильное тело дракона, нависающее над ней. Она не рассказывает об этом Сенге или кому‑либо ещё. Она даже не облекает эти образы в слова. Не знает как.

В моменты бодрствования Сенга приносит ей еду и новости из замка. Еда: сухой хлеб, привычная шотландская баранина. Россиль пошла бы на преступление ради фрукта, свежего и сочного, такого мягкого, чтобы впиться большим пальцем в сердцевину. Но в Гламисе ничего такого не растёт. Новости: Банко взял на себя повседневные дела крепости. Он запретил посылать друидов в деревни, но пока позволил Сенге остаться.

Скоро вернётся Макбет.

Однажды её навещает Флинс. Глаза у него из предосторожности завязаны шарфом. Некой части Россиль, семнадцатилетней девушке или зверьку, зализывающему раны, хочется оскорбить его, бросить, что он выглядит как суеверные дуры, которые в её присутствии трясутся и ёжатся от страха. Это как будто даже стоит новой боли – когда она представляет, как исказится при этих словах его лицо.

В конце концов она просто спрашивает:

– И каково сейчас твоей чести?

Он набирает в грудь воздуха:

– Не тебе говорить со мной о чести.

– Почему нет? – Россиль, морщась, садится. Боль таится внутри её, как свернувшаяся кольцами змея, готовая в любой момент напасть. – Меня избили, как и тысячи женщин до меня. Чести в этом никакой. А что вы собираетесь сказать моему мужу – что я сама умоляла об этом? Чтобы меня бичевали за провал? Он не станет винить меня, потому что это опозорит его самого – ведь это он вверил мне Гламис. Мои неудачи – это его неудачи. Так что можешь стойко придерживаться своей лжи, но она тебя не спасёт. Раз ты говоришь, что у меня нет чести, значит, мне нечего терять.

Флинс молчит. Рана, переходящая с шеи на плечо, хорошо зажила и стала гладкой и незаметной. Должно быть, это смущает его так же, как старый шрам на ухе. Детский шрам. Мальчик, играющий в мужчину, – вот что он такое, и этим будет всегда. Даже Россиль не смогла превратить его в нечто большее.

– Ты ведьма, – говорит он наконец.

– И всё же ты отлично ладил со мной, с ведьмой. Охотно поддерживал мои планы. Этот позор не исчезнет, Флинс, сын Банко. Как бы ты ни лгал в этой жизни, яд предательства останется в наследство будущим поколениям. Убирайся. Избавь меня от своего общества.

Вскоре действительно возвращается Макбет. Россиль не выходит встречать его во двор, но слышит скрежет открывающегося барбакана и топот сотен копыт по земле. В её комнате нет окон, поэтому она не может увидеть, каким он вернулся – ухмыляется ли он, гордый победой, размахивает ли в яростном триумфе знаменем своего клана, запачканном пылью и кровью. Это был бы лучший расклад, на который можно надеяться.

Она долгое время обдумывала, что ему сказать. Но верный ответ таков: ничего. Именно это мужчины больше всего хотят слышать от женщин. Он устроит свой мир, как ему удобно, и она безмолвно займёт отведённое ей место. Она снова ощущает себя новенькой в Гламисе: удивлённой невестой-чужестранкой, которая с запинкой произносит шотландские слова и трепещет от страха под своей вуалью. Её ляжки до сих пор покрыты болезненными ссадинами, и она не может спать на спине. Она лежит на животе, задрав платье до бёдер, чтобы хоть немного уменьшить боль.

Тяжкие шаги по полу заставляют её подскочить с кровати. Это шаги её мужа, поступь воина, стойкого и непоколебимого. За ним следуют другие, более мягкие и сбивчивые шаги.

Макбет заходит в комнату, за ним следуют двое слуг. Россиль медленно поднимает взгляд, из-под вуали осматривая его с ног до головы. В бороде не видно крови, но он весь потный после долгого пути, и лицо у него красное и обветренное. Его лоб прорезают глубокие морщины – Россиль не припоминает их прежде, до отъезда. Когда он направляется к ней, Россиль с удивлением понимает, что нахрапистые приближающиеся шаги принадлежали вовсе не ему. Её муж хромает.

Его боль так изумляет Россиль, что она невольно забывает своё решение молчать.

– Мой лорд, – ахает она встревоженно, – ты ранен!..

– Это пустяк, – отмахивается он.

Слуги заносят большой сундук, поддерживая его с обеих сторон. Руки у них дрожат от напряжения, и Россиль понимает, что сундук полный и очень тяжёлый. Повинуясь жесту Макбета, слуги ставят свою ношу на пол перед ним, и лорд отсылает их прочь из комнаты.

– Мне позаботиться о твоей ране? – кротко спрашивает Россиль. Это довольно глупый вопрос, ведь она не друид и не служанка. Но она сбита с толку. Ей трудно представить себе, что её муж мог допустить оплошность в бою. Он всегда казался неуязвимым, как скала.

– Забудь о ране, – отрезает он. – Банко рассказал мне, что здесь произошло, пока меня не было.

Желудок Россиль сжимается от ужаса. И тогда она прибегает ко второму наилучшему женскому средству. Она умоляюще складывает руки перед грудью и лепечет:

– Мне так жаль, мой лорд. Я подвела тебя, подвергла тебя бесчестью, я заслуживаю любого наказания.

Но Макбета не радуют её мольбы. Она могла бы догадаться сама; её муж – пусть и смертный, но далеко не обычный мужчина. Он выбирает себе в жёны ведьм. Ему по душе женщины с зубами. Не слишком острыми, конечно.

– Забудь и о чести, – велит он. – Ещё Банко утомил меня этим словом: честь, честь, честь. Хватит. Я устал от этого. Честь – вещь воображаемая, прибежище слабых людей. Только власть имеет вес. Итак, послушай, леди Макбет. Я взял Морей. Он мой. Я бросил корону Дункана в огонь и из её расплавленных останков выковал свою собственную.

Глядя на него, Россиль подобострастно изображает на лице маску восхищения.

– Король в грядущем.

– Многие из союзников Дункана отказались от своих клятв и встали под мои знамёна. Те таны, кто этого не сделал, вскорости будут уничтожены, потому что Этельстану они также не нужны. Эти тупые твари забывают, как сильно англичане ненавидят Альбу. Льву и единорогу не жить в мире.

Его голос гремит, как раскаты грома. Ненависть между англичанами и шотландцами стара, как сам мир. И с каждым годом всё более обильное кровопролитие питает корни и взращивает новую вражду.

– Это хорошо, – нерешительно отвечает Россиль. – Вся Альба преклонит колени перед Макбетом.

Он кивает.

– Вот почему я говорю: забудь о чести. Забудь о этих мелких увечьях. Побег принца – величайшее благо, на какое я мог надеяться. Теперь весь остров узнает, что кровь Дункана рождает чудовищ. Я разослал повсюду гонцов, чтобы распространить эту новость. Вскоре при дворах всех правителей будут петь об этом песни. Крикуны на городских улицах будут вторить им. А тот, кто принесёт мне голову дракона, получит столь щедрую награду, что сыновья его сыновей в жизни ни в чём не будут нуждаться.

В первое мгновение Россиль не может вымолвить ни слова.

– Но как же, – выговаривает она наконец слабым голосом, – человеку убить такого зверя?

– Любого зверя можно убить. – Макбет переводит взгляд на неё. – Открой сундук.

Ей приходится встать на колени, чтобы открыть его. Сгибать ноги до сих пор мучительно больно, но Россиль закусывает губу, давя подступающий к горлу протест. Пальцы возятся с защёлками. Руки дрожат, ослабев за многие дни бездействия, когда она не могла поднять даже перо. С большим трудом она раскрывает защёлку и поднимает крышку.

В сундуке скрывается ворох белого меха, яркого и чистого, как снег. Россиль неверяще моргает. Очень медленно она опускает руки в сундук и достаёт тот самый обещанный плащ.

Вот он в её руках – словно цельное мёртвое животное. Развернув плащ, Россиль различает мягкую шкурку кролика с целыми маленькими лапками. Рядом с ним – лиса с длинным пушистым хвостом. Птица, лебедь, – гладкие белые перья напоминают охвостье стрелы. Лохматая шерсть горной козы, необычайно аккуратно расчёсанная. Белый горностай – зверёк с герба Алана Варвека.

У этого плаща есть капюшон, которого обычно не бывает у женских накидок. Вверх по спине, как гребень, тянется лошадиная грива. Россиль проводит по ней пальцами, не веря своим глазам, в голове у неё стучит набатом одно и то же слово: нет, нет, нет. На макушке капюшона – два уха, прижатые к голове, словно животное продолжает бояться кого‑то даже после смерти. А между ними помещается витой переливающийся рог, похожий на раковину с блестящим остриём.

Он действительно сделал это. Выполнил условие, которое казалось ей немыслимым: ведь на земле Шотландии обитает всего шесть белых животных, и одно из них – единорог. Она не верила, что он осмелится, что король Альбы бесстыдно убьёт символ своей страны. Но нет ничего, что не посмел бы сделать Макбет.

– Проклятая тварь забодала двух гончих, – делится он. – Не нужно охотиться с чужими собаками, с собаками, которых не кормил с руки, – это была моя ошибка, и я её больше не совершу. И тем более – с людьми из чужого клана. Это ещё одна ошибка. Один из них так дурно бросал копьё, что попал мне в ногу. Его приковали у позорного столба на два с половиной дня. – Он фыркает. – Другой король отправил бы его на дыбу, чтобы ему переломали все кости. Пусть знают, что Макбет – праведный человек и способен на милосердие.

Продолжая рассказ, он начинает снимать с себя тартан. Россиль слишком потрясена, чтобы двигаться, голос мужа окутывает её, как вода. Он отбрасывает грязный килт в сторону. Внизу по шерстяному чулку расползается иссиня-черное пятно. Рана, незаживающая. Мысленно Россиль представляет, как наконечник копья скользит по нежной коже в подколенной ямке – странно допускать мысль, что на теле Макбета могут быть нежные места, – и дальше: смертельный ужас, написанный на лице незнакомца, осознание своей непростительной ошибки. Её мужа, исходящего злобной яростью.

Не замечая её испуга – или не обращая на него внимания, – Макбет велит:

– Надень его.

Плащ. Он имеет в виду плащ. Россиль медленно перетягивает через плечо шесть чужих смертей. Спереди в том месте, где пасть горностая соединяется с хвостом, есть застёжка. Мех обвивает её шею кольцом, над ним блестит кроваво-красный рубин.

Макбет изучает её долгим испытующим взглядом. Затем тянется к ней и берёт за подбородок. Двумя пальцами он поворачивает её лицо из стороны в сторону, словно она глиняный горшок, который он рассматривает на предмет трещин.

– Прекрасна, – заявляет он наконец. В его голосе звучит такая гордость, будто он первым произнёс это слово, будто само это слово – боевой штандарт, который он водрузил над Россиль. До этого момента он никогда не напоминал ей Кривоборода. Но сейчас у него такой же тон, как у её отца, когда тот заявил: «Возможно, тебя прокляла ведьма».

– Благодарю тебя, мой лорд, – тихо говорит она. – Ты оказал мне великую честь этим подарком.

Слишком поздно она понимает, что совершила ошибку. Лицо Макбета становится мрачнее тучи.

– Я говорил тебе, что не желаю больше слышать это слово. Я выше этой добродетели.

– Мне жаль. – Россиль опускает взгляд в пол.

Или, по крайней мере, пытается. Макбет резко поднимает её склонённое лицо вверх за подбородок, и ей приходится снова посмотреть ему в глаза. Он склоняет голову набок, будто в размышлении. А затем неожиданно приказывает:

– Покажи мне.

В её разуме всё путается.

– Что?

– Банко рассказал мне, что произошло в моё отсутствие. Я хочу видеть, что сейчас с телом моей жены.

Россиль каменеет на месте. Все её мысли обращаются в ничто и тают, как дым. Лишь жёсткая хватка пальцев Макбета на подбородке возвращает её в чувство настолько, чтобы она могла механически выполнить приказ. Медленным, сбивчивым движением она расстёгивает плащ. Роскошный мех соскальзывает на пол и оседает грудой, образуя снежную насыпь вокруг её босых ступней. Она не носит обувь уже несколько дней – все те дни, когда в её постели, точно любовник, спала боль.

Макбет отпускает её, и она поворачивается к нему спиной. Опускает руки вниз, к бёдрам. На ней одно из платьев, которые Сенга расшила для неё в традиции Альбы. Приглушённый, простой узор, который при дворе её отца сочли бы уродливым. Трясущимися пальцами она задирает юбки, обнажая перед Макбетом заднюю часть бёдер.

Она слышит его выдох. Слышит, как он придвигается ближе, наклоняется, чтобы осмотреть её. Она понимает, что он обязательно прикоснётся к ней, но когда это действительно происходит, ей приходится прикусить губу, чтобы не издать ни звука. Он грубо щупает её ляжки, с отстранённой пристальностью щиплет кожу. На глазах у Россиль выступают слёзы. Казалось бы, её муж должен понимать, что это больно, но ему всё равно. Макбет распрямляется, ещё раз коротко выдыхает – теперь этот короткий звук выдаёт его собственную боль, витками расходящуюся от раны на колене.

– Посмотри на меня, – приказывает он.

Россиль опускает юбки и оборачивается.

– Тебе не следовало этого допускать.

Её сердце пропускает удар.

– Почему?

– Лорд Варвек поклялся, что его дочь, предложенная мне в жёны, – прекраснейшая девушка в мире. Ты опорочила собственную красоту и уменьшила ценность нашего брачного союза.

У Россиль перехватывает горло. Она едва умудряется выдавить:

– Я сожалею.

– Не сожалей, – отрезает Макбет. – Ты стала королевой.

С этими словами он сокращает расстояние между ними и прижимает их рты друг к другу. Он целует её сквозь вуаль. Кружево трёт губы до боли. Он сгребает Россиль за талию, прижимает к себе вплотную, и она тотчас же ощущает себя маленькой, как ребёнок или кукла. Ей удаётся высвободиться, оборвав напористый поцелуй.

– Есть ещё одно условие… – начинает она. Но Макбет глядит на неё полностью почерневшими глазами.

– Хватит, Росцилла, – бросает он. – Я достаточно уважил обычай, потворствуя твоим прихотям. Ты моя жена, и это твой долг. Я твой муж, и это моё право.

Она тянется к вуали, чтобы сорвать её, но Макбет плотно прижимает к бокам обе её руки – одной своей. Другой рукой он дотягивается до подсвечника и большим и указательным пальцами гасит свечи. Комната погружается во тьму.

Он опускает Россиль на кровать и задирает её платье. Холодный воздух пощипывает кожу. Его тяжёлое тело вырастает над ней. И Макбет, тан Гламиса, тан Кавдора, король Альбы, муж праведный и благородный, забирает то, что было ему обещано.

Больше всего она злится на себя за молчание.

В аббатстве в Наонете была книга о святых, где описывались их различные мученические кончины. Россиль помнит, что читала историю некой женщины, которую казнили за то, что она не отступилась от своей веры в Бога. Её заживо сожгли на костре. В книге говорилось, что она не сопротивлялась и даже не кричала, когда её тело поглощали языки пламени. Россиль украла эту книгу из библиотеки монахов и принесла к отцу. Тогда ей хватало глупости верить, будто Кривобород заинтересован в развитии ума своей внебрачной дочери.

– Какой смысл в мученичестве, если при этом даже не кричать? – спросила она. – Это же выглядит так, словно тебе нет дела до собственной жизни, раз ты не противишься её концу.

Герцог взглянул на неё с прохладным интересом.

– Любая земная агония слабее той, что представляется нам в воображении, – сказал он. – Девушке ни к чему было кричать. Каждый, кто смотрел на неё, мог представить себе её боль. Сама боль и есть протест.

– XI —

Сквозь трещины в стене в комнату просачивается рассвет: серый, неяркий свет будущего дня. Россиль лежит под одеялом на боку, подложив ладони под щёку. Рядом с ней вздымается над простынями обнажённое тело Макбета. Мощные плечи приподнимаются и опадают: он глубоко, медленно дышит во сне.

Прошло уже несколько часов, и эти часы Россиль не смогла заполнить сном: время текло сквозь неё, как воздух сквозь пустую оболочку. Время по-прежнему течёт сквозь неё. Странно, но она ничего больше не боится, даже боли при движении. Руки и ноги как будто чужие, непослушные. Маленькими усилиями, постепенно она пытается встать: убирает руки из-под щеки. Приподнимается на локтях. Привстаёт на колени. Одеяло спадает с тела. Она косится на Макбета, чтобы убедиться, что не потревожила его сон. Нет, он дышит так же ровно.

Россиль осматривается в посветлевшей комнате. Платье валяется на полу, аккуратное шитьё Сенги порвано. На складках белых простыней виднеются кровавые пятна всех возможных оттенков. Старая кровь, засохшая, осыпающаяся хлопьями, словно ржавчина. Свежая кровь, ярко-красная и влажная, можно испачкать палец, если коснуться пятна. Россиль опускает руку потрогать собственные бёдра сзади: от кожи отстают лишь твёрдые тёмные комки запёкшейся крови. На ляжках с внутренней стороны кровь свежая, ещё липкая.

Плащ неряшливой грудой высится на плитах там, где Россиль сбросила его накануне. Она становится на колени – переживает вспышку – и комкает плащ в руках, прижимает к груди. Он удивительно мягкий, она могла бы щупать его часами, осязая переход текстур: перья и мех, блестящий гладкий рог единорога. Все прочие её платья лежат в сундуке у изножья кровати. Она боится, что разбудит Макбета, если попробует открыть сундук. Потому она накидывает плащ на плечи, застёгивает у ключиц и складывает руки на груди так, чтобы прикрыть обнажённое тело.

Затем берёт со столика рядом с кроватью ещё один предмет и бесшумно выскальзывает за дверь.

В путь по извилистым коридорам, море колышется под ногами, поднимаясь и опускаясь. Россиль выходит в просоленный воздух двора. Глаза щиплет. Никто не попадается ей навстречу. Ни звука. Даже лошади не ржут в конюшнях, стоят безмолвно, и из ноздрей валит белёсый пар. Россиль припоминает, как ей было холодно, когда она впервые вышла из кареты в этот двор; теперь она даже не дрожит.

Барбакан, естественно, закрыт, поэтому ей приходится вылезать наружу между прутьями решётки. Это нетрудно: укрепления замка не строят с тем расчётом, чтобы сквозь них не могло протиснуться женское тело. Россиль босиком выходит на холм, идёт по жёсткой траве. Капли росы оседают на обнажённой коже. За спиной настойчиво гудит прилив, но его неколебимое упорство, жестокие кипящие волны – не то, что ей нужно. Тошно даже представить это. Вместо этого она спускается по тропинке с холма, своды стоп горят от того, что шагать приходится под уклон.

Она останавливается, добравшись до небольшой рощицы. Листва на деревьях яркая, сочно-зелёная, словно напоенная ливнем – хотя в Гламисе дождя не было уже несколько недель.

Поляна точно такая, какой ей помнилось, только трава не блестит от крови Флинса. В свой первый и последний приход сюда она ещё была леди Россиль, и ей были одинаково неудобны и новое королевство, и новый язык, и новое имя. Теперь всё это спадает с неё, как сухая змеиная кожа.

Густое переплетение ветвей защищает поляну от ветра, поэтому, заходя в озерцо, Россиль не слышит ни звука, кроме собственных шагов. В прозрачной воде дрожит её отражение, и по нему отчётливо видно, как она постепенно исчезает: сначала лодыжки, затем ноги, бёдра, грудь, и наконец она оказывается в воде по горло. Её серебристо-белые волосы расплываются лентами по водной глади.

Россиль ощущает, как из неё течёт кровь, но, как ни странно, она не загрязняет воду. Озерцо остаётся прозрачным, словно драгоценный камень, преломляющий свет. Её собственные ноги в воде кажутся гладкими, а когда она опускает руку потрогать кожу, уродливые выступающие шрамы словно исчезают. Вода сама удерживает её на плаву, ей даже не приходится перебирать ногами.

Сам этот момент повисает, как её тело в воде, в безвременной неопределённости. Не слышно ни пения птиц, ни стрёкота ранних сверчков, ни суеты мелких зверьков в подлеске. Это зачарованное место, и сила, оживившая его, не имеет отношения к природе. Или так кажется Россиль. Внезапно звуки возвращаются: щебет птиц в ветвях, трели сверчков. Жёлтые звериные глаза моргают из-под корней. Россиль чувствует облегчение – оно похоже на долго сдерживаемый вздох, вырвавшийся на свободу. Она снова касается собственной кожи. Боль снова здесь – но слабеет с каждым мгновением, пока Россиль всё глубже уходит под воду. Наконец вода смыкается над её головой.

Она так долго сопротивлялась этой смерти от воды, отчаянно билась и дёргалась, не желая разделить участь Хавис и Первой Жены. Теперь, похоже, это единственная власть, которая ей осталась. Возможно, Первая Жена тоже так думала.

Под водой до неё доносится приглушённый звук – к озерцу движется нечто крупное и тяжёлое, и Россиль в панике выныривает на поверхность. Слышен треск ломающихся веток. Она разворачивается и гребёт назад, туда, где ощущает под ногами дно, и частично остаётся в воде: видны только её голова и тело по пояс. А на поляну выбирается змей.

Он выглядит одновременно больше и меньше, чем в их первую встречу в непроглядной тьме подземелья. Мускулы длинного вытянутого тела сокращаются, продвигая его вперёд, отблёскивают отдельные яркие чешуйки. Голова дракона огромна, вполовину размаха рук Россиль. Каждое движение хвоста косит траву. Из-за торчащего на спине гребня кажется, что этому существу ближе вода, чем огонь, хотя Россиль чувствует запах дыма, витающий в воздухе серой взвесью. В замке, среди камня и ржавого железа, этот змей выглядел чудовищем, оскорблением природы, недоступным для понимания. Она не могла вспомнить ничего ярче зелёного оттенка его чешуи.

Здесь он одного цвета с листвой, напитанной дождём, с травой, укрытой от злого резкого ветра. Весь свет на поляне словно притягивается к нему и задерживается на изгибах его тела. Он здесь на своём месте, словно россыпь камней в русле реки.

И Россиль его не боится.

Змееподобный дракон неспешно приближается к ней. Наклоняет огромную голову, словно хочет рассмотреть её со всех сторон. Она знает, что змеи видят только движущиеся объекты. Если оставаться на месте, она будет для него невидима. Поэтому Россиль нетвёрдо шагает и бредёт к берегу, пока не остаётся в воде по колено – чтобы было видно всё остальное обнажённое тело. Плоть и мышцы – обильная трапеза для этого существа, если оно того пожелает. Россиль заглядывает в змеиные глаза, лишённые век. Пытается найти там Лисандра.

Но тут дракон вырастает прямо перед ней, полосуя когтями воду. Мускулистые кольца змеиного тела обвиваются вокруг Россиль, сжимают. Именно так питаются змеи; Россиль видела, как аспид поглощает невезучего мышонка. Но всё же его хватка не так сильна, чтобы причинить боль. Он лишь плотно прижимается к ней, и оттого, что его брюхо царапает грудь Россиль, она ощущает пульсацию значительно ниже груди, эти два участка её тела связаны, словно между ними натянута струна.

– Поглоти меня, – думает она. – Возьми меня, как хочешь.

Внезапно кольца приходят в движение. Чешуйки становятся гладкими. Мускулатура тела существа уменьшается, и вот Россиль уже касается живой человеческой плоти поверх выступающих костей. Эта метаморфоза происходит быстрее, чем превращение нимфы в дерево, рыбы в цветок. Нет больше ни когтей, ни клыков, лишь голая кожа Лисандра. Он зарывается пальцами во влажные волосы Россиль, она ощущает у себя на горле его горячее дыхание. Его грудь тяжело вздымается.

Россиль хватает его за плечи и вжимается в него как можно крепче, едва не до крови. Она выдыхает:

– Ты.

Он шепчет ей в шею:

– Почему ты не убежала?

– Я предпочла бы эту смерть любой другой.

Горло Лисандра судорожно вздрагивает.

– Я не думаю, что это существо – отчасти я – могло бы причинить тебе вред. У меня сохраняются… остатки разума. Я лишь преображаюсь, а не пропадаю в нём бесследно. – Он переводит дыхание. – Но моё проклятие ещё более гнусно, чем ты думаешь, Россиль. Я не лишён собственных желаний. Скорее ему свойственны мои собственные низменные побуждения, преображённые и чудовищные. Я – это я, даже в этом облике. Возможно, я становлюсь собой даже больше, чем иные смертные мужчины.

Лисандр наклоняется вперёд, упираясь лбом в её плечо. Во всей его позе читается раскаяние.

– Думаю, я почти такая же, – шепчет Россиль в ответ. – Если за своё проклятие мне нужно благодарить ведьму, то она ничуть не изменила мою природу. Лишь раскрыла мою истинную суть.

С внезапной настойчивостью Лисандр берёт её лицо в ладони. Его глаза горят.

– Может быть, ты убежишь прочь после того, как я признаюсь в этом, – произносит он хрипло, измученно. – Я оставил тебя в той темнице не потому, что желал, чтобы ты страдала в одиночестве. Я боялся, что это существо может сделать с тобой нечто ещё худшее, чем то, что тебе пришлось пережить. Оно хотело… я хотел тебя так же, как мужчина желает женщину, но обладая при этом смертоносной силой когтей и клыков.

– Тогда это чудовище добрее любого смертного мужчины, – с горечью замечает Россиль. – Воспротивиться такому искушению и сбежать, вместо того чтобы насладиться пиршеством.

Она отнимает его руку от своего лица и медленно направляет вниз, кладёт себе между ног. Он наверняка почувствует там новую кровь, раны от пыток, свидетелем которых он не имел несчастья быть. Лисандр холодеет, замирает на месте.

Но Россиль опускает его руку ещё ниже, погружая чужие пальцы в себя.

– Россиль… – начинает он.

– Нет, – обрывает она ломким, звенящим голосом. – Пожалуйста. Я сама желаю этого удовольствия. Позволь мне.

Лисандр ничего не говорит. Он снова сглатывает, с трудом, по его горлу прокатывается кадык. А затем, не говоря больше ни слова, опускается на колени.

Нерешительно и нежно скользит ладонями по задней стороне её бёдер, ощущая неровный рельеф шрамов. На одно мгновение под водой Россиль показалось, что её уродливая плоть очистилась, вновь сделалась неповреждённой. Но тот миг миновал, и шрамы остались с ней. Больше всего её пугает, что после этого Лисандр будет видеть в ней лишь жалкое, сломленное существо. Этого она не сможет вынести.

Россиль становится на колени рядом с ним в воде и прижимается лбом к его лбу.

И целует его. Это яростный, жадный поцелуй. Но она чувствует, что Лисандр до сих пор колеблется, неохотно, не сразу открывая рот навстречу её губам. Отстранившись, он тихо просит:

– Не делай из меня чудовище сейчас, пока я в человеческом теле.

Она отчаянно мотает головой.

– Я исчезла из себя самой. Пожалуйста, помоги мне вернуться.

Поэтому, когда она снова целует его, он не отклоняется, он подчиняется её воле без сожалений. Их тела, их бёдра соединяются под поверхностью воды. И всё получается так легко: как он оказывается между её бёдер, как погружается в неё – почти неощутимым движением. Россиль сама желает сопутствующей этому боли. Это её боль, боль, которую она выбрала сама, это ощущение не принадлежит никакому другому существу, никакому другому мужчине. К тому же боль дополняет удовольствие: упоение и телесная мука, две нити, сплетённые вместе в пульсирующем местечке внизу её живота.

Когда этот узел разворачивается, то всё её тело, до кончиков пальцев рук и ног, сотрясает дрожь. Лисандр вздрагивает. Ниже их соединённых талий по воде расплывается розовое облако, словно раскрывшийся бутон розы.

Они лежат в траве, как расколотая раковина устрицы, лицом друг к другу: зеркальные половинки. Точка их соприкосновения – кончики носов. Утренний свет просачивается сквозь листву. Скоро начнёт пробуждаться замок, проснётся муж – и будет её искать. Смежив веки, Россиль делает глубокий вдох.

– Что мне делать? – шепчет она, снова открыв глаза. – Мне не к чему возвращаться, кроме моих оков.

Ресницы Лисандра трепещут. Россиль видит, как он изнурён, видит, что он в любой момент может соскользнуть в сон. Ей очень хочется услышать от него: «Тогда оставайся». Но даже он сам не может остаться с ней. Дракон, чудовище – словно огонь, испепеляющий его изнутри. Он произносит тихим, полным усталости голосом:

– Я буду здесь, пока смогу оставаться самим собой.

– Нет! – возражает она в испуге. – Макбет охотится за тобой. Он распустил слух о драконе от горных пиков острова до самых дальних низин. Он обещает несметные богатства тому, кто принесёт ему твою голову.

При этих словах Лисандр приходит в движение и удивлённо моргает:

– Но тогда Эвандер не сядет с ним за стол переговоров.

– Макбета это больше не волнует. Он говорит, что вся Альба преклонит перед ним колени, и тогда он без труда отразит атаку Этельстана.

– У него не выйдет. Армия Этельстана превосходит все силы, какие может набрать здесь Макбет. И это ещё если свои не прикончат его ударом в спину.

Россиль не так в этом уверена. С ним рядом Банко, верная правая рука своего господина. Флинс успешно избежал её ловушки. Все её якобы умные интриги в конце концов ни к чему не привели. Отец продал её в качестве рабыни для утех – этим она и сделалась, а не хитрым горностаем, скрытым свадебными кружевами. Как скоро она забеременеет и леди Макбет навсегда вытеснит Россиль?

– Сейчас ты видишь меня в последний раз. – Россиль прижимает плащ к груди, вцепляется в мех, хотя тот нимало её не греет. – Я повторю судьбу первой жены Макбета. Теперь я это знаю.

Лисандр, нахмурившись, садится.

– Откуда тебе известна судьба его первой жены?

– Она также была отмечена печатью ведьмовства. Нетрудно догадаться.

Брови Лисандра окончательно сходятся к переносице. Россиль нравится его мальчишеский вид в моменты таких внутренних раздумий.

– Макбет когда‑то был ничем не примечательным лордом, – начинает он. – Да, его отец был таном Гламиса, но второй сын обычно не наследует титул. Его старший брат, воин, обладал теми качествами, которые шотландцы уважают больше всего: стойкость в битве и готовность к бою. Так что Макбет, скорее всего, остался бы ни с чем, как и большинство младших сыновей.

В своём незавидном положении он выбрал жену, не спросив совета у короля. Эта женщина сама была вдовой. Довольно необычно: такая молодая вдова какого‑то ещё шотландского лорда – и даже без детей от первого брака. Она не обладала ни особой красотой, ни обаянием, не происходила из великого дома. Многих смутил выбор Макбета. Даже не будучи наследником, он прославился умением вести дела. Шотландцы, конечно, не столь высоко ценят это качество, как лорд Варвек. Но тем не менее со стороны всё это казалось очень странным.

Итак, эта женщина… её не очень любили даже в доме самого Макбета. Она была жестока к слугам, она не развлекала гостей. Макбета всё это, как ни странно, не смущало. Он настаивал, что это брак по любви. Чуждая вещь для шотландцев. Но моего отца это чувство тронуло. Его брак тоже был заключён по любви. – Лисандр криво и невесело усмехается.

Россиль слушает его, чувствуя, как сердце гулко колотится у неё в груди.

– Продолжай.

– Однажды эта женщина, эта леди Макбет, вдруг устроила пир для родичей своего мужа, которым до тех пор не выказывала особого расположения. Был приглашён отец Макбета и, разумеется, старший брат. Жёны и дети. Ничего необычного – пока не подали угощение. Говорят, что у мяса с подливой был странный привкус, хотя мало кто может это вспомнить. Каждого, кто положил себе в рот хоть кусочек этого блюда, внезапно одолел сильный, болезненный кашель. Их лица посинели, им свело горло. Леди Макбет накормила их всех ядом. Таким образом весь клан Макбета был убит. Женщины и дети – тоже.

У Россиль кровь стынет в жилах.

– Почему? – выдавливает она. – Почему Макбета не казнили за это преступление? Отцеубийство, детоубийство. Его душа проклята навеки. Ничто не может смыть такой грех.

– Потому что он сказал, что это дело рук его жены и всему виной её честолюбивые замыслы, чтобы он стал таном Гламиса. – Лисандр делает паузу. – Прибыли король и первосвященник. В спальне леди Макбет нашли ядовитые ягоды – она с лёгкостью могла тайком подложить их в еду.

Больше всего на свете мужчины любят видеть доказательства своей правоты. Ах, эта его странная жена! Они были правы, подозревая её с самого начала. Как они умны! Как проницательны! Должно быть, что‑то в таком роде они и думали, гордо оправляя незапятнанные мантии.

– Разумеется, её за это казнили. – Россиль закрывает глаза. Темнота под веками пронизана красным.

– Нет, – неожиданно возражает Лисандр. – Её решили судить. Мой отец в те дни ещё подражал цивилизованным порядкам Англии и Рима. Леди Макбет должны были держать в цепях до тех пор, пока она не предстанет перед судом и присяжными. В той самой старой камере в темнице. – Он смотрит в сторону, мимо Россиль, погрузившись в воспоминания. – Я тогда был ещё мальчиком. Я видел её только один раз, вскользь, когда её вели по коридору. Её уже заковали в кандалы. В ней не было ничего особенно приметного, кроме одного: глаза у неё были очень светлые. Почти как вода.

Долгое время разум Россиль спал, стиснутый тесными границами боли, задушенный, умолкший, – но теперь он снова оживает и начинает бешено работать.

– Утром в день суда двое стражников пошли привести её из темницы. Но камера была пуста. При этом дверь осталась закрытой – она как будто проскользнула сквозь решётку. В замке ударили в набат, словно на горизонте показалась вражеская армия. Велись долгие отчаянные поиски. Наконец какой‑то зоркий слуга заметил в воде под скалами женское платье: оно клубилось среди пены, словно бельё во время стирки. Платье найти удалось, а тело леди Макбет – нет.

– И больше её не искали? Все с радостью поверили, что она утонула?

– Больше верить было не во что. Она исчезла, как дух, покинувший свой сосуд.

Россиль глядит прямо на Лисандра, ловит своё отражение в зелени его глаз. Наконец‑то она видит себя по-настоящему. Видит лицо, которое заставляет мужчин ёжиться от страха и отвращения. Видит мелкие чёрточки, доставшиеся ей от отца: дерзкий выдающийся подбородок, высокие выступающие скулы. Кривобород никогда бы не признал этого сходства, возможно, он бы вовсе не смог его разглядеть, словно ночное животное, не привыкшее к свету.

– Ты ничего не сказал о матери Макбета.

– Я не знал её, – говорит Лисандр. – Она умерла – думаю, задолго до моего рождения. Ходили слухи о странной судьбе, которая постигает женщин Гламиса, но…

– Но конечно, – прерывает его Россиль, – о ней сохранились какие‑то свидетельства. Пусть не о матери. Но о жене? Хотя бы имя.

Он медленно кивает.

– Имя. Да, его я знаю.

Имя поднимается по гортани Лисандра, выскальзывает из его губ и повисает в воздухе между ними. И впечатывается в Россиль, жаркое и тяжёлое, словно клеймо, оставляя след на обнажённой коже. Это больно, но эту новую, другую боль она выбрала по своей воле, и от этого кровь в её жилах струится с небывалой силой – словно она только что оживлённый труп.

Руки и ноги Россиль разгибаются. Она встаёт и обеими руками тянет Лисандра за собой.

– Тебе пора, – говорит она. – Обещай мне, что отправишься в безопасное место. Далеко отсюда. Что ты будешь свободен.

– Мне не будет свободы в разлуке с тобой.

– Пожалуйста.

– Что ты собираешься делать, Россиль? Не проси меня снова оставить тебя, я не могу. Тоска по тебе всегда со мной, даже когда я зверь. От этого она только усиливается.

Они стоят в окружении звуков природы: пения птиц, стрёкота сверчков, возни мелких зверьков. Трава у них под ногами влажная в тех местах, где отпечатались силуэты их тел. Россиль легко могла бы нырнуть обратно в озерцо и держать голову под водой, пока и её тело не сделается частью этой поляны. Её кости опустятся на дно, и в опустевшем храме её рёбер будет сновать юркая серебристая рыбка. С той же лёгкостью Лисандр выскользнет из человеческой оболочки, когда усталость вынудит его закрыть глаза.

Конечно, она тоже думает о побеге. Но они не успеют уйти далеко, их настигнут копья людей Макбета. Её яркий плащ – словно готовая мишень для стрел; не зря горностай сбрасывает свою прочную и неприметную коричневую шкурку только с первым снегопадом.

– Ты тоже всегда будешь со мной, – произносит она наконец. – И если мы – призраки, преследующие друг друга, ничто и никогда не разлучит нас по-настоящему.

Лисандр берет её лицо в ладони и целует. Он не отстраняется до тех пор, пока на нём не начинает проступать чешуя.

Россиль поднимает с земли тяжёлый плащ и заворачивается в него. Железный ключ, искусно спрятанный в складках, там, где шерсть кролика встречается с перьями лебедя, как будто гудит, согревая её мистическим теплом.

Пусть ей не суждено обрести ни безопасности, не любви, но кое-что всё же останется. Месть.

Макбет, должно быть, ещё спит: Россиль удаётся проскользнуть незамеченной сквозь барбакан и вернуться в замок. Утренний свет до сих пор грязно-серый, словно солнце удерживают взаперти. Возможно, время на той поляне текло медленнее, словно замерзающая речная вода зимой – кромка льда вокруг выступающих камней. По коридорам, вслед за шумом океана. Ключ, замок. Солёный воздух обжигает кожу, хрустит на губах, как песок. Тьма подобна дымовой завесе. Россиль больше не колеблется. Она ступает в воду.

Мерцает разгорающийся факел. Яркое пламя освещает белые, скрюченные руки, выделяющиеся среди черноты. Мокрые лохмотья поднимаются из воды, опускаются и вновь поднимаются в изнурительном монотонном ритме прилива. Ноги Прачек шаркают по песку и камням. Их цепи волочатся по морскому дну, словно раковины. Плоть и ветхая ткань, облепившие их тонкие кости, кажутся полупрозрачными, как брюхо тонкокожей рыбы.

До сих пор Россиль мешала слепота её смертных глаз. Теперь она без страха идёт к Прачкам. Они приближаются к ней и встают вокруг, в пределах досягаемости рук друг друга. Россиль не нужен свет факела, чтобы видеть. Когда она закрывает глаза, под веками вспыхивает вихрь цветов. Дым, зелёные и пурпурные испарения. Воспоминания, которые ей не принадлежат.

Она открывает глаза.

– Я знаю вас.

Ведьма посередине сухо отвечает:

– Нескоро же ты смогла отказаться от земного зрения. Россиль. Розель. Розали. Росцилла. Леди Макбет.

Россиль пристально смотрит на эту ведьму:

– Леди Макбет.

Ведьма медленно моргает. Как кошка. Или змея. Две другие ведьмы продолжают стирку. Только теперь Россиль видит различия между ними, хотя раньше все они казались ей копиями друг друга. Правая ведьма – самая старая, сморщенная, как высушенный виноград. Левая – вторая по старшинству. В её волосах ещё сохранились чёрные пряди, местами попадающиеся среди седины.

Ведьма посередине ждёт. Время вокруг них сгущается. Мир стареет (или, напротив, обновляется), но они остаются прежними.

В Бретони назвать имя вещи означает обрести над ней власть. На стенах монастырей вырезают руны – фальшивые, нехристианские имена, чтобы обмануть духа Анку, одетого в чёрное, чтобы он проехал мимо, не забирая мертвецов в свою повозку. Чтобы изгнать фейри, нужно лишь произнести вслух его истинное имя. Тогда он исчезнет с раскатом грома, скроется в облаке дыма.

Россиль однажды спросила у отца: «Может быть, лучше вообще не иметь имени, чтобы никто другой не обрёл над тобой власть?» И лорд Алан Варвек, герцог Бретони, Кривобород, изгнавший проклятых норманнов из узкого канала, ответил: «Не дело женщины – волноваться о таких вещах. В любом случае, когда ты выйдешь замуж, ты будешь носить фамилию мужа».

– Груох, – говорит Россиль. – Я рада встрече с тобой.

При звуке имени в глазах ведьмы вспыхивает свет. Груох. Бретонскому рту Россиль трудно произносить эти низкие и резкие звуки, они застревают у неё в гортани. Лисандру пришлось терпеливо учить её выговаривать это имя, он повторял это слово три раза, пока она не смогла воспроизвести его в точности. Это имя – сорная трава, растущая на каменистой почве Гламиса: если выполоть её, она вырастет снова, выпуская новые побеги из сухой, растрескавшейся земли.

– Итак, теперь ты знаешь меня, – говорит Груох. – Что ты хочешь попросить у нас? Совет? Пророчество?

Россиль переводит взгляд на двух других ведьм: те приостановили стирку. Теперь она может рассмотреть их: одна косоглаза. У другой на щеке родинка. Некогда они тоже были жёнами. Носили имя леди Макбет.

Она переводит дыхание.

– Нет, – говорит она. – Я хочу быть как вы.

Белое лицо Груох бледнеет ещё больше. Она усмехается.

– Ты не хочешь быть такой, как мы. Стирать одежду на протяжении многих жизней смертных.

– Вы правда стираете ему бельё?

Левая ведьма фыркает:

– На что ещё годны старушки?

– И всё же Макбет обращается к вам за советом, ему нужен ваш дар предвидения. Будь вы и вправду бессильны, вы уже были бы мертвы.

Правая ведьма: Что такое сила, леди? Это слово тем дальше от своего истинного значения, чем чаще его произносят. Мы говорим королю то, что он хочет услышать. А если он не желает слушать, то превращает наши слова в пророчество, которое ему угодно. Дурные знамения для него – хорошие предзнаменования. Море – адская пустыня. Пустыня – райский источник.

Россиль замолкает. Она ясно видит всю несостоятельность своих прежних планов: они опадают вокруг неё, как срезанные цветы. Она отправила мужа в смертоносный поход лишь для того, чтобы он вернулся ещё более могущественным. Она попыталась подчинить Флинса своей воле, но её оружие обратили против неё самой.

Возможно, больше всего она ошибалась, пытаясь подражать смертным мужчинам – их представлениям о том, что такое сила. Теперь она знает, что под известным ей миром скрывается другой, незнакомый. Здесь, в темноте, она может ходить, не пряча глаза.

Левая ведьма: Я вижу твои раны, леди.

Правая ведьма: За твоим молчанием я вижу гнев.

Груох говорит:

– В твоей боли я вижу протест.

Окружающая тьма как будто растягивается и колышется. Взглянув вниз, Россиль различает в воде серебристый блеск своего отражения, мутного и странного: скорее пятно цвета, чем внятный контур. Белизна, точно кровь, сочится из её тела в воду. Стекает с неё и расходится во все стороны, принимая новые формы. Они возникают, будто тени на стене: окровавленный кинжал и окровавленная рука. Серповидный абрис лица. И наконец, корона, высоко поднятая над головой парой бестелесных рук.

Стоит Россиль моргнуть, как всё это исчезает, тёмная вода поглощает цвет без остатка.

Она поднимает взгляд.

– У меня есть собственное пророчество, – говорит она. – Вы произнесёте его для меня?

– XII —

К счастью для Россиль, время течёт так неестественно медленно, что Макбет не успевает заметить её отсутствие на супружеском ложе. Она снимает меховой плащ и снова устраивается на постели рядом с мужем. Все мышцы и косточки в её теле бесшумно вопиют против этого. Она словно возвращается в чужое тело, привыкшее существовать в состоянии непроходящей боли, с заживающими струпьями на ляжках и разрывом в промежности. Забудь об этих мелких увечьях – словно это возможно. Как бы она этого ни желала, её разум не может полностью властвовать над телом.

Макбет просыпается странно, в отличие от других людей. Он не перекатывается на живот, зарываясь в простыню, безмолвно противясь наступлению восхода. Напротив, он переворачивается на спину и садится прямо, словно невидимая цепь дёргает его вверх. Его идеально прямой торс застывает, словно статуя. Он мгновенно открывает глаза, ему даже не приходится моргать, чтобы согнать остатки сна. Россиль наблюдает за ним в полной тишине, и её страх перед ним постепенно возрождается. Но затем между бровями Макбета прорезается складка, он выдыхает воздух сквозь стиснутые зубы, и Россиль вспоминает его мелкое увечье, от которого простыни окрасились кровью нового, необычного густого оттенка. Эта кровь совсем тёмная, она неспешно сочится откуда‑то из глубины его тела. Должно быть, рана причиняет ему сильную боль. По всем признакам это должно быть так.

– Жена, – произносит Макбет, поворачиваясь к ней.

– Мой лорд-супруг, – отзывается она своим самым кротким тоном. Но так даже лучше. Он точно захочет убедиться, что сломал её. В таком наказании сочетаются удовольствие для него и боль для неё, значит, это наказание должно ему понравиться.

Но Макбет лишь смеривает её кратким удовлетворённым взглядом и без предисловий объявляет:

– С этого дня ты переселяешься в мою комнату.

Россиль видит собственный кивок – из какого‑то далёкого, бестелесного пространства.

– Банко сказал мне, что ты привела в замок служанку.

– Да. – Россиль опускает взгляд. – Сенгу.

Мысленно она готовится к новому наказанию. Может быть, он ударит её, чтобы она предстала перед его людьми со свежим синяком на лице, доказательством того, что Макбет действительно может держать свою жену в узде, что он исправил собственную ошибку, которую допустил, позволив ей вначале возглавить замок.

Но он лишь говорит:

– Тогда и она может жить в этой комнате. Пусть помогает тебе мыться и одеваться.

Это её удивляет – но, возможно, удивляться здесь нечему. Макбет сделался королём, забыл обо всех мелких обидах, он наступил на горло добродетели и чести, погасив их благородное пламя. Даже если его жена не вполне следует обычаям, этого недостаточно, чтобы расколоть мощную сияющую броню его власти. И отмечать это вслух не следует, не нужно благодарить его за доброту или милосердие – ведь такие вещи тоже ниже его достоинства.

Поэтому она отвечает только:

– Я скажу ей.

– Это может разозлить Банко, – замечает Макбет. – Возможно, и других. Но это мне уже безразлично.

Макбет сбрасывает одеяло, и Россиль отворачивается, чтобы не видеть его наготу. Она уже почувствовала его силу в темноте. Пусть и остаётся там, думает она. Пусть тьма поглотит его целиком.

Она различает, как он глухо всхрапывает от боли, перенося вес на раненую ногу. Он надевает новую рубаху и чистый тартан и велит:

– Идём. Военный совет ждёт.

Большая неожиданность – что он зовёт её присутствовать на военном совете. Но на этот раз она сидит не за столом. Макбет велит ей занять место в нескольких шагах от остальных, в кресле, придвинутом вплотную к стене. Какой цели это служит? Макбету выгоднее было бы спрятать её. Сколько заблудших жён-ведьм должна позволить Шотландия своему королю? Но именно таким образом, осознаёт вдруг Россиль, он утверждается в роли правителя, наглядно демонстрирует свою власть. Её присутствие объявляет его людям: я возьму в жёны ту, кого выберу сам. Можете считать её ведьмой, а мне она будет женой. И вся её мнимая сила угаснет на простынях нашего брачного ложа.

Россиль почему‑то кажется, что все здесь знают, что этот Зимний Лис, Горностай и Горный Козёл – все прекрасно знают, что случилось с ней этой ночью. Может быть, заметно, как она сидит на своём месте, съёжившись, словно пустое место, белая прореха в ткани мира. Наконец её лорду-супругу удалось воспользоваться ею так, как это всегда происходило в мире со многими тысячами женщин. Он раздавил её в кулаке, выжав всё ценное для него колдовство, и оставил пустую шелуху.

Плащ доказывает это. Россиль с тем же успехом могла быть полностью невидимой под его складками. Она леди Макбет, и наконец она понимает, что это значит: она лишь очередная ступенька в лестнице непомерной гордыни мужа. Плащ буквально кричит: «Я завоевал Альбу, я ношу её шкуру столь же гордо, сколь и свою корону. Это мой трофей, моё сокровище, моё, моё, моё».

– Я оставил войско в Морее, чтобы любой мятеж был подавлен в зародыше, – объявляет Макбет. – Но не думаю, что они восстанут. Самых верных союзников Дункана я убил – как этого тупого пса Макдуфа, чьё тело было вывешено на стене замка. Сохранившие верность Дункану увидят его и подавятся своими коварными замыслами.

Вместе с Макдуфом он наверняка убил также его жену и сыновей, чтобы не осталось в живых никого, кто мог бы отомстить. Россиль воображает про себя, как муж пробует на вкус кровь этого мужчины. Может быть, зарезав единорога, он после освежевал и съел его? Это не так трудно представить.

– Вы доказали свою силу, мой лорд, – говорит Банко. – Никто в Альбе не бросит вам вызов.

На неё Банко даже не взглянул. Это Флинс постоянно косится в её сторону. На его мальчишеском лице написан жгучий стыд. Но этот стыд приносит Россиль меньшее удовлетворение, чем она ожидала. Эта трапеза безвкусна – словно пить воду вместо вина. Она желает добиться не стыда, но страха. И не сможет насытиться, пока не увидит его своими глазами.

Шелестят бумаги и карты, но ничего этого Россиль не видит, по столешнице передвигают флажки. Грубые, спорящие голоса мужчин, которые все до единого стремятся что‑то доказать друг другу. Она не разбирает даже низкое бормотание Макбета. В следующий раз её ушей вновь достигают слова Банко.

– Теперь следует приступить к слиянию домохозяйств.

– Слиянию? Чего ради? – возражает голос её мужа. – Я не желаю видеть здесь слуг Дункана. Пусть гибнут в неволе в своём Морее.

– Это был бы жест доброй воли, – спорит Банко. – Вы покажете себя королём всей Шотландии, а не только Гламиса.

Пока Макбет обдумывает это заявление, стоит тишина. Горный Козёл подавляет кашель.

– Хорошо, – наконец говорит Макбет. – Я возьму часть его домашней обслуги, но только тех, кто предстанет передо мной лично, преклонит колени и поклянётся мне в верности. И без того немало причин опасаться предательства.

– Да, – соглашается Банко. – Потому вам и нужно показать, что вы можете сделать для этих людей больше, чем любой другой лорд. Что их жизнь будет лучше под властью Макбета, чем при Дункане, Этельстане или при каком‑то из этих полусаксонских мальчишек.

Сердце Россиль замирает.

– Что касается этих мальчишек, – вклинивается Ласка, – то поиски чудовищного отродья Дункана до сих пор безуспешны.

Россиль затапливает облегчение, но к радости примешивается ядовитая горечь. Она надеется, что он сейчас далеко и в безопасности, на английской земле. Но в то же время понимает, что он будет сниться ей каждую ночь, и ей не раз предстоит просыпаться от этих снов в лихорадке и холодном поту.

– Сейчас это не главная наша забота, – возражает Банко. – Грядёт война. Войска Этельстана вскоре перейдут границу.

– Как только армия Этельстана будет разбита в пух и прах и этот высокомерный rex Anglorum склонится к моим ногам, я сам убью дракона, – заявляет Макбет. – А до тех пор пусть каждый житель Шотландии надеется, что сумеет отыскать и убить его и получит бессчётные блага в награду.

Словно легенда о затонувшем городе Ис: людям нужно во что‑то верить, даже если это невозможно. Пусть любой безрассудный храбрец с мечом считает, что у него есть шанс убить зверя. Надежды достаточно, чтобы человек продолжал карабкаться вверх по длинной грязной верёвке своей жизни.

Мужчины негромко согласно хмыкают. Какими бы варварами они ни казались, они не лишены соображения.

– Вскоре я снова отправлюсь в Морей, – говорит Макбет. – И должен быть уверен, что за спиной у меня не притаилась измена. Этельстан попытается сначала захватить замок. Он достаточно прозорлив, он понимает, что Гламис – неприступная крепость. Наверняка он замыслит отбросить войска до моего родного замка, а затем осадить его, чтобы измором заставить нас сдаться. Я не дам ему такого шанса. Я одолею его при Морее.

Его люди снова кивают. Банко говорит:

– Я отбуду с вами, мой лорд.

– Нет, – отрезает Макбет. – Ты должен остаться здесь. Я вверяю тебе сохранить мой замок от измены и дурного управления. Также нужно будет сделать все приготовления на случай осады. До этого не дойдёт, но разумно быть готовым.

На этот раз Банко с радостью исполнит его поручение, ведь за словами Макбета подразумевается ещё и другое. Моя жена потерпела неудачу в этом начинании. Теперь я снова доверяю свой дом тебе – моей правой руке. Россиль могла бы догадаться, что этим всё закончится. Умная жена в конце концов оказалась не такой уж умной, и её удалили от важных дел. А необдуманно отстранённый от обязанностей мужчина, верный слуга своего лорда на протяжении многих лет, возвысился снова.

– Да, мой лорд, – бормочет Банко.

– Тогда позаботься об этом, – заключает Макбет.

Мужчины расходятся: ножки скамей скребут по каменному полу, карты снова сворачивают в рулоны. Постепенно все покидают главный зал. Ни один взгляд не задерживается на Россиль. Теперь она всего лишь жена. Она не стоит их внимания.

Флинс хочет остаться, но краткий тяжёлый взгляд отца прогоняет его прочь. Он тоже не смотрит на Россиль, даже перед уходом. Он пойдёт во двор и попрактикуется в фехтовании на мечах. Или отыщет ещё какой‑нибудь способ выразить злость на то, что его снова отсылают прочь, на то, что он ни разу не обагрял клинок и не пробовал крови врага. Хорошо. Пусть каждая мелкая несправедливость ранит его, как жалящий удар кнута.

Когда они остаются втроём, Макбет приказывает:

– Идите со мной.

– Куда? – спрашивает Банко.

Россиль уже знает куда.

Путь по извилистым коридорам над шумом волн. Железный ключ на кожаном ремешке возвращается на шею Макбета и стукает его по ключице на каждом хромающем шаге. Россиль и Банко стараются идти медленнее, чтобы не опережать лорда. Россиль по-прежнему различает пятно крови на его чулке: тёмное, размытое, похожее на неясный силуэт подо льдом. Они останавливаются перед прогнившей деревянной дверью.

– Поскольку в моё отсутствие я вверяю замок тебе, – начинает Макбет, – ты должен кое-что узнать.

Банко мгновенно впивается взглядом в Россиль. Его невысказанный вопрос очевиден: а она уже знает?

Вместо ответа Макбет весомо роняет:

– У мужа и жены не должно быть тайн друг от друга.

Банко не отвечает. Макбет поворачивает ключ в замке и открывает дверь.

За ней их встречает холодный воздух, зловещий подземный мрак – Банко, столкнувшись с этим впервые, не удерживается от потрясённого вздоха. Макбет не обращает на него внимания. Он шагает в темноту, его тело ясно, ровно и неумолимо вторгается в стену чёрного воздуха. Он исчезает, и какое‑то время снаружи не слышно больше ни звука, даже плеска шагов в воде. Затем вспыхивает свет факела. Свет отблёскивает на гребнях волн, обращая рябь на воде в знакомый чешуйчатый узор.

Банко оглядывается на Россиль с бессловесным звуком недоумения. Но она молча проходит мимо и вслед за мужем ступает в темноту. Сердце колотится в горле. Осталось чуть-чуть. Лишь бы ведьмы не предали её.

Россиль остаётся на ступеньках, но от плещущих волн край её плаща всё равно мокнет: он так длинен, что волочится за ней по полу, как свадебный шлейф. Банко нетвёрдым шагом присоединяется к ней. Его лицо лоснится от пота – он в ужасе.

Звон цепей возвещает о приближении ведьм. Их кожа почти непристойно бела на фоне неумолимой тьмы. Они слепо шаркают вперёд, на тощих телах видны все кости, с них свисают лохмотья, некогда бывшие одеждой. Банко спотыкается на скользких ступенях, пытаясь отодвинуться от этих мрачных призраков как можно дальше. Они окружают Макбета, и от них самих по воде расходятся перекрывающие друг друга круги.

Их голоса – точно прибрежные валуны, царапающие днище корабля.

Левая ведьма: Макбет, тан Гламиса.

Правая ведьма: Макбет, тан Кавдора.

Груох говорит:

– Макбет, король в грядущем.

Банко, вжавшись в стену, судорожно крестится: точно так же, как Россиль в первый раз.

– Боже мой… – бормочет он.

– Нет, – обрывает его Макбет. – Слушай. Их слова – не пустое сотрясение воздуха, они способны пророчествовать. Впервые говоря с ними, я был лишь таном Гламиса. Я пришёл сюда, и они нарекли меня таном Кавдора. Я взял Кавдор в ту же неделю. Я пришёл снова, и они нарекли меня королём в грядущем. Ты знаешь, что случилось дальше.

Постепенно Банко начинает понимать, в чём суть; на лице его смешиваются отвращение и благоговение. Он, конечно, знал, что Дункан погиб из-за козней Макбета, но совсем иное – знать, что ведьмы, колдуньи подтолкнули его к этой цели. Макбет раскрыл ему правду, которая грозит сделать его мир странным, необъяснимым, беспорядочным. Перемена уже началась. Он стал глядеть иначе, он начал различать тёмную, холодную зыбь под поверхностью всего, что его окружает.

– Подойди, – Макбет жестом подзывает его к себе. – Послушаем их новое пророчество. Узнаем, к чему приведёт наш поход против Этельстана.

Банко тяжело вздыхает. Он снова косится на Россиль. Она стоит неподвижно, молча, будто нимфа, обращённая в камень. Однако под этой безмолвной маской её переполняет лихорадочная жажда мести.

Банко делает шаг, второй. Ставит ногу в воду, и от неё разбегаются круги. Неуклюжие, слишком шумные, слишком человеческие движения особенно заметны в тишине пещеры. Наконец он подходит к Макбету. Он хватает своего лорда за плечо, чтобы выровняться, забыв на мгновение и о собственном месте, и о ране на ноге Макбета, пульсирующей болью, словно второе сердце.

– Тогда откройте мне мою судьбу, – говорит он тихо.

Три женщины одновременно отжимают тряпки. Перекидывают их на плечи, чтобы освободить руки. Вскинув раскрытые ладони к небу, скрытому потолком пещеры, они произносят вместе, хором:

– Банко. Банко. Банко. Тан Локкухабера.

– Это не пророчество, – с тревогой замечает Банко.

Левая ведьма: Банко, тан Локкухабера. Ты ниже, но выше Макбета.

Правая ведьма: Ты не столь счастлив, но счастливее его.

Груох говорит:

– Сам ты не будешь царствовать, но тебе суждено породить королей.

Они берутся за руки и опускают кисти в воду. Там, где соприкасается их белая кожа, образуются серебристые расплывчатые фигуры: новые, новые и новые отражения Банко, череда одинаковых лиц, и над каждым – очертания короны.

С криком ужаса Банко снова тянется к Макбету – но там уже нет его лорда. Тело стоит на месте, но душа и разум ускользнули. Они вырвались на волю, как дикие звери, и теперь с яростью рвут на части зубами слова ведьм.

Левая ведьма, Правая ведьма и Груох возглашают хором:

– Слава Банко! Слава Банко! Слава Банко!

Воздух шипит от их голосов, вода отливает зеленью, словно маслянистое варево в котле. От Прачек, от своей первой жены Макбет разворачивается ко второй. Его лицо – белоглазая маска слепой ярости.

Банко с трудом пробирается по воде к выходу, шаркая, тяжело дыша. Он взбирается по ступенькам. Будучи воином, он чует запах будущей крови ещё прежде, чем она прольётся.

Оттолкнув Россиль с дороги, он вырывается из темноты на свет. Макбет рычит в бессловесном гневе, хромая вслед за ним по ступенькам, ведьмы скандируют, не умолкая, а Россиль под вуалью победно улыбается.

Погоня длится недолго. Банко от ужаса спотыкается, хромающий Макбет время от времени даёт себе передышку, приваливаясь плечом к стене. Россиль практически видит, как от него клубами валит дым – поскольку его разум полыхает костром.

Он не закрывает за собой дверь подземелья, поэтому голоса ведьм просачиваются наружу, разливаются по коридорам, наполняя замок запахом солёной воды. Россиль следует за мужем молча, её шагов почти не слышно

Во двор замка Макбет выламывается, уже обнажив меч. Он беспокойно вертит головой в поисках беглеца. Банко добрался до барбакана, но ему не открывают. Он бессильно трясёт решётку, словно заключённый в камере. С побелевшим лицом он кричит:

– Мой лорд, прошу тебя!..

– Ниже, но выше Макбета! – ревёт его лорд. – Не столь счастлив, но счастливее его! Суждено породить королей! Всё это время измена в Гламисе таилась под личиной моего самого верного друга!

«Друг» – не совсем то, что он говорит. Он употребляет слово, которого нет в бретонском языке. Оно означает «союзник, партнёр, брат по крови». Для женщин оно под запретом, оно предназначено только для воинов. В греческом языке есть близкое понятие: hetairos.

Крики привлекают прочих обитателей замка. Из дверных проёмов, из окон выглядывают слуги. Появляются Зимний Лис, Горный Козёл и Ласка, держась за навершия мечей, готовые выхватить оружие по первому слову лорда. На шум выбирается даже старый друид, друид Макбета, тот самый, который соединил руку Россиль с рукой её будущего мужа в ночь их свадьбы.

Флинс тоже там. От выражения неприкрытого ужаса на его лице Россиль переполняет острое удовольствие. Вся боль, что ты причинил мне, вернётся к тебе сторицей.

– Словам этих тварей ты веришь больше, чем всем моим клятвам? – в отчаянии допытывается Банко. – Ты безумен, Макбет, если внемлешь их советам!

Белый Лис недоумённо моргает.

– Мой лорд, о каких тварях он толкует?

Макбет поворачивается к нему. Густая, страшная, чёрная кровь сплошной полосой ползёт вниз по чулку и стекает в сапог.

Он объявляет:

– Тана Локкухабера поразило безумие.

Эти слова заглушают все звуки во дворе, даже ветер стихает и плоско ложится наземь, как железо под ударами молота на наковальне. Даже Банко перестаёт трясти решётку и замирает неподвижно. Новый порыв ветра проносится сквозь барбакан, треплет бороды и волосы мужчин. Вуаль плотно пристаёт к губам Россиль.

– Нет, – говорит Банко наконец. – Это ты безумен. Слушайте! Он держит тех женщин в цепях в подземелье замка – нет, их даже нельзя назвать женщинами! Они не жители земли. Это тощие дикие твари. Ведьмы! И он внимает их советам, для него они изрекают ложные пророчества!

– Видите? – указывает на него Макбет. – Что за бесовские гуморы повредили разум нашего дорогого друга? Макбет укрывает ведьм, говорит он! Ему чудятся какие‑то жуткие видения!

– Ложь! – вопит Банко. – Я не изменник, я говорю правду! Спуститесь в самый длинный нижний зал – и увидите этих злобных созданий своими глазами!

Зимний Лис, Горный Козёл и Ласка нерешительно переглядываются, жуют губами, но не произносят ни слова вслух. Россиль всякие раз дивится, сколь бестолковыми делаются мужчины, когда нарушается порядок их привычного мира.

Первым подаёт голос друид.

– Возможно, – говорит он, – зловредные гуморы следует выпустить. Изгнать демонов и вернуть нашего дорогого друга в разум.

Краткая пауза.

– Не станешь же ты… – начинает Банко.

Глаза Макбета пылают, как два факела. Его грудь вздымается и опускается от напряжённой погони и ожидания скорой расправы. Он не тонкий эпикуреец, как герцог. Он жаден. На предназначенной для него чудовищной трапезе он будет пировать, пока не лопнет.

– Да, – хрипло соглашается Макбет. – Да, думаю, именно так мы и поступим.

После недолгой борьбы, скорее неуклюжей, нежели ожесточённой, Банко удаётся скрутить и оттащить в главный зал. Макбет препоручает это несложное дело Белому Лису, Ласке и Горному Козлу. Он идёт следом, хромая, его лицо блестит от испарины. Флинс позади рассыпается в мольбах, в глазах у него стоят слёзы.

Россиль удивляет, что никто не попытался схватить и его тоже. Она ведь намеренно добавила в своё лжепророчество фразу: «Тебе суждено породить королей». Проклиная разом отца и сына.

Но так даже лучше: решающий удар, нанесённый гордости Флинса. Никто не верит, что он может им помешать или защитить самого себя от чужих клинков. Он мальчик, которому не дадут шанса сделаться мужчиной.

Россиль внезапно вспоминает другого мужчину, Макдуфа, тупого преданного пса, чей род её муж стёр с лица земли. И её видение для Макбета: сыновей, внуков и правнуков Банко, цепочку повторяющихся лиц на долгие поколения вперёд, неотвратимых, как прилив. Это первый, последний и величайший страх мужчины: мир, существующий без него. Мир, в котором никто не произносит его имя. Его кровь иссякла, тело разложилось в земле, могила заросла сорняками. Пустая, лишённая семян оболочка.

Когда ей успела стать близка справедливость этих варваров-шотландцев? Но нет, не стоит обольщаться, будто её ведёт жажда справедливости. Лишь месть. Твёрдый, острый, раскалённый клинок – нож в спину, торчащий под лопаткой.

Банко с трудом заталкивают в кресло. Приносят верёвку, но, пока его вяжут, он продолжает кричать: «Нет, нет, наш лорд лжёт нам!» – словно сам не сознаёт, что с каждым мгновением он кажется остальным всё безумнее, а действия против него – всё более осмысленными.

– Пожалуйста! – молит Флинс. – Мой отец не изменник. Он был твоим верным спутником все эти годы…

– Годы, – усмехается Макбет, – за которые его измена разрасталась, как кольца дерева.

– Я освобожу его от тягот предательства и от безумия, что их породило, – объявляет друид. – Откиньте ему голову назад.

Россиль никогда раньше не видела своими глазами трепанацию: то, как выпускают из человека дурные гуморы. Лишь издали слышала вопли мужчин и женщин, над которыми совершали этот обряд. Страшные, исступлённо-восторженные завывания Аделаиды.

Банко давится прерывистыми криками и желчью, от испуга поднявшейся к горлу. Друид достаёт трефин, необычной формы маленький инструмент, который Россиль всегда представляла себе как лезвие, но на деле он больше похож на бурав, который сверлит, а не режет. Теперь она догадывается, как получились характерные круглые шрамы, ярко выделявшиеся на лбу Аделаиды. И вот ржавое металлическое сверло впивается в лоб Банко.

Раздаётся короткий, влажный, хлюпающий звук, с которым плоть отделяется от кости. Бьёт струя крови – Россиль удивляет, как её мало; после многих лет практики друид выполняет свою работу со всей аккуратностью. Банко истошно кричит от боли.

Россиль не может себе представить эту боль, так что, возможно, её месть всё же получилась не вполне равноценной. А Банко, в свою очередь, не дано познать мучения от разрыва между ног, от грубой силы принуждения, от необходимости терпеть молча. Но это схожие состояния.

Следующий звук поистине ужасен: треск кости. Россиль не раз слышала его: когда нерасторопного слугу били по лицу, с отвратительным хрустом сворачивая ему нос на сторону, но здесь, в пронзительной тишине зала, этот громкий, неестественный, странный звук вызывает у неё желание зажать ладонями уши и зажмурить глаза.

Внезапно она ощущает, что допустила ошибку, огромную ошибку – но не в своих размышлениях или интригах. Она согрешила как христианка, как душа, обещанная, хотя и косвенно, небесам. Как будто прежде, после убийства Дункана, она ещё не потеряла место в раю. Как будто мужчины, которые каждый день совершают много худшие поступки, не считают себя добродетельными. Как будто герцог не убил того дрожащего беззащитного мальчишку-конюха, а она сама, Россиль, не сжималась от страха, не в силах вымолвить ни слова в его защиту. Несомненно, именно этот случай положил начало её прегрешениям, и с этого момента её жизненный путь исказился и сузился до тропинки с неизбежной, проклятой тьмой в финале.

– Стойте! – умоляет Флинс. – Будьте милосердны!

Ей больше не стоит носить белые одежды. Тёмная ткань хотя бы скроет кровь, которая, как ей мерещится, капает с её рук, пропитывает подол платья и растекается по полу у ног.

– Это и есть милосердие, – говорит Макбет. – Я освобождаю его от гнёта безумия и предательства.

Но из раны не выделяется жёлтый гной. Не валит жгучий чёрный дым. Лишь единожды ударила самая первая струя крови. Потому что ни предательства, ни безумия нет на самом деле, не считая того помешательства, которое поселится в Банко отныне и навсегда от ощущения шрама на лбу и осознания того, какая несправедливость его постигла. Он станет таким же безумным, как Аделаида, которая путала боль и удовольствие.

Россиль думала, что смерть Банко будет жестокой, но быстрой. Росчерк клинка по горлу: чтобы на нём распахнулся второй красный рот, захлёбывающийся кровью. Меч в сердце – отчасти даже некоторая почесть со стороны убийцы. Она не представляла себе вот такого, никогда. Но, конечно, этого недостаточно, чтобы спасти её душу.

Банко, не переставая кашлять, бьётся в путах дикими, дёргаными движениями, словно одержимый. Возможно, каким‑то образом друид действительно высвободил давно дремавший в нём дух безумия, который обитает в каждом человеке, таясь в костном мозге, согреваясь от биения сердца. Возможно, глядя на это, Макбет наконец скажет: «Хватит».

Но трефин со скрежетом погружается глубже, Банко вырывается всё более бешено, а муж Россиль созерцает эту картину почерневшими пустыми глазами, в которых нет ни капли жалости.

Наконец Банко давится собственной кровью, выплёвывает её на перед колета и обмякает в кресле. Друид выдёргивает трефин и отступает, инструмент с лязгом падает наземь.

– Мне очень жаль, мой лорд, – потрясённо бормочет друид, – я и не думал, я никогда, ни разу в жизни… – Но его слова доносятся до Россиль, словно далёкое эхо – как будто она слушает из-под толщи воды отголоски верхнего мира, от которого её отделяет непроницаемая плёнка.

Горный Козёл, Белый Лис и Ласка молча стоят в отдалении, ожидая приказов.

Флинс подходит, шатаясь, и сгребает тело отца в объятия. Он воет в голос. Такое поведение постыдно, но это сейчас никого не беспокоит. Тебе суждено породить королей. Разве может кто‑то поверить хоть на мгновение, будто этот сокрушённый трясущийся мальчишка когда‑либо в будущем получит корону?

Макбет стоит, опустив руки, сжав кулаки. Кажется, прошла вечность с момента, как он пошевелился или моргнул. Россиль легко считывает, как воспроизводится в его голове злосчастное пророчество.

Ты ниже, но выше Макбета. Теперь он пал ещё ниже, обратившись в мертвеца.

Ты не столь счастлив, но счастливее его. Ни на лице Банко, ни на горле не видно алой улыбки. Его рот – разверстый провал, исходящий кровавой пеной.

Сам ты не будешь царствовать, но тебе суждено породить королей. Он теперь никто. Хладный труп. И не будет надгробного камня на его могиле.

Акт V

Леди?

– XIII —

– Что вам здесь нужно, леди?

Этот вопрос задаёт ей стражник на посту у двери в подземную темницу. Россиль не ожидала столкнуться с ним наверху лестницы, не ожидала расспросов о своих намерениях. От этого внезапного столкновения в ней заново поднимает голову неуверенность – и желание сдаться без борьбы, позволить этому чувству захватить её полностью. Она не отвечает. При попытке открыть рот и вымолвить хоть слово язык повинуется ей с трудом.

Наконец она вскидывает голову, встречает взгляд стражника – сквозь вуаль – и говорит:

– Я хочу увидеть заключённого.

– Нельзя, запрет лорда.

– Лорд не узнает, – отрезает Россиль. – Или ты хочешь, чтобы я рассказала ему, что ты посмел тронуть меня в безлюдном коридоре без свидетелей?

Охранник бледнеет. Это грубая, топорная угроза. В ней нет ни удовольствия, ни победы. Будь она воином, она бы скорее его оглушила.

В паузе между её угрозой и его ответом под ногами у них особенно сильно шумит океан.

Наконец, скорчив гримасу, стражник говорит:

– Не задерживайтесь там.

– Я проведу там от силы пару минут.

Стражник отходит в сторону, и Россиль начинает спускаться по лестнице.

При одной мысли о подземелье всё тело Россиль охватывает болезненный жар. Уже на полпути вниз по лестнице у неё перед глазами вспыхивает, застит всё остальное ослепительный свет, и на его фоне оживают неприятно яркие воспоминания. Её голову грубо пригибают к столу, кружевная вуаль царапает губы и щёки. Холодный воздух на обнажённых ляжках. И боль, извечная боль, точно змея на тёплом от солнца камне: стоит потревожить её, и она вскинется в смертоносном броске.

От этих воспоминаний Россиль ощущает острое жжение в ногах. Нет, никому не следует знать об этом огне, пылающем у неё под кожей, нужно переживать боль молча, иначе все эти мужчины зарычат: «Безумна, она безумна!» – схватят её, скрутят, и в её череп вонзится трефин.

Она заставляет себя расправить плечи и ставит ногу на нижнюю ступеньку. Плащ волочится по грязным лужам. Россиль глядит строго прямо перед собой, избегая лишний раз смотреть на ржавые орудия пыток на стене, в особенности на кнут, испачканный её кровью, – и на искорёженные железные прутья камеры, где был заключён Лисандр.

Она останавливается перед второй камерой. Флинс сидит вплотную к левой стене, ближайшей к свету факела; он не прячется во тьме. Увидев её, он встаёт на ноги, и его рука машинально опускается к бедру, словно в поисках оружия. В любом случае меч бы ему не помог. Ему на шею надели железное кольцо, цепью соединённое со стеной. Он скован ошейником, как пёс.

Оттянув кольцо в сторону, Флинс поворачивает голову посмотреть на Россиль.

– Зачем ты здесь?

Почти тот же вопрос, что и у стражника, и вновь ей трудно дать ответ.

– Ты думал, вы просто так, безнаказанно побьёте меня и вас не постигнет возмездие?

В его взгляде сверкает ярость.

– И это стоило того? Твоя месть?

Он бы не задал такой вопрос мужчине. Всякий мужчина непременно выплатит долг кровью при первой возможности. Мир, повернувшийся на сторону другого, необходимо заново склонить к себе. Но в пользу женщины мир никогда не повернётся. Ей неподвластно склонить к себе чашу весов. Ей дано выбирать лишь из двух зол: влачить привычное существование в немоте и несправедливости или полностью разрушить порядок этого мира.

– Я не найду покоя и удовлетворения, пока ты не испустишь последний вздох, – произносит Россиль, в некотором смысле совершенно честно.

Долгая пауза. Серые глаза Флинса горят злобным огнём.

– Ты сказала мне хоть одно слово правды? – выплёвывает он. – Утверждая, что твой муж допустил ошибку, глядя на меня сверху вниз, что отец обошёлся со мной несправедливо, ты верила в это? Или нарочно оплетала меня паутиной своей лжи?

Россиль сжимает кулаки. Слова рвутся наружу сами, она не успевает остановиться:

– Я считаю, что мой муж во многом ошибается, – говорит она. – А твой отец – да, он обращался с тобой жестоко и пренебрежительно. И хотя я просила тебя о помощи, но никогда не заставляла ползать передо мной на брюхе. Мы могли бы быть союзниками. Даже друзьями. Ты называешь меня ведьмой, злобной искусительницей, бранишь последними словами, но это ты первый отвернулся от меня.

Ещё одна долгая пауза. Его глаза, сиявшие в свете факелов, делаются тусклыми, непроглядно серыми, как бурный океан.

– Ни слова не говори о моём отце. – Голос Флинса падает до шёпота. – Он был хорошим человеком. Простым и преданным. Он ни в чём не напоминал твоего отца, этого лживого горностая из Бретони, который продал тебя Макбету, как племенную кобылу. Который ценил в тебе только красивое личико.

В душе Россиль поднимается буря. Из ока этой бури столпом взмывает ввысь клокочущий вихрь ярости. Временами ей удаётся забыть об этой давней боли, но та не исчезает совсем – а теперь пробуждается с новой силой.

– Это личико сулит тебе гибель. – Россиль подходит к решётке вплотную, берётся за железные прутья. – В один миг. Ты можешь, как трус, избегать моего взгляда – или посмотреть мне в глаза, и я заставлю тебя разодрать своё собственное горло. Или биться головой о стену, пока мозг не превратится в кашу. Я способна измыслить для тебя десятки мучительных смертей. Мой муж, возможно, решит подарить тебе безболезненную кончину. Но я считаю, что ты не заслуживаешь милосердия.

Опережая возможное сопротивление, Флинс резко выпрастывает руки между прутьями решётки и сгребает Россиль за перед платья. Она пытается сорвать с головы вуаль, но даже в кандалах он оказывается сильнее и быстрее: перехватив оба её запястья, он прижимает её руки к своей груди. Гремят ошейник и цепи.

– Повтори это ещё раз, – рычит он. – Что ты сулишь мне гибель.

Из-за его крепкой хватки Россиль впервые видит в нём мужчину, а не мальчишку. Она умудряется приподнять вуаль настолько, чтобы плюнуть ему в лицо.

– Убей меня, если хочешь, – шипит она, – но я всё равно погублю тебя, поскольку за это Макбет казнит тебя ещё более жестоко.

– Он всё равно убьёт меня. – Флинс смаргивает слюну с ресниц. Он притягивает Россиль ещё ближе, она всем телом врезается в холодные ржавые прутья и чувствует исходящий от Флинса жар: его переполняют ненависть, гнев и извращённое желание. – Надо было взять тебя силой.

От неприкрытой мерзости этих слов в груди Россиль вскипает новая волна гнева. Ей становится всё равно, изувечит ли она собственные руки, переломает ли кости, хлынет ли кровь там, где острые осколки пробьют кожу – одним рывком Россиль выворачивается из хватки Флинса. Она изо всех сил толкает его в грудь, и он отлетает к стене. Ей приносит небольшое удовлетворение, что во время их бесплодной борьбы железное кольцо впилось ему в шею до кровоподтёков.

– У вас, мужчин, нет никакого воображения, – фыркает она.

Каким‑то невероятным образом Флинс справляется с лицом – теперь на нём написано холодное презрение. Возможно, пламя его гнева гасят ошейник и цепи, но Россиль ещё никогда не видела его таким, сдержанным и насмешливым.

– Возможно, ты и сама была бы не против, – ядовито бросает он. – Ты ведь охотно раздвигаешь ноги. Я хорошенько запомнил, как ты легла под кнут вместо принца. Кто пошёл бы на это ради незнакомца? Известно ли Макбету, что жена опозорила его в собственном замке?

Россиль замирает. Кровь стынет у неё в жилах.

– Прелюбодейка, – припечатывает Флинс, словно она слишком глупа, чтобы понять намёк. – Шлюха.

Но, похоже, она и правда глупа, раз не подумала об этом раньше. Она не самоотверженная мученица, столь добродетельная, чтобы мешать пыткам лишь оттого, что это неправильно. Она даже не пыталась притвориться благочестивой. В этом замке она ни разу не преклоняла колени в молитве с той первой ночи, когда друид связал её запястье с запястьем Макбета. Внезапно её снова бросает в жар, щёки заливает яростный румянец.

– Называй меня как хочешь, – огрызается она, – но мой муж тебе не поверит. – Россиль даже не знает, правда ли это. Откашлявшись, она продолжает: – И ты всё равно скоро умрёшь.

– И ты, возможно, вскоре последуешь за мной. Нет бесчестья в том, чтобы перерезать горло шлюхе.

Россиль всегда считала себя разумной, и в этот момент она ясно понимает, что её разуму не вместить этот новый ужас. Мучить себя, думая о нём, бессмысленно. Страх убивает логику и здравомыслие. Поддавшись, она провалится в чёрную яму безумия вместе с Аделаидой и другими женщинами, которые, точно рыбы под водной гладью, не могут, сколь бы ни крутились на месте, избежать удара гарпуна.

Она отвергает этот ужас. Убегает от него.

– Наслаждайся своим жалким существованием, – выплёвывает она напоследок и нетвёрдым шагом уходит прочь, к лестнице, чудом не оскальзываясь на грязных лужах, отчаянно цепляясь за скользкую стену, хотя пальцы не находят на гладком камне ни единой зацепки.

Оказывается, что наверху лестницы её уже ждёт Макбет.

Едва изгнанный страх захлёстывает её с неудержимой силой разлива реки в половодье. От этого внезапного бурного потока чувств у Россиль почти подгибаются колени.

– Мне очень жаль, мой лорд… – начинает она, но Макбет вскидывает руку.

– Ничего не говори, – велит он. Его голос при этом звучит пугающе мягко. Так разговаривают с хромой лошадью, успокаивая её перед тем, как отправить на бойню. – Слушай.

Россиль низко опускает голову, глядя в пол.

– Нет, – возражает Макбет. – Смотри на меня.

Вуаль – слишком невесомая преграда между ними, тонкая и нежная, как кожа младенца. Россиль поднимает взгляд.

– Теперь мне открылось, что измена в Гламисе следовала за мной по пятам, как тень. Человек, бывший моей правой рукой, втайне готовил моё падение. Я бился против цели, ускользающей, как дым, в то время как за моей спиной разворачивались происки врага.

– Мой лорд…

Макбет протягивает руку к её лицу, и прикосновение жёсткой и жаркой ладони ошеломляет Россиль до немоты. Большим пальцем он аккуратно надавливает на её висок.

– След от того удара. Я не забыл о нём. Там правда были какие‑то незнакомцы в масках?

У Россиль путаются мысли. Можно было бы разыграть из себя бесхитростную дурочку, которую вовлекли в замыслы за гранью её понимания, а затем силой оружия принудили молчать и подчиняться. Но муж слишком хорошо знает её – по крайней мере, знает леди Макбет. Ей не спрятаться под личиной святой невинности. Он видел её черную сердцевину. Он сам поддерживал в ней эту тьму, направлял в нужное ему русло, использовал в своих целях.

– Всё было так, как я сказала, – шепчет она. – Появились какие‑то мужчины. Флинс сразился с ними. Тогда я этого не понимала – должно быть, это были его сообщники, другие участники заговора. Я начала подозревать об этом в твоё отсутствие. Именно Банко отказался пытать принца. Я подумала, что они могут злоумышлять против тебя. Но когда я попыталась выступить против них, они меня избили.

В нынешних обстоятельствах это лучшая история, какую она может придумать. Она невиновна – я не знала, я и не представляла, что они изменники, – но в то же время не лишена хитрости – я начала подозревать, что они действуют против тебя. Она полностью соответствует тому месту, которое отвёл ей Макбет. Умна, но не слишком. Делает всё для его блага, его возвышения, его гордости. И возможно, узнав историю с её стороны, в будущем, когда Флинс обвинит её в прелюбодеянии, Макбет не пожелает слушать сказочки, которыми его пытается кормить мальчишка в цепях.

Лицо Макбета омрачается.

– Нужно было сказать мне сразу. У мужа и жены не должно быть секретов друг от друга.

Россиль вздрагивает.

– Прости. Я боялась, что они решат отомстить лично мне.

Спустя мгновение Макбет берёт её лицо в ладони. Поворачивает из стороны в сторону, словно приливная волна – ракушку. Собственная кожа кажется ей истончившейся до прозрачности.

– Тебе нечего их бояться, – уверенно говорит он. – Ты моя жена, ты королева. Флинс будет казнён, и измена умрёт вместе с ним. Можно всю жизнь кормить собаку с руки, и всё равно однажды она решит укусить тебя.

Собаки не кусают без причины. Они мыслящие, чувствующие существа. Но Россиль не осмеливается сказать это ему в лицо.

– Что же… – протягивает Макбет. – Ведьмы говорили о сыновьях – и это пророчество касается не только Банко. Я не уделял этому должного внимания раньше – но я не допущу, чтобы мой род прервался. Я буду спать с тобой каждую ночь, пока ты не понесёшь ребёнка. Если это будет девочка, от плода избавятся прежде, чем он появится на свет. Ты должна родить мне только сына. Ты поняла меня?

Это понимает любая живая женщина. Бессчётное множество раз Россиль своими глазами наблюдала, как это происходит: женщина беременеет. Её муж раздувает грудь колесом, гордый тем, что всему двору теперь видно доказательство его мужественности. Но в то же время оба напряжённо ждут, ожидание подобно стервятнику в засаде, о котором все знают, но никто не говорит. Сам мужчина также может игнорировать это мучительное ожидание и упиваться своей гордыней до рождения ребёнка – которое либо приумножит его честь, либо его опозорит. Нет ничего достойного в семени, порождающем дочерей.

Или он поступит так: при замке обычно держат женщину, которая видит то, что недоступно глазам смертных. Она может ощупать раздувшийся живот и по его форме понять, мальчик внутри или девочка. А потом – лишённое выражения лицо будущего отца спустя несколько долгих секунд сменяется облегчением или яростью, и он либо обнимает жену, либо тащит её прочь из комнаты. Она будет плакать, его это нимало не обеспокоит. Добрый мужчина затолкает ей в рот отвратительную на вкус смесь трав, и после этого зародыш ребёнка, девочки, выскользнет из неё, как месячная кровь. Мужчина менее добрый столкнёт её животом вперёд с лестницы: прыжок в никуда, отрезок пути, который миновали тысячи женщин, переживших подобное падение. Если она сломает себе зубы или разобьёт нос, это вполне допустимая жертва. На ней останутся следы этих постыдных ран, её муж будет ходить, опустив голову, пока не померкнет память об этом эпизоде, пока вновь растущий живот женщины не поманит их обоих надеждой на сына.

Россиль говорит:

– Я понимаю.

Её муж – отнюдь не добрый мужчина.

– Хорошо, – говорит Макбет.

Большой рукой он охватывает её затылок и притягивает её к себе, а потом целует в лоб. Россиль переносит всё молча, словно её кожа превратилась в кору, руки – в ветки, волосы – в листья. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, оставь меня в покое, отпусти меня, я всего лишь мёртвое существо – живое, но уже мёртвое – и не могу взрастить внутри себя новую жизнь. Боль больше не ощущается как протест. Это просто боль и ничего больше. Россиль чувствует себя живой, как дерево, и мёртвой, как камень.

Её разум снова ускользает.

Наконец Макбет отпускает её. Она смотрит ему в спину: он хромает прочь через зал, а иссиня-чёрное кровавое пятно у него под коленом растекается, разрастается, распространяется всё шире.

Россиль идёт к себе в комнату… Впрочем, это больше не её комната. Ей предстоит делить постель с мужем. И эта медвежья шкура больше ей не принадлежит. Сенга будет спать тут одна на маленькой узкой кровати. Россиль обнаруживает, что сейчас служанка сидит в единственном кресле, украшая вышивкой отрез серого полотна.

При виде Россиль она мгновенно встаёт и почтительно склоняет голову:

– Леди.

Как быстро она выучилась быть почтительной рабыней. Россиль чувствует, как желчь из пустого желудка подкатывает к горлу.

– Пожалуйста, – просит она. – Зови меня Россиль.

Сенга морщит лоб от напряжения, пытаясь выговорить ртом, привыкшим к шотландскому рычанию, характерные бретонские звуки.

– Россиль. – Она запинается. – Но вы ж всё равно моя леди.

– Я надеялась стать твоей подругой.

Какая глупая надежда. У Россиль никогда не было друзей, не привязанных к ней сторонним долгом. Другие женщины при дворе Кривоборода шарахались от неё, словно боялись заразиться ведьмовством. А мужчины, разумеется, не дружат с женщинами. Женщины нужны им в качестве жён, шлюх или служанок – и никем таким не могла бы стать Россиль, благородная дама, дочь герцога. После того юного конюха мальчишки из народа благоразумно держались от неё подальше. Хавис, её единственная подруга, была прикована к ней длинной цепью страха, звенья которой лежали в руках Хастейна и герцога.

Смерив её заинтересованным взглядом, Сенга кладёт незаконченную вышивку на подлокотник кресла и пересаживается на кровать. Похлопывает по перине рядом с собой.

– Тогда садись. Как подруга.

Россиль подходит. Садится на кровать, которая раньше принадлежала ей – в качестве единственного утешения. Теперь даже сесть на мягкую перину ощущается наказанием: повреждённая, испорченная кожа Россиль покрыта сеткой отвратительных струпьев, тёмных борозд запёкшейся крови, напоминающих скопище пиявок. Она заставляет себя сделать глубокий вдох и тянется поднять вуаль.

– Не бойся, – предупреждает она Сенгу. – Женщины от моего взгляда не впадают в безумие.

– Я не боюсь.

Её щёки обдаёт прохладный воздух. Такое же облегчение, словно умирающему от жажды дали вдоволь напиться. Россиль осознаёт, что она по-прежнему в ловушке, но ведь даже лошади бегают кругами по загону, представляя себе свободу.

Сенга наблюдает за ней, сощурившись, и Россиль приглядывается к ней в ответ. Служанка явно старше её, но ей не удаётся точно определить, насколько. Бёдра женщины раздались и погрузнели от родов. Как давно это было, гадает Россиль, сколько у неё детей? В её годы их может быть пятеро, шестеро или даже семеро. Семнадцатилетняя Россиль заметно запаздывает в этом деле, по возрасту она уже могла бы заполнить замок лорда сыновьями.

Однако для Россиль всё это так же чуждо и непонятно, как и язык норманнов. Её мать умерла, когда блестящее от крови тельце новорождённой выскользнуло между её ног. В младенчестве Россиль выхаживала слепая повитуха, имя которой она уже забыла. Хавис была ещё девицей – и девственницей.

Она вспоминает слухи о Сенге, те, из-за которых её изгнали из родной деревни, грозя обритой головой, платком, монашеским наплечником и неустанным покаянием перед Богом. Чего она искала в этих многочисленных совокуплениях? Удовольствия? Но ведь мужчин за это обычно не наказывают. Любви? А разве это грех? Россиль опускает ладони на бёдра. Где‑то глубоко внутри её до сих пор звучат отголоски того гула, живут воспоминания о сильных мускулах дракона, обвившегося вокруг её тела. Воспоминания – это всё, что ей осталось теперь.

– Возможен ли, – вдруг выпаливает она, – здесь, в Альбе, – брак по любви? Ребёнок, рождённый не из долга?

Взгляд Сенги немного смягчается, затем, напротив, становится суровым, но в конце снова смягчается.

– Вам семнадцать, да? Вы же сами почти дитя. Как вы будете жить… Ну вы же леди, из благородных, так что сами знаете. Как вашему мужу захочется – так у вас всю жизнь и будет. Именно так. Вряд ли у вас в стране по-другому было. Но у вас есть выбор, да. Вы можете притвориться, что подчиняетесь ему, потому что любите, и сына ему родите, потому что любите, и даже если поначалу это будет неправда, то потом сбудется. Вам хватит силы духа так обтесаться.

– Ты искала любви, когда ложилась со всеми теми мужчинами? – Россиль краснеет от смелости собственного вопроса.

Брови Сенги взлетают вверх, но спустя миг она уже сердится:

– Вот вы, леди, знаете хоть одну женщину с тремя детьми? Или больше?

Никогда не знала, думает Россиль, лично. Но видела их издалека. Крестьянки с опущенными долу глазами, а вокруг каждой – чумазый выводок. Отец выводка, если он и есть, угрюмо наблюдает издали, а вскоре разворачивается и бредёт, сгорбившись, работать в поле. Иногда Россиль не видела отца, и лишь дети, сгрудившись близ матери, цеплялись за её юбку, как растущие лозы. И – со стороны – всегда кривые усмешки, презрительное фырканье: могла бы уже и сдвинуть ноги, куда ей теперь прокормить такую ораву, теперь впору только собой торговать.

– Нет, не знаю, – признаётся Россиль.

– Ну, – говорит Сенга, – теперь‑то знаете. Их четверо, и, слава богу, все подросли довольно, чтобы работать, поэтому не особо по мне скучают. Возможно, им так даже лучше – без такой матери, деревенской потаскухи. Они любят меня, но я их позорю. Да и мне из-за них стыдно. Вы хотели знать, почему, но мне оправдаться нечем. Я думала, вы меня отправите к монашкам.

– Мужчине не пришлось бы за это отвечать. – Россиль делает паузу. – Да у него никто и не стал бы спрашивать, почему.

– Тогда велика ли разница? Любовь, или нужда, или желание – не только мужчинам доступны.

– Любовь не так легко задушить, как другие чувства.

Россиль отворачивается и некоторое время смотрит вдаль. Она представляет, как они снова лежат на мягкой траве нос к носу с Лисандром: словно расстёгнутый амулет, две одинаковые половинки.

– Прости, – выговаривает она. – Сама я этого не желаю, это лишь глупые девичьи надежды.

К её удивлению, Сенга берет её за руку и убирает волосы с лица. Очень нежно; наверняка она много раз тем же жестом ласкала собственных детей.

– А что, мужчины не питают надежд? – спрашивает она мягко. – Вон мнят себя могучими, умными, мужественными, сильными мира сего. Ваша надежда весьма мала – так, по сравнению.

Мала, да. Но достаточно лишь трещины в основании мира, чтобы продуманное здание, простоявшее века, рухнуло. Травинка касается воды, и по ней разбегаются круги – всё шире и шире. А затем проявляется нижний, тайный мир – вначале как зелёные ростки в почве. И тут появляется женщина, ведьма – и зубами прогрызает себе путь сквозь эту зелень.

Макбет входит в комнату, и Россиль мгновенно вытирает слезы и надевает вуаль. Спокойное лицо Макбета словно не имеет выражения вовсе – призрачный отпечаток большого пальца на стекле. В руках у него длинный отрез белой ткани.

– Пойдём, Росцилла, – выговаривает он тускло и равнодушно. – Скоро военный совет.

Она встаёт и послушно идёт к нему. Перина вздымается от движения Сенги, словно та пытается дотянуться до Россиль и не дать ей уйти. Но присутствие Макбета вынуждает их обеих молчать. Россиль, опустив взгляд, ждёт, пока муж отворит дверь и выйдет в коридор, чтобы она могла двинуться следом.

Вместо этого он говорит:

– Подожди.

Её разум – гладкий жёлоб, чужие резкие приказы скатываются по нему гулко и легко. Её разум и должен быть пуст – чтобы не допускать мыслей о том, что ждёт её сегодня ночью, и в следующую ночь, и спустя две ночи. Макбет убирает волосы с её шеи.

Опережая её слова и даже мысли, муж завязывает ей глаза белой тканью. Полностью ослепляя её. С трудом разомкнув смявшиеся ресницы, Россиль видит перед собой только расплывчатую черноту.

Её охватывает паника, слова застревают в горле. Когда ей удаётся успокоить бешено колотящееся сердце, утишить стук крови в ушах, она выдавливает из себя только одно слово:

– Зачем?

– Надо было сделать так раньше, – говорит Макбет, хотя в его голосе нет жестокости, только холодный расчёт. – Мои люди будут меньше тебя пугаться, и никто не усомнится в том, что моя жена покорна мне во всём. А видеть тебе необязательно. За пределами этой комнаты я сам тебя проведу.

С этими словами он вытаскивает Россиль за дверь, оставив без внимания невнятные возражения Сенги, и ведёт дальше по коридору, не разжимая жёсткой хватки.

Пол под подошвами туфель холодный, из-под него доносится мерное дыхание океана под каменной твердью, которая с каждым шагом становится всё тоньше. По эху их шагов Россиль определяет, сколько они уже прошли. Сейчас они в длинном пустом коридоре. В тишине хорошо слышна хромая поступь Макбета.

Россиль знает: сейчас мы повернём за угол, потом ещё раз, семь шагов, потом ещё один, и наконец, по самому длинному и узкому коридору. Пока, думает она с некоторым облегчением, я ещё не совсем утратила разум. Они приближаются к цели, от солёного воздуха у неё по загривку бегут мурашки. Ключ входит в замок. Россиль делает глубокий вдох.

Впервые она приходит сюда, ничего не видя. Но вряд ли сейчас она более слепа, чем в предыдущие разы. Впервые она пришла в подземелье, обладая лишь ничтожным зрением смертных. Когда Макбет направляет её в дверной проём, она начинает подозревать, что он завязал ей глаза не из-за своих людей. Он словно и сам обладает неким сверхъестественным чутьём, он чует растущую близость между женой и ведьмами. Возможно, он всего-навсего опасается, что она приходила сюда в его отсутствие. Возможно, в этом основная причина таких мер предосторожности – он хочет, чтобы её с ним связь была первостепенна, чтобы она не могла взглянуть в молочно-белые глаза Прачек и улавливать в них своё отражение.

Даже проблески света, которые Россиль с трудом различает сквозь ткань, пропадают. Вокруг плотная, холодная темнота. У Россиль есть ощущение, будто в этой непроглядной тьме можно оставить отпечаток ладони, приложив к ней руку.

Макбет с шумным плеском вступает в воду. За этим звуком Россиль различает, как он тихо кряхтит от боли – из-за раны на ноге. Он позволил осмотреть себя хотя бы лекарю или друиду? Теперь он не доверяет ничему и никому. Припарка с травами может оказаться ядом. Внезапно её настигает осознание, что она, Россиль, лишила его этого ощущения. Чувства безопасности. Или, другими словами, она преобразила его. Медленная метаморфоза, постепенно раскрывающиеся лепестки ночного цветка. Он был Макбетом, мужем праведным и благородным. А теперь он Макбет, король Альбы, лишённый правой руки и хромой на левую ногу.

– За мной идут Этельстан и его армия, – говорит Макбет в темноту. – Поведайте, ждать ли мне скорой кончины?

Медленные, волочащиеся шаги. Звон цепи. Шумное хлюпанье воды. Когда‑то Россиль не различала их по голосу. Но теперь она точно знает, кто и когда говорит.

Левая ведьма: Макбет, тан Гламиса. Тан Кавдора. Король в грядущем. Ни один мужчина, рождённый женщиной, не причинит вреда Макбету.

Правая ведьма: Макбет, тан Гламиса. Тан Кавдора. Король в грядущем. Никому не одолеть его, пока лес не взойдёт на холм.

Груох не говорит ничего.

Макбет разворачивается, стоя в воде, и Россиль не требуется зрение, чтобы воочию увидеть эту картину: свет факела, испещрённый тенями потолок пещеры, грудь мужа шумно поднимается и опускается, на его лице сияет широкая улыбка, в глазах горит торжество.

– Я не паду никогда, – говорит он с почти детским потрясением. – В том порукой эти пророчества. Я король в грядущем – и король грядущего. – Неестественно громкий, громовой смех разбивается о камни, точно прибой.

Россиль практически видит три пары вытянутых рук с ладонями, обращёнными к небу. И три голоса поднимаются ввысь, смешиваясь в кромешной тьме, зловеще клубятся, как дым:

– Слава Макбету! Слава Макбету! Слава Макбету!

– XIV —

Семнадцать лет своей жизни Россиль провела в относительной безопасности: за этот недолгий срок в Наонет ни разу не пришла война. Сама Россиль всегда считала, что причиной этому – выдающийся ум герцога. Горностай умело прячется от ястребов, он питается лишь мелкозубыми кроликами и мышами. Война – удел спесивцев вроде парижского принца или слабаков, не способных переубедить врага. Здесь Россиль не приходит на ум никакой пример: имена слабых и бесхребетных людей подобны угольной пыли, которую стряхивают с башмака не глядя.

Теперь Россиль склоняется к мысли, что война так же неизбежна, как перемена погоды. Сезоны сменяют друг друга, и какие‑то алее других. В иные графства и герцогства Франции война приходит буйными красками опадающей листвы. Мелкие междоусобицы – словно молодые побеги, которые нетрудно уничтожить ещё до поры цветения. От великих войн земли Блуа и Шартра покрываются инеем трупов. Папа и Дом Капетов обещают вечнозелёное лето: мир, пока они будут править этой беспокойной страной.

Кривобород и остальные герцоги и графы только посмеиваются за своими кубками. Но горностаю свойственно впадать в спячку. На зиму он отращивает белую шубку и в какой‑то момент жиреет и залегает в нору до весны в ожидании тепла и лёгкой охоты. Наонет, её безопасный родной лес, ограждённый хитростью отца.

Здесь, в Гламисе, где Россиль стала госпожой и королевой, безопасность замка обеспечивают лишь бесплодные, открытые всем ветрам земли вокруг него. Как только с зубчатых стен замка заметят солдат противника, их осыплют градом стрел ещё раньше, чем чужие боевые кличи достигнут ушей Россиль. Разбитые черепа усеют склон холма, ошмётки мозгов испятнают жёлтую траву. А она, Россиль, будет в безопасности – в меховом плаще, с кровавым ожерельем на шее и с повязкой на глазах, которую должна теперь носить не снимая в присутствии мужчин.

Стоя на парапете, обращённом к холму, она мысленно рисует себе эту картину. Рядом с ней Сенга. Внизу крутой и опасный склон. За ним – редеющая роща с серебристым озерцом посередине. Клочок зелени на фоне пустых просторов. Рощица. Её никак не назвать лесом.

Пока лес не поднимется на холм.

Россиль переводит взгляд на Сенгу.

– Вон там твоя деревня, да?

В этой деревне до сих пор живут её дети, которые любят её и стыдятся одновременно. Достаточно взрослые, чтобы работать, значит, достаточно взрослые, чтобы сражаться.

Сенга кивает.

– Войско Этельстана разграбит и сожжёт её последней. После этого они доберутся до замка.

Они не доберутся до замка. Потому что леса здесь нет, и деревья не могут выкорчевать себя из земли и двинуться вперёд рядами, словно солдаты. Россиль смаргивает влагу с ресниц. Начинается дождь.

– Что делать женщинам на войне?

– Это вы мне скажите, – возражает Сенга. – Ведь вы – леди.

– Но я никогда не была на войне.

Между бровями Сенги возникает неглубокая складка – Россиль уже успела запомнить это выражение. Оно сохранилось неизменным с того дня, когда служанка впервые попала в замок. Изменилось многое другое: тёмные круги усталости и морщинки на лице исчезли, поскольку теперь Сенга спит на пуховой перине, а не на соломе; вместо деревянных башмаков она носит лёгкие туфли, волосы у неё аккуратно расчёсаны и заплетены в косу. Сенга поднимает руку – по-крестьянски грубая кожа также успела смягчиться – и касается щеки Россиль.

– Будем учиться вместе, – говорит она.

Идут дожди, от бурных ливней оконные стёкла покрываются мутной молочно-белой рябью. Земля во дворе превращается в грязное месиво. Цвета и узоры мокрых тартанов невозможно отличить друг от друга. Входя в замок, мужчины, как собаки, стряхивают воду с волос и бород. Множество мужчин – Россиль запрещено смотреть на них, она не сопоставляет имена с лицами. В прошлом – или будь она по-прежнему леди Россиль из Бретони – она выучила бы их всех за считаные часы и заодно разузнала о них что‑нибудь важное, личное – яркий осколок души, словно косой луч света сквозь трещину в стене.

Но не сейчас. Сейчас она сидит на военных советах мужа с завязанными глазами. Чужие голоса текут над ней, как вода. Армия Этельстана захватила двенадцать приграничных поселений и сожгла их дотла. Они грабили амбары с зерном и резали скот. Насиловали женщин и уводили мужчин в рабство. Солдаты отъедаются краденой пищей и чужим вином, и с каждым днём войско противника растёт и подбирается всё ближе к Гламису.

Неожиданно многие шотландцы перешли на сторону rex Anglorum Этельстана – короля англичан. Возможно, причина в том, что войско возглавляет их соотечественник, сын покойного Дункана Эвандер. Дункана помнят достойным и честным правителем, и, невзирая на его болезнь, в годы его власти были хорошие урожаи и их родной край процветал. Об этом новом Макбете такого не скажешь.

Этот Макбет засел в своём замке в глуши. Этот Макбет женился на девушке-колдунье из Бретони, но союз с чужеземцами принёс ему немного пользы, поскольку герцог, сознавая размер войска англичан, посылает в Гламис не подмогу, а письма, и в них говорится: «Переплывать канал сейчас опасно. Но мои корабли скоро придут вам на помощь».

Когда это письмо впервые читают вслух при Россиль, она с такой силой впивается ногтями в ладони, что на коже остаются крохотные кровавые лунки. Она пытается представить себя на месте отца. Горностай знает, когда настаёт пора отрастить белую зимнюю шубку и спрятаться в норе, пока тощее голодное зверьё в лесу рвёт друг друга в клочья. Но в то же время Кривобород не может не сознавать, что союз нельзя расторгнуть так просто. Даже если потеря военной мощи Макбета ему безразлична, даже если он не боится возмездия, мир всё равно должен видеть, что герцог Бретонский ведёт себя с союзниками по большей части честно и благородно. В противном случае он никогда больше не сможет заслужить доверие другого лорда.

Россиль сама не знает, какая участь хуже: смерть от клинка Этельстана или спасение из рук отца. Она представляет, будто воочию, как Кривобород вылезает из кареты, как она спешит к нему во двор в своём вызывающе белом плаще и тонком ожерелье.

Она воображает, как произносит: «Теперь я королева», – вызывающе вскинув подбородок.

Отец смотрит на неё сверху вниз, и на его лице читается снисходительное презрение. Ты то, чем я тебя сделаю.

И всё же иногда по ночам Россиль молится о том, чтобы он пришёл за ней. Чтобы забрал её из этого серого, дурного места, где в подземельях живут ведьмы, закованные в цепи. Ей хочется прокатиться верхом по влажным зелёным лесам Бретони и остудить ноги в ледяных водах Луары. Но после, поднимаясь и отряхивая колени, она злится на себя за то, что скучает по дому, из которого её изгнали, за то, что тоскует по отцу, который вышвырнул её оттуда. Словно у неё не было никаких достоинств, кроме хорошенького личика.

Хорошенького личика – и тела, которое вжимается в перину, пока муж раздвигает ей ноги и шепчет на ухо: «Это будет мальчик, наследник». Ему проще было бы сделать сына Сенге. По крайней мере, тогда его родословная не будет запятнана чужеземной бретонской кровью. Но Россиль не пожелала бы такой участи никому, особенно Сенге, которую она поклялась защищать любой ценой, чтобы с ней не случилось того же, что с Хавис, – не случится, я обещаю. Сенга приходит к ней утром с сухими хлебцами и холодным молоком.

– Скоро это кончится, – утешает её служанка, поглаживая ей лоб. – Ваш муж – не то что другие, он это без злого умысла. Вот только понесёте сына – он и перестанет.

«Это никогда не закончится», – думает Россиль. Задолго после близости он всё равно остаётся внутри её – её мозг пропитан фиолетовыми и черными парами цвета крови на его колене. Рана не затягивается. Рана настолько сильно пачкает простыни, что Сенге приходится стирать их каждый день. Россиль хочется сказать ей, чтобы она относила их вниз, в подвал. Пусть этим займутся прачки. Они ни для чего другого не годятся.

Единственный способ изгнать нечистый дух её мужа заключается в следующем: каждый день, сидя в зале на совете, Россиль, лишённая зрения, прислушивается к новостям о звере. Всякий раз у неё перехватывает дыхание от страха, что сейчас распахнутся двери и кто‑нибудь затащит внутрь огромную голову, оставляя за собой след из крови и внутренностей. Но о драконе молчат, и она благодарит за это Бога – если предположить, что Бог может хранить такое отталкивающее существо. И когда ночью муж склоняется над её телом и пот с его лба капает на её бесстрастное лицо, она воображает на его месте Лисандра, свирепого в своих желаниях – но всё равно меньше похожего на чудовище, чем смертный мужчина Макбет.

Война ещё кажется туманной и ненастоящей, пока однажды утром Россиль не будит лязг клинков. Муж уже давно ушёл. Россиль поднимается с постели и подходит к окну. Звон и лязг металла доносятся со двора, где собралось не меньше сотни мужчин – она даже не подозревала, что здесь может поместиться столько людей.

Они стоят плечом к плечу, по большей части пешие, верхом только предводители отрядов: Белый Лис, Горный Козёл и Ласка. Макбет тоже там: он что‑то кричит, размахивает руками. На самом деле он раздаёт приказы, но, если не вслушиваться в слова, он напоминает сумасшедшего, из тех, кого рана в голову лишила разума – они обычно стоят возле таверн, обхватив ладонями покалеченный череп. Хромота также усугубляет это впечатление. Он много раз отказывался от помощи друидов.

Расстояние довольно велико, трудно различить выражения лиц – но возможно. Обветренные суровые черты шотландцев искажает гримаса хмурого недовольства. Они морщат лбы в недоумении. Каждый из них преклонил колени, поклявшись в верности Макбету, Макбетаду, Макбеате, тану Гламиса, тану Кавдора, королю в грядущем, но многие как будто успели пожалеть об этом. Старый король был немощен телом. Этот новый король, похоже, немощен рассудком. «Безумие – не отдельное место, – думает Россиль, – а долгий путь по извилистому коридору».

Какой‑то мужчина выступает из строя вперёд. Цвета его тартана – серый и голубой, он не из клана Финдлайх. Он чей‑то сын или внук, его предок поклялся Макбету в верности, но клятва исчерпала себя со сменой поколений. Россиль приникает к окну, обхватывает пальцами решётку.

Мужчина: Мы потеряем дома и семьи из-за армии Этельстана, если не попытаемся заключить мир. Нужны переговоры. Стоит попытаться – уже сотни мертвы. Сколько шотландцев вы готовы погубить, прежде чем сесть говорить с Этельстаном? Разве так должен поступать король?

Макбет осекается, роняет воздетые руки. Наверняка сейчас у него дёргается уголок губ – Россиль много раз примечала за ним этот мельчайший оттенок выражения, но сейчас расстояние слишком велико, чтобы она могла увидеть его своими глазами.

Он подходит к мужчине ближе. Спрашивает:

– Как тебя зовут?

Мужчина отвечает. Россиль не разбирает его ответ.

Макбет продолжает:

– И что пообещал тебе покойный изменник Банко за то, чтобы посеять здесь смуту?

Мужчина: Ничего. Я никогда в жизни не разговаривал с Банко. Сейчас я выступаю против ради своих детей и жены. В следующий раз резня случится уже в моей деревне.

На мгновение устанавливается полная тишина. Даже ветер утихает.

– Ты не заслуживаешь носить боевой тартан, – презрительно говорит Макбет, – как и меч. Покинь этот замок. Беги, как трус и предатель – таков ты и есть. Ты ничего не знаешь о Макбете. Я король в грядущем. Поражение невозможно – так же невозможно, как лес не может подняться строем на холм. Ни один мужчина, рождённый женщиной, не сможет убить меня.

Мужчина: Ваши речи безумны. Неудивительно, что тот, кто был вашей правой рукой, повернулся против вас.

Россиль знает, что произойдёт дальше. Ей не хочется это видеть, но вместе с тем она обнаруживает, что не может отвернуться, не может закрыть глаза. Макбет обнажает меч, и, несмотря на рану, несмотря на безумие, путающее, размывающее мир в его представлении, двигается он всё так же быстро и умело. Жених Беллоны – прозвище, данное не без причины. Он наносит смертельный удар так же привычно и неотвратимо, как вышивальная игла проходит сквозь ткань. Клинок пронзает плоть и выскальзывает обратно. Кровь бьёт струёй из раны – и вытекает изо рта смутьяна.

Давясь и кашляя, он обрушивается на землю, некоторое время корчится и наконец замирает. Остальные мужчины стоят, не двигаясь, лишь ветер треплет их волосы и бороды, потрёпанные знамёна, разные тартаны. Макбет подносит меч ко рту и облизывает клинок. На губах у него блестит кровь.

– Эта участь ждёт любого, кто усомнится в моей власти, – заключает он. – Подберите тело и бросьте в море. Пусть пойдёт на пир рыбам.

– Нужна казнь.

При звуке голоса мужа Россиль отрывается от рукоделия. Она вышивала узор из цветов дурмана на отрезе ткани, который в будущем украсит платье. Нелегко изобразить нитками крохотные трубчатые лепестки. Вдоль края ткани она вышивает лозы: они вьются и путаются, подобно змее. Этот бессмысленный труд занимает целые часы. Стоит Макбету войти в комнату, как Сенга подлетает с места и выскальзывает наружу, хоть и бросает напоследок тревожный взгляд на Россиль.

Россиль откладывает иголку и пяльцы.

– Зачем нужна казнь?

– Предатель и сын предателя уже несколько недель гниёт в темнице, – поясняет Макбет. – Разумно было бы поучиться на этом примере. Другие также подвергают сомнению мои замыслы и мою власть.

Сперва Россиль не понимает, почему он говорит ей это. Хотя она сидит на его военных советах молча, ослеплённая повязкой, он уже давно не спрашивает её мнения. Возможно, Макбет решил, что она будет рада узнать, как и когда умрёт Флинс. По крайней мере, в этом он прав.

– Я счёл, что ты можешь помочь изобрести наказание, – продолжает её муж. – Твой отец знаменит своим расчётливым подходом к насилию.

Он собирается наказать её за бездействие Кривоборода. Может быть, корабли герцога несколько поторопит подбитый глаз на прекрасном лице его дочери, или налившийся кровью синяк на скуле, или рана, которую невозможно спрятать под юбкой, – чтобы все мужчины таращили на неё глаза в изумлении. Или, может быть, он уже разочаровался в этом союзе и вместо далёкого отца Россиль выместит свой гнев на ней. Она вновь вспоминает Агасию, поруганную жену, которую передавали между людьми мужа, словно куэйч, по глотку каждому. От паники у неё перехватывает горло.

– Что ты от меня шарахаешься? – требовательно спрашивает Макбет. – Ты что, не хочешь поучаствовать в убийстве этого человека – твоего врага? Вдруг у тебя есть какие‑то умные мысли о самой скверной и позорной кончине.

Её сердцебиение замедляется, но лишь незначительно. Макбет не собирается наказывать её, по крайней мере не в этот раз. Он уже насытился насилием где‑то ещё.

– Нет, мой лорд, у меня нет никаких мыслей, – выдавливает она.

Макбет смотрит на неё как‑то странно, на его лице отражается одновременно удовлетворение и отвращение.

– Разве ты не дочь своего отца?

Россиль не знает, что на это ответить.

Уклоняясь от вопроса, она осторожно предлагает:

– Можно спросить самого Флинса. Притворись, что ты всё ещё его друг. Скажи ему, что вместо него накажешь кого‑то другого. Спроси его, каким должно быть это наказание. Он измыслит наиболее ненавистный ему самому способ казни. Так ты отомстишь ему надёжнее всего.

Макбет упирается в стену, чтобы удержать равновесие и одновременно перенести вес с левой ноги. После долгой паузы он одобрительно заключает:

– Моя умная жена.

– Жена настолько умна, насколько позволяет ей муж.

Россиль ненавидит себя за эти слова. Но каждая минута, проведённая здесь, в кресле, с вышивкой на коленях, – это минута, когда её не бьют, не мучают и не заставляют стоять на коленях. Её жизнь разделилась самым простым образом на две половины: время, когда есть боль, и время, когда её нет.

Уголок рта Макбета приподнимается в улыбке. Он приближается к ней, и Россиль в своём кресле цепенеет. Муж берёт её лицо в ладони, наклоняется и целует в лоб. При этом он тихо, сквозь зубы, вздыхает от боли. Похожим образом звучит его дыхание, когда он наваливается на Россиль сверху. Она сидит неподвижно, словно окаменевшая, дожидаясь, пока Макбет распрямится и уйдёт от неё прочь.

На следующий день Россиль чует запах дыма со склона холма. Пока далеко, но, выйдя на крепостную стену, она различает грязно-серые клубы, расползающиеся над линией горизонта. Столько всего может гореть: амбары с зерном. Дома. Конюшни. Овцы, коровы, лошади, женщины, мужчины. Один взмах клинка превращает детей в сирот. Армия Этельстана так близко.

С верха стены она также наблюдает за внутренним двором. Там снова собираются мужчины, но с каждым днём их становится всё меньше, и вид у них всё более изнурённый. У них рваные тартаны и сгорбленные плечи. Начавшийся было дождь быстро кончился, поэтому лошади выглядят злыми и усталыми. Макбет во время этих сборов не спускается с коня. Так меньше заметна его хромота.

Горный Козёл погиб в бою. Его люди кипят гневом. Макбет кричит:

– Вы что, все цыплята? Без головы вам не выжить?

Толку от этого никакого. По толпе пробегает шум недовольства. Но ни один мужчина не осмеливается в одиночку выступать против него – после того, первого несчастного. Макбет, натянув поводья, направляет лошадь к Белому Лису. Они обмениваются парой неразборчивых реплик. Белый Лис опускает голову. Лошадь Макбета рысцой удаляется от него прочь.

Белый Лис: Сегодня я поведу вас биться против Этельстана. У нашего короля дела здесь, в замке.

Мужчины теперь не могут сдержать ропот протеста. Их глотки исторгают гортанные резкие звуки. Так не должен поступать король. Так не должен поступать праведник. Жених Беллоны будет прятаться за стенами замка, пока его солдаты умирают за него? Проклятие, кто может добровольно согласиться не обагрить в крови врагов бороду и меч?

Макбет говорит:

– Я обещаю вам: все, кто сражается сегодня, обретут вечную славу в истории. Ваши сыновья, внуки и правнуки будут помнить благородство этой борьбы. Как вы прогнали ненасытного льва из страны единорога. А тот, кто принесёт мне голову зелёного принца Йомхара, навеки получит почётное место за моим столом рядом со мной. Я ищу новую правую руку.

Ветер с воем проносится через двор. Он раскидывает взрослых мужчин, как птиц.

Россиль ждёт, пока Сенга заплетёт ей волосы. Они обе стоят на коленях на полу, на подстилке из медвежьей шкуры. У неё по-прежнему густой мех, словно у живого зверя. Пожелтевшие зубы даже не потрескались.

Сенга предлагает:

– Я вам заплету волосы, как принято в Альбе. Хорошо?

– Если хочешь, – вяло соглашается Россиль.

– Так будет больше похоже на королеву.

Королева в грядущем. Король в грядущем. Все эти пророчества сбылись, за исключением ложных, которые она сама вложила в уста ведьм. Теперь она постоянно обдумывает их последние предсказания: ни один мужчина, рождённый женщиной. Пока лес не поднимется на холм. Мысленно разбирает слова по отдельности. Возможно, они подобны глифам или пиктограммам, за которыми стоит тайный смысл. У герцога были мастера-прознатчики, которые изобретали для него такие шифры, чтобы он мог скрывать предательский умысел под любезностями. Эти люди всегда двигались бесшумно, как мыши, и говорили шёпотом. Длинные, худые мужчины с высоко поднятыми напряжёнными плечами. Россиль восхищалась ими. Они видели изнанку известного всем мира.

В детстве она тешила себя мыслью о том, что станет шпионкой, но, разумеется, женщина не может сделаться мастером-прознатчиком. В ведре с водой, как в зеркале, Россиль наблюдает, как Сенга расчёсывает её волосы. Шея мгновенно мёрзнет, когда всю массу волос поднимают наверх. Они такого бледного цвета, что кажется, будто на ней костяной венец.

«Ты прекрасна», – вспоминаются ей слова Лисандра.

«Я странная, – возразила она тогда. – Неправильная».

«Нет. Тебя принудили соответствовать форме, которая тебя ограничивает».

Россиль отталкивает ведро с водой, чтобы не глядеть в него больше. В последний раз ей укладывала волосы Хавис.

Внезапно она поворачивает голову, сбивая руки Сенги.

– Я не допущу, чтобы с тобой случилась беда, – пылко говорит Россиль.

Сенга хмурится.

– Вы о чём это, леди?

– Здесь небезопасно, – объясняет она. – И не будет, пока жив Макбет. А он будет жить вечно.

– Откуда вы знаете?

Потому что лес никогда не взберётся на холм. Потому что нет мужчины, который не был бы рождён женщиной. Но Россиль этого не говорит. Вместо этого она предлагает:

– Я могу дать тебе столько монет, сколько получится собрать, и переодену тебя в чужое платье. Ночью ты убежишь из замка. Вещей и припасов тебе хватит. Ты должна найти своих детей до того, как армия Этельстана прибудет в вашу деревню, и забрать их. За деньги вы сможете добраться довольно далеко.

Сенга опускает руки, и волосы Россиль падают обратно ей на плечи. Некоторые время она молчит, затем спрашивает:

– А как же вы, леди?

Россиль вздыхает.

– Королева не оставит свой народ, – безрадостно отвечает она.

Ещё одна долгая пауза. Очень нежно Сенга приподнимает лицо Россиль за подбородок и заставляет посмотреть на себя. С полуулыбкой она возражает:

– А служанка не оставит свою госпожу.

Россиль дёргается, ускользая от её пальцев, и снова отворачивается. Если она будет слишком долго смотреть на Сенгу, то заплачет. Нельзя допустить, чтобы муж увидел у неё на щеках слёзы. Он не желает, чтобы она чувствовала какие‑либо эмоции, причиной которых он не является.

В то же мгновение дверь распахивается настежь, словно это мысли Россиль призвали их виновника. Сенга быстро накидывает вуаль на лицо своей госпожи. На пороге появляется Макбет, широкой спиной заслоняя свет факела от коридора.

– Мой лорд, – приветствует его Россиль и низко опускает голову.

– Леди Макбет. – Его голос звучит как‑то необычно. Россиль не может точно сказать, что не так, но волоски у неё на руках встают дыбом, словно от холода. – Я только что закончил с Флинсом.

– О. – У неё вспыхивают щёки. – И он сказал тебе то, что ты хотел знать?

Рука Сенги лежит у неё на плече, длинные, чуть загнутые ногти слегка впиваются в кожу. Служанка шевелится, напрягает плечи: едва заметное бесконечно малое движение, как будто она собирается броситься между Макбетом и своей госпожой. Но взгляд Макбета удерживает их обеих на месте.

– Он рассказал мне очень интересные вещи, – говорит Макбет. – Пойдём, жена. Нам надо идти.

Он ведёт её по извилистому лабиринту коридоров, который Россиль теперь помнит даже вслепую. Но не принуждает её завязать глаза – почему? Когда‑то она верила, что понимает своего мужа и его замыслы, но теперь чувствует себя не менее потерянной, чем в первый день в Гламисе, когда дрожала во дворе от дикого холода.

Макбет хромает впереди, Россиль идёт за ним. С этого ракурса она хорошо различает его рану: как она обозначается на каждом шаге под шерстяным чулком, втягивая ткань во влажный разверстый надрез. Кажется невозможным, что он продолжает влачить своё исполинское тело. Порой кухонные мальчишки в Наонете жестоко издевались над собакой, подвязывая ей переднюю лапу, и смеялись над тем, как она ковыляет, скуля из-за этого непривычного путающего сбоя в конечностях. Это зрелище так разозлило Россиль, что ей впервые захотелось, чтобы какой‑нибудь мужчина за неё воздал им по заслугам.

Коридор сужается, факелы тускнеют, вместо света остаются только черные пятна копоти на стене. В конце прохода – прогнившая деревянная дверь, обшитая ржавым железом. За ней скрежещут зубы океана. Разве последнее пророчество не удовлетворило Макбета? Чего ещё ему желать, кроме полной уверенности в будущем, которую ему предложили ведьмы?

Россиль отваживается спросить:

– Тебя что‑то огорчило?

Это может быть что угодно. Негодующая толпа во дворе. Близость армии Этельстана. Затянувшаяся боль от предательства Банко. Но Макбет, почти не глядя на неё, произносит:

– Да. Но сейчас это исправится.

Затем он поворачивает ключ в замке, и их обоих охватывает холод, словно они пойманы в когти жестокой древней богини зимы. Здесь, в Альбе, её зовут Байра – или caillech, богиня-колдунья. Она наполовину женщина, наполовину рогатый зверь.

Прачки шаркают к ним, волоча цепь под водой. Груох посередине держит в руках бельё, распяленное, как паутина. Мокрые белые волосы липнут к тощим шеям. Россиль даже не представляет, какое новое пророчество хочет выпросить у них её муж. Какой страх ему нужно развеять?

Макбет останавливается на ступеньках, он не ступает в воду, не приближается к факелу. И, что ещё более странно, не говорит ни слова. Он просто ждёт, пока ведьмы доберутся до него, в этот раз они подходят гораздо ближе к двери, чем видела Россиль раньше. Отсвет из коридора ложится на их лица, на узловатые пальцы. Живи они в верхнем мире, они были бы повитухами, кормилицами, вдовами, омывающими ноги невестам.

Они замирают на месте и ждут, слегка покачиваясь взад-вперёд, словно их подталкивает ветер. Ветра, конечно, нет, и без их шумной стирки в пещере воцаряются тишина и покой. Россиль пытается встретиться взглядом с Груох, но ей не удаётся проникнуть сквозь молочную гибельную слепоту её глаз.

– Вештица, – говорит Макбет. Слово колечком пара выскальзывает в холодный чёрный воздух. Груох открывает рот, но Макбет вскидывает руку.

– Нет, молчи. Мне не нужно ни совета, ни пророчества.

Рот Груох захлопывается. Словно на собаку рявкнули: «Молчать!»

Россиль смотрит на мужа. Внутри её медленно разрастается страх.

Столь же медленно Макбет тянется к ней. Он находит её плечи, затем спускается руками по торсу, касается груди и укладывает ладони ей на талию. На ней тканевый пояс, но вряд ли это препятствие его остановит. Неужели он хочет взять её здесь, в сырой тьме, под слепыми взглядами Прачек? Это её наказание за бездействие Кривоборода? Макбет не нуждается в том, чтобы доказывать свою силу перед ведьмами; их уже бросили сюда и сковали, и наверняка прежде он обладал Груох, Первой Женой. Россиль, презирая себя за трусость, не может сдержать резкий всхлип.

– А, – хмыкает Макбет. – Так ты считаешь меня недостойным твоей благосклонности?

– Нет, мой лорд. Это не так, просто здесь холодно. – Жалкие оправдания.

Позади неё чёрная вода горбом вздымается вверх, а затем разглаживается, как ткань.

– Я говорил с предателем, сыном предателя, – сообщает Макбет. – Само собой, я воспользовался твоим предложением расспросить его. Я сказал, что хочу наказать другого человека, и спросил, какой пытке его следует подвергнуть. Я не говорил о тебе, леди Макбет, – нет, Росцилла, – нет, Россиль из Бретони, но каким‑то образом у него с языка немедленно слетело твоё имя. Он посчитал, что вместо него я решил наказать тебя. Почему, спросил я. Он посмотрел на меня почти с жалостью, как на несчастного дурака. Жалость – от человека в цепях, над головой которого уже занесён меч. Почему он сразу вспомнил о тебе, Росцилла? Почему он так на меня глядел?

На самом деле это не вопрос. Это западня, скрытая под слоем листвы. Один неверный шаг, и Россиль повиснет в петле.

– Я… я не знаю, мой лорд.

– Ты лгунья, – заявляет Макбет, но в то же время тон его лёгок, словно плоский камешек, прыгающий по водной глади. – Он разъяснил мне все хитросплетения твоей лжи: как сперва ты подстроила мнимое нападение людей в масках, а после оградила Лисандра от кнута. Твоё тело претерпело эту боль вместо него. Я не мог понять, что заставило тебя это сделать. А сейчас понял.

– Нет! – восклицает Россиль. Сердце её бьётся так часто, что ей мерещится, будто оно вот-вот разорвётся. – Это он лжец, он хочет обелить себя, обвиняя меня…

– Тихо. Ты дочь герцога. От него ты переняла все эти уловки.

– Я не владею никакими уловками, – шепчет она. – Я всего лишь леди.

– Ты никогда не была «всего лишь леди», – возражает он. – И всё же мне было нелегко поверить ему, Флинсу. Он действует в своих целях, пусть и не слишком изобретательно. Возможно, подумал я, он просто хочет сам избежать казни. Последний рывок, дикое стремление выжить. Но он был совершенно спокоен, когда рассказывал мне об этом. Когда говорил мне: «Вам наставили рога в вашем собственном доме, мой лорд. Ваша верная жена не так уж верна вам. Она скрывает своё истинное лицо и свои гнусные тайны под вуалью. Она возлегла с принцем Камберлендским за вашей спиной».

Каждая капля крови в теле Россиль обращается жидким огнём. Жар бросается ей в лицо, красит щёки алым.

– Нет, – выговаривает она. – Флинс пытается отвлечь внимание от собственного предательства.

– Я тоже сначала так решил. – Руки Макбета сжимаются на её бёдрах, его пальцы так сильно впиваются в кожу сквозь платье, что наверняка останутся синяки. – Но потом подумал вот о чём: неделями я был с ней, каждую ночь, но ничего не прижилось в её утробе. Она давно обронила первую кровь, и причина не может быть в моём семени. Причина может быть одна: чужое семя было посажено первым. Ты носишь под сердцем чудовищное отродье принца.

У Россиль пропадает дар речи. Она задыхается от подступившей к горлу желчи.

– Пожалуйста, – выдавливает она, как только снова обретает способность вымолвить хоть слово. – Не верь ему. Это неправда.

Он впечатывает раскрытую ладонь ей в живот с такой силой, что вышибает из неё весь воздух.

– Не лги мне.

Россиль спотыкается и еле удерживается на ногах, едва не упав навзничь в воду. Вокруг раздаётся какой‑то шелест, словно ветер рассекает солёный воздух, – но на деле это шёпот ведьм, повисающий вокруг них, проходящий сквозь них, словно они полые. Её имя, тоном предостережения.

Все три, вместе, шепчут:

– Леди Макбет.

– Нет, – рявкает её муж. – Нет, ты больше не леди Макбет. И к своему отцу ты не вернёшься, осквернённая чужеземным принцем, тело которого – лишь оболочка чудовища. Ты теперь никто. Шлюха без имени. Выхаживай своего ребёнка-демона здесь, в темноте.

Он снова толкает её, и Россиль понимает, что раньше он сдерживал себя. Даже когда он раздвигал ей ноги, даже когда вталкивался между её бёдер, он действовал не в полную силу. Сейчас ничто не сдерживает его жестокость, и от этого захватывает дух. Несмотря на то что он хромает, страдая от уродливой незаживающей раны, его жуткая сила словно превосходит силу смертного: он похож на кровожадного зверя, его глаза горят гневом и ненавистью.

Россиль падает. Переворачивается в коротком полёте, платье запутывается в ногах. Её лицо мгновенно погружается в воду, вуаль залепляет щёки, нос и рот. В первое мгновение промокшая одежда не позволяет ей всплыть на поверхность, и внутри её вспыхивает серебряная искра паники, и перед глазами у неё всё белеет, словно от ударившей рядом молнии. Но потом она ощупью приподнимается в воде на колени и нащупывает мокрую вуаль, чтобы откинуть её.

Но поздно – она не может поймать взгляд Макбета. Он уже отвернулся. Он уходит из подземелья, хромая, и захлопывает за собой дверь. Свет в глазах Россиль меркнет.

– XV —

Тьма, и тьма, и тьма. Россиль тонет во тьме, как в сыром песке. Вода и воздух здесь одно: клубы густого чёрного пара – но какие‑то из них плотнее. Она ковыляет сквозь воду, плывёт по воздуху. Слепо тянется вперёд, спотыкается. Наконец две жёсткие костлявые руки хватают её под мышки, с удивительной силой тянут вверх и ставят на ноги.

Левая ведьма: Вот и ты.

Россиль: Нет, нет, прошу вас. Я не могу остаться здесь.

Правая ведьма: Сначала мы все так говорили. Твои глаза привыкнут.

Россиль: Но что мне делать?

Левая ведьма: Стирать, конечно же.

Россиль: А что я буду есть?

Правая ведьма: Твои зубы способны размолоть косточки угря. Эти твари мягче, чем кажутся. А пробыв с наше здесь, во тьме, ты утратишь смертное зрение и будешь видеть только то, что должно произойти, а не то, что есть или было. Рот у тебя ввалится, останется чёрный провал – изрекать пророчества. Заметила, что ни у кого из нас нет губ? Ну а зачем они нам? Целоваться тут не с кем. Ха! Представь себе!

Россиль: Пожалуйста. Я не такая, как вы.

Груох: Сейчас – нет. Пока нет. Но станешь такой, если останешься. Вот почему ты должна уйти отсюда.

Левая ведьма: Уйти? Некуда идти! Он и не заковал тебя в цепи, но ты здесь в ловушке, как и мы.

Правая ведьма: Глупая девчонка. Если бы мы могли уйти, что, разве мы не ушли бы?

Груох: Замолчите вы обе. Разве эта девушка не такова, как все мы в прошлом? Не леди Макбет? Взгляните на себя. У нас нет имён. Мы в ловушке. Мы слишком долго гнили тут заживо в темноте. Наконец появился шанс – так мы и сами освободимся.

Левая ведьма: Ничего больше не исправить. Я не помню собственного имени.

Правая ведьма: Я вижу только в темноте. Руки мои не знают ничего, кроме стирки.

Груох: Пусть мы потеряны навеки, пусть так. Но она – нет. Шанс ещё есть. Забрав по праву это имя, имя леди Макбет, она станет всеми нами. Наши видения будут её видениями. Наша сила – её силой. Наше бремя – её бременем. Не так‑то просто всё это удержать. Понимаете?

Правая ведьма: Чем она заслужила этот шанс? Я пробыла здесь четверть века. А ты – вполовину дольше, а ты – в два раза дольше.

Миг молчания.

Россиль: Я этого не заслуживаю. Наверное, мне стоит остаться здесь.

Груох: В это заставили поверить всех нас. Смотри глазами смертной. Вспоминай. Думай.

Россиль зажмуривается, хотя в темноте это не имеет никакого значения. Но под веками у неё вдруг распускается буйство красок. Воспоминания, которые она, как ей представлялось, утратила навсегда, избавилась от них, как от балласта, который выбрасывают, чтобы сохранить корабль на плаву. Теперь всё это возвращается к ней: долгие утра, которые они с Хавис проводили за вышиванием, читая друг другу непристойные стишки и душа тихий смех, просторную синь вечеров, когда им разрешали выезжать из замка на верховые прогулки. Хавис указывала на всех животных, встречавшихся на их пути: на желтоклювых скворцов, сливающихся с древесной корой, на деловитых рыжих белок, с кисточками на ушах, на баклана на ветке, забравшегося на удивление далеко от моря. Она знала имена всех этих созданий на норманнском языке, а Россиль – на бретонском, анжуйском и саксонском. Они обе смазывали пальцы ягодным соком, чтобы выманить кроликов из норы.

Все эти истории, казавшиеся ей бесконечно далёкими, ей приходится пережить заново. Был случай, когда один из людей герцога ни с того ни с сего ударил Хавис по лицу, а после схватил за грудь, и Россиль, невзирая на переполняющую её неугасимую ярость, затаилась в ожидании. Она приметила, что этот мужчина периодически уезжает из замка и возвращается с небольшими посудинками козьего молока, которое невозможно достать в Наонете, поскольку на землях герцога не держат коз. Россиль рассказала об этом отцу, и выяснилось, что этот мужчина состоит в связи с незаконнорождённой женщиной из дома Капетов. Что же, при дворе Кривоборода нет места людям, которые могут склониться на сторону врага из-за сердечных дел. На следующий же день он исчез. Куда он делся, Россиль так и не узнала. Она надеялась, что в ад.

И уже здесь, в Гламисе: первые дни, когда она сидела на совете мужа и говорила, когда по её наущению Макбет отправился в набег на Кавдор, чтобы запятнать свои руки кровью. Когда она опутала своей ложью Флинса, разгадав его мальчишеские стремления, как простейшую загадку. Когда она пришла в комнату Лисандра с ножом, а ушла с распухшим, сладко зацелованным ртом. Когда бросилась между тюремной камерой и кнутом Банко. Когда забрала в замок Сенгу, научила её латыни, позволила заплетать себе волосы, внимая женским премудростям. Всё это она делала, будучи девицей, благородной дамой, дрожащей невестой-чужестранкой, ведьмой со смертоносными глазами, Россиль из Бретони. Она считала себя зверьком, немудрёным, острозубым, вёртким, как угорь. Но в её душе есть место всему: и вине, и невинности, и девичеству, и мудрости, и ведьме, и женщине. Даже забитые животные в клетках мечтают о свободе. И желание разрастается и крепнет, как дерево, пускающее чуткие молодые побеги сквозь прутья забора.

Россиль стоит в темноте, её переполняют гнев, испуг, сонмы мыслей в голове – и расцветающая сила.

Она говорит:

– Я приму это. Я выдержу.

Груох говорит:

– Вот и умница.

Но кое-что она всё же не приемлет. Хватит. Россиль тянется к застёжке мехового плаща, и он спадает с её плеч в воду. Мех мгновенно напитывается водой и полностью скрывается в невысоких волнах. Затем она расстёгивает ожерелье. Украшение с негромким всплеском падает в воду, и течение уволакивает его вглубь, на дно. В последнюю очередь – вуаль. Россиль сдирает её с головы, ногтями рвёт кружево. Ненавистная ткань исчезает в сырой тьме. Щёки Россиль обжигает холод – но теперь она полностью свободна.

Ведьмы подходят ближе. Они осторожно ведут Россиль к ступенькам, наконец она нащупывает дорогу сама. Она поднимается наверх, с её одежды ручьями льётся вода. Она берётся за дверную ручку, дёргает створку на себя. Силы одной женщины не хватит, чтобы сломать дверь. Ни двух, ни трёх. Но силы четырёх вполне достаточно.

Ведьмы ждут в напряжённом молчании. Серебряные видения истекают из молочно-белых глаз и безгубых ртов.

Россиль голыми руками ломает ржавый металл. Дверь распахивается. В подземелье вливается свет. Она ещё раз оглядывается на Прачек, чтобы впервые увидеть их лица без пелены вуали, – и шагает в тёплый свет факелов в коридоре, в сияющий, бодрствующий мир.

Она тут же слышит звон клинков. Стрелы привычно ложатся на полочки луков. Стрелки со всей силой мышц натягивают тетиву – и отпускают. Теперь слух Россиль – слух четырёх пар ушей – чуток, как у зайца. Когда стрела находит цель, раздаётся краткий, но сочный звук расходящейся плоти, словно разрезали спелый плод – с этим звуком человек лишается жизни. Россиль переходит на бег.

К тому моменту когда она достигает верха крепостной стены, она тяжело дышит, но ноги не болят – она обладает силой четверых. Лучники, стоящие вдоль зубчатой стены, не обращают на неё никакого внимания, хотя женщине находиться здесь опасно, находиться здесь опасно для кого угодно. Россиль находит пустую бойницу и приседает за ней.

Оттуда она видит, как армия Этельстана поднимается на холм. Вид у них более потрёпанный, чем она ожидала: одежда свисает лохмотьями, они идут по колено в грязи. Дождь сделал восхождение ещё более опасным: каждый шаг грозит гибельным падением со склона. Они сильно отличаются от шотландских воинов, которых Россиль встречала прежде: они не раскрашивают лица синим, не носят тартаны, отражающие сложные переплетения взаимоотношений между кланами. Но при этом они обуты в кожаные, прочные на вид сапоги, и среди всех их мечей не найти ни одного со ржавой рукоятью.

За их спинами остаётся роща деревьев – обычных деревьев. Кусты в ней – также обычные кусты. Животные, учуяв запах крови и огня, прячутся в логовах и норах. Россиль ощущает всё большую беспомощность, у неё начинают дрожать колени. Лес не может подняться на холм. И у солдат вряд ли получится подняться на этот холм. Большинство стрел с бессмысленным стуком падают в траву, но когда хоть одна настигает свою цель, она бьёт насмерть. Острый наконечник пронзает сердце, какой‑нибудь мужчина валится наземь, как убитый олень, дёргается и наконец замирает.

Ни один мужчина, рождённый женщиной. Кажется, вообще ни один не сумеет добраться до замка. Медленно, постепенно Россиль одолевает тяжкая паника, каждый удар сердца причиняет боль, словно ток крови под отёкшим синяком. Куда ей идти, как ей быть, если Гламис не падёт? Ей придётся вернуться во тьму или обратно в постель мужа? Та же участь, что и у всех женщин, она буквально сделалась животным, чтобы этого избежать…

Нет. Теперь она несёт на себе бремя всех четверых, их разрушенных надежд и задавленных желаний, и она не может потерпеть неудачу.

Нет, пятерых. Есть ещё Сенга. Её позвоночник сковывает ледяной страх. Россиль не даст ей повторить судьбу Хавис; она голыми руками разнесёт по камешку стены замка. Именно это заставляет её повернуть назад и броситься бегом с крепостной стены, волосы, выбившиеся из кос, струятся позади неё. Влажный подол путается в ногах, но она ни разу не запинается. Море вырывается из-под стены замка, стремясь к свету, и Россиль мчится вперёд столь же неотвратимо, словно её увлекает с собой невидимый подземный прилив.

Новые сильные ноги несут её к комнате Сенги. Россиль пытается повернуть ручку, но та лязгает и не поддаётся. Дверь чем‑то подпёрта изнутри. Прижавшись к створке губами, Россиль зовёт служанку по имени.

Миг – не дольше удара сердца. Затем дерево скрежещет о камень, и дверь чуть-чуть приоткрывается. В узкой щели возникает лицо Сенги. Морщины на её лбу словно сделались ещё глубже, глаза заплаканные. Она бормочет заплетающимся языком:

– Леди, я… я уж думала, вы умерли, совсем умерли…

– Нет, – качает головой Россиль. – Я здесь.

И тогда Сенга открывает дверь на достаточную ширину, чтобы она могла зайти внутрь.

В комнате она видит, что Сенга заперлась, зажав дверную ручку стулом, – с такой находчивостью, словно ей доводилось делать это раньше. Она извлекла из очага кочергу – и теперь цепляется за это немудрёное оружие до побелевших костяшек пальцев.

Заметив взгляд Россиль, она поясняет:

– Здесь скоро будут солдаты. Но я не стану облегчать им задачу.

– Они тебя не получат, – резко говорит Россиль. – Даже если твоей деревни больше нет, твой дом теперь рядом со мной, навсегда. Мы будем свободны.

Сенга озабоченно морщит лоб:

– Но как?

Россиль берёт её за руку. Ладонь у Сенги тёплая, и под кожей, местами жёсткой, местами мягкой, Россиль различает чужой пульс, трепещущее биение жизни.

Нет времени даже собрать вещи. Она ведёт Сенгу прочь из комнаты и дальше по коридорам, слушая свист стрел и лязг клинков. Умирающие валятся наземь, точно скошенные сорняки. Её единственная надежда – что в горячке боя, в дыму и крови, никто не заметит тихий побег двух женщин.

Быстрым шагом они спускаются в безлюдный двор – все воины либо сидят, согнувшись, с луками у бойниц, либо рубятся с врагами на вершине холма. По пути к конюшне мысли Россиль беспорядочно скачут: «Взять одну лошадь, она привлечёт меньше внимания, нет, всё же нужна вторая, одна быстро устанет везти двух всадниц, и наполнить фляги в седельных сумках, неизвестно, когда мы ещё найдём чистую воду, но тогда они будут хлопать лошадь по бокам и кто‑нибудь может услышать…»

Она выдыхает. Сенга хватает ртом воздух. Россиль моргает: на месте служанки ей вдруг мерещится Хавис, бледное, испуганное лицо из её снов, которое с беззвучным криком летит в чёрную воду.

Нет. Нет. Этого больше не будет. Россиль больше не прячется под вуалью. Она может околдовать любого, магией проложить им путь к безопасности, к свободе. Себе, Сенге, трём скованным женщинам в темноте.

Когда они добегают до середины двора, из тени вдруг появляется фигура мужчины. Он заслоняет глаза рукой, словно от солнца или пронизывающего ветра, но Россиль понимает, что таким образом он старается защититься от её взгляда. Ей кажется, что это невозможно, что это сон наяву – но тут же она отчётливо различает шрам на чужом горле, змеящийся вверх от воротника колета.

Россиль задыхается:

– Ты жив.

– Как и ты. – Флинс подходит ближе. – Макбет освободил меня при условии, что я буду сражаться за него. Он сам понимает, что сейчас ему нужен каждый воин. Но он утверждал, что отправил свою жену, блудницу и дьяволопоклонницу, в ад.

– Предположим, что ад мне не помеха. – Кровь Россиль кипит от ярости. Шрамы на бёдрах горят, старая боль обжигает её снова – оскал змеиных клыков.

Но она сейчас не та, кем была тогда. Её плоть окрепла. Даже если она выглядит как хрупкий цветок с белыми лепестками, это лишь скрывает её истинную сущность, а не связывает её.

– Ты снова даёшь мне возможность проявить себя, – хмыкает Флинс. – Даже не представляю, какими милостями осыплет меня Макбет, когда я предъявлю ему мёртвое тело этой подлой ведьмы, этой шлюхи с замашками колдуньи.

При этих словах Сенга рядом с ней вздрагивает. Россиль хватает служанку за руку.

– Тогда подойди ещё ближе, – парирует она насмешливо. – Или ты слишком труслив, чтобы посмотреть мне в глаза без вуали?

– Я не трус, – рычит Флинс. Даже сейчас его так легко вывести из себя, этого мальчика, который играется в мужчину.

Он замахивается мечом, клинок рассекает воздух, и Россиль бросается вперёд, чтобы поймать его взгляд, но он опережает её всего лишь на долю секунды. Основание его ладони с силой бьёт её в висок, и из глаз у Россиль сыплются искры, а когда её зрение проясняется, Флинс уже сдавливает её горло предплечьем, плашмя прислонив меч поперёк её живота.

Россиль бешено вырывается, брызжа слюной от ярости. Сенга падает на колени.

– Пожалуйста, – лепечет она, – прошу, мой лорд, не делайте этого.

– Смотри, как любезно просит твоя служанка, – хрипло выдыхает Флинс на ухо Россиль. – Когда я закончу с тобой…

В этот момент Россиль издаёт вопль, настолько громкий и пронзительный, словно его исторгли четыре глотки. Звук струится вокруг неё, словно вода. Даже Сенга зажимает уши ладонями. И Флинс вздрагивает и на мгновение ослабляет хватку – Россиль немедленно вцепляется зубами в руку, пережимающую ей горло. Он вскрикивает от боли. Течёт кровь.

Его меч впивается в бок Россиль: неглубоко, но её всё равно пронзает боль. Всё размывается, мир отдаляется от неё, словно его заволокло полупрозрачной пеленой. «Я не умру здесь, – в ярости думает она, – но если всё же придётся, я буду сражаться до последнего вздоха и сделаю всё, чтобы забрать его с собой».

Но тут Сенга вскрикивает – не от ужаса, а словно в некоем смятении, округлив рот в благоговейном выдохе. Она глядит в небо.

Длинное зелёное тело дракона разворачивается, словно лента, свивается в кольцо и вытягивается. Небо кажется низким, почти чёрным от грозовых туч, но даже в таком слабом свете чешуя дракона переливается огнём. От этого внезапного и невозможного появления, от очевидной силы этого огромного существа Флинс издаёт невнятный возглас страха.

Существо то же самое – Россиль помнит сокрушающую мощь его тела, обвившегося вокруг неё, – но что‑то в нём отличается, правда, она не может понять, что именно, пока дракон не подлетает совсем близко.

Толстый хвост покрыт колючками. Между когтями застряли сорняки, вырванные из земли. Нижняя половина огромного тела покрыта слоем грязи, к брюху прилипли лепестки кувшинок, а за костяной гребень и жёсткие выступы чешуи цепляются усики лоз, липкие сосновые иглы и хрупкие папоротники, словно дракон только что вырвался из лесной чащи. С изгибов крыльев сыплется мох.

Неделями это существо бродило в каком‑то далёком лесу, прячась среди густых теней и тёмной листвы. Частицы этой тёмной чащи остались на нём, и, едва дракон приземляется во дворе, слова пророчества обретают смысл, словно ключ повернулся в замке: «Лес поднялся на холм».

Россиль бросается прочь, в сторону от Флинса, и дракон камнем обрушивается на него. Она оскальзывается в грязи, падает, ушибает обе ладони. Но всё же достаточно быстро приходит в себя, чтобы развернуться. И потому имеет честь и удовольствие наблюдать от начала и до конца, как молодой мужчина гибнет страшной, мучительной смертью.

После того как когти разрывают плоть в клочья, а зубы перемалывают кости, дракон исчезает. Вся метаморфоза занимает не дольше нескольких мгновений, Россиль могла бы пропустить её, если бы моргнула. Большую часть пыльного двора занимало мускулистое, сильное тело чудовища – а теперь на его месте остался только человек, свернувшийся калачиком, обнажённый, уязвимый. Кровь Флинса пятнает его бока, руки залиты красным до локтей. В волосах торчат сорняки и шипы, запястья и лодыжки покрыты сетью царапин. Он тяжело дышит.

Россиль кидается к нему, падает на землю рядом, прижимаясь лбом к его плечу, обхватывает ладонями красивое, до боли знакомое лицо. Воздух покидает её, как и слова. Она прижимается к Лисандру, пытаясь не расплакаться.

Лисандр медленно поднимает голову и смотрит на неё отсутствующим взглядом нечеловечески зелёных глаз. В первый момент Россиль пугается, что он не узнает её. Возможно, дракон в нём полностью поглотил человека; возможно, теперь он окончательно стал оболочкой, содержащей чудовище. Но он втягивает в себя воздух, уголки его губ слегка приподнимаются в слабой полуулыбке, и он произносит тихим, усталым, ласковым голосом:

– Россиль.

– Лисандр, – шепчет она. – Я думала, ты погиб.

Он качает головой.

– Всё это время я мучился, словно в тюрьме, внутри тела чудовища, в лесу. Но даже дракон помнит твоё лицо. Твой голос. Если в этом существе и есть какое‑то желание сильнее жажды крови – то это желание защитить тебя.

Душевный склад дракона вряд ли заслуживает восхищения, но нельзя сказать, что он не умеет чего‑то желать – или что он недостаточно ревностно охраняет свои сокровища. Россиль берёт руку Лисандра в свою. Глубоко под его ногтями виднеется запёкшаяся кровь. Россиль представляет себе, как они выглядят со стороны: две коленопреклонённые фигуры среди месива изувеченной плоти, два противных природе существа, совершенно естественных друг рядом с другом.

Бледная Сенга смотрит на них широко раскрытыми глазами. Россиль встаёт и тянет Лисандра за собой. Он всё ещё слаб, он отвык от человеческого тела. Прошло немало времени с тех пор, как он ходил по земле на собственных ногах.

– Не бойся, – говорит она Сенге.

Но стоит ей подойти к служанке, как та без лишних слов притягивает её в крепкие объятия. Она удерживает Россиль долгое время, даже когда вокруг, точно горный обвал, грохочет битва, а на горизонте собираются грозовые тучи. Наконец Сенга выпускает её из рук.

– Вас, леди, я бояться в жизни не буду, – с чувством говорит она.

Лисандр, который по-прежнему держит Россиль за руку, замечает:

– Нам надо уходить. Если нас заметит ещё кто‑то из людей Макбета, мы погибнем или попадём в темницу.

– Нет, – отрезает Россиль. – Эта битва должна покончить с Макбетом. Другого выбора нет.

– Люди считают, что сражаются за Альбу – не только за своего лорда или Гламис. Что англичане снова пришли подчинить их, чтобы разжижить их шотландскую кровь. Даже если Макбет погибнет, они не прекратят борьбу.

– Они не склонятся перед Этельстаном, это правда. Но их сможет остановить избранный наследник Дункана, сын, в котором течёт кровь Альбы. Если они увидят, что ты жив, они поймут, что Этельстан не желает поработить их – лишь свергнуть изменника и восстановить династию Дункана.

Лисандр отворачивается от неё. На его лицо набегает тень.

– Ты желаешь, чтобы они преклонили колени перед чудовищем и увенчали его голову короной, – бормочет он.

Россиль поворачивает его лицо к себе за подбородок, заставляя его встретиться с ней глазами.

– Ты больше, чем то, что сделал твой отец. Пусть даже ты не смертный, не вполне – но я ощущала нежность твоей плоти, я видела благородство твоей натуры, мне посчастливилось узнать твой самоотверженный дух. И во всём этом ты человек.

– Тогда поцелуй меня, – просит он, – и докажи это.

Тут же она обхватывает ладонями его лицо, без тени промедления или раскаяния, как в тот, первый раз. Его рука зарывается в её волосы, его бёдра невольно подаются к ней ближе. Он приоткрывает рот навстречу её жадным губам: одновременно вопрос и ответ. Кусает её нижнюю губу – в этом кратком движении бегло проглядывает чудовище, но язык у него нежен, как у смертного, и его руки бесконечно ласковы. Когда Россиль в конце концов разрывает поцелуй, их сердца яростно бьются в унисон.

Не снимая рук с её талии, прижавшись лбом к её лбу, Лисандр шепчет:

– Тогда я покажусь им. Надеюсь, они увидят то же, что ты. Надеюсь, этого будет достаточно.

Ветер проносится по двору, вливаясь в шторм на море, где в воздухе трещат разряды молний и волны поднимаются на огромную высоту. По другую сторону стены люди валятся замертво, как деревья в бурю. И Россиль неохотно высвобождается из объятий Лисандра.

– Если вам и надо всем показаться, – сухо произносит Сенга, – то уж, наверно, не целиком.

Лисандр краснеет, словно только сейчас вспомнил о своей наготе.

– Найди ему одежду, – говорит Россиль Сенге. Я пойду за Макбетом.

– Нет, – вскидывается Лисандр, снова хватая её за предплечье. – В нём не осталось чести, лишь гордыня и ярость. Он даже не задумается, прежде чем нанести тебе удар. По крайней мере, позволь мне…

– Ты не сможешь, – обрывает его Россиль. – Есть пророчество. Ни один мужчина, рождённый женщиной, не сможет убить его.

Остальное ей не обязательно говорить вслух. Её мысли очевидны, будто серебристые видения, будто духи, исторгающиеся из своих оболочек. Я не мужчина. Да и не совсем женщина. Россиль Бретонская, красавица, отмеченная колдовством, ведьма.

Из-за стены слышны крики солдат, умирающие захлёбываются кровью. Где‑то среди них бьётся Эвандер. Возможно, он уже убит. Пусть многие немедля падут на колени, увидев Лисандра живым, все равно найдутся те, кто сплотится вокруг своего хромающего, ослабевшего господина.

Ничего не закончится, пока не умрёт Макбет. Россиль отпускает руку Лисандра – и возвращается, устремляется в глубь замка.

Россиль прекрасно понимает, где нужно его ждать. Когда люди Этельстана будут рубиться с защитниками замка в барбакане, когда голову Эвандера наденут на пику, когда битва, выигранная или проигранная, приблизится к концу, Макбет придёт сюда. За спиной у неё окованная железом дверь, холодный воздух просачивается сквозь щели. Факел на стене гаснет. Под ногами мерно, неумолкающе бурлит океан.

Приближение Макбета Россиль различает на слух: шаркающая походка, горячее дыхание сквозь раздувающиеся ноздри. Вначале, когда он достигает последнего поворота коридора, Россиль видит лишь его руку: массивная кисть, выпроставшись вперёд, хватается за стену. Рука его полностью покрыта кровью, старая и свежая, алая и рыжая, цвета ржавчины, эта кровь возвещает о том, сколько жизней отнял Макбет сегодня. И после возникает в проходе в полный рост, его огромное тело вторгается в узкий коридор, широкие плечи едва умещаются между стен.

Он возвышается впереди, словно великан. Таково было первое, полное страха впечатление Россиль о его сверхъестественных габаритах. И всё же, в отличие от момента, когда она стояла на коленях перед друидом, соединившим их руки шершавой верёвкой, сейчас она не боится. Оковы разрушены, клятвы расторгнуты.

При виде неё брови Макбета в изумлении взлетают на лоб – краткий миг потрясения, после которого он рычит, оскалив зубы:

– Откуда ты здесь? Ты же осталась стареть и слепнуть в темноте.

– И какое пророчество, по-твоему, я скажу тебе? – Россиль расправляет плечи. Он ещё не настолько близко подошёл к ней, чтобы взглянуть ей в глаза. – Твоя судьба уже предрешена, и жребий брошен. Лес поднялся на холм.

– Лгунья, – выплёвывает он. – Это невозможно.

– Ты сам был свидетелем того, как случилось множество невозможных вещей.

– Невозможно для обычных людей, – говорит он. – Не для меня. Меня не повергнуть простому смертному. Единственное, чего не может случиться никак, – моя смерть.

– Если ты так уверен, – парирует Россиль, – тогда посмотри мне в глаза.

Макбет улыбается – злобной, жестокой улыбкой. Лицо его влажно блестит от свежей крови.

– Ты всегда считала себя чересчур умной, – ядовито произносит он. – Россиль из Бретони. Ты не желала знать своё место. Стоило привязать тебя к кровати в тот же миг, когда ты ступила на шотландскую землю. Ты действовала исподтишка, из теней, обманывая всех невинным личиком, скрывая свои секреты под вуалью. Но сейчас её больше нет. И я вижу тебя по-настоящему. От и до ты творение своего отца. Он сочинил сказочку о том, что тебя прокляли, что ты обладаешь магической силой принуждения. Возможно, она действует на тех, кто склонен верить этим россказням. Но если бы он не распространил свою легенду в Бретони и за её пределами, у тебя не было бы никакой силы. Единственная настоящая сила, которой ты когда‑либо обладала, – это кинжал, который я вложил тебе в руку.

Россиль каменеет. И правда, первым это высказал вслух её отец – вероятно, тебя прокляла ведьма. До того это были лишь шепотки и слухи, от её странной, хоть и прекрасной внешности мужчин бросало в дрожь, но она никогда не подчиняла, не завораживала, не околдовывала. А тот мальчишка-конюх – что если его толкнула на преступление собственная похоть? Ещё была охрана Дункана, но там Россиль действовала по указке Макбета. Магия пробуждалась в ней лишь под влиянием каких‑то мужчин. Неужели это в самом деле так?

Озноб пробирает её до мозга костей. Сомнение всверливается в её душу, словно трефин.

Макбет различает в ней это сомнение, и его улыбка становится ещё шире.

– Так что давай, Россиль. Росцилла. Моя дорогая супруга. Леди Макбет. Другие мужчины, возможно, боялись тебя, но я не стану. Посмотри мне в глаза. Я, не дрогнув, взгляну на тебя в ответ.

Он наклоняется к ней, тяжело, неловко, как неуклюжая горгулья, наполовину обратившаяся в камень. Россиль неуверенно пятится на полшага. К ней возвращается животный страх. В её тело вселяется призрак её прежней – вновь появляется испуганная девушка в подвенечных кружевах. И Макбет, жених Беллоны, тан Гламиса, тан Кавдора, король в грядущем, тянет к ней окровавленные руки.

Спиной Россиль врезается в дверь, лодыжек касается солёный воздух. Цепи, думает она, вечно находятся ещё какие‑то цепи. Но затем она вспоминает трёх женщин, оставшихся там, на другой стороне, в бурлящей темноте. Они сломали замок, вчетвером, вместе.

Она набирает побольше воздуха в грудь. Выпрямляется в полный рост и смотрит в глаза Макбета.

Она никогда раньше в них не заглядывала – ирония судьбы, но она не осмеливалась. Глаза у него голубые и достаточно ясные, чтобы она различила в них своё отражение, как будто рыба плывёт по небольшому водоёму. Сначала на этой голубой глади не видно ни малейших изменений. Его взгляд полон ярости, гнева и торжества победы, нерушимой уверенности в том, что Россиль потерпит неудачу. Но она продолжает на него смотреть.

Очень медленно эти глаза мутнеют: белки поглощают радужную оболочку, затем – зрачки, взгляд затягивается матовой пеленой, и Россиль больше не видит никаких отражений. С хриплым вскриком Макбет пытается отвернуться, но Россиль хватает его лицо обеими руками и принуждает глядеть на неё.

Он падает на колени. Она остаётся стоять. На шее, на висках у него вздуваются вены, наливаясь изнутри густой смолистой чернотой. Кожа его, напротив, бледнеет, сквозь неё проступают кости, плоть истончается, и наконец сквозь мясо проглядывает обнажённый череп. Крик застревает у него в горле.

Больше не раздаётся ни звука, лишь стук этого черепа о плиты пола. Россиль опускает руки и отходит в сторону.

Позади неё раздаются голоса и скрип сломанной двери. Появляются три силуэта, сплетённых вместе, точно клубок сорных трав, – так первые побеги застенчиво выставляют головки из почвы, пробивая твёрдую, холодную землю и устремляясь вверх, к свету.

Эпилог

Славься, король, ведь отныне ты король: нет больше узурпатора. Здесь, на залитой кровью земле Гламиса, пусть увенчают тебя короной. Шотландец по крови, король всей Альбы, наследник трона больного отца. А как же дьявольское создание внутри тебя? Что же, человек, знающий своих чудовищ в лицо, всегда мудрее, добрее, благороднее, чем тот, кто отворачивается от них. Незнание оборачивается страшными гнойными ранами. Слава королю, который не скрывает своих демонов и тем не даёт им поглотить себя.

Славься, королева, известная под многими именами: нет больше жестокого лорда. Смотри открыто и говори в полный голос. Пусть твоя воля понесётся по зелёным холмам и низинам Альбы, через озера и реки, на ту сторону узкого канала, где правит твой отец. Своим умом и справедливостью ты прославишься во всех странах. А как же твои необычные глаза? Что же, пусть зовут тебя ведьмой – как и любую женщину, открыто желающую власти. Слава Королеве, являющей тёмные нити в полотне мира, к которым слеп взор смертного.

А что до нас, тайных, чёрных, полуночных ведьм, – кончены наши труды. Пусть лязгают цепи – мы свободны от оков. Наконец‑то мы спим. Мы видим сны.

Благодарности

Моему агенту Саре Лэндис, которая использовала любую возможность сотворить чудо, когда я нуждалась в этом больше всего; моим редакторам Трише Нарвани и Сэм Брэдбери, потому что именно их идеи и страстная любовь к этой книге превратили её в лучшую возможную версию себя; командам «Del Rey» и «Del Rey UK», с которыми мне невероятно повезло работать. Моя благодарность вам бесконечна.

И, разумеется, спасибо Барду за его стихи и Марии Французской за её лэ.

Об авторе

Ава Райд – автор бестселлеров № 1 по версии New York Times, её перу принадлежат такие романы в жанре готического фэнтези, как «Этюд багровых вод», «Можжевельник и шип» и «Леди Макбет». Она живёт в Калифорнии.

Примечания

1

Перевод Сергея Степанова.

2

Перевод Джезебел Морган.

3

В оригинале Макбет называет Прачек «Buidseach» – искажённым «witch», «ведьма» по-шотландски. (Здесь и далее – прим. пер.)

4

В оригинале Россиль называет короля по-шотландски «An t-llgarach».

5

«Два любовника» – одно из двенадцати лэ Мари де Франс, Марии Французской.

Content

Ава Райд
Леди Макбет

Акт I Тан Гламиса

Акт II Тан Кавдора

Акт III Король в грядущем

Акт IV Les Deus Amanz, Les Deux Amants

Акт V Леди?

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания