Курсант. На Берлин

Финляндия, Хельсинки, март 1939 г

* * *

Старое трёхэтажное здание, находившееся на углу улиц Фредрикинкати и Ратакату, в Хельсинки знал каждый добропорядочный гражданин. Впрочем, надо признать, недобропорядочные граждане знали его еще лучше. У них при виде этого здания невольно начинался нервный тик и возникало ощущение паники, поэтому они старались обходить его стороной.

Серый дом из крупного камня, как уверяют знатоки, был выстроен в стиле классицизма, а это серьезная заявка на звание местной достопримечательности. Опять же, по мнению всяких умников.

Возможно и так. Однако столь широкая известность этого мрачного дома точно крылась не в исторической ценности и даже не в угнетающем внешнем виде.

С 1920 года здесь находилось финское ведомство государственной безопасности. И ладно бы только оно. В этом же доме квартировала Центральная сыскная полиция. Тут уже заявочка посерьезнее будет.

А еще, раньше, много лет назад, в здании располагалось жандармское управление Российской Империи. Наверное, именно поэтому нынешние сотрудники ведомства между собой именовали свое учреждение по-русски «охранкой» или говорили попросту «лавка». Тоже по-русски. Привычка, чтоб ее.

Не смотря на то, что теперь Финляндия считалась свободной, самостоятельной страной, русского в ней осталось слишком много. Да и русских, честно говоря, до черта.

Впрочем, не стоит преуменьшать значение данного здания и ограничиваться рамками столицы. Этот дом знал каждый гражданин Финляндии. Знал и старался обходить стороной. Мало радости оказаться в «гостях» у тайной сыскной полиции. Еще меньше радости встретиться с ее начальником — Эско Риекки.

Этот средних лет господин на первый взгляд производил впечатление спокойного, слегка меланхоличного человека. Он никогда не повышал голос на подчинённых. Говорил тихо, не торопясь, будто обдумывал каждое слово. И уж тем более, никогда не повышал голос на тех, с кем ему приходилось сталкиваться, благодаря специфике своей службы.

Однако, стоило жуликам, ворам, фальшивомонетчикам или другой какой шушере услышать имя Эско Риекки, одна их половина сразу превращалась в глухонемых, а вторая всерьез задумывалась о своем не самом законопослушном образе жизни.

Хотя начальника сыскной полиции можно было бы даже назвать интеллигентным, рассудительным и добродушным. Примерный семьянин, хороший отец, почетный гражданин. По крайней мере с первого взгляда на людей незнакомых он производил именно такое впечатление.

Можно было бы…Однако никому ничего подобного в голову никогда не придет. Потому что каждый, кому случалось в той или иной мере столкнуться с господином Риекки, знали, лучше бы от таких встреч держаться подальше.

С 1923 года Эско бессменно руководил Центральной Сыскной Полицией. А это, на секундочку, почти шестнадцать лет. Недруги называли его старым лисом и в таком сравнении не было совсем ничего положительного. Почему именно лис? Да потому что Эско в любой, даже самой отвратительной ситуации, звериным чутьем ощущал, куда конкретно нужно бежать, чтоб выбраться из запутанной норы. Звериным чутьем он чувствовал, когда нужно напасть, а когда притаиться. А ещё он ужасно, до зубовного скрежета ненавидел русских. Так же сильно, как коммунистов.

Даже в юные годы, от которых остались одни лишь воспоминания, Эско Риекки числился рьяным активистом и боролся за независимость Финляндии. Верил в свою идею со всем пылом, на который способны только фанатики. Еще юношей он участвовал в егерском движении, собирал разведданные против Российской империи, за что угодил за решетку. Случилось это, само собой, незадолго до революции 1917 года.

В Петроградской тюрьме Эско успел завести много знакомств и даже, ходил такой слушок, начал создавать там агентурную сеть. Мало кто знал, что на самом деле именно в тюрьме Риекки понял, как устроен этот мир. Понял, наблюдая за настоящими преступниками: ворьем, жульем и убийцами. Хочешь выжить — будь сильнее, хитрее, опаснее остальных. Страх — вот правильный рычаг управления людьми.

Уже будучи начальником центральной сыскной полиции, Эско очень хотел взять под контроль тайный сыск по всей Финляндии. Разоблачение шпионов, вербовка агентов, секретные операции стали для него не столько профессиональным, сколько очень личным делом. А потому подходил он к этому вопросу основательно, практично и с подлинным рвением.

Каждый мелкий воришка в стране работал на осведомителей Эско. Потому что для законопослушных граждан грабители и налётчики — зло. А для начальника сыскной полиции — полезный источник информации.

Принято считать, что финны — это уравновешенные и медлительные люди, им чужды сильные эмоциональные порывы. Но за внешним спокойствием северного характера скрывается упрямство и сильная тяга к воле. Так любил говорить сам Эско Риекки. И сегодняшний день лишний раз подтверждал эту истину.

Правда, данный факт совсем не отменял поганого настроения начальника сыскной полиции. А оно было очень поганым. Таким же поганым, как и мартовский день, с самого утра огорчивший Эско хмурым небом и мелким дождем. Особенно раздражал дождь. Из-за него элегантное серое пальто господина Риекки промокло и стало похоже на тряпку.

Хотя на самом деле причина столь дурного расположения духа начальника сыскной полиции крылась в чертовом полковнике Ларсе Рафаэле Меландере, который заправлял в Финляндии военной разведкой.

Между двумя ведомствами существовала конкуренция, иногда переходившая в откровенную борьбу. Центральная сыскная полиция подчинялась Министерству внутренних дел Финляндии, хотя занималась в том числе внешней разведкой и контрразведкой.

А в Генеральном штабе Оборонительных сил многие полагали, кстати вовсе небезосновательно, что полиция лезет не в свое дело. Поэтому никого не удивляло, что военная разведка недолюбливала сыскную полицию, и последняя отвечала разведке тем же.

И вот вчера, уже поздним вечером, когда Эско в кои-то веки сидел дома, как порядочный, примерный семьянин, к нему явился один из его приближенных людей с крайне интересной новостью.

— Пограничная комендатура Кайнуу отличилась. Они поймали советского шпиона. К завтрашнему дню его планируют доставить в Хельсинки. Полковник Меландера осведомлен и сильно ждет этой встречи.

— Прям поймали? — Эско с недоверием и сарказмом посмотрел на лейтенанта Элиуса Корхонена, являвшегося его старшим заместителем.

Этот молодой человек, которому не так давно исполнилось всего лишь тридцать лет, был одним из немногих, кого Эско не считал идиотом. Поэтому начальник сыскной полиции знал, если Элиус явился в дом к руководству, да еще в темное время суток, да еще в тот день, когда Риекки решил провести вечер с семьёй, что случалось не очень часто, значит на то есть причина. Весомая причина. В любом другом случае Корхонен просто не осмелился бы волновать Эско.

— Нет. Он вышел к ним сам. Сказал, что через Карельские леса добровольно пробрался на территорию Финляндии. Несколько дней плутал, заблудился.

— Хм…Шпион, который сам, своими ногами пришел сдаваться… Странно. — Эско задумчиво потер лоб, а затем оглянулся через плечо на супругу, вместе с двумя дочерьми сидевшую в столовой. Похоже, тихий, уютный вечер перестал быть тихим и уютным.

Из-за того, что глава семейства вышел из-за стола, девочки, как и жена Эско, отложили в сторону приборы. Они ждали его возвращения. Ну ничего. Потерпят.

— Идём. — Эско кивнул заместителю на свой кабинет, который находился тут же, слева от входной двери.

Следующий час начальник сыскной полиции был занят и ему точно не хотелось больше ужинать.

История выходила презабавная, даже в некотором роде любопытная. Если верить осведомителю, а врать этот человек не осмелится, буквально несколько часов назад в комендатуру Кайнуу явился молодой мужчина с интересным заявлением. Мол, он является сотрудником НКВД, но добровольно желает перейти в руки финских властей, дабы бороться с «красной большевистской заразой».

Само сочетание двух столь несочетаемые фактов, НКВД и ненависть к большевикам, стало причиной горячего, весьма сильного желания Эско заполучить «перебежчика» в руки сыскной полиции.

А потому, сразу из дома начальника Элиус Корхонен срочно отправился в восточную часть Финляндии, имевшую границу с Советским Союзом. Естественно, у Элиуса в кармане лежала специальная бумага, которой его сопроводил господин Риекки, и парочка сотрудников в помощь.

Цель перед Элиусом стояла предельно ясная — вырвать ценный экземпляр из рук военной разведки, которая, конечно же, успела подсуетиться и отправила за этим русским своих людей.

Поэтому с самого утра Эско Риекки пребывал в некотором раздражении. Он ждал и, честно говоря, нервничал. Да, начальник сыскной полиции озадачился тем, чтоб его заместитель без всяких препонов забрал «перебежчика», а затем привёз его в Хельсинки. Однако в то же время Эско знал, что и полковник Меландера не сидит сложа руки.

— Разрешите?

Когда дверь кабинета открылась и на пороге появился Элиас, Риекки выдохнул. Судя по довольному лицу заместителя, все получилось. Ай, как хорошо, как приятно стало у Эско на душе. Умойся, Меландера! Вот что хотелось сказать ему вслух. Но… Приличия — штука важная. Особенно для начальника сыскной полиции.

— Заходи. — Кивнул он Корхонену. А потом сразу, без каких-либо прелюдий спросил. — Здесь?

— Так точно, господин полковник. — Элиас буквально светился довольством. — Как распорядитесь? Привести его сюда или вы предпочитаете беседовать в камере?

— Элиас, ну что ж ты поддаешься повальной заразе кретинизма, которая активно распространяется в рядах современной молодежи. Конечно, сюда. Шпион он или нет — бабка на двое сказала. А вот ненависть к большевикам, ее надо оценить по достоинству. — Эско вскочил из-за стола, потирая руки.

Он испытывал сладостное, волнительное предвкушение. Такого у него еще не случалось, чтоб сотрудник НКВД сам шел на контакт. От тех возможностей, которые открывались, у Эско слегка кружилась голова. Хотя, возможно дело в этой чертовой весенней погоде, которая поднимает давление.

Старший заместитель вышел в коридор и через пять минут в кабинете господина Риекки уже стоял «перебежчик».

Первая мысль, которая посетила Эско — это шутка. Парень…а это был именно парень, не старше восемнадцати лет, явно не походил на сотрудника НКВД. Совсем. И уж тем более, он не походил на сотрудника, решившего сменить «хозяев». Слишком уверенный. Слишком… хм… да пожалуй, слишком наглый.

Русский покрутил головой и огляделся по сторонам. Видимо, он оценивал помещение, в котором оказался. Потом, не дожидаясь приглашения, парень пошёл к столу, отодвинул стул и уселся на него с невозмутимым видом. Запястья «перебежчика» были скованы наручниками, но отчего-то у Эско возникло ощущение, что при желании этот молодой человек вполне мог бы их снять. А Эско своим ощущениям доверять привык.

Да, внешний вид у парня был потрёпанный. Сомнений нет, он действительно несколько дней скитался по лесу. Но при всем том, исходила от перебежчика аура какой-то властности и непоколебимой уверенности.

Эско приходилось встречаться с подобными людьми. Давно. Во времена Российской империи. Как говорится, сейчас таких уже и не делают.

Все, кто мог бы высокомерно, с хозяйским видом осматривать кабинет начальника сыскной полиции Финляндии, либо погибли в Гражданской войне, охватившей умирающую империю, либо в составе первой волны эмиграции благополучно отчалили в Париж и Китай. Ну какое, к чёртовой матери, НКВД?

У парня на лице стоит печать ума и хорошего происхождения. Не то, чтоб господин Риекки считал чекистов дураками. Просто ум им априори не сильно нужен. А иной раз, так вообще лучше его хорошенько припрятать за маской исполнительного дурака.

— Вы, так понимаю, начальник сыскной полиции? Господин Риекки? — Начал «перебежчик», не дожидаясь вопросов.

И это, как бы, выглядело немного неправильно. По идее, начать разговор должен был Эско. Но чумазый, по уши в грязи и мелкой листве парень предпочёл взять инициативу в свои руки.

Шпион или нет… Пытался сообразить Эско. Для внедрения такая история выглядит слишком нагло и даже вопиюще по-хамски. Неприлично выглядит. Явиться самому, перейти границу и сказать, мол, вот он я, сотрудник НКВД. Ну… Странно, странно…

— Мы знакомы? — Эско решив, что стоять молча как-то глупо, занял свое законное место за столом и подхватил диалог.

— Конечно, нет. В том смысле, что буквально нас не знакомили, если вы об этом. — Парень пожал плечами. — Но я, естественно, в курсе, кто вы. По большому счету именно на встречу с вами и рассчитывал. Сами понимаете, попасть в Хельсинки своим ходом я бы не смог, пришлось действовать через ваши пограничные службы.

— Замечательно…– Эско откинулся на спинку стула, внимательно изучая собеседника. — А вы?

Да, первое впечатление не было обманчивым. Нагловатый, уверенный, слишком активный. Для разведки или нелегальной работы вряд ли подойдёт. Слишком бросается в глаза.

Хм… Может это проверка для самого Эско? Может, под него кто-то осмелился всё-таки копать?

— Алексей Сергеевич Витцке. — Сказал парень, с усмешкой наблюдая за выражением лица начальника сыскной полиции.

Он знал! Знал! Этот перебежик наверняка знал, что едва только произнесет фамилию, реакция должна последовать. И она бы последовала, не будь Эско слишком старым, слишком опытным лисом. А потому на его лице не дрогнул ни один мускул.

Витцке… Конечно, Риекки сразу вспомнил. Память у него вообще отличная, несмотря на годы, которые иной раз ненавязчиво намекают, скоро заслуженный отдых.

Сергей Витцке. Советский дипломат. Эско приходилось с ним пересекаться в Германии времен Веймарской республики. Приятный, интеллигентный человек, о котором сложно подумать что-то плохое. Потому Эско совсем не удивился, когда узнал, что в 1927 году Витцке расстреляли как врага советского народа. Именно такой была формулировка. За связи с белой эмиграцией и РОВС.

Забавное время наступило в бывшей империи. Чем приличнее человек, тем больше вероятность, долго он не проживет.

Правда…еще тогда, после нескольких случайных встреч с дипломатом, у Риекки возникло легкое ощущение смутного, трудно уловимого обмана. Он, честно говоря, решил, что Сергей не совсем тот, за кого себя выдаёт. Даже заподозрил его в работе на советскую разведку.

Фактов или конкретных ситуаций для подобного обвинения не имелось, конечно. В данном случае Эско отталкивался от своих внутренних ощущений, а потому не судил категорично. Однако, последовавшая вскоре гибель Витцке, да еще от руки ГПУ, начальника сыскной полиции немного успокоила. Выходит, именно в этом случае предчувствия его обманули.

— Вы сын Сергея Витцке? — Переспросил Эско на всякий случай. Мало ли. Вдруг всё-таки неверно расслышал.

При этом он тщательно всматривался в лицо сидевшего напротив парня. Советского дипломата Риекки помнил хорошо. Не факт, конечно, что сын пошел в отца, но с другой стороны, чего бы лишний раз не убедиться.

Черт… Что ж он такой грязный… Будто в земле по самые уши рылся. И в комендатуре тоже молодцы. Не могли его хотя бы более-менее в человеческий вид привести.

— Да, все верно. — Согласился перебежчик. — Я вас помню. Это было в парке. Мы гуляли с отцом. Там лавочка такая смешная стояла, с маленькими львинными головами на подлокотниках. Вы заметили отца первым, подошли и пожали руку. Говорили с ним на немецком. Сказали, что в Берлине непременно нужно говорить только на немецком. Он рассмеялся и спросил, а что делать, если в следующий раз ваша встреча произойдёт в Хельсинки. Финский язык ему мало знаком. И вы на чистом русском ответили, что ради общения с приятным человеком можно и по-русски побеседовать. Я был слишком маленький, плохо помню другие детали. По-моему, обсуждали погоду и прием, который состоялся предыдущим вечером. Именно там вы познакомились с отцом. На вас был серый костюм. Такой… В тонкую светлую полосочку. Шляпа и шейный платок. Его я тоже отчего-то запомнил хорошо. Вернее, не сам платок, а цвет. Терракотовый, осенний. Я в тот момент подумал, как смешно. На улице лето, парк наполнен таким количеством разнообразных цветов, а платок у вас осенний…

Перебежчик замолчал, с легкой усмешкой разглядывая Эско. Начальник сыскной полиции взгляд не отводил. Ему уж точно стесняться нечего. А вот маленький эпизод, рассказанный парнем…

Такое действительно было. И знать об этом кому-то постороннему достаточно проблематично. Слишком мелкий случай. Слишком незначительный. Пожалуй, на него и правда обратил бы внимание только ребенок.

— Как я могу быть уверен, что вы не являетесь, к примеру, солдатом или офицером Красной армии? Вдруг вы получили данную информацию обманным путем для того, чтоб ввести меня в заблуждение? Вдруг это часть коварного плана?– С вежливым интересом спросил Эско.

Его все же не оставляла мысль, не является ли происходящее проверкой. Вроде бы некому на такое сподобиться, но мало ли…

— В Красной Армии нет офицеров и солдат, есть командиры и бойцы. Это — первое. — Перебежчик усмехнулся еще откровеннее, — Вам самому это известно, господин Риекки. А второе — вам же передали, уверен, мой короткий предварительный рассказ. Я — действующий сотрудник НКВД. Мне есть, что предложить правительству Финляндии вообще и начальнику сыскной полиции в частности.

Глава первая

Я становлюсь предателем

Я с интересом наблюдал за человеком, сидевшим напротив. Если бы мне не было известно, что он из себя представляет, подумал бы, какой приличный мужчина. Просто образец для подражания.

Спокойный, вежливый, одет с иголочки. Смотрит ласково, будто он — мой родственник, а я несчастное дитя, потерянное, но так благополучно разыскавшееся.

Знакомый взгляд. Я этих взглядов за последние шесть месяцев накушался до чёртиков. До тошноты их обожрался. Видимо, судьба моя теперь такая, все время находиться в обществе аллигаторов, желающих меня сожрать. И это я еще в самом начале пути.

Вот только личное дело этого персонажа в отутюженой рубашечке, этого истинного финского отца семейства, я видел своими глазами. Читал. Очень внимательно.

Естественно, персона Эско Риекки слишком значимая, чтоб на нее не обратили внимания чекисты. Они его словно под лупой, со всех сторон рассмотрели.

Родился, учился, женился — все как положено. Ах, да. Еще же сидел в местах не столь отдаленных… Причем с точки зрения самого Эско Риекки, сидел за правое дело. Но благороднее он от этого не стал. Наоборот.

По сведениям советской разведки, в Финляндии каждая приблудная псина, каждая уличная крыса «стучит» начальнику сыскной полиции. А он за это позволяет им потихоньку грабить и воровать. Но так, скромненько, не наглея. Чтоб добропорядочные граждане сильно не пострадали.

На самом деле, за маской добряка, сидящего напротив, скрывается та еще гнида. Жестокий фанатик, помешанный на величие своей страны и ненависти к коммунистам. Ради этого он без малейших сомнений меня на составные части разберет, если потребуется. Или если заподозрит подвох.

Я мысленно усмехнулся. Великая Финляндия…Как же им всем тут хочется величия. Великая Германия, Великая Америка, Великая Британия. Последние вообще заморачиваться не стали, просто страну сразу так и назвали.

Интересно, а если Эско Риекки сейчас рубануть правду-матку? Ну так, прикола ради. Про советско-финскую войну. Про их линию Маннергейма хваленую. Времени-то осталось всего ничего. К осени его самодовольная, сытая рожа уже не так радостно выглядеть будет, когда советские войска границу Финляндии перейдут.

Или вообще… Сообщить, к примеру начальнику сыскной полиции, что я ни разу не Алексей Витцке. Что я — его внук. И закинуло меня в дедушку прямо из 2024 года. Рассказать, как очнулся я полгода назад в спальне детского дома под Свердловском. Очнулся и охренел.

Во-первых, сразу понял, что совершенно в другом времени нахожусь. Навороченный двадцать первый век с предвоенными годами сложно перепутать. А во-вторых, мне в тот момент как раз остальные детдомовцы решили люлей навешать. За хреновый, упертый характер. Гонор дедушкин им не понравился. Хотя, надо признать, дед и правда пацаном был с принципами, с понятиями.

Видимо, по этой причине я и оказался в 1938 году. Думаю, деда беспризорники всё-таки убили той ночью. Не специально, конечно. Хотели чисто уму-разуму поучить. А вышло так, что по башке слишком сильно отоварили.

В этот случай все и упирается. Ведь по идее, быть такого не должно. Дед-то вполне целым и частично здоровым войну прошел. Наверное, меня потому на замену и отправили. Думаю, его персона слишком значимой была для предстоящих событий.

Я, между прочим, тоже по голове получил. В тот же самый день, но в 2024 году. Пьянка у нас с друзьями была в ресторане. Конкретная такая пьянка, со всеми атрибутами в виде бесчисленного количества алкоголя и легкодоступных женщин.

Как частенько происходит в увеселительных заведениях, у нашей компании получилась ссора с другой тусовкой. Кто уж мне по голове бутылкой приложился, рассмотреть не успел. Не до этого как-то было. А когда очнулся — вокруг только лысые, злые детдомовцы и 1938 год со всеми его «плюшками».

Главное, в обычной своей жизни я о дедуле и не знал ни черта. Он меня не то, чтоб родственной любовью не баловал, я его вообще за все годы пару раз только видел. Загадочный он был тип. Это я теперь понимаю, почему. Видимо, в разведке так и остался до самого конца.

И вот очнулся я в детском доме, сообразил, что на месте деда оказался, в себя прийти не успел, а меня уже забирают в недавно созданную секретную школу НКВД.

Да ещё группа наша, как выяснилось, экспериментальная, полностью из детдомовцев собранная. В общем стало понятно, светит мне неизбежное будущее разведчика.

Хреновый расклад, когда знаешь, что за беда очень скоро, годика через три, последует. И сказать никому не скажешь, в дурку упекут.

А потом вообще со всех щелей такая чертовщина полезла, хоть стой, хоть падай. Оказалось, дед являлся сыном советского дипломата, который в 1927 году, находясь в Берлине, получил кое-какие важные документы и немалую кучку алмазов.

Сергей Витцке, прадед мой, (если реально нашу кровную линию отслеживать), дураком не был. Это у нас, похоже, семейное. Он и документы, и камешки так спрятал, что больше десяти лет никто найти не может. Знал, во что ему все выльется. Знал и предчувствовал близкий конец.

И хрен бы с этим алмазами. Хотя… Тоже, ничего б себе! Если их в денежный эквивалент перевести, можно две небольшие революции где-нибудь в Латинской Америке устряпать.

Однако самым волнительным оставался для многих товарищей факт существования архива. В этом архиве — компромат. Я так понял, что компромат практически на всю верхушку партийной элиты, включая Берию и черт знает еще кого. Сведения особой важности.

А выяснил я это благодаря снам. Они мне почти каждую ночь сниться начали. Только сны были не мои, а маленького Алёши Витцке. Настоящего. Даже не сны, воспоминания.

Чего только не насмотрелся. Например, как прабабку чекисты убили во время ареста. Случайно, конечно, но суть от этого не меняется. Как в Берлине шестилетний Алеша с папой по банкам всяким шлялся, людей разных встречал.

Во всех моих ночных видениях был глубокий смысл. Оказалось, кроме Алёши никому архив не найти. Потому что прадед ухитрился след запутать и ключик сыну в голову вложить. Даже не ключик, а инструкцию. Карту сокровищ.

Загвоздка была лишь в том, что сны мне снились кусками и через одно место. Образно, естественно, выражаясь.

Из реальных подсказок по факту — только дневник маленького Алеши, где он рисунок изобразил с зашифрованным в нем кодом, и часы отца, сделанные на заказ. Все. Ну еще очень, очень сумбурные воспоминания деда.

Потом новое откровение. Оказалось, в секретную школу Алешу, то есть меня, не просто так притащили. Бывший отцовский друг постарался. На него, кстати, в архиве компроматик тоже имелся. Ради чего вся суета и была устроена.

Игорь Иванович Бекетов. Товарищ старший майор госбезопасности. Человек, который двух наркомов пережил, а теперь и третьему служить остался.

Ягоду расстреляли. Ежова расстреляли. Бекетову хоть бы хны. Хитрая, подлая тварь. Именно по его доносу в 1927 году Сергея Витцке вызвали в Союз, арестовали и убили.

Соответственно, товарищ старший майор госбезопасности больше всех и суетился. Только ему было известно, что сын дипломата остался жив. Остальные считали, будто мальчик утонул.

Это он в секретную школу меня хотел засунуть, чтоб я потом в Берлин попал и архив ему в зубах принес. Вот только не зря говорят, что на каждую особо стоумовую задницу непременно найдется хрен с винтом.

Бекетову пришлось рассказать все Берии, который как раз место наркома занял. Откупился Игорь Иванович секретной информацией, которую долгие годы хранил. После его признаний, естественно, моя персона в свою очередь заинтересовала Лаврентия Павловича. Очень сильно заинтересовала. В спрятанном архиве и его грешки имелись.

В общем, на данный момент Бекетову до меня пока не добраться. Но не факт, что это сильно продлит мою жизнь. Слишком неугодная я персона для многих. Сейчас, пока архив не найден, терпят, сцепив зубы. А потом…

И вот интересно мне стало, если всю историю, как есть, я вывалю на голову начальнику сыскной полиции Финляндии, который сидит в данный момент напротив…

За кого он меня примет? За психа, наверное. Причем, за психа особо опасного. Ибо подобное ни один шизофреник придумать не способен.

Но… Шуточки шуточками, а дело серьёзное. Не стоит забывать, где я в данную минуту нахожусь и кем являюсь. Поэтому, естественно, опасные мыслишки были изгнанны из головы, а сам я, сообщив в который раз о своей службе в НКВД, сидел под пристальным взглядом начальника сыскной полиции, выдерживая паузу. Пусть проникнется до конца. Вижу, как сильно хочется поверить господину Риекки в свалившееся на голову счастье.

— Интересно, конечно. — Эско перестал меня гипнотизировать. Взгляд его окончательно подобрел. — А как же так вышло, Алексей, что ты вдруг стал сотрудником НКВД? Я ведь в курсе, что твоего отца в 1927 году расстреляли. Сам понимаешь, должность обязывает следить за любыми мало-мальски важными событиями. Он и с поезда сойти не успел, а его уже ждали. Неужели не волновал тебя данный факт, когда ты в ряды чекистов вступал?

— О-о-о-о-о… Тема эта интересная. Долгая… — Протянул я многозначительно.

— Так может, чайку⁈– Риекки вскочил на ноги, с громким скрежетом отодвинув стул. Взмахнул руками, будто курица-наседка крыльями. Очень, очень он старался показать мне образ доброго дядюшки. Суетился нарочито, кудахтал. — Что ж мы, будто совсем чужие люди! Ведь знакомы уже…

Эско закатил глаза и даже губами принялся шевелить, словно подсчитывает годы.

Ох и брехло, конечно, этот начальник сыскной полиции. Он давно все прикинул и посчитал. Едва я только назвал свою настоящую фамилию. Актер недоделанный. Хотя… Признаю. Отменно выходит у него изображать выбранную роль.

— Ого! Уже, получается, двенадцать лет прошло с той встрече в парке. — Эско покачал головой и причмокнул губами. А в следующую секунду взгляд у него стал холодный, острый. Всего лишь на мгновение, но я заметить успел. Будто на солнышко туча набежала и тут же исчезла. — Хорошая память у тебя, Алексей. Отличная, можно сказать. Было-то всего тебе…

— Семь почти исполнилось. Без нескольких месяцов. Не напрягайтесь. — Прервал я начало очередной актерской зарисовки «добрый дядюшка вспоминает детство племянника». Иначе мы никогда такими темпами к главной сути не перейдём. А я, между прочим, устал, как собака. — Шесть лет еще было, когда с вами встретились. Но у меня день рождения в декабре. Можно сказать, почти семь. Запомнил, да… Знаете, мало, если честно, помню из детства, но вас отчего-то четкой картинкой сознание запечатлело. Сам удивляюсь.

Вообще, это воспоминание из прошлого деда оказалось, как нельзя кстати. Оно всплыло у меня ровно в тот момент, когда на стол в учебном классе легла толстая папка и я увидел личное дело начальника сыскной полиции. Вернее, когда увидел его фото.

— Черт… Я знаком с этим мужиком! — Вырвалось у меня вслух.

— Слушатель Реутов! — Рявкнул стоявший рядом Панасыч, мой куратор и воспитатель, — Ты, пожалуйста, за языком-то следи. Мужик…Надо же как ты его. Это — Эско Риекки, начальник сыскной полиции Финляндии и недооценивать его очень опасно.

— Финляндии? — Я поднял голову, с удивлением уставившись на чекиста. — Зачем мы смотрим личное дело какого-то, извиняюсь, дурацкого начальника полиции какой-то дурацкой Финляндии, если нам нужен Берлин? Я вам, Николай Панасыч, сейчас, возможно, секрет открою, но Германия это совсем не Финляндия. А Берлин, в свою очередь, до сегодняшнего дня числился столицей именно Германии.

— Реутов… — Панасыч тяжело вздохнул.

Думаю, он в данный момент испытывал сильное желание стукнуть меня по голове. Признаюсь честно, в последнее время, после встречи с Берией и особенно после гибели одного из своих врагов, я заметно расслабился в общении с Шипко. Иной раз позволял себе лишнего.

Что интересно, зная мою настоящую фамилию, Панасыч все равно называл меня той, которая много лет прятала сына Сергея Витцке от посторонних глаз.

— Я вот стесняюсь спросить, Алексей, ты как себе это представлял? Что тебя специальным рейсом прямо в Берлин доставят? Оркестр, может, пригласят? Транспаранты всякие нарисуют. Мол, добро пожаловать советский разведчик, товарищ Реутов. Или собрался половину Европы пешком по лесам идти? А потом что? Граница нынешней Германии это тебе не проходной двор.

Вот тогда-то Шипко и объяснил всю суть задумки чекистов.

Вариантов, с помощью которых нелегалу можно попасть в Германию, было немного. И Финляндия — самый оптимальный из всех. Во-первых, граница с СССР удобная. Во-вторых, фины сейчас близко с немцами сотрудничают. Особенно спецслужбы. А уж когда выяснилось, что маленький Алеша пересекался с начальником сыскной полиции, стало понятно, вариант вообще остался один.

А я ведь до последнего надеялся, что дурной сон под названием «Путешествие в прошлое» вот-вот закончится. Не закончился. Похоже, я действительно окончательно стал дедом. Получается, моя настоящая жизнь — хрень собачья. А вот дедуля для страны — человек особенно важный.

Когда стала известна точная дата моего отбытия, двое товарищей, Подкидыш и Бернес, которые входили в нашу особую спецгруппу, решили сделать сюрприз и организовать «проводы».

Мы ведь не думали, что нам порознь в Германию придется добираться. Мне казалось, это больше будет похоже на сцену из фильма. Ночью нас с самолета выкинут где-нибудь в немецких лесах. С парашютами, естественно. Хотя, Панасыч и без них вполне мог бы. Чувство юмора у него специфическое.

Но… Шипко прав. Такой способ больше подойдет диверсантам. А мы — нелегалы. У нас все серьёзнее.

— Смотри, что есть… — С загадочным видом сказал Подкидыш и жестом фокусника вытащил из-за спины пузырёк с прозрачной жидкостью.

— Что это? — Хмуро поинтересовался Бернес.

Марк вообще пребывал в дурном расположении духа. Ему ужасно не понравилась новость, что в Германию мы попадём разными путями. Причем я — самым сложным.

— Спирт. — Сообщил радостно Подкидыш и осклабился. А потом еще совершенно по-дурацки добавил, — Гы-гы…

— Ты приболел? — С подозрением поинтересовался Марк.

Взгляд его выражал откровенное сомнение. Будто Подкидыш — это такой человек, который точно заболеть не может.

— Ты дурак? — Ванька нахмурился и опустил руку, в которой держал пузырёк. — По-твоему спирт только во время болезни пьют, чи шо?

Мы находились в своем, отдельно стоящем бараке. Буквально час назад стало известно, что следующим утром я покину это место.

Оказалось, Подкидыш спирт каким-то удивительным образом ухитрился раздобыть для того, чтоб устроить мне «отходную».

Ну мы ее и устроили. Закуску притащили из столовой, с ужина, припрятав ее по карманам. Потом дождались, пока явится наш куратор, Панасыч. Надо было быстренько отчитаться, что все хорошо, и сделать вид, будто мы ну очень хотим спать.

— Укладываетесь, черти? Угомонились? — Чекист хмуро посмотрел на Марка.

По большому счету вопрос именно ему и предназначался. Когда Бернес узнал, что наша разведгруппа в Берлин отправится разными частями, его это сильно… даже не расстроило. Разозлило. Все-таки недоверие к НКВД, сидевшее в Марке, было слишком велико.

— Так точно, товарищ сержант государственной безопасности! — Браво выкрикнул Подкидыш и даже вскочил с кровати, чтоб несколько раз прищёлкнуть воображаемыми каблуками.

Сидели мы в постелях уже в одном белье и каблуков, естественно, в помине не было. Только голые пятки.

— Чёт подозрительно… — Панасыч пристально посмотрел на меня, на Марка, потом на Ваньку. — Какую-то ерунду задумали. Точно говорю…

— Никак нет, товарищ сержант государственной безопасности. — Снова со счастливой физиономией отчеканил Подкидыш. — Крепко за Реутова радуемся.

— Вы давайте, от своих Реутовых, Подкидышей и Бернесов отвыкайте. Позывные забыли? Скрипач, Тень и… — Панасыч посмотрел на меня, скривился, будто ему в рот лимон засунули, а потом закончил. — И Курсант. Алексей, чего ты уперся намертво со своим Курсантом? Как бельмо на глазу, честное слово.

Я промолчал, потому как выпроводить Панасыча из барака хотелось очень сильно. А насчёт Курсанта, да. Переклинило меня. Решил, примета хорошая. Как выскочил этот позывной в первый раз, так его и оставил.

Панасыч еще побурчал немного, а затем вышел из барака, громко хлопнув дверью.

Ну а мы наклюкались, как поросята с того спирта. Хорошо, ночь на дворе и барак наш находится на приличном расстоянии от основного здания школы. Утром меня поднял Шипко и мы уехали. Почти неделя прошла с того дня. Теперь все кажется каким-то далёким. И школа, и Подкидыш с Бернесом, и сам Панасыч.

— Так что? Горяченького? — Переспросил Эско Риекки.

Видимо, задумавшись, я немного затянул с ответом. Ну ничего. Так даже лучше. Пусть думает, будто я сомневаюсь, можно ли ему верить.

Не дожидаясь моего ответа, господин Риекки подошел к двери, приоткрыл ее и велел секретарше, дамочке бальзаковского возраста, принести нам чаю. Затем благополучно вернулся на место, сел обратно за стол и уставился на меня с нетерпением. Мол, давай, Алексей, жги.

— Расскажу подробно, хорошо. С самого начала и до конца. Естественно. Вполне понимаю, не ради развлечения мы тут находимся. — Я с серьёзным лицом кивнул господину Риекки. — Только думаю, разумно сразу обозначить кое-какие детали. Я ведь сюда не ради благополучной жизни добирался. Не ради возможности пить по утрам какао с венскими вафлями. И через карельские леса топал тоже не ради этого. Я хочу вернуть должок большевикам. А если точнее, то всем чекистам. Ради этого столько вытерпел, что другим и представить сложно. Я знаю, здесь, в Финляндии можно связаться с членами РОВС? У меня есть крайне важная информация о планах НКВД и я хочу ею с ними поделиться. Или…

Я снова посмотрел Эско Риекки в глаза, а потом многозначительно улыбнулся и добавил:

— Или не с ними. Кому больше эта информация понадобится, с тем и договариваться буду.

* * *

РОВС — Ру́сский общево́инский сою́з, русская воинская организация Белой эмиграции. Создана 1 сентября 1924 года главнокомандующим Русской армии генерал-лейтенантом бароном Петром Николаевичем Врангелем

Глава вторая

Я вступаю в новую, буржуйскую жизнь

"Запомни, Алексей, Эско Риекки будет тебя проверять основательно. Не расслабляйся. Это займёт у него не день и не два. Постоянно жди подвоха. Каждый час, каждую минуту он будет провоцировать и проверять. Следить за тобой. В твою историю Эско заведомо не поверит, потому что ему хороший Витцке не нужен. Что толку от хорошего? Ему нужен Витцке-разведчик, Витцке-коммунист. И если он это почувствует, душу из тебя вытрясет.

Твоя задача — кинуть приманку. Дать понять, что сведения у тебя слишком ценные. Для самой Финляндии ты, конечно, интересен, но больше с точки зрения трофея. Толку от тебя финской сыскной полиции не сильно много. Кроме, пожалуй, возможных имен тех, кто работает на советскую разведку. Но ты этих имен, не знаешь. Хоть бить тебя начнут, хоть убивать, ничего не изменится. Если не знаешь, то и сказать нечего. Однако силу применять он не станет. По крайней мере, я в этом уверен. Опять же, бессмысленно.

А вот продать тебя подороже немцам, как полезный экспонат, — это уже для Риекки выгодно. Так он может заодно свою лояльность показать «друзьям» из Третьего Рейха. Тем более, Риекки имеет прямые контакты с руководителем государственной тайной полиции, Генрихом Мюллером, который, как ты понимаешь, нужен нам в первую очередь.

Причём, контакты эти давние и крепкие. С финнами Мюллер познакомился еще весной 1936 года. Тогда же в Берлин с ответным интересом съездил Риекки. По сведениям, поступившим от проверенного человека, в ходе переговоров Мюллер и Риекки обсуждали международную преступность. Но это все, конечно, красивая обертка, мишура. На самом деле, под эгидой борьбы с преступниками было решено исходить из того, что коммунизм — это обычная преступная деятельность, и почему бы финнам не выдавать Германии немецких коммунистов, оказавшихся в Финляндии.

А ты — вообще из Советского Союза. Вот Риекки тебя и «продаст» Мюллеру за ответную, равноценную, так сказать, любезность. Это то, что нам надо. Более того, к подобному решению нужно Риекки подтолкнуть. Направить ход его мыслей. Но когда Эско про немцев озвучит, ты в первые дни активно изображай сомнения. Мол, размышляешь. Разрываешься между РОВСом, там, вроде как, свои, и Берлином… "

— Устал, наверное? Или просто задумался?

Голос начальника сыскной полиции, прозвучавший едва ли не рядом с моим ухом, вырвал меня из состояния легкого транса и вернул в реальность. Я отвернулся от окна, в которое усердно пялился последние минут десять, затем осоловелым взглядом посмотрел на сидевшего рядом Эско. Пусть думает, будто меня просто в сон клонит.

— Есть такое дело. Сами понимаете, господин полковник, по лесу несколько дней шляться, это вам не лёгкая прогулка.

— Понимаю. Как не понять? — Кивнул Риекки. — Ну вот сейчас и отдохнешь. Оно, конечно, разведка наша с тобой так нянчиться не стала бы, Алексей. Ты тоже, знаешь, цени приличное обхождение.

Слова его на первый взгляд могли показаться неуместными. То есть, просто, ни с чего, он вдруг про хорошее обхождение ляпнул, когда речь вообще о другом шла. Однако я уже понял, каждая фраза господина Риекки имеет смысл. Особенно, если она наоборот, выглядит бессмысленной, как вырванный из контекста кусок предложения.

Мне просто дали понять, что я непременно должен оценить факт целостности своего тела вообще и некоторых его органов в частности. Дали понять, что все могло быть иначе. Я мог бы сейчас сидеть в каком-нибудь особо глухом подвале без окон, где меня бы методично учили говорить правду. Естественно, с помощью рук, ног и всяких подходящих для этого инструментов.

По сути, Риекки открыто намекнул, если я не буду благодарен за «хорошее обхождение», то оно очень быстро может стать плохим.

Плохой полицейский — хороший полицейский. Это мы знаем. Это мы видели в действии не раз. Особенно, в своей настоящей жизни. Так-то я весьма даже успешным юристом был. Много, чего насмотрелся.

Только в нашем с Риекки случае он один сразу две роли играет. В данный момент пока что время хорошего полицейского. Начну сильно кочевряжиться, сразу сценарий поменяется на более печальный.

Ясное дело, такого поворота не хотелось бы. Я, конечно, видел в фильмах, как разведчиков мордуют в усмерть, а они героически сплевывают зубы на залитый кровью пол и проклинают врага. Так вот мне подобная роль вообще не подойдёт.

И что самое смешное, Шипко, чьи наставления сейчас вспомнились, сказал чистую правду. Даже если я очень захочу сдать все явки, имена и пароли, сделать этого не смогу. Потому что я их, блин, хрен знаю! В моей голове на данный момент есть только одна четкая установка –попасть в Берлин. Но сделать это необходимо так, чтоб не я сам «попал», а меня туда настойчиво пригласили. Потому что, если верить словам Шипко, цели у моей группы будут слишком сложные и слишком опасные. Но вся конкретика ждет в конечной точке. То есть… В Берлине!

Соответственно, придётся мне с этим старым лисом, как его назвал Панасыч, потягаться в хитрожопости. Ибо нет ни малейшего желания изображать из себя героя раньше времени.

К счастью, отвечать на многозначительные высказывания начальника сыскной полиции мне не пришлось. Машина, в которой мы ехали, остановилась возле красивого здания, расположенного на углу двух улиц с закономерно невыговариваемыми названиями. Интересная история, но у финнов отчего-то самые значимые места непременно находятся на перекрестках. Какая-то особая архитектурная планировка города. Вряд ли они настолько суеверные.

Господин Риекки сразу же выскочил из автомобиля, едва тот замер напротив входа в гостиницу. Я без задержки последовал его примеру.

Чертовы раритетные машины. Какие же неудобные. До сих пор привыкнуть не могу к этим дверям-перевертышам.

Впрочем, с другой стороны, чего уж выделываться. После путешествия по прекрасным карельским лесам я был бы рад даже велосипеду. На самом деле, удолбался в усмерть, пока изображал из себя юного натуралиста.

А все потому, что для достоверности Шипко, дай бог ему здоровья, карту мне не дал, компас тоже, а направление указал едва ли взмахом руки. Типа, пойдешь налево — заблудишься, пойдешь направо — в болоте утонешь к чертям собачьим. Прямо топай, Алёша. Не прогадаешь.

Поэтому пришлось изрядно покружить и это кружево уложилось не в пару дней, как планировали, а в три. Но зато мой след финские спецслужбы порадует. Там точно не возникнет сомнений, что я реально заблудился. Хотя устал, конечно, как собака.

Хорошо, что после нашей короткой беседы, состоявшейся в кабинете, Риекки повел себя ровно так, как и предполагал Шипко, чей голос всего лишь минуту назад заезженной пластинкой крутился в моей голове. Эско, посмотрев на то, как я выгляжу, решил снова сыграть в доброго дядюшку и предложил для начала привести себя в порядок.

Всё-таки несомненно Панасыч в деле разведки силен. Это — факт. Голова у него работает, как часы. Часы…

Я поднял руку и глянул на запястье. Здесь, родимые. На месте.

Это был очень неожиданный, а главное — приятный сюрприз. Часы отца я получил через несколько дней после того, как в лесу произошла ты ситуация с Клячиным, когда он хотел убить Панасыча, а по факту вышло наоборот.

Про Клячина, кстати, думал часто. Имелась какая-то глубокая обида, что ли. Глупо? Конечно. Этот человек служил Бекетову. Он выполнял для него всякую грязную работенку. Да и свои интересы тоже имел. С хрена ли я вдруг решил относится к нему хорошо, совершенно непонятно. Ну… Мне тоже уроком будет.

А часы принес Шипко. Принес и торжественно… Ну ладно. Не торжественно. Украдкой сунул их мне в карман, когда я, Подкидыш и Бернес выходили из столовой.

— Здесь не надевай. Как границу перейдёшь, тогда — на здоровье. — Заявил он мне, а потом развернулся и ушел.

Конечно, было очень любопытно выяснить, откуда появились часы? Вернее, откуда, я итак знаю. С руки убитого Клячина. Получается, все-таки руководство проверило рассказ Шипко о том, что случилось в лесу. Как он и говорил. Видимо, тело Клячина нашли, а все ценное забрали. Или это сделал сам Панасыч. Часики-то особенные. Они — часть шифра, оставленного отцом. Ясное дело, их в лесу бросать никак нельзя.

В любом случае, я решил поумерить свое любопытство и лишних вопросов не задавать. Вот вообще не та ситуация, где нужно выяснять детали. Какая разница, кто конкретно вернул часы, главное — они теперь там, где и должны быть.

— Ого… Наручные. Впервые вижу такой интересный экземпляр…

Эско Риекки стоял рядом со мной, поэтому, естественно, на часы сразу обратил внимания.

Мы отошли от машины, и теперь просто замерли на месте, рассматривая фасад здания. Вернее, рассматривал его Эско. Хотя уж он то, уверен, видел эту гостиницу сто миллионов раз. Что его сейчас так впечатлило, не знаю.

Я просто молча изображал столб, ожидая, когда начальник сыскной полиции налюбуется зданием с красиво надписью «Kämp» на вывеске.

— Насколько я знаю, в Советском Союзе ничего подобного сделать не могли.

Господин Риекки внимательным взглядом проводил мою руку, которую я опустил вниз. Причём, пялился он настолько пристально, что мне пришлось одернул манжет и спрятать часы.

— Это память об отце. — Коротко ответил я, а затем многозначительно посмотрел на высокие дубовые двери гостиницы. — Идёмте?

— Конечно, конечно… — Суетливо закудахтал господин Риекки, снова входя в привычную роль. — Ты уж не обессудь, Алексей, не ждал такого гостя. Не подготовился…

Мы двинулись ко входу в здание, поднялись по ступням. Эско посторонился, пропуская меня вперед, но едва я поднял ногу, чтоб перешагнуть через порог, он совершенно неожиданно проскользнул в холл гостиницы. Это было резко и неприятно. Сильно раздражает, когда лысый мужик, нарушая все понятия о личных границах, проскакивает вперед, оттеснив меня плечом. Я даже запах его одеколона почувствовал, приторный и слишком навязчивый.

Удолбал своими психологическими зарисовками, честное слово. Явно пытается вывести меня на эмоции. Только не откровенно, а исподтишка. Капает на нервы, как водичка из сломанного крана.

— Квартира служебная имеется, но она, в некотором роде, сейчас занята. Так что, придется в гостинице. Но зато в какой! Это тебе не просто нынешняя, современная лабуда. Это, Алексей, историческая ценность! Построили здание в 1887 году и сразу… Слышишь, Алексей? Сразу все газеты немедленно начали его восхвалять, называя величественным, великолепным и европейским.

Начальник сыскной полиции шёл чуть впереди, буквально на четверть шага. Для того, чтоб рассказывать все эти занимательные, но совершенно ненужные вещи, ему приходилось постоянно держать корпус в пол оборота. От этого казалось, будто идёт он не как нормальный человек — прямо, а двигается бочком.

— Вот. Сюда. — Указал он мне на стойку администратора, которая находилась справа от входа в гостиницу

Выглядела эта стойка настолько величественно и монументально, что хоть сейчас бери да отправляй ее в музей. В музей абсолютной безвкусицы.

Может, конечно, отель «Kämp», куда мы прибыли с Эско, и был местной достопримечательностью, но у меня подобные заведения всегда вызывали желание побыстрее свалить либо потребовать, чтоб прямо сейчас явились цыгане, медведи и какой-нибудь Шаляпин лично. Прямо наипошлейшая купеческая роскошь. Вот так это все выглядело в моем представлении.

Но я — человек, избалованный всякими «Хилтонами», «Рэдиссонами» и «Паласами». По крайней мере, в прошлой жизни. Ясное дело у меня финская гостиница ни восторга, ни счастья не вызвала. Однако, Риекки я виду, конечно, не показал.

Просто вежливо кивнул его очередной соловьиной трели о том, как мне фантастически повезло оказаться в столь шикарном месте.

— Что? Неужто не впечатлён? — Эско посмотрел на меня хитрым взглядом. Потом тут же, не дожидаясь ответа, повернулся лицом к молодому мужчине-админисиратору, истуканом замершему за стойкой. — Номер, как обычно.

— Господин полковник… Но тот… Он занят…

Бедолага, увидев начальника сыскной полиции, побледнел настолько, что, мне кажется, упади он на пол, чистый труп выйдет. Даже дышать начал через раз.

— Ты не понял, Олав. Мне. Сейчас. Нужен. Тот. Номер.

Разговор между Риекки и администратором шел на финском, который я понимал очень, очень смутно. Язык Суоми не входил в набор тех языков, которые мы изучали. Однако, когда стало понятно, что мой путь в Германию лежит через Хельсинки, Шипко две недели ежедневно таскал меня на встречи с каким-то трясущимся финном, и тот активно вкладывал в мою голову базовые вещи. Естественно, чисто на разговорном уровне.

Я сделал вид, будто абсолютно не знаком с финским языком, и принялся с восторгом рассматривать ту самую стойку, которая в моем понимании должна носить звание самого безвкусного предмета мебели.

Витые вензеля, завитушки, гербы, орлы, ангелочки и еще какая-то невообразимая хрень. Все это сверху было покрыто позолотой и лазурью.

— Но господин полковник, в номере живут люди… — Жалобно продолжал блеять бедолага Олав.

— Значит прямо сейчас иди и пересели их в другой. Скажи, испортилась канализация, закончилась вода, наступил конец света. Что угодно. Мне все равно. Пока я и мой спутник отобедаем в ресторане, номер должен быть пуст, чист и подготовлен.

— В ресторане⁈ — Несчастного финна аж зашатало из стороны в сторону.

Он посмотрел не меня, потом на начальника сыскной полиции, потом снова на меня. Лицо администратора вытянулось и выглядело абсолютно несчастным.

В принципе, понять человека можно. Приличная гостиница, а она не смотря на отвратительный дизайн и безвкусную обстановку, действительно приличная. И тут — я. В грязной одежде, с испачканными лицом, с вещевым мешком за плечами, в сапогах, с которых комками при каждом шаге падает грязь. Шипко прямо от души «позаботился» о моем внешнем виде.

Мы ведь, собственно говоря, по этой причине и свернули беседу, оправившись из сыскной полиции в гостиницу. Господин Риекки настолько активно изображал из себя хорошего персонажа, что сам предложил для начала искупаться, переодеться, а потом, наконец, в спокойной обстановке обсудить насущные дела.

При этом, он несколько раз выделил, что окажись, к примеру, финн в Москве с такой же историей, как у меня, его вряд ли встретили бы настолько гостеприимно. Он бы уже сидел в казематах Лубянки, умываясь кровью. Я в ответ заверил Эско, что все прекрасно понимаю и полностью с ним согласен.

Правда, думаю, у начальника сыскной полиции имелся еще один мотив, по которому он решил быстренько отправить меня в гостиницу. Господин Риекки хотел понаблюдать за возможным шпионом. Все эти трогательные воспоминания из детства, как и говорил Панасыч, убедили его очень слабо.

Естественно, без присмотра я не останусь, тут и дураку понятно. По-любому за мной будут приглядывать, причем приглядывать так, что вздохнуть будет сложно без контроля. Но меня все как раз устраивает. Я для сотрудников сыскной полиции приготовил весёленькое времяпровождение.

Эско, проследив за взглядом Олава, уставился на меня, пару секунд помолчал, а затем с громким звуком шлепнул себя ладонью по лбу.

— Вот ведь! Только что сообразил! — Выдал он по-русски. Видимо, это уже предназначалось мне.

Администратор тихонечко выдохнул, ожидая, что сейчас, наконец, господин Риекки поймёт, с человеком, выглядящим, как бомж и так же пахнущим, (а чего скрывать от меня натурально несло сырым, затхлым «ароматом»), никак нельзя запросто идти в ресторан. Помимо начальника сыскной полиции в гостинице ещё другие люди имеются. И вряд ли подобное соседство во время обеда понравится гостям.

— Мне же срочно надо уехать! — Выдал Риекки. Он снова говорил на русском. — Олав, проводи моего друга в ресторан, и пока он ждёт, приготовь ему номер.

Администратор вздрогнул, моргнул несколько раз и окончательно сдался. Он вышел из-за стойки, а затем указал мне в сторону дверей, которые вели в нужный зал.

— Пройдёмте, господин…

— Витцке. — Сказал я с достоинством. — Алексей Сергеевич Витцке.

Потом, перекинув мешок на другое плечо так, чтоб с него непременно упало несколько грязных листьев, двинулся ко входу в ресторан.

Господин Риекки решил сразу, без прелюдий, приступить к изучению моей персоны. Ну, что ж. Так даже лучше. Порадую человека своими личными «заготовками».

Глава третья

Я следую народной мудрости, хочешь спрятать –положи на виду

Конечно, мы с Шипко не обговаривали детали того, как я буду вести себя, оказавшись в Хельсинки. И, думаю, если бы товарищ сержант госбезопасности находился сейчас рядом, пару подзатыльников мне бы светили неизбежно. За тот сценарий, который на этот вечер я приготовил начальнику сыскной полиции. Наивный финский мужчина думает, будто чрезвычайно умен. Три раза ха-ха.

Он и близко не знает, на что способен человек, чье детство прошло в 90-е, юность в нулевые, а взрослая жизнь строилась во время развитого капитализма. Тем более, человек, чей отец активно занимался бизнесом в особо крупных масштабах. Не раз и не два я бывал в качестве юриста на его переговорах. А уж сколько всяких мутных, интересных схем мы провернули…

Тем более сейчас я не связан территориальными рамками секретной школы и за моей спиной не ошивается куча всяких чекистов. Я вообще в Европе, черт побери! Да и Панасыч, сам того не понимая, дал мне полный карт-бланш, заявив, что главное — результат. А уж как он будет достигнут… Победителей не судят.

— Твоя задача — направить Риекки в нужную сторону. Он должен очень сильно захотеть вывести немцев на тебя. Или тебя на немцев. Как угодно. Устроить вам встречу или организовать твою отправку в Берлин.

— Хорошо. Что я должен сделать?

— Делай, что хочешь, Алексей, хоть на голове стой, хоть колесом по всему Хельсинки ходи. В данном случае я даю тебе свободу действий. Главное — они должны поверить. Все. Сначала Риекки, а потом — Генрих Мюллер. Нам нужен выход на гестапо. Именно эта организация ведет преследование инакомыслящих и недовольных. Именно гестапо отслеживает противников власти Адольфа Гитлера. Главный его инструмент — карательная политика. И нам это очень, очень на руку. Ты должен оказаться внутри змеиного клубка, Алексей. В самом его центре. Мюллер, как понимаешь, это — первый этап. Через него мы получим второго, крайне интересного для нас человека — Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС. Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему для столь серьёзного задания выбрали именно тебя и твою группу. Стандартным, обычным вариантом вряд ли удастся подобраться к этим людям близко.

Шипко, с которым мы в момент этого разговора уже привычно находились в отдельном учебном классе, подошёл к преподавательскому столу, взял из стопки папок самую толстую и бросил ее прямо мне под нос.

Перед отъездом из школы, в течение почти недели, мы оставались с ним вдвоём, без Подкидыша с Бернесом. Чекист активно вбивал в мою голову необходимую информацию о высокопоставленных чинах Третьего Рейха. Видимо, Ваньке и Марку столь глубокие знания не пригодятся. Поэтому их Панасыч отправлял в барак.

— Ты должен знать о каждом из этих фашистов все. Все! Начиная от марки любимых сигарет и заканчивая именем очередной любовницы. Ты должен выучить и запомнить каждую букву их личных дел. — Твердил Шипко, словно заведённый.

Естественно, что-то я знал и без уроков Панасыча. Все-таки, Мюллер, Гиммлер, Борман, Геббельс — эти фамилии даже школьник назовет без запинки. Имею в виду, школьник, живущий на восемьдесят лет вперёд.

Однако Панасычу, что вполне понятно, я своей осведомлённости не показывал. Настоящий Алёша Реутов никак не может обладать информацией о фашистских бонзах. Соответственно, я просто внимательно слушал, читал, изучал.

Да и потом, школьная программа, фильмы или книги — это все не то. А вот подробные личные дела, собранные советской разведкой — вполне нужная вещь. Надо отдать должное, постарались чекисты на славу.

— Мюллер…

Панасыч ткнул пальцем в папку которую только что положил передо мной. Помолчал пару минут, а потом начал говорить. Причём, говорил, не глядя в дело, которое я сразу же открыл. То есть все сведения о врагах хранились в его голове. Мощно. Ничего не скажешь.

— После трёхгодичного обучения в 1917 году записался добровольцем в армию. Обучался военному делу в Мюнхене, Аугсбурге и Нойштадте. Получил распределение в качестве ученика лётчика. В 1918 году был отправлен на Западный фронт. Амбициозен. По мнению многих даже слишком. С юности отличался желанием привлечь к себе внимание. Он самостоятельно совершил налёт на Париж и был награждён Железным крестом I степени. После прихода национал-социалистов к власти Генрих Мюллер служил под руководством Рейнхарда Гейдриха, который на данный момент заправляет всем гестапо.

— Подождите… — Перебил я Панасыча, собираясь сказать, что вообще-то гестапо как раз руководил Мюллер, но вовремя заткнулся.

Черт его знает, в каком году это произойдёт. Не настолько я знаток в истории. Сейчас Шипко упоминает данную фамилию в связи с одним из отделов.

— Что такое? — Чекист вопросительно посмотрено на меня.

— Нет. Ничего. Весь во внимании.

— Хорошо. — Кивнул Панасыч, — Тогда продолжаем. Интересный момент, но внешность Мюллера не соответствует требованиям к арийской нации, которые обозначил Генрих Гиммлер. Мюллер — невысокий, около ста семидесяти сантиметров, темноволосый, с карими глазами. Тем не менее, когда понадобилось представить в нужном свете свое происхождение для членства в НСДАП и СС, Мюллеру удалось, хоть и не совсем полно, документально подтвердить родословную начиная с 1750 года. В 1934 году он был переведённ из Мюнхена в Берлин, стал штурмфюрером СС. Его зачислили в ряды главного управления службы безопасности рейхсфюрера, но формально. На самом деле Мюллер продолжал работать в управлении гестапо, в главном отделе, политическом.

Шипко надоело стоять на месте и он принялся расхаживать по классу, прямо передо мной, заложив руки за спину. Я же уставился в папку, чисто ради интереса сравнивая все, что он рассказывает с имевшейся там информации.

— В 1934 году был повышен до оберштурмфюрера СС, через два года получил звание оберштурмбаннфюрера СС. В конце 1936 года партийное руководство в Мюнхене высказалось против повышения Мюллера по службе. Они сочли, что только в силу своей службы в тайной государственной полиции он пользуется почётным правом ношения столь ценной формы. Партийные работники из Мюнхена признали, что Мюллер ещё до 1933 года очень жёстко, отчасти не обращая внимания на правовые положения, боролся против левых, однако, при всём огромном рвении и его невероятном честолюбии, если бы потребовалось преследовать правых, то Мюллер и тут сделал бы всё, чтобы добиться признания со стороны начальства. Ещё хуже мюнхенское управление отзывалось о некоторых особенностях характера Мюллера. По их мнению, он — бесцеремонный человек, который не терпит в своём окружении людей, препятствующих его стремлению продвинуться по служебной лестнице. Однако охотно даёт похвалить себя за работу, которой не занимался. При этом не стесняется нарушения элементарных понятий товарищества. Если говорить более точно, их ответ выглядел следующим образом:«Как Мюллер получил своё почётное звание в СС, нам неизвестно. Мы плохо можем представить себе его в качестве члена партии.»

Едва Панасыч договорил фразу, которая явно была цитатой, я сразу нырнул в документы, сверяя текст.

— Охренеть… Слово в слово. Вы что, выучили все это наизусть?

Видимо, мое удивление было достаточно искренним, потому что Панасыч вдруг очень неожиданно улыбнулся. А такое за ним практически не водится.

— Он враг, Алексей. О врагах надо знать все. Не отвлекайся, слушай.Тем не менее Мюллер доказал, что такие специалисты, как он, могли сделать в национал-социалистической Германии карьеру, даже если против них выступала партийная организация. В январе 1937 года, вскоре после того, как из Мюнхена на него пришла отрицательная характеристика, обер-инспектор Мюллер перескочил три ступени иерархической лестницы. Вскоре после этого он получил звание штандартенфюрера СС.

Шипко говорил, продолжая расхаживать прямо передо мной. Он по-прежнему ни разу не посмотрел в сторону папки, лежавшей на столе в открытом, кстати, виде, и это реально не могло не впечатлять.

— Итак, Алексей, какой главный вывод ты должен сделать из всего сказанного? — Чекист остановился, а затем, резко повернувшись ко мне, вопросительно поднял брови.

— Амбициозен, высокомерен, хитрый. Знает, как удержаться на плаву даже при откровенной нелюбви со стороны однопартийцев. Возможно, негатив к нему испытывает и остальное окружение. Га данный факт нужно обратить внимание и проверить его. Двуличен. Даже в службе. Человек, про которого можно сказать — и вашим, и нашим. На сегодня он просто выбрал сильную сторону и всячески демонстрирует преданность этой стороне. Очевидно, ему удаётся доказывать свою полезность действиями, либо второй вариант, как говорят в народе, без мыла в жопу влезет.

Мой ответ вызвал у Панасыча усмешку. Однако, по его взгляду я понял, что в общем — он доволен.

— Ну… Если убрать про жопу", в общих чертах мыслишь верно. Мюллер крайне заинтересован в своей карьере и в доверии со стороны вышестоящих фашистов. Поэтому, если он вслед за Риекки поверит, что ты человек для него крайне полезный и нужный, непременно этим воспользуется. Соответственно, Алексей, тебе предстоит стать его правой рукой во всех не самых чистоплотных вопросах. Официально это, конечно, невозможно. Даже члены РОВС при их огромной ненависти к большевикам и коммунистам, не могут служить в немецких войсках, а в спецслужбах тем более. Но у тебя есть некоторые крайне полезные для Мюллера качества. По крайней мере, именно в рамках твоей легенды. Первое — ты расскажешь ему, что прошёл обучение в секретной школе НКВД, а значит, легко можешь принять участие в поиске советских разведчиков и диверсантов на территории Германии. Да-да-да… Ты ему это непременно расскажешь. Второе — ты ненавидишь советскую власть за убитых родителей и все, что с этой властью связано, тоже ненавидишь. Отец твой в своё время имел хорошие знакомства в Берлине, Мюллеру данный факт точно придётся по душе. Третье — ты вырос в детском доме. Ты знаешь, как зубами рвать горло тому, кто тебе мешает…

Шипко заметил, наконец, мой удивлённый взгляд, который стал таким еще после упоминания секретной школы, и снизошел до пояснения:

— Мюллер придёт к такому выводу после твоих откровений. В общем, Алексей, ты будешь работать на врага в самом сердце Третьего Рейха. Нам нужен доступ ко многим секретным документам и нам нужен доступ к делам тех, на кого обратит внимание отдел Мюллера. Это — начало. Первый этап, подготовительный. Основные инструкции ты получишь на месте, в Берлине. Рассчитывай, что твое прибытие в Германию должно произойти не позднее двух недель от того дня, как ты встретишься с Эско Риекки. Связи не будет. Имей в виду. Никаких связных, никаких контактов. В Берлине твоя группа найдёт тебя сама. Им я тоже оставлю определенные инструкции. Ну и… Будь готов ко всему, Алексей. Дело предстоит не только опасное, но и грязное.

Сказать честно, я, конечно, слегка охренел. Естественно, как любой человек из очень далёкого будущего, я смотрел фильм про Штирлица. И вот мне вообще ни разу не хотелось оказаться на его месте. Даже не из-за той опасности, которая постоянно маячила за спиной разведчика. Просто… Одно дело шпионить, собирать сведения и все такое. Но совсем другое непосредственно работать на фашистов. Большой вопрос, чем конкретно мне придется заниматься.

В любом случае, в тот день Шипко «чёрным по белому» сказал — на этапе Финляндии моя главная задача убедить Эско Риекки, что я редкостный мудак. Конечно, чекист использовал немного другие выражения, но суть была именно такой.

Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, я решил, что необходимо сразу произвести нужное впечатление на господина Риекки. Тем более, и он тормозить со своими проверками тоже не стал. К тому же времени, скажем прямо, не особо много.

В общем-то, план мой был достаточно прост и предельно ясен. По всем параметрам разумных людей, если я — шпион или разведчик, то мое поведение должно выглядеть максимально нормальным.

Вот к примеру, покормили меня в ресторане, проводили в номер. Теперь нужно искупаться, переодеться, а затем… выспаться. Или пойти прогуляться по парку, который я видел прямо напротив гостиницы, и потом один черт вернуться обратно, чтоб выспаться. Шпион постарается сильно не привлекать внимания и даже наоборот, будет тщательно строить из себя хорошего человека, чудом вырвавшегося из лап большевиков.

Я же рассудил иначе. Сбежать из ненавистного Союза и просто тупо сидеть в номере, ожидая появления Эско Риекки? Ну уж нет. Хотите мудака, который подойдёт для сотрудничества с фашистами? Ок. Будет вам такой персонаж.

Эско Риекки несомненно «приятно» удивится. Очень скоро у него не останется ни одного подозрения на мой счет. Именно из-за того, что я им тут в Хельсинки устрою локальный бразильский карнавал.

По сути, именно так Панасыч обозначил первый этап нашей секретной операции. Привлечь нужное внимание в нужном месте. А уж какими методами я этого добьюсь — извините. Война — фигня, главное — маневры.

Приступить решил сразу после обеда. Не будем оттягивать.

— Что господин Витцке желает? — С тоскливым лицом поинтересовался тот самый Олав, которому доверил мою персону начальник сыской полиции.

Из ресторана, спустя час, грустный администратор проводил меня по месту назначения. Судя по кислому лицу, данный факт причинял ему неимоверную душевную боль.

Как только мы оказались в номере, я сразу понял, почему. Это было что-то типа «люкса». Две комнаты, душ, туалет, дорогая мебель все с теми же вензелями, ангелочками и позолотой, на полу лежал огромный ковер. Окна номера выходили прямо на парк, который располагался возле гостиницы. То есть вид — шикарный.

Рядом с огромной кроватью с балдахином я заметил небольшой столик. На столике — ведерко со льдом и шампанским. Чуть в стороне — вазочка с черной икрой. Получается, раз я русский, то на другие варианты демонстрации гостеприимства ума у персонала не хватило. Шампанское и чёрная икра… Хоть бы водки тогда с блинами притащили.

Но дело не в этом. Просто, думаю номер был занят далеко не обычным, рядовым гражданином. Или гражданкой. А Олаву пришлось подсуетиться и выпроводить гостя ради какого-то непонятного бомжа.

Я окинул номер оценивающим взглядом, потом стянул сапоги и прошёлся по большой комнате-гостиной. При этом лицо Олава стало совсем печальным. Потому как снятые сапоги вообще ни разу не улучшили ситуацию. Портянки выглядели еще хуже, чем обувь.

— Господин Витцке желает, чтоб ему принесли новый костюм. — Ответил я администратору.

Сам при этом отодвинул шторку и посмотрел в окно. На всякий случай оценил расположение. Да, парк. Этаж — третий. Внизу густо растут деревья, жухлой листвы на них почти нет. Здесь, конечно, немного теплее, чем в Москве, однако, весна только началась.

Тем не менее, в случае крайней необходимости, свалить через окно можно. Не факт, что благополучно, но бывают ситуации, когда лучше плохо, чем вообще никак.

— Костюм? — Бестолково переспросил Олав, глядя на меня по-совиному округлившимися глазами.

— Костюм. — Я повернулся к финну лицом. — Что вас удивляет в этом слове или кажется непонятным? Вы вроде бы неплохо изъясняетесь по-русски. Мне нужен новый костюм. Желательно, приятного, серого цвета. И сорочку, пожалуйста, будьте любезны. Белую. А! Ну и обувь, конечно. Сам понимаете, в том, что имеется, я не могу отправиться в приличное заведение.

— Но… Где я вам такое…

— Послушайте, милейший. — Перебил я Олава. — Вы же видели, кто привел меня в вашу чу́дную гостиницу. Как думаете, сильно ли расстроится господин Риекки, если я пожалуюсь ему на плохое обслуживание? Вы хотели, видимо, спросить, где вам взять новые вещи? Придумайте. А стоимость запишите на счет господина Риекки. Уверен, он у него здесь открыт. И не забивайте мне голову подобной ерундой. Идите уже.

Я взмахнул рукой, указав администратору на дверь.

Олав тяжело вздохнул. Смотрел он так, будто в этот момент очень сильно хотел пожелать нам обоим, и мне, и господину Риекки провалиться к чёртовой матери. Однако, профессиональная выдержка оказалась сильнее.

— Хорошо, господин Витцке, все будет.

Финн попятился назад, собираясь выйти из номера.

— Ах, да! Вот еще что… — Остановил я его. — Мне нужно денег. Ссудите, будьте добры. Собираюсь приятно провести этот вечер. Ну и тоже запишите на счет начальника сыскной полиции. Он точно не будет против.

Олав просто молча кивнул и исчез за дверью.

— Вот и хорошо… — Протянул я и направился к ванной комнате.

Дел не в проворот. Эско Риекки должен быть сильно во мне заинтересован. А ничто так не бодрит людей, как крепкая и здоровая конкуренция. Поэтому я намерен познакомиться с местной русской интеллигенцией, если говорить образно. А если конкретно, то с членами РОВС.

Финляндия, Хельсинки, март 1939 года

Эско Риекки всегда считал себя умным человеком. Пожалуй, даже мудрым. Именно поэтому он в любых обстоятельствах старался держать свои настоящие чувства и эмоции под контролем. Любые непозволительные всплески злости, агрессии или, не дай бог, расстройства — это верная помощь врагам, которые непременно воспользуются слабостью начальника сыскной полиции. А такого допускать никак нельзя, когда за спиной вся страна смотрит и надеется только на Эско.

Но вот сегодня, именно сегодня, господин Риекки вдруг почувствовал то, чего давненько в его жизни не бывало. Он почувствовал, как теряет контроль. Ему до ужаса, до зубовного скрежета хотелось взять что-нибудь потяжелее и со всей силы разбить об стену.

Виной всему был этот чертов коммунист. Если, конечно, Алексей Витцке вообще является коммунистом. Эско мог дать обе руки на отсечение и, возможно, даже ногу, что парень, которого он отправил в гостиницу, такой же приверженец учения Маркса, Энгельса и Ленина, как и сам Риекки. То есть — никакой.

От Алексея не просто веяло, от него бессовестным образом несло чем-то очень, очень знакомым. Чем-то далеким, но крайне раздражающим. И господин Риекки знал наверняка, настоящие коммунисты у него таких ощущений не вызывают. Они — идейные. Их вдохновляют совершенно нелепые, где-то даже опасные мысли, но в их присутствии Эско не испытывал и десятой доли того, что вызывал в нем этот русский парень.

И вроде бы логично. Судя по короткой информации, предварительно полученной от Витцке, он все эти годы просто вынашивал мысль о мести за гибель родителей, соответственно, притворялся. Конечно, истинным коммунистом он быть не может. Но дело не в этом. Точно не в этом.

Дело в том, что рядом с парнем, который в разы младше самого Эско, начальник сыскной полиции почему-то чувствовал себя… идиотом. Да. Вот именно так. А подобные чувства у него возникали лишь единожды. Когда по истечению обстоятельств ему пришлось близко познакомиться с некоторыми представителями РОВС. С их верхушкой. В частности, с Алексеем Петровичем Архангельским, потомственным дворянином.

Вот тот смотрел на господина Риекки, так же, как и Алексей. Свысока, уверенно, нагловато. Хотя внешне старался соблюдать приличия.

Но там еще понять можно. В восприятии Архангельского, по старой привычке, Финляндия, как и сам Эско, — это маленькая, крохотная, не особо достойная внимания, часть бывшей империи, с которой приходится сотрудничать исключительно в силу обстоятельств. Задворки, можно сказать.

Смех да и только. Главное — скитаются по Европе, как бедные родственники, а гонору не убавилось. Российской империи уже в помине нет, даже дураку понятно, вряд ли удастся ее возродить в прежнем виде, а они все носами крутят. Вот что-то подобное вызывал у начальника сыскной полиции грязный, чумазый парень, с вещевым мешком за плечами.

Вроде бы Алексей разговаривал вполне уважительно, но у господина Риекки за время их не сильно продолжительной беседы возникло ощущение, будто Витцке над ним форменным образом издевается. И даже, что совсем уж ни в какие ворота не лезет, насмехается. Но так умело он это делал, что подкопаться не подкопаешься.

Именно поэтому, если говорить откровенно, начальник сыскной полиции слишком быстро «свернул» их встречу в «охранке». Ему ужасно не понравилось чувствовать себя глупым. И даже возникло подозрение, что его наглейшим образом дурят.

Эско решил поступить следующим образом. Витцке от отправил в гостиницу, в лучший номер. Естественно, за этим номером очень пристально приглядывали. Он крайне удобно устроен для подобных мероприятий. Особенно, если знать, что одна из картин, украшающих стены в спальне, прикрывает слуховое окошко, ведущее в соседний номер.

В данный момент там остался надежный человек Эско, главная задача которого, внимательно слушать все, что делает или говорит русский. Можно было бы, конечно, поставить микрофоны, но времени нет. Это сыскная полиция непременно сделает, как только представится возможность. Кто же знал, что таинственный перебежчик окажется именно таким экземпляром.

Эско вообще изначально предполагал, что вся их беседа с потенциальным шпионом уложится не более, чем в час. Для этого достаточно спуститься в подвал и популярно пояснить парню, что у него есть лишь один правильный путь — говорить правду.

Однако, еще до того, как Витцке произнёс свою фамилию, только при одном взгляде на него, Эско понял, этого можно убить, но он ничего не скажет. Вот такая вот появилась у начальника сыскной полиции уверенность. Поэтому он и выбрал другую тактику, более хитрую.

Нужно убедить парня в своей искренней дружбе. Тем более, факт знакомства с его отцом, хоть и мимолетного, весьма кстати. Чувствовал господин Риекки всеми фибрами души, Алексей Витцке на самом деле обладает ценой информацией. Причём такой, которую можно очень хорошо втюхать. Главное, понять, кому.

Кроме «слухача», еще двое ребят из сыскной полиции сидели в холле гостиницы. Эско полагал, вряд ли сегодня Витцке рискнет куда-нибудь высунуть нос, он же не дурак. Тем более, если его столь нелепым образом пытаются внедрить.

Однако на всякий случай Риекки оставил парочку сотрудников для контроля. Естественно, все эти люди были одеты в обычные, повседневные костюмы и никак своей принадлежности к сыскной полиции не выказывали.

Сам же Эско срочно решил встретится с одним человечком, который мог поведать что-нибудь важное об Алексее Витцке. Прежде, чем найти применение этому парню, нужно разобраться, не врет ли он. Опыт подсказывал Риекки, что люди в своих интересах способны на крайне удивительные вещи.

Дело в том, что начальнику сыскной полиции очень нравилось таскать каштаны из огня чужими руками. Особенно, если эти руки принадлежат военной разведке, которую господин Риекки ненавидел всей душой, однако в некоторых моментах, удобных ему, считал вполне полезной. Конечно, ненавидел не так, как русских или коммунистов, но все же. Военная разведка в личном списке ненавистных вещей стояла у Эско на третьем месте.

Причин для этого было много. Одним из самых ярких, втройне усиливших ненависть, являлся эпизод с похищением первого президента Финляндии Каарла Юхо Стольберга и его жены Эстер, которое произошло семь лет назад, в октябре 1930 года. Надо признать, случай получился совершенно нелепый, но Финляндия запомнила его надолго. Как яркий пример человеческого идиотизма.

Вечером того злополучного дня, когда ничто не предвещало беды, вдруг стало известно о пропаже бывшего президента. Все отделы и управления полиции стояли буквально на ушах. В том числе и Центральная Сыскная Полиция.

Для Эско это был, можно сказать, плевок в лицо. Всем известно, в маленькой Финляндии без ведома господина Риекки не происходит вообще ничего. А тут — украли президента! Хоть и бывшего. Но это же не носок, не кошелек и даже не колье какое-нибудь. Это — один из весьма известных граждан. Поэтому случившееся Эско принял близко к сердцу, расценив похищение Стольберга как личное оскорбление.

Еще сильнее взбеленился начальник сыскной полиции, когда ситуация разрешилась и стало понятно, что она достойна звания абсурдной комедии. Потому что главным клоуном во всем представлении по итогу выглядел сам господин Риекки.

Началось все с того, что офицеры, принадлежалвшие к крайне правой националистической организации «Замок Финляндии», находясь с инспекцией в городе Сортавала, грубейшим образом нарушили «сухой закон». Проще говоря, изрядно напились. Или, судя по тому, куда привела их пьянка, нажрались в усмерть.

Среди этой компании в том числе был начальник Генерального штаба генерал-майор Валлениус. Именно у этого «одарённого» человека родилась идея похитить первого президента Финляндии, известного своими либеральными взглядами.

Зачем? На этот вопрос никто из участников случившегося ответить не смог, что было вполне закономерно. Потому как в их тупом, совершенно тупом поступке не имелось вообще никакой логики. Именно поэтому Эско и заподозрил, что выпад был сделан исключительно в его адрес.

В дальнейшем, уже в ходе судебных разбирательств, похищение президента называли «неудачной пьяной выходкой». Потом выяснилось, что первоначальными организаторами данного мероприятия, заслуживающего звание самого абсурдного и бездарного, выступили полковник Генштаба Кууссари и секретарь правой организации «Замок Финляндии» Яскари.

Эти, прости Господи, идиоты нашли нескольких исполнителей рангом пониже, используя упомянутого ранее Валлениуса. Последние поймали Стольберга на лесной дороге в пригороде Хельсинки, мирно прогуливающегося со своей супругой, и силой принудили его сесть в машину. Карты сбила супруга президента Эстер — она потребовала взять ее с собой. В результате машина уехала с двумя пленниками, а одного соучастника оставили в лесу. Идиотизм? Конечно. Но и это не все.

Похитители привезли Стольберга в соседний город и… просто высадили его на улице, потому что не знали, как поступить дальше. Тот, естественно, связался с полицией, сел на поезд и поехал обратно в Хельсинки. В отличие от своих похитителей Стольберг точно идиотом не был.

Исполнители данного… хм… и преступлением назвать стыдно. В общем, исполнители от небольшого ума решили тоже вернуться обратно на том же самом поезде, в котором ехал бывший президент, где их и арестовали. Потому как Стольберг данных господ сразу узнал.

Полиция быстро добралась до организаторов и вдохновителей. Янне «сдал» Кууссари, а тот в свою очередь дал показания на Валлениуса. Замкнутый круг. Господа валили друг на друга вину, преуменьшая своё личное участие.

Эско Риекки носом рыл землю, пытаясь докопаться до истины. И не только носом. Он поднял на уши все, что мог. Что не мог, тоже поднял. Однако похищение бывшего президента ни с какой стороны не имело никакого обоснования.

Кууссари, в конце концов, стал личным врагом Риекки. Дошло до того, что он стал обвинять самого́ начальника центральной сыскной полиции в организации похищении. Таковыми были общеизвестные факты.

Однако, Эско Риекки прекрасно понимал, все не так, как выглядит на первый взгляд. Кууссари, например, был в числе первых руководителей разведки Финляндии и это — серьёзный звоночек. Заячьи уши торчали даже не из Генерального штаба. Ничего подобного. Они торчали из военной разведки.

Невозможно допустить, будто случившееся — чистая импровизация. Эско прекрасно знал, истинные вдохновители и режиссеры «мероприятия», избежали наказания, спокойно наблюдая из Управления военной разведки за происходящим. У Эско были все основания думать именно так.

Отношения между Центральной Сыскной Полицией и военной разведкой после этого инцидента, естественно, не улучшились, а даже наоборот, вышли на новый уровень. Это стало личным, крайне болезненным делом для Риекки. Он пользовался теперь каждой возможностью, чтоб сделать ответный плевок в лицо своих врагов.

Именно по этой причине и не по какой другой он извернулся, исхитрился, но увел потенциального шпиона или обычного перебежчика, не важно, из-под носа у Военной разведки. И вот шутка вся в том, что сейчас, проведя меньше часа в компании Алексея Витцке, Эско уже не был уверен, будто сделал верный ход. Хотя, и это факт, он чувствовал, в парне что-то есть. Что-то важное.

Конкретно в данную минуту господин Риекки хотел поговорить с одним из сотрудников ненавистной военной разведки. Причина подобного желания заключалась в следующем.

Каким бы не был Меландера, Эско знал, начальник разведки уже напряг своих людей, дабы те прошерстили местность до самой границы вдоль и поперек. Соответственно, зачем суетиться сыскной полиции, если нужную информацию можно вытащить из сведений разведки.

Несомненно, рассказ Витцке о том, как он шёл по лесам, должны были проверить. Причем, проверить основательно и быстро. Вот это интересовало господина Риекки в первую очередь.

И дело было не только в том, что необходимо убедится в правдивости слов русского. Напряжения добавляли эмоции, которые возникали у господина Риекки рядом с Алексеем. Ему показалось, будто тот не просто насмехается, а с вызовом. Мол, поймай меня, дурак, если сообразишь, каким образом.

У начальника сыскной полиции имелся свой осведомитель в самом серце разведки, в ее центральном аппарате. Этот человек плотно сидел «на крючке». Звали его Йоханен Вертари.

Офицером он был неплохим, исправно служил без каких-либо серьезных замечаний, кроме одного — сильно любил выпить и частенько наведывался в питейные заведения Хельсинки. Несколько лет назад, изрядно набравшись, Вертари устроил безобразную драку, в которой серьезно пострадал молодой парень. Естественно, в заведение, где это произошло, вызвали полицию.

Вертари, видимо от небольшого ума, когда его попытались отправить в участок, пустился наутек. Закончилась история тем, что горе-офицера взяли под стражу. Делом быстро заинтересовалась Центральная сыскная полиция. Все же не обычный гражданин, а военный.

Эско Риекки предложил Вертари простое решение проблемы. Полиция «забывает» о его проделках, улаживает все дела с потерпевшим, а Йоханен спокойно ходит на службу. Единственное условие — теперь он должен по первому требованию встречаться с Эско и сообщать о том, что происходит в стенах Управления военной разведки. Естественно, когда стоит вопрос: служебный долг или своя собственная благополучная жизнь, любой человек выберет себя любимого.

Для предстоящей беседы с осведомителем начальник сыскной полиции назвал местечко, неподалёку от весьма известного в Хельсинки увеселительного заведения. Отправил предварительно весточку Вертари, еще из «охранки», отвез Алексея в гостиницу и поехал к глухому тупику, находившемуся справа от входа в салон мадам Жульет.

С одной стороны, по улице сновало много людей и мало кто обратил бы внимания на парочку мужчин, тихо беседующих в подворотне. С другой стороны, возле салона особо никто не задерживался. А посетители, так вообще проскакивали внутрь очень быстро. В общем, по мнению Эско место было выбрано идеально.

— Что нового? Как поживает мой товарищ Ларс Меландера? — Спросил начальник сыскной полиции, едва к нему приблизился нервно оглядывающийся по сторонам мужчина в шляпе, надвинутой на глаза.

Идиот, честное слово. Он так пытается быть неприметным, что от своего усердия наоборот привлекает лишние взгляды. Благо, рядом с борделем, а по сути именно этим и занимается мадам Жульет, продает любовь за деньги, столь глупое поведение расценят просто как нежелание быть замеченным.

— Смотря что вы имеете в виду, господин полковник. — Вертари выглядел слегка заведенным.

— Ну перестань, Йоханен, ты прекрасно понимаешь, о чем идёт речь.

— Понимаю. — Вздохнул осведомитель. — Сегодня начальство было не в духе. Вы увели из-под носа жирного зайца. И сами понимаете, это мало кому понравилось.

— Вот! Про зайца давай поговорим. Что удалось выяснить? Выясняли же? Не могли не выяснять. — Оживился Риекки.

— Да. Он действительно скитался несколько дней. Причем, советскую територии прошел быстро, а вот петлял уже неподалёку от границы с нашей стороны. Военная разведка стоит на ушах. Потому что, петляя, он три раза переходил туда-обратно, но его вообще не заметили пограничники. Два места стоянки нашли. Две ночи он провел под носом у наших вояк.

— Интересно… — Эско потер подбородок рукой. — Что выяснили помимо этого?

— В карельской деревеньке, которая ближе всего к тому месту, откуда теоретически явился перебежчик, вчера была суета. Прибыли люди в гражданском, но местные уверены, что это — чекисты. Докумениами не трясли, что показательно. Представились сотрудниками милиции. Но нет. Это НКВД. Вели себя соответствующе. Допрашивали каждого на предмет помощи какому-то парню. Мол, он по-любому должен был пройти через это поселение. Судя по вопросам, заяц своим ходом двигался от Петрозаводска. По описанию тоже похоже. Вероятность того, что он действительно организовал себе побег, если так можно выразиться, крайне велика…Господин полковник, вы меня слушаете?

Вертари тронул начальника сыскной полиции за плечо. Просто Риекки стоял рядом, но смотрел совсем в другую сторону. Он смотрел как к заведению мадам Жульет приближается молодой господин, в светлом сером костюме, стильной шляпе и коричневого цвета ботинках.

Шел этот парень легкой походкой, на ходу что-то напевая себе под нос. Начальник сыскной полиции со свистом втянул воздух сквозь зубы, а потом вдруг злым голосом рявкнул:

— Ненавижу русских! Сумасшедшие! Психи! И где, твою мать, мои придурки? Почему он один? Почему он вообще здесь?

Глава четвертая

Я показываю товар лицом

Олав оказался славным малым. Правда, с тонкой душевной организацией, но я решил простить ему эту мелочь. Финны, что с них взять? Никакой тяги к авантюрным приключениям.

Он сильно нервничал. Руки администратора еле заметно, меленько, тряслись, когда он протягивал мне одежду. Я, демонстративно не замечая состояния Олава, с важным видом кивнул:

— Благодарю. Очень неплохо.

Забрал костюм, ботинки, заодно проверил карманы брюк. Обнаружил свернутую аккуратной пачкой стопку денег. Говорю же, славный малый, хоть и трусоват. Впрочем, для моих целей как раз такое подходит. Думаю, Олаву предстоит оказать мне еще какую-нибудь любезность.

Администратор попятился к двери, собраясь быстренько выскользнуть в коридор, но я окликнул его:

— Погодите, милейший.

Финн замер. Взгляд его снова стал тоскливым-претоскливым.

— Господин Витцке еще что-то желает?

Вот честно говоря, мне даже стало жаль бедолагу. Но, как гласит народная мудрость, своя рубашка ближе к телу. А народ не дурак, он фигни не скажет.

— Где я могу найти в этом городе соотечественников? Только сразу уточню, не обычных граждан. Меня интересует так называемая белая гвардия. Или, если говорить еще конкретнее, русский общевоинский союз. Уверен, вам знакомо данное сочетание слов из-за дружбы с начальником сыскной полиции. Да и вообще, секрет из своего существования данная организация не делает.

— Я не знаю… Не понимаю…

— Олав… — Я покачал головой всем своим видом выражая досаду. — Ну что ты за человек такой. Хорошо ведь общались. Подружились. А ты начал… Послушай, мне нужно разыскать определённых людей. И я знаю, ты точно понимаешь, о чем идёт речь. Давай, в двух словах обрисую дальнейшую перспективу, если мы сейчас рассоримся. Я могу отправиться обратно в ресторан вашей чудной гостиницы. Сесть там, заказать водки, закуски. Много водки. Мы, русские, те еще весельчаки. А потом учинить пьяный дебош, требуя немедленно позвать кого-нибудь из упомянутой организации. Речь про РОВС, конечно. Потом сказать господину Риекки, что…

Я подошел ближе к финну, наклонился вперёд и на ухо ему прошептал:

— Будто это меня надоумил Олав, вот что могу сказать. Угадай, почему говорю сейчас настолько тихо и мои слова слышишь только ты? Потому что я знаю, в этом номере организована система прослушки или имеется возможность подглядывать за посетителями. У вас приличное заведение. Интересно, что будет, если вперемешку с требованием указать мне пальцем на соотечественников определенного толка, я еще упомяну нечистоплотность руководства отеля? Гости ваши — далеко не простые обыватели. Думаю, им сильно не понравится подобная информация. А твоему начальству сильно не понравится, что эту информацию пьяный русский тоже узнал от тебя.

Я отстранился от Олава и с улыбкой уставился на его несчастную физиономию. А потом не менее радостным тоном спросил:

— Итак. Где вы порекомендуете провести сегодняшний вечер, Олав?

— Думаю, господину Витцке, как любому молодому мужчине, стоит посетить заведение мадам Жульет. Насколько мне известно, там каждый вечер собирается интересная компания за различными беседами. — Ответил администратор, при этом кинув быстрый взгляд в сторону спальни.

Вообще, конечно, мужик не слишком хорош в конспирации. Только что подтвердил мои подозрения.

Отлично. Значит, я прав. Тут на самом деле есть какая-то система наблюдения и находится она в соседней комнате. Сразу так и подумал. Неспроста ведь Риекки настаивал на конкретном номере. Как дети, честное слово…

Вот и отлично. Вот и чу́дно. Значит, когда исчезну из гостиницы, начальник сыскной полиции наверняка достаточно быстро выяснит, куда я отправился.

На то, чтоб выпроводить администратора и переодеться, мне потребовалось буквально пятнадцать минут.

— Черт… А я хорош…

С интересом изучил свое отражение в зеркале.

Несомненно, за время, проведенное в секретной школе, Алеша изменился. Это уже не тот ушастый головастый худой пацан, которого я увидел в отражении буфета, когда понял, что оказался в теле деда.

Занятия Молодечного, на которых он гонял нас как проклятых, ежедневные пробежки и капитально изменившийся образ жизни, сделали свое дело. Теперь из отражения на меня смотрел достаточно крепкий, симпатичный, уверенный парень. Да и костюмчик, надо признать, сидел отменно. Олав четко угадал с размером. Причем, с размером обуви тоже.

Я усмехнулся, нацепил шляпу и вышел из номера. Ключ на стойку администрации решил не заносить. Уверен, в холле по-любому крутятся люди Риекки. Я, конечно, планирую, чтоб начальник сыскной полиции узнал, где ошивается его «гость», но чуть позже. Иначе он мне помешает, а встретиться с соотечественниками необходимо.

Не успел сделать нескольких шагов по коридору в сторону лифта, как дверь одного из номеров распахнулась и оттуда выскользнула женщина. Невысокого роста, стройная, весьма симпатичная. По крайней мере на первый, мимолетный взгляд. И еще от нее потрясающе вкусно пахло. Вкусно не в плане гастрономии, конечно. Не пирожками. Это был тонкий, будоражащий обоняние аромат духов.

Женщина оглянулась, заметила меня и как-то стушевалась. Однако возвращаться в номер не стала. Наоборот, закрыла замок и собралась уйти.

Одета она была в темно-синюю блузку и такого же цвета юбку, длиной едва ли не в пол. На голове — широкополая шляпа, практически полностью прикрывающая лицо незнакомки.

Честно говоря, немного не соответствующий нынешней моде наряд. Хотя, дамочка может быть какой-нибудь экзальтированной иностранкой. Мало ли, чего ей пришло в голову наряжаться подобным образом. Она мне в любом случае очень подходила в качестве отвлекающего маневра из-за своего необычного вида.

— Bonjour, laissez-moi vous demander ce que fait une belle rose dans cet arrière-pays… — Начал я по-французски.

Стереотипно, да. Согласен. Если ловелас, то непременно француз или итальянец. Но почему-то рядом с незнакомкой мне захотелось изобразить из себя именно француза. Было что-то в ней такое… Особенное…

Потом сразу же, без заминки, подскочил к ней совсем близко, ухватил ее руку, затянутую в ажурную перчатку, и поднёс к губам.

Вообще, если откровенно, мне сильно приглянулась шляпа. А вернее, поля это шляпы. Когда культурно приобниму дамочку и вместе с ней выйду из лифта, слегка наклонившись к женскому ушку, в которое буду плести какую-нибудь романтичную, приятную чушь, сыскари Риекки не обратят внимания на невзрачного спутника привлекательной особы. Да и потом, под полями ее шляпы можно спрятать еще парочку человек. Просто огромный гриб, а не шляпа.

Конечно, полицейские по-любому в курсе, что Олав притащил мне одежду. Однако, даже если эти ребята видели костюм своими глазами, даже если щупали, это все равно не даст им никаких бонусов.

Я не зря попросил именно серый цвет. Психология человеческого восприятия такая, глаза обращают внимание на то, что им велел искать мозг. А это — молодой парень в сером костюме, если допустить, что Олав успел доложиться.

По факту же из лифта выйдет женщина, со спутником. И в данном случае серый цвет — никакой. Сыскари обязательно заметят дамочку, ее невозможно не заметить, а вот я им на хрен буду не нужен. Поэтому данная особа мне сейчас необходима.

Лучший способ понравится женщине — сразу, сходу сказать ей что-то приятное. Глупое, банальное, не особо содержательное. Главное — очень приятное.

Конкретно моя фраза прозвучала как вопрос: что делает в этом захолустье прекрасная роза? Вот о чем я поинтересовался, припав к женской ручке.

— Господи… Как же вы мне надоели…Идиоты тупые… Хоть отстреливай, как собак…– На чистом русском тихо выдала незнакомка, очевидно приняв меня за иностранца, который сказанного не поймёт. А потом добавила с милой улыбкой. — Bonjour. Merci pour le compliment, mais la rose est presse…

— Ооо… — Я слегка прибалдел от неожиданности.

Не от того, конечно, что дамочка меня сейчас отшила своим ответом, мол, роза сильно торопится. Если эту фразу перевести на обычный, простой язык возможного флирта, я только что был послан к черту. Просто… Русская? Серьезно? Прямо так сразу?

— И куда торопится роза? Позвольте, провожу. Теперь обязан это сделать, раз уж такое совпадение получилось. Встретить соотечественницу в первый день пребывания в Хельсинки… — С улыбкой сказал я, переходя на великий и могучий.

При этом подхватил женщину под руку и буквально потащил ее к лифту. Ну не в том смысле, что прямо волком, конечно. Это было бы очень странно. Просто воспользовался ее растерянностью и замешательством. Она даже не заметила, что мы достаточно быстро удаляемся от номера.

— Черт… Вы русский…– Дамочка немного смутилась. — Извините, я подумала, очередной поклонник из иностранцев. Они бывают очень назойливы. К тому же ваш французский… Примите комплимент. Звучит, будто родной язык. Нахожусь здесь в Финляндии, можно сказать, инкогнито, но некоторые ухитряются каким-то чудесным образом вызнавать, где именно я остановилась. Это уже третий отель, в который переехала за неделю. Не принимайте на личный счет.

— Ого. Вы такая знаменитость? Разочарую вас, наверное, но мне вы просто приглянулись как красивая женщина. Понятия не имею, за какие заслуги вас можно преследовать.

Я улыбался максимально очаровательной улыбкой, на которую только способен, продолжая увлекать незнакомку в нужную мне сторону. Мы уже вошли в лифт, а она не заметила этого. Тем более, ее отчего-то сильно удивил факт моей неосведомлённости и дамочка теперь смотрела исключительно мне в глаза.

— Вы серьёзно? Не знаете, кто я?– Женщина удивлённо изогнула тонкую бровь.

Понятия красоты у них, конечно… Не бровь, а просто ниточка. Хотя, надо признать, привлекательную внешность незнакомки это не портило. Вообще.

Я попытался определить ее возраст, чисто ради интереса. И не смог. Так-то, вполне очевидно, она не работяга. Не белошвейка, не секретарша. Что там еще можно назвать из женской работы в этой стране. Дамочка явно следит за собой. Но вот ее взгляд, точно не принадлежит молодой, неопытной особе.

— Абсолютно серьезно… Первый, пожалуйста…

Я многозначительно посмотрел на лифтёра, намекая, чтоб он тактично отвернулся, а не таращился совсем уж в наглую. Лифтёр смутился и молча нажал кнопку.

— Вы какая-то важная личность? Оооо… Может вы сбежавшая из России княжна?

— Ну…Почти. — Незнакомка рассмеялась, — Ольга меня зовут. А вы?

— А я — Алексей. И я чертовски рад встретить в Хельсинки столь очаровательную особу.

В общем, все прошло как нельзя лучше. Из лифта мы с ней буквально выпорхнули, словно самая настоящая влюбленная парочка. Видимо, Ольга и правда искренне была рада этому случайному знакомству.

Я, соответственно задуманному, рассказывал шутки-прибаутки, наклонившись прямо к спутнице, а она тихо смеялась.

Через холл проскочили быстро, но я успел выцепить взглядом двоих типо́в в гражданском. Они слишком рьяно читали газеты. Оба. И газеты у них, самое смешное, были одинаковыми. При этом, ребятушки отслеживали все, что происходит вокруг, внимательным взглядами поверх страницы.

— Ну что ж, Алексей…Рада была с вами познакомиться. — Улыбнулась Ольга, когда мы оказались на улице.

Возле подъезда гостиницы стоял автомобиль, который, судя по всему, ждал мою новую знакомую.

— И я. Но у меня остался вопрос. Вы так и не рассказали, что за безумная популярность преследует вас?

— А вот и не скажу. — Она снова засмеялась, ударив легонько меня ладошкой по руке, которой я придерживал ее локоть. — Хочу остаться для вас загадочной особой. Всего доброго.

Ольга послала мне воздушный поцелуй и скользнула в автомобиль.

Как только машина отъехала на достаточное расстояние, я оглянулся по сторонам, а затем остановил первого попавшегося финна, чтоб спросить, как разыскать салон мадам Жульет. Финн посмотрел на меня так, будто я ему в душу плюнул. Не знаю, может мой вопрос задел его нравственно чистую натуру, а может у мужика просто случился приступ зависти. В любом случае, направление он указал.

Нужное заведение находилось не очень далеко, и я стоял перед его дверью буквально через десять минут. Настроение было на удивление отличное. Мне кажется, из-за Ольги. От короткого общения с ней осталось приятное послевкусие.

Внешне салон выглядел скромно. Это оказалось небольшое здание в два этажа, и оно, вот ведь удивительно, находилось не на перекрёстке, а в глубине улицы. Видимо, бордель не так важен, как всякие гостиницы и полицейские конторы.

Естественно, слово «салон» меня вообще ни разу не ввело в заблуждение. Тем более, в Европе приходилось посещать подобные места в своей настоящей жизни. Чего уж скрывать. Человеком я тогда считался неженатым, свободным. Бывало всякое.

— Ого… У нас новый гость. — Раздался приятный женский голос.

Не успел я перешагнуть порог, как мне навстречу двинулась красивая блондинка лет сорока. Ее строгое платье вообще никаким образом не намекало на специфику заведения, где мы находились. Волосы были собраны в какую-то замысловатую прическу. Макияжа — минимум. В руках она держала длинный мундштук с папиросой.

Я расплылся улыбкой при виде мадам Жульет. А что-то мне подсказывает, это именно она. Говорила дамочка по-фински, но ее простую фразу я понял.

Улыбка моя, кстати, объяснялась не только тем, что с красивой женщиной всегда приятно поговорить, но и той атмосферой, которая нас окружала.

Будто в кино попал, честное слово. Я и до этого, конечно, испытывал подобные ощущения, еще в секретной школе. Только там была советская кинолента в черно-белом цвете про чекистов, а здесь — цветной, европейский, гораздо более интересный фильм.

— Добрый вечер. — Ответил я по-русски, заодно сунув шляпу и пиджак в руки крупному мужчине, одетому в форму портье. Буржуазия, чтоб ее. Даже в борделе у них портье имеется.

— Рада приветствовать. — Мадам Жульет перешла на русский язык.

Она приблизилась и протянула мне руку для поцелуя. Я сделал то, что от меня ждали. Наклонился и еле-еле приложился губами, практически не касаясь кожи. Все, как нас учили.

Вообще, конечно, салон на самом деле выглядел салоном. Из соседней комнаты доносились звуки музыки и женский смех, крепко сдобренный мужским басом. Никаких стонов, криков или чего-то похабного. Ну… Скажем прямо, от тех европейских борделей, где мне приходилось бывать в настоящей жизни, этот точно отличается.

— Позвольте представиться. Алексей Сергеевич Витцке. — Отчеканил я блондинке, а потом за каким-то чертом залихватски прищелкнул каблуками и резко кивнул головой.

Видел подобную сцену в каком-то сериале. Чего меня так растаращило, не знаю. Возможно, из-за всего сразу. Финляндия, красивые женщины, атмосфера чего-то необычного. Особенно это, конечно, чувствовалось после секретной школы и детского дома. Я больше, по сути, нигде и не бывал. Как очнулся в теле деда, через неделю уже ехал с Клячиным в старом товарняке в свое сомнительное на тот момент будущее.

— Приятно видеть столь обходительного молодого человека, Алексей.

Мадам Жульет говорила с лёгким, еле заметным акцентом и он мне коробил слух. Значит, она такая же француженка, как я — балерина. Акцент незнакомый. Просто дамочка выбрала максимально подходящий для ее положения образ француженки и успешно им пользуется.

— Перейду сразу к делу, мадам. Я не просто так явился к вам в гости, хотя несомненно, у вас прекрасное заведение. Меня интересуют соотечественники. Говорят, они собираются в вашем салоне каждый вечер…

Договорить я не успел. Дверь одной из комнат резко открылась и оттуда вывалился не очень трезвый мужик. Судя по мутному взгляду, он достиг той стадии, когда достоточно плохо понимаешь, кто ты и где ты.

— Мадам Жульет… Позвольте сказать вам…Мадам…В этот прекрасный день… — Мужик путался в словах, но судя по счастливому лицу, очень сильно хотел сообщить что-то приятное.

Потом он заметил меня, нахмурился, два раза икнул, сделал несколько шагов вперед и замер передо мной. Я ожидал, какие действия последуют дальше, с интересом разглядывая незнакомца. На желающего учинить что-нибудь наподобие пьяной драки он не похож. Скорее наоборот.

— Осмо Куусари, полковник в отставке. Позвольте представиться. — По-военному отчитался мужик.

Голос его звучал почти трезво, человек очень старался. Однако весь серьёзный настрой был испорчен в следующую же секунду. Незнакомец снова громко икнул и расплылся пьяненькой улыбкой.

— Алексей. — Я кивнул мужику в ответ, затем отвернулся от него, собираясь продолжить разговор с мадам Жульет.

— Предлагаю выпить за столь прекрасное знакомство. — Радостно сообщил полковник в отставке, а потом ухватил меня за локоть и потащил в комнату, откуда вышел.

Я не стал сопротивляться, но не потому что мне очень хотелось прибухнуть с незнакомым финном. Просто он находился в той стадии, когда срочно, прямо немедленно необходим собутыльник. И объяснить ему, что я на эту роль не подхожу, было бы сложно. Единственная возможность — хорошенько и основательно дать человеку в морду. Но это, как говорится, всегда успеется. Я бы не хотел свое знакомство с мадам Жульет начинать с драки в ее заведении.

И вот когда этот Куусари затянул меня в комнату, которая оказалась чем-то вроде ресторанного кабинета, я понял, ничего в этой жизни не происходит просто так.

Едва дверь за нами тихо прикрылась, из холла, где мы только что стояли с мадам, раздался злой голос господина Риекки.

— Где он? Человек, который только что, пять минут назад вошёл в ваше заведение!

Глава пятая

Я медленно, но верно двигаюсь в заданном направлении

Не знаю, с чего бы мне вдруг начало так фартить, но несомненно удача не просто повернулась в мою сторону лицом, она смотрела на меня с любовью и заботой. Иначе никак не могу объяснить тот факт, что с момента перехода через советско-финскую границу, я вдруг стал везунчиком.

Не замечал прежде подобного счастья в своей новой жизни. С первого дня, как только очнулся в детском доме, все наоборот было. Где дерьмо, там и я. Где я, там и дерьмо. Тянуло нас друг к другу. А теперь все изменилось. Подозрительно… Как бы потом не прилетело мне за такое везение.

Сначала я очень быстро попал в руки Эско Риекки, оставив с носом разведку. Хотя… именно так и предполагал Шипко. Ладно. Тут можно сослаться на его опыт.

Он сразу говорил, центральная сыскная полиция и военная разведка ненавидят друг друга настолько, что первые вторым куска грязи без боя не отдадут. А уж потенциального шпиона Риекки вообще зубами вырвет у Меландеры.

Потом начальник сыскной полиции решил играть со мной в хорошего, доброго дядюшку, вместо того, чтоб хорошенько настучать по голове. Повезло? Конечно. Хотя, опять же, Шипко был уверен, что все сложится именно так. Я бы хотел думать, будто у Панасыча просто очень высокое мнение о моих возможностях, но подозреваю, дело в чем-то другом. Данный пункт он не объяснял. Сказал, что пыток не будет, их можно не ждать, и все.

Теперь я получил еще один подарок судьбы в лице пьяного финна. И вот тут Шипко точно не при чем. Уж этого момента он однозначно просчитать не мог.

Если бы не случайная встреча с полковником в отставке, меня бы уже под белые ручки уводили из салона. А это сейчас крайне неуместно и никак в мои планы не укладывается.

Главное, не могу понять…почему Эско так быстро выяснил, где я нахожусь? Его сыскари точно ни черта не видели и не знали. Олав, конечно, мог позвонить, но насколько я понял, уходя из гостиницы, Риекки спешил на встречу, а мобильников пока ещё не придумали.

В любом случае, Осмо утащил меня из холла очень вовремя. Ну и как показали дальнейшие события, пользы от пьяного финна оказалось гораздо больше, чем я решил изначально.

Когда Куусари услышал голос Риекки, лицо его изменилось. Впрочем не только лицо. Веселое настроение в одно мгновение как рукой сняло. Зато появились злость и агрессия.

— Как удивительно вовремя принесло моего старого товарища… — Заявил Куусари. — Вот сейчас-то я ему за все отыграюсь… Это ведь из-за него меня отправили в отставку. Сволочь…

Он набычился, решительно закатал рукава рубахи и направился к двери, явно собираясь устроить мордобой. Намечающуюся драку сложно перепутать с чем-то другим.

— Э-э-э-э… нет. — Я успел поймать финна за шиворот и оттащить его от выхода.

— Чего нет? Чего нет⁈ Давно мечтаю начистить рожу этому господину. У нас с ним, так сказать, личные счеты.

Разгоряченный Осмо упорно рвался вперед, пытаясь освободиться от моей хватки.

— Очень хорошо. Но если вы сейчас выйдете, начальник сыскной полиции заметит меня, а мне бы этого сильно не хотелось.

Я держал Куусари за рубашку, не позволяя ему добраться до выхода. При этом лихорадочно соображал, как лучше поступить. Времени, чтоб принять решение, было очень мало.

Мадам Жульет громко увещевала Риекки, что ее заведение не предполагает разборок или скандалов, даже если все это очень нужно начальнику сыскной полиции. И вообще, мужчины приходят сюда отдохнуть. Между прочим, сам господин Риекки в том числе

Надо отдать должное, хозяйка борделя вообще не боялась Эско. Нет, она ему, конечно, не хамила, не грубила. Но при этом разговаривала достаточно твердо. С другой стороны, у нее вполне могут быть какие-нибудь серьезные покровители, до которых ручонки сыскной полиции просто не в состоянии дотянуться.

— Господин полковник, я дорожу репутацией этого места. Если ко мне вот так запросто будут заваливаться с улицы все… — Она, видимо, хотела сказать, все подряд, но вовремя исправилась. — Если даже полицейские будут заваливаться с намерением устроить скандал, кто захочет посещать салон мадам Жульет? Это уже, знаете, не салон, а проходной двор какой-то. Ни уединения тебе, ни веселья, ни душевной радости. Вы требуете какого-то молодого человека. Но почему? Он преступник? Коммунист? Шпион?

Риекки стушевался и что-то тихо буркнул. Ситуация для него тоже непростая. Он ведь не может сказать хозяйке борделя реальную правду. Что у него то ли перебежчик, то ли советский диверсант по городу разгуливает. Эта новость моментально станет достоянием общественности. Здесь слишком много ушей.

— Алексей, мы должны! Должны получить старого лиса. Ты понимаешь, он — мой враг. — Бубнил финн прямо мне в лицо, изрядно мешая вникать в разговор за дверью.

Он снова дернулся и, пользуясь тем, что я отвлёкся, ухитрился вывернуться из моих рук. Однако в этот раз, вместо того, чтоб снова рвануть к выходу, наоборот ухватил меня за грудки и тряхнул. Но так, по-дружески, привлекая внимание.

Вообще, конечно, прекрасно, что Финляндия была когда-то частью Российской империи. С одной стороны, здесь едва ли не каждый второй говорит по-русски. Например, Осмо, сам того не заметив, перешел на мой родной язык. А с другой, несмотря на скудное знание финского, я все равно понимаю, о чем трындят местные.

— Черт, господин полковник! — Я все-таки был вынужден оторваться от спора между мадам Жульет и Риекки, потому что Куусари настойчиво тряс меня за по́лу пиджака. — Прекратите дергать! Хорошая вещь. Порвется же. Если вы хотите реально насолить Эско, помогите мне избежать встречи с ним. Уверяю, для него это будет очень сильным ударом.

Несмотря на то, что Куусари перешел со мной на «ты», я пока такой вольности себе не позволял. Все-таки, он старше раза в два. Да и вообще…

— Мне очень нужно избавиться от начальника сыскной полиции. Я бы хотел по-тихому где-нибудь притаиться. Либо свалить из заведения, но так, чтоб не встретиться с Риекки.

— Хм… — Куусари, покачнувшись, отпустил мой пиджак, нахмурился, а потом вдруг снова повеселел. — Алексей, ты даёшь слово, что начальник сыскной полиции будет сильно зол, если не получит тебя?

— Даю.

— Отлично! Сейчас я устрою небольшую заварушку. У тебя будет немного времени, чтоб уйти. — Осмо радостно потер ладоши, потом вспомнив что-то, снова вдруг нахмурился и посмотрел на меня строгим взглядом. — А почему он тебя ищет? Ты не шпион?

Ну ё-мое… И это военный человек… Он серьёзно думает, будто может услышать положительный ответ?

— Конечно, нет. — Мой голос прозвучал возмущённо, с нотками обиды. — Я прибыл в Хельсинки, чтоб встретиться с господином Шульгиным. Возможно, слышали такую фамилию. Но начальник сыскной полиции отчего-то категорически не желает этого допустить.

— Шульгин! Конечно слышал. Василий Витальевич. Как же… Как же… Его сегодня здесь нет. Хотя он завсегдатай салона. Мы частенько встречаемся и беседуем. Хорошо. — Куусари хлопнул меня по плечу, — Не переживай. Я тебе помогу. Сейчас, пока будет суета, выбирайся в окно и жди меня. С центральной улицы второй поворот налево. Там будет проулок. Не задержусь.

Я не успел ничего ответить, а финн уже с диким ревом раненного вепря рванул вперёд. Дверь он открыл практически лбом. Своим. Не понимаю, как она удержалась на месте и не слетела с петель. Полковник, хоть он и в отставке, выглядел крепким мужиком. Там такой размах плеч, такая бычья шея. Его можно вместо тарана использовать.

А потом вообще, не останавливаясь, на всей скорости, Куусари буквально врезался в начальника сыскной полиции, стоявшего к нашей комнате спиной. Охаляпил его обеми руками, прижал к себе и дальше они бежали уже вместе. Только в отличие от Осмо, Риекки делал это против воли. Он настолько обалдел от неожиданности, что даже не сопротивлялся.

— Попался, сволочь! — Выкрикнул Куусари, продолжая при этом попутно издавать крайне пугающие звуки. Рычал, выл, вопил. Все подряд.

Не знаю. Может, он так рассчитывал деморализовать врага. И, пожалуй, в этом что-то есть. Любой человек на месте Риекки от столь внезапного поворота и от поведения Куусари, не чтоб деморализовался, боюсь, мог бы и в штаны наделать.

Этот сумасшедший финн, не прекращая движения вперёд, со всей дури усандалил начальника сыскной полиции лицом о дверь той залы, откуда доносилась музыка. Естественно, створка с грохотом отлетела в сторону, а двое мужчин, матерящихся и орущих, завалились в помещение.

В ту же секунду к музыке добавился женский визг сотрудниц салона, которые спокойно отдыхали в комнате. Дамочки наслаждались мужским обществом, вином и патефоном. Они подобной подставы никак не ожидали.

Мужчины, находившиеся вместе с девушками, возмутились. Они, конечно, представить не могли, что один из двух непонятных, неадекватных господ, ввалившихся наглым образом в комнату, это — начальник сыскной полиции. Рассмотреть его и узнать у них просто не было ни времени, ни возможности. Все, что поняли лишившиеся удовольствия и женского общества финны, началась драка, которая сейчас обломает им весь кайф.

Соответственно, расстроенные гости, совершенно не желавших, чтоб им мешали, вскочили на ноги и кинулись в кучу-малу, которая образовалась из матерившегося Риекки и рычащего полковника в отставке. Что интересно, матерился Эско на русском языке. Честно говоря, испытал в этот момент прилив гордости за Родину. В общем, как и обещал Куусари, началась бестолковая суматоха.

Я не стал дожидаться дальнейшего развития этого сумасшествия. Хотя, врать не буду, любопытство имелось преогромное. Однако, мне точно пора было свалить по-английски.

В конце концов, Куусари своим поступком не только испортил вечер Эско, уж не знаю, чего они там не поделили, но и дал мне возможность сбежать.

Я подскочил к окну, дёрнул щеколду, толкнул раму и сходу перепрыгнул через подоконник. Неприятных сюрпризов в виде любых препятствий, о которые можно сломать ноги, там не было. Я с первого взгляда, едва только взялся за створку, оценил ситуацию. Окно выходило на задний двор и под ним имелись только весьма густые, крайне удобные для прыжков кусты.

Приземлился на полусогнутых, выпрямился и рванул в ту сторону, где Осмо велел его ждать. Шум, крики и гам постепенно становились тише, отдалясь по мере моего движения.

Наконец, я обогнул дом и оказался на центральной улице. Первым делом сбавил скорость. Не стоит привлекать внимания. Потом отсчитал нужный поворот и нырнул в какой-то закоулок.

— Черт… Мужик, ты офигенно мне помог.

Высказался себе под нос, имея в виду, естественно, полковника в отставке. Потому как его помощь и правда сложно было переоценить.

Сегодня — первый день моего пребывания в Хельсинки. Максимум, через две недели я должен быть в Берлине. Времени вообще нет.

За четырнадцать дней необходимо связаться с РОВС, выполнить два пункта задач, связанных с данной организацией, добиться, чтоб Риекки вышел на контакт с Мюллером, сообщив обо мне, и отправиться в Германию. Нет возможности тратить драгоценные дни на одного только начальника сыскной полиции.

Кстати, про РОВС…Задач у меня действительно было две. Первая — чисто моя, импровизационная. Я собирался раздраконить Риекки тем, что Алексея Витцке хотят заполучить еще и члены союза, а не только начальник сыскной полиции. Вторая — озвученная Шипко. Его, так сказать, важное поручение. Оно у меня тоже было.

Естественно, я не идиот, чтоб бегать по Хельсинки в поисках любого белогвардейца или члена военного союза. Любой мне не нужен. Нужен определенный.

Меня интересовал руководитель VII Финляндского подотдела РОВС — Василий Витальевич Шульгин. Шипко приказал выйти в Хельсинки именно на него. Обычно этот господин находился в Королевстве Сербском, но именно сейчас на время сменил место дислокации и прибыл в Финляндию.

Я оглянулся по сторонам. Закоулок был тупиковым, соответственно, ждать Куусари нужно лишь с одной стороны. Поэтому я прислонился спиной к стене, закрыл глаза и постарался детально вспомнить разговор с Панасычем, который касался Шульгина…

* * *

— Значит так.– Шипко остановился рядом с учебным столом и мне под нос упала очередная папка с документами. — Шульгин Василий Витальевич. Потомственный дворянин. Рано остался сиротой, воспитывался дядей. Основное направление деятельности — строчит в газетки умные статьи, увлечён написанием разнообразных трудов. На данный момент является одним из вдохновителей и руководителей РОВС. Эрудированный, знает несколько иностранных языков, играет на гитаре, фортепиано и скрипке…

Я не удержавшись, тихо хохотнул себе под нос, за что сразу огреб подзатыльник.

— Товарищ сержант государственной безопасности, если вы будете продолжать так часто бить меня по голове, я в Берлин приеду идиотом.

— Ты, Алексей, должен приехать туда живым идиотом. Да и вообще… Должен приехать… Так что давай, слушай и вникай.

— Вникаю. Просто, зачем мне эта информация? Про скрипки и гитару? — Я поднял голову, вопросительно уставившись на чекиста.

— Все пригодится. Слушай, говорю! Значит, в чем суть. Шульгин одно время пользовался большим уважением в рядах белогвардейского движения, сформировавшегося за границей. Очень большим. Он тайком прибыл в Советский союз, провёл здесь некоторое время. Проехал по нескольким городам, а когда вернулся, написал целый труд о НЭПе и о том, что творится с России. Естественно, его поездка была секретной, диверсионной, можно сказать… Вернее, он так думал… На самом деле, приезд Шульгина являлся частью операции «Трест».

Шипко замолчал, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде отчетливо читалось сомнение. Однако, спустя пару минут он всё-таки продолжил.

— Что такое «Трест»… Это контрразведывательная операция ВЧК-ГПУ-ОГПУ. Длилась она с 1921-го по 1927-й годы. Шесть лет без малого… В её ходе была создана фальшивая организация антибольшевистского подполья «Монархическое объединение Центральной России». Цель — помочь выявить настоящих монархистов и антибольшевиков. С их помощью Шульгин как раз и пробрался в Советский Союз, искренне считая, будто изображает из себя шпиона. Обо всем рассказывать тебе не буду. В данном случае очень уместна поговорка, меньше знаешь, крепче спишь. Пожалуй, единственное, что скажу, не касающееся Шульгина, твой отец был одной из составных частей данной операции. С его помощью получилось заманить сотрудника английской разведки. Некоего гражданина Рейли. Именно товарищ Витцке активно поспособствовал, чтоб Рейли согласился встретиться с подпольной антисоветской организацией в Москве для обсуждения важных вопросов. Твой отец свел все концы этой цепочки. У Рейли завязалась переписка с главным действующим лицом «Монархического объединения». В конце марта 1925 года Рейли дал понять, что готов ехать в Москву. Твой отец встретился с ним в Хельсинки и настолько убедил его в безопасности посещения СССР, что тот не только согласился, но и поверил в благополучный итог. Думал, его новые друзья, даже в случае ареста, смогут все решить. О согласии Рейли было доложено товарищу Дзержинскому. Тот дал добро на проведение операции по захвату английского разведчика. В сентябре Рейли перешел границу в условленном месте. Предупрежденный пограничник посадил его на поезд, идущий в Ленинград.

Шипко снова резко замолчал. И теперь, судя по тяжести молчания, продолжать точно не собирался. По крайней мере именно данную часть истории. Для меня она закончилась на ленинградском поезде.

— Вы сейчас дали понять, что отец был достоин другой участи? — Спросил я в лоб.

Просто подобные намеки проскакивали в словах Панасыча достаточно часто. Хотя, он никогда ничего подобного не говорил вслух. Он вообще никогда не говорил вслух того, что могло в негативном свете выставить руководство Союза.

— Я сейчас просто рассказал тебе маленькую толику того, как он служил своей стране. — Отрезал Шипко. — Операция «Трест» была очень важной. Все ее этапы. Каждый итог. И в первую очередь, потому что в процессе этой операции происходила дезинформация западных разведок. Запросы вражеских спецслужб, кстати, иногда были довольно экзотичны, чтоб ты понимал. Например, английскую разведку почему-то интересовало устройство и снаряжение противогаза для лошадей. Польская разведка предлагала Якушеву… это тот человек, который возглавлял «Монархический союз»… Так вот… Они предлагали десять тысяч долларов, если он раздобудет советский мобилизационный план. Полякам вообще было передано большое количество материала, специально подготовленного дезинформационным бюро ОГПУ. Я тебе это говорю, Алексей, потому что мне самому очень жаль. Жаль потери того объёма работы, который был проделан. Жаль потери огромного количества людей, которые работали на нас. Мы создали сеть, охватившую не только Европу, а, пожалуй, половину мира. Сейчас всё гораздо сложнее…И товарищей этих сейчас больше нет. А они ведь искренне верили в идею своего служения.

Панасыч подошел к окну и молча уставился на улицу. В этот раз я просто вообще решил не высказываться. Момент не тот. Очевидно, Шипко испытывает горечь. И его горечь связана с конкретными людьми. Возможно, с близкими.

— Да… В общем, дальше. — Панасыч вдруг резко повернулся и снова начал говорить. — В результате поездки, а затем издания книги авторитет Шульгина был высок. Сам Кутепов и Великий князь Николай Николаевич откровенно благоволили ему. Но… произошло событие, перечеркнувшее все. В апреле 1927 года сбежал один из руководителей «Треста». Он тут же дал показания. В итоге, выяснилась правда. Что «Монархический союз» — это фальшивка, что приезд Шульгина, все его перемещения по стране и встречи проходили под контролем ОГПУ, что все, с кем он встречался, были нашими сотрудниками. Ситуация для Шульгина усугубилась тем, что Кутепов запретил ему предпринимать какие-либо упреждающие публичные шаги. Очевидно, Кутепов надеялся сохранить это в тайне. Но… Не сохранил. Шумиха вышла знатная. Шульгин был вынужден подчиниться. Он не делал ничего для спасения своей репутации. Доверие к Шульгину и к его идеям среди эмигрантов было подорвано. Шульгина это морально потрясло. Он стал человеком, которого ГПУ «возило в Москву». Сам понимаешь, сомнительная история. Даже постыдная. Но… От дел он не отошел. В данный момент Шульгин является руководителем подотдела и находится в Хельсинки. Как думаешь, в чем состоит твоя задача? Думаю, ты не дурак, уже понял, что задача точно имеется.

— Эм… Ну…

Я быстренько прокрутил в голове варианты, которых, сказать честно, было немного. Убить? Глупо. Он всего лишь руководит подотделом. РОВС его потери, скорее всего, даже не заметит. Получить информацию? Возможно. Только какую? Важную для того, что ждёт меня в Берлине?

— Ясно… — Шипко недовольно поморщился, — Видишь ли, Алексей, раз уж так вышло, что путь твой лежит через Хельсинки, перед тобой будет стоять четкая и конкретная задача.

Выражение лица у Панасыча стало таким серьёзным, что я сразу напрягся, предчувствуя какую-то хрень.

— Ты должен завербовать Шульгина, Алексей. И на это у тебя будет всего лишь несколько дней. Потому что с его помощью мы получим еще более ценного агента. И поверь, ради такого человека, я сейчас не про Шульгина, надо будет очень сильно расстараться.

Глава шестая

Я чувствую себя настоящим злодеем

Куусари появился буквально минут через пятнадцать. Видимо, мордобой вышел задорным, громким и не особо длинным. По крайней мере, конкретно для полковника. Что, кстати, говорит в пользу наличия, пусть небольшого, но все же ума у господина Осмо. То есть, увлекаться разборками он не стал. Просто навалял Риекки, а потом смылся под шумок. Красавчик.

Выглядел полковник в отставке веселым и немного потрёпанным, что тоже неудивительно. В отличие от начальника сыскной полиции, Куусари отличался весьма приличным ростом и крепким телосложением. Естественно, из всех участников заварушки он пострадал меньше всего.

Его настроение, похоже, было на высоте. Он только что не приплясывал на месте.

— Алексей, тут? — Спросил Осмо, заглядывая в подворотню. Заметил меня и обрадовался еще больше. — Тут. Хорошо. Идём. Нам недалеко. Эх! Хорошо вечерок прошёл. Мне тебя, Алексей, сам бог послал. Такой шанс выпал, такой шанс…Много лет мечтал получить весомый повод, чтоб начистить лицо господину Риекки. Но он, гад, все время при исполнении мне попадался, в служебное, так сказать время. Предположить не мог, будто старый лис посещает нашу уважаемую мадам Жульет. Давно бы его там подкараулил.

Не знаю, чего уж Куусари настолько приглянулась моя персона, честно говоря, но он буквально фонтанировал симпатией и положительным эмоциями. Пока еще не случалось в новой жизни, чтоб людей радовало наше знакомство. Обычно оно наоборот, имело для них не особо хорошие последствия. Вон, того же Зайца взять, которого Клячин в подворотне прирезал. Или самого Клячина…

Видимо, сейчас дело всё-таки конкретно в Эско Риекки. По крайней мере, о случившемся Осмо говорил с искренним восторгом. Его ужасно вдохновила возможность отыграться за свои прошлые обиды.

— У вас не будет проблем? — Поинтересовался я, с трудом втиснуашись между его восторженными фразами, которыми он описывал произошедшее в салоне.

— Нет, конечно. — Отмахнулся финн. — Не знаю, что вас связывает с Риекки, да и плевать, если честно. Я неплохо разбираюсь в людях, по тебе видно, человек ты приличный. А Эско… Та еще сволочь. Он всегда норовил раскинуть свои щупальца по всей Финляндии. А в последнее время — особенно. Как почувствовал поддержку от немецких друзей, так спасу нет. Я хоть и отошел от дел, но мои товарищи пока еще состоят на службе. Много чего рассказывают. Так вот… Риекки, гнида такая, пользуется каждой возможностью, чтоб прижать Генштаб и Разведку. Хочет полностью захватить, так сказать, все рычаги управления страной. А повод сейчас имеется, между прочим. Если, к примеру, родственник даже очень дальний, коммунист или еврей, то все. Пиши пропало. Начинаются гонения, притеснения, вплоть до ареста. У меня друг хороший есть. Так у него, представь себе, какой-то троюродный брат четырехюродной сестры придерживался коммунистических взглядов. Седьмая вода на киселе, как говорится. И что? Арестовали недавно. И пока ничего не получается сделать, чтоб помочь. А насчет проблем… Случилась пьяная драка в заведении мадам Жульет. И не больше. За такое, если он попытается что-то сделать, сам же будет идиотом выглядеть. К тому же, в драку оказались вовлечены два немаленьких чина из Генштаба. Господа отдыхали, никого не трогали. А тут сам начальник сыскной полиции ввалился. В общем, в подобной ситуации сложно доказать, кто прав, а кто виноват. Тем более при каждом случае военные сыскную полицию норовят укусить побольнее, а она — их. Думаю, завтра жалобу выкатят о покушении на жизнь, честь и достоинство. Черт с ним, с Эско. Я от души господину Риекки лицо попортил и это хорошо. Давай о тебе лучше. Зачем ты ищешь Шульгина? Василий Витальевич персона известная.

Куусари уставился на меня с любопытством. Мы уже шли по улице к месту, где предположительно я встречусь с членами РОВС. Вернее, с одним членом. Из-за этого финн был вынужден на ходу постоянно поворачиваться лицом в мою сторону. Он несколько раз не заметил булыжники под ногой и чуть не полетел носом. Я вовремя успел подхватить его под руку. Куусари, наверное, хотел видеть реакцию на его слова и вопросы, потому и таращился столь пристально.

— Видите ли, не сказал вам всей правды. Вернее, не успел сказать. Буквально вчера я перешел советско-финскую границу. Я — перебежчик. Некоторое время служил в НКВД, но потом понял, что не могу предавать себя. Столкнулся с моментами и ситуациями, которые идут вразрез с моими убеждениями. И еще кое-что узнал о своем прошлом. Некрасивую правду. Так скажем. Естественно, раз уж я смог сбежать из Союза, а это, поверьте, было совсем не просто, в первую очередь подумал о соотечественниках. О тех, кто до сих пор ведет борьбу за свободную и великую Россию. Моя мать была дворянкой, как выяснилось… Осмо!

Я резко остановился, ухватил полковника за плечо, развернул его к себе, а потом крепко сжал широкую ладонь Куусари. Смотрел при этом финну прямо в глаза. Выразительно смотрел, с чувством.

— Вы верите мне⁈ Скажите, как дворянин дворянину. Я чувствую, в ваших жилах течет благородная кровь!

— О-о-о-о-о… — Куусари кивнул и в ответ рьяно затряс мою руку.

Насчет «дворянина» он, конечно, смутился. Видимо, я ему польстил. Впрочем, почему же «видимо». Я ему охренительно польстил.

Дворянского в Куусари не было и рядом. Наоборот, он отличался какой-то деревенской простотой закостенелого вояки. Не знаю, как долго финн в отставке, однако это тот случай, когда крайне уместно пожизненное определение «солдафон». В то же время, было в Куусари что-то слишком хорошее. Такое… Излишне хорошее. Про людей, подобных Осмо, говорят — простота хуже воровства.

— Алексей! Конечно, верю! — С пылом заявил финн, — Ты честен, это я понимаю и вижу. У меня вопросов больше не имеется. И в рассказ твой верю. Я же сам одно время служил в военной разведке. Осталась, так сказать, чуечка. Да и потом, признаюсь честно, буквально утром виделся со своим сослуживцем. Он сейчас руководит разведкой. Господин Меландера. Слыхал, может? Так мне, видимо, о тебе он и рассказывал. Думаю, вряд ли у нас за последние сутки двое перебежчиков появилось. Идем. Немного осталось. Сюда, направо.

Финн указал в сторону очередного поворота и двинулся вперед, увлекая меня за собой.

— Правда? Что же рассказывал господин Меландера? — Поинтересовался я с невинным выражением лица, топая вслед за Куусари.

— Локти кусает мой товарищ. Проверили тебя и твой рассказ. Достаточно быстро проверили, кстати. Оцени, как работает финская разведка. Естественно, расстроен сильно, что Риекки у него из-под носа такого ценного человека увел. Слушай, а ты и правда в НКВД успел отметиться? — Полковник с сомнением окинул меня с ног до головы. — Больно молод.

— Мне восемнадцать уже. И да, на самом деле успел. Я вырос в детском доме. Всей правды не знал. Но, как только она выяснилась, эта правда, в мыслях всё с ног на голову перевернулось.

— Да уж… Ну ничего, Алексей…Скоро к своим попадёшь. А я утречком Меландеру навещу. Расскажу ему о нашем знакомстве. Видишь ли, в некоторых сферах у Риекки руки длиннее, не всегда получается его по этим рукам ударить. Но сегодняшняя встреча как нельзя кстати вышла. Думаю, полковник Меландера с огромным удовольствием заведёт с тобой дружбу. Особенно, если об этом ты не расскажешь Эско Риекки.

Я шел рядом с Куусари, кивал, улыбался, а про себя думал… Как вообще можно быть настолько наивными? Прямо какое-то Зазеркалье. Параллельная реальность.

В Советском Союзе — повальная паранойя на шпионаж, диверсии и врагов народа. Ловят везде, где можно и нельзя. Особенно, конечно, досталось разведке. Когда в одну из наших встреча Шипко положил передо мной список выбывших из дела разведчиков, агентов и шпионов, я немного, если честно, прихренел. Нет, что дела не ахтец, итак знал. Но что настолько…

Почти напротив каждой фамилии было написано — расстрелян и дата смерти.

Именно тогда впервые я задал Панасычу вопрос, который не только Алёшу Реутова интересовал, но и меня настоящего. Ведь очень много раз говорилось о том, что разведка подавала руководству сведения насчёт готовящегося нападения Германии. Особенно, небезызвестный товарищ Зорге, он же Рамзай. Почти точную дату называл. Отчего же никто данную информацию не использовал, не постарался предотвратить случившееся? Ну ладно, пусть не предотвратить, хотя бы подготовиться. Черт… Вспомнишь ту же Брестскую крепость или котлы под Москвой, кровь сворачивается.

— Николай Панасыч, а почему товарищ Сталин настолько плохо относится к разведчикам? — Обтекаемо, без конкретных обвинений, спросил я Шипко. — Тут ведь куча, просто куча людей. Ну они что, реально все предатели Родины?

Я взял в руку документы, которые передо мной положил Шипко, и потряс им в воздухе.

— Алексей… Сложно все. Я, пожалуй, отвечать на этот вопрос не стану, ибо, не дурак, хотя иногда мне кажется, у тебя иное мнение обо мне складывается. Но… Есть такой нюанс… Когда человек из Советского Союза, к примеру, отправляется в Европу, да еще и нелегальным агентом, наше руководство считает, что спустя какое-то время этот человек проникается гнилым духом Запада и начинает работать на два фронта. Разбираться, насколько это верно, нет ни времени, ни возможности, ни желания. Проще сработать на опережение. До того, как нечто подобное произойдёт.

— Ну так гляньте, куда наопережались. — Я снова тряхнул листами бумаги со списком людей, которых, в большинстве своём, нет в живых.

— А ты думаешь вот это все… Вот это! — Шипко вдруг подскочил к столу и со всей дури долбанул по нему кулаком. — Вот это просто так? И вот это?

Он повернулся вокруг своей оси, рукой указывая на стены кабинета.

— Не осталось ни черта. Ни чер-та! Все развалили к едрене фене! Агенты, которые сейчас в Европе… Им даже связаться не с кем! И вообще… Знаешь, что… Сиди вон, учи! — Панасыч вырвал листы из моей руки. — Личные дела фашистов зубри. Я тебе это показал не для обсуждения правильности поступков Центра, а чтоб ты отсюда выписал несколько фамилий. Этих людей надо будет разыскать. Они без связных почти два года.

Потом товарищ сержант госбезопасности вообще окончательно психанул и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Так громко, что аж штукатурка с потолка посыпалась. Я остался сидеть в классе, бестолково хлопая глазами с полнейшим непониманием реакции Панасыча. Чего он на меня-то сорвался?

Но сейчас это воспоминание пришло мне в голову не из-за Шипко. Просто… Там, в Союзе — массовая паранойя и психоз. Здесь, в Финляндии — наивная детская вера в какую-то чуечку. И говорит это полковник в отставке, который сам служил в разведке. Ну смех, ей-богу. Ничего не имею лично против финнов, по крайней мере пока, дальше-то оно, конечно, иначе будет, однако… Страна напуганных идиотов. Вот как скажу. Они настолько расслабились от своей сытой буржуйской жизни, что опасности вообще ни в чем не видят. Ну еще, конечно, свято верят в Маннергейма и его линии.

— Все. Пришли. — Сообщил Куусари, указывая рукой на высокую ограду. Перед нами была калитка, закрытая на замок.

Дом, к которому меня привел полковник, ничем не отличался от остальных. Такая же трёхэтажка стандартного европейского вида. То есть не унылое серое строение, а вполне себе симпатичный «пряничный» домик. Похоже на таунхаус, если говорить современным языком. Подъезд очевидно принадлежал одному владельцу, как и все три этажа секции.

А вообще я обратил внимание, что Хельсинки очень сильно напоминают старые районы Москвы. Старые не в плане состояния, а по времени их существования. Все эти доходные дома, купеческие и дворянские места обитания — вот что имею в виду.

Куусари подошёл к калитке и нажал на звонок.

Пару минут в доме стояла тишина, хотя в парочке окон был виден тусклый свет. Потом щёлкнул замок, входная дверь тихо открылась и на крыльце появился паренёк, лет пятнадцати.

— Хто тут на ночь глядя? Ходют в темноте, як нехристи…– Бубнил пацан на русском языке с чисто деревенским акцентом. В руке у него был керосиновый фонарь и, чтоб рассмотреть нежданных посетителей, он поднял его повыше. — О! Господин полковник. Мы вас сегодня не ждали. Проходите.

Парень бегом спустился с крыльца, подскочил к калитке, открыл замок и посторонился, пропуская нас с Куусари.

На меня он смотрел с сомнением, но видимо компания в лице полковника является достаточной гарантией благонадёжности.

— Семён, сообщи господину Шульгину, что я привел ему важного гостя. — Финн шагнул вперед, махнув мне рукой, мол, не стой, Алексей, заходи.

— Как прикажете, ваш благородие… Как прикажите…

Только в этот момент я понял, что Семён то вовсе и не пацан. Свет от фонаря хорошо позволял рассмотреть его лицо. Это был мужчина, взрослый, не меньше сорока лет. Но при этом, ростом, тембром голоса и комплекцией он абсолютно точно напоминал подростка. То есть, не карлик, конечно, однако все же отклонения физического характера явно имеются.

Семён проводил нас в дом, усадил в гостиной, где горели свечи и одна керосиновая лампа, а затем исчез в неизвестном направлении, пообещав привести хозяина дома.

— Алексей, так что скажешь насчет знакомства с моим хорошим другом? С полковником Меландерой? — Снова завёл свою шарманку Куусари.

Видимо, набитой рожи начальника сыскной полиции ему было мало. Он хотел вернуть меня обратно в руки разведки.

— Просто, раз ты свободно перемещаешься по Хельсинки, а не сидишь в подвалах «охранки», значит Риекки имеет на тебя какие-то виды…

Договорить Куусари не успел, в комнату вошел Шульгин. Ну я так понимаю, что это был он. Похож на фотку, которую я видел в его личном деле. Впрочем, чего уж скрывать, сейчас фотографии делают такие, хрен разберёшь, кто там вообще есть.

— Господин Шульгин! — Осмо вскочил с дивана, на котором мы сидели, и шагнул навстречу Василию Витальевичу. — Я привел вам соотечественника. У него крайне сложная ситуация. Он оказался в руках сыскной полиции, но думаю, вам необходимо поговорить с парнем. Нам вместе необходимо поговорить. Чтоб вытащить его из лап Риекки.

— Добрый вечер… — Кивнул я хозяину дома, с интересом рассматривая его лицо.

Высокий, жилистый. Усики, как у знаменитого Ивана Поддубного. Или Эркюла Пуаро. Хотя, нет. У второго они были какие-то маленькие. Всё-таки Поддубный. Только такой, сильно похудевший и облысевший.

— Рад приветствовать, господин полковник. — Шульгин быстро поздоровался с финном и мгновенно переключился на меня.

Он подошел ближе, а затем уселся в кресло, стоявшее напротив дивана, который заняли мы с Куусари. Смотрел Василий Витальевич внимательно, но как-то настороженно. Впрочем, я даже знаю, почему.

В отличие от Куусари, он прекрасно знает, с Родины далеко не всегда хорошие новости прилетают. А уж люди, тем более.

Шипко говорил, к Шульгину пытались подобраться, но безуспешно. Однако, в отличие от всех предыдущих попыток, моя точно должна увенчаться успехом. Я, так сказать, имею крайне убедительные аргументы. Вернее, один аргумент.

— У меня для вас есть информация, привезенная с Родины. — С места в карьер начал я.

Присутствия Куусари не боялся и не стеснялся. Все равно он не поймёт, о чем идёт речь. А сам Шульгин не рискнет поднимать бучу.

— Как интересно. Слушаю очень внимательно. — Василий Витальевич склонил голову к плечу, рассматривая меня цепким взглядом.

— Ляля чувствует себя хорошо. Он сыт, одет и обут. За ним отлично присматривают. И вот еще… Он просил передать…

Я расстегнул воротник рубашки, а затем стянул с шеи веревочку, на которой висел маленький серебряный крестик ручной работы. Нацепил его еще в карельских лесах. Естественно, мои вещи финны обыскали, это было ожидаемо. А вот крестик никого не удивил. Вернее, вопросы прозвучали, конечно. Типа, как же коммунист с крестом ходит. Но я сразу сказал финским пограничникам, будто очень рад снова носить семейную реликвию.

Реликвия и правда была семейной, только не моей.

— Вот… — Я протянул руку в сторону бледного Шульгина. А побледнел он, еще когда только услышал имя «Ляля»

Я, конечно, ожидал определенной реакции, это понятно. Но Василий Витальевич мои ожидания превзошел. Он стал белее снега. Губы его посинели и мелко тряслись.

Естественно, Шипко пояснил с самого начала, чем конкретно мы надавим на Шульгина.

* * *

— Ляля? Кто такая Ляля? Жена? Почему он должен ради нее согласится на сотрудничество? — Спросил я Панасыча, едва он озвучил мне фразу, которую я должен сказать Василию Витальевичу.

— Не кто такая, а кто такой. Это его сын. — Сухо ответил чекист.

— О едрить те в рыло… — Высказался я от неожиданности любимой поговоркой Панасыча. — Почему Ляля-то? Бабское имя.

— Слушай, Реутов, чего ты ко мне прилепился? Я тебе — господь бог, знать ответы на все? Ну вот величали они его Лялей. Черт их поймет, по какой логике. Сыновей вообще было трое. Старший Василид добровольцем записался в «Орденскую дружину», состоявшую в основном из учащейся молодёжи. Ну и погиб, как и все двадцать пять юношей из этой дружины, в бою со сторонниками Директории. Собственно говоря, случилось это при обороне Киева, когда их забыли поставить в известность, что гетман капитулировал и они могут покинуть позицию… Что? Что ты так смотришь?

Шипко, который начал расхаживать прямо передо мной, остановился, вопросительно подняв брови. У него, кстати, всегда срабатывала эта бесячья привычка мельтешить перед глазами, когда он рассказывал важную информацию. Разговорить спокойно не может человек.

— Очень извиняюсь… Товарищ сержант государственной безопасности, а что такое Директория? — Осторожно поинтересовался я.

Не то, чтоб это было принципиально необходимо, но я вообще не понял, сторонником чего был сын этого Шульгина. Хотя, с другой стороны, Шипко сам постоянно твердит, важна каждая мелочь. Вдруг мне эта Директория потом где-нибудь аукнется.

— Неуч! — Коротко рявкнул Панасыч. — Учитель истории получит выговор. В кратце расскажу. В результате поражения Центральных держав в Первой мировой войне Украинская держава во главе с гетманом Скоропадским лишилась своих внешних союзников — Германии и Австро-Венгрии, его положение стало шатким. В ночь на 14 ноября 1918 года бывшими деятелями Центральной рады во главе с Владимиром Винниченко была образована Директория Украинской Народной Республики, начавшая вооружённую борьбу за власть. Выступив из Белой Церкви 14 декабря войска Директории захватили столицу и свергли власть гетмана Скоропадского, бежавшего из страны. Теперь ясно?

— Да. — Кивнул я, хотя вопросики ещё остались.

На уроках истории в секретной школе тема того, что происходило после 1917 года, конечно, освещалась, но в большей мере была посвящена Владимиру Ильичу и его соратникам. Смысл сводился к следующему. Врангель, Колчак, Кутепов и остальные — сволочи. Большевики — молодцы. Поэтому всякие детали про какие-то Директории нам не рассказывали. Однако я решил не нервировать Панасыча. По большому счету, и правда, не об этом речь.

— Так… Младший сын Дмитрий… Сейчас находится во Франции. Член НТС, поддерживает фашистский режим, считает его реальной возможностью освободить Россию… Что опять?

Шипко снова осёкся, уставившись на меня раздражённым взглядом.

— Нет-нет… Все хорошо. Внимательно слушаю, Николай Панасыч. — Ответил я, с невинным видом хлопая глазами.

Хотя про себя пять раз выматерился. Что за сраный еще НТС⁈ Откуда это? И как оно расшифровывается⁈ Однако, учитывая, что Шипко упомянул аббревиатуру вскользь, решил, значит, не особо она важна. Хрен с ней.

— Смотри мне, Реутов… — Чекист погрозил пальцем, а затем продолжил. — Нас интересует средний сын — Вениамин. Или Ляля, как называли его родители. В 1920 году — юнкер Флота, служил в пулемётной команде 3-го Марковского полка и пропал без вести. На самом деле раненым попал в плен во время Крымской эвакуации. Шульгин предпринимал активные попытки найти следы сына. Именно поэтому он тайно посетил СССР. Там дело было не столько и не только в книге, которую он хотел написать. Поиски не увенчались успехом. Ты передаш ему нательный крестик сына и скажешь, что в случае успешного сотрудничества, он получит Вениамина в целости и сохранности. Мы сами следы этого Ляли отыскали недавно. Иначе воспользовались бы раньше.

— Серьезно? Он и правда получит сына? — Я с недоверием посмотрел на Панасыча. С трудом представляю, будто чекисты выпустят этого Лялю из Союза.

— Конечно, нет. Вениамин Шульгин умер в доме для умалишённых в Виннице больше десяти лет назад. Его крестик чудом сохранился у медсестры, которая ухаживала за ним перед смертью…

* * *

Я моргнул, прогоняя мелькнувшее перед глазами лицо Панасыча. Просто вспомнились не только его слова, но и взгляд, каким он смотрел на крестик, когда объяснял суть моей задачи.

По факту в данный момент я шантажирую человека мертвецом. Даю надежду на то, чего нет. Вот такой я молодец.

— Вы… Господи боже… — Василий Витальевич поднялся с кресла, сделал два нетвердых шага, а потом чуть не упал. У него подкосились ноги.

— Барин, ну вы чего⁈ — Семён, который ошивался неподалеку, тут же кинулся хозяину на помощь.

В мою сторону он зыркнул таким злым взглядом, что меня аж проняло. Если бы верил во всякие проклятия, точно решил бы, что этот похожий на подростка мужик, который отчего-то спустя двадцать лет использует слово «барин», от всей души пожелал мне скорой и мучительной смерти.

— Все хорошо… — Шульгин оперся о плечо Семёна, а затем вернулся в кресло. Рухнул в него без сил.

Пару минут он так и сидел, безвольно опустив голову. Куусари вопросительно посмотрел в мою сторону. Мол, что за хрень происходит?

Я пожал плечами, изобразив на лице расстройство. Крестик по-прежнему лежал на моей ладони. Руку я не убирал. Пусть еще раз посмотрит, дабы убедился, вещь действительно принадлежит сыну.

— Господин полковник, — Шульгин вдруг резко поднял голову и посмотрел на финна. — Не хотите ли выпить чаю? У меня прекрасный чай. Только что заварили. Ноги, знаете ли, чего-то плохо себя ведут. Возможно, из-за весны. Я потому сегодня и не пошел на встречу с товарищами. Так что чай наисвежайший. Семён вас угостит. И мед еще. Мед липовый…

В общем-то, все присутствующие сразу поняли, Василий Витальевич просто-напросто выпроваживает финна из гостиной, чтоб поговорить со мной наедине.

Куусари вскочил с дивана и, согласившись, что липовый мед это самая потрясающая вещь на свете, вышел в сопровождении Семёна из гостиной.

Шульгин посмотрел на меня. Я сразу понял по его взгляду, он прекрасно догадался, кем на самом деле является гость, которого привел Осмо. А еще Шульгин понял, что и я тоже догадался. Догадался о его сообразительности.

— Что вы хотите? — Спросил он низким хриплым голосом.

Я внутренне расслабился. Опасения, что этот человек поднимет шум, все-таки были. Но… Шипко и в этом случае оказался прав.

— Сущую малость, Василий Витальевич. Сущую малость. — Сказал я ему с улыбкой.

Глава седьмая

Я немного ускоряю события

Утро началось бодро. Я бы даже сказал, живенько. Ну как утро… Рассвет. Так, пожалуй, будет точнее.

В дверь номера тактично постучали. Раз, два. Потом сильнее. Потом совсем нетактично.

Честно говоря, сквозь сон я слышал, что стуку предшествовала возня в коридоре и какой-то очень активный спор, но решил, черт с ними. Пусть развлекаются.

Видимо, ранние посетители решали, как лучше поступить: вломиться без спросу, по-любому есть запасной ключ, или все же соблюсти приличия. Очевидно, в неравной схватке победили приличия. Какие же они вежливые, эти буржуи.

Я приподнялся на постели, оторвав голову от подушки, посмотрел в сторону, откуда доносился звук, а потом громко, чтоб наверняка нежданные гости поняли мой настрой, крикнул:

— Идите к черту! Часы приема после девяти нуль-нуль!

Впрочем, не буду лукавить, гости были не совсем уж нежданные. Естественно, я предполагал, как только Эско Риекки разберется в салоне мадам Жульет со всеми обстоятельствами случившегося, он явится в гостиницу. Приблизительно ровно на то время, в которое явился, и был рассчет. А то, что под дверью беснуется злой начальник сыскной полиции, даже сомневаться не приходится.

Именно поэтому сразу после разговора с Шульгиным я вернулся в гостиницу. Даже торопился. Мало ли, вдруг Эско освободится раньше. Правда, вошел в номер скромненько, через окно.

Не могу сказать, будто процесс проходил легко. Наоборот. Обматерился так, что вообще все слова в итоге закончились. Однако я должен был проверить запасной путь. Черт его знает, вдруг пригодится. Да и встречаться с персоналом сильно было не с руки. Олав, уверен, бдит на входе, ожидая моего возвращения, чтоб потом отчитаться Риекки, в какое время пришел постоялец.

К счастью, здание гостиницы было построено так, что под окнами каждого этажа проходил выступ, выполняющий чисто декоративную функцию украшения. А на расстоянии несколько метров от конкретно моих окон имелась водосточная труба.

Ну что сказать… В кино все это выглядит красиво. Оп-хоп-прыг-шлеп! И герой уже попивает виски, сидя в кресле с сигарой в зубах.

В реальности, подозреваю, я напоминал криворукую, безумную обезьяну, решившую раскорячиться на фасаде здания.

Большим плюсом являлся тот факт, что все приличные люди спали и оценить мои кульбиты и эквилибристику было некому.

По трубе, обхватив ее всеми конечностям я поднялся до третьего этажа. Эта сучья труба, кстати, оказалась скользкой. Меня все время тянуло вниз под весом собственной задницы. Ладони горели ужасно.

Потом встал на приступок, идущий под окнами, вцепился пальцами в прореху между кирпичами и медленно начал двигаться в сторону своего номера.

Вниз старался не смотреть. Этаж хоть и третий, а падать один черт будет больно. Да и посмешищем быть не хочется. Упаду, переломаю ноги, буду лежать, как дурак, пока меня Эско Риекки не подберёт. Разведчик, едрит-мадрит.

Вот наверно это нежелание выглядеть идиотом оказалось самым решающим фактором. Именно благодаря ему, мне кажется, я благополучно добрался до окна. Створка была предварительно прикрыта неплотно. Об этом я позаботился перед уходом. Дернул ее, подтянулся на руках, переваливаясь через подоконник, а потом кувыркнулся внутрь номера.

— Фух… Блин… — Высказался вслух, лежа на полу, как черепаха, которая перевернулась лапами вверх.

Потом вскочил на ноги, быстренько стянул одежду, метнулся в душ. Буквально через десять минут я уже лежал в постели, а костюм висел в шкафу. Все чинно-благородно. Правда, заснул не сразу. Перед глазами, хоть убейся, упорно стояло бледное лицо Шульгина, и в душе возилось склизкое чувство своей собственной подлости.

Мужик явно был расстроен сложившейся между нами беседой. Она, кстати, вышла не особо долгой.

— Василий Витальевич, мы не хотим усложнять вашу жизнь. Ни в коем разе. Да и так, если по совести, давайте вспомним, что вы писали в своих статьях относительно новой России. Вы признали, что большевики создали государство, по сути своей идентичное прежней империи. Есть правитель, в нашем случае лидер, вождь. Есть правящая элита. Вы ведь сами заявили, будто в случае свержения товарища Сталина, все нужно оставить, как есть. Вас только беспокоит действующая власть. Вот ее вы считаете лишней. А все остальное… Так что, помилуйте, батенька, какое уж тут предательство? Вы просто поможете сохранить страну в целости и сохранности.

Шульгин, который, услышав мои слова о сотрудничестве, сначала взбрыкнул, заявив, что сына любит, но предателем быть не желает, теперь сидел молча, с прямой спиной. На меня он смотрел тяжёлым, совершенно безэмоциональным взглядом. Единственное, что периодически проскакивало в глазах мужчины — тень удивления. Он всё-таки не понимал, почему агент НКВД, если это можно так назвать, столь молод.

— Что вы имеете в виду? — Наконец, спросил Василий Витальевич.

Кстати, надо отдать должное, он быстро взял себя в руки. Та минутная слабость, которая приключилась сразу после моих слов про Лялю, прошла. Теперь он был просто суров и решителен, что не могло не радовать. Не хотелось бы тратить время на нытье, споры и рыдания.

— Вы сами понимаете, не можете не понимать, машина Вермахта не остановится. Да, я помню, вам сильно по душе пришелся итальянский фашизм. Помню. Но сейчас вы же видите, это совсем не та идеология, которая вызывала у вас симпатию. Нам не нужно, чтоб вы конспектировали и передавали планы РОВС. Давайте признаем, никто давно не воспринимает всерьез вашу организацию. Вам в Испанию пришлось пробираться козьими тропами, чтоб принять участие в гражданской войне на стороне Франко. И то, скажем прямо, никто там сильно вас не ждал. Мы не видим просто-напросто в РОВС угрозы. Это уже давно стало похоже на игрушку, а не на реальную проблему. Но нас интересует все, что связано с Третьим Рейхом. И в данном случае вы сыграете на стороне правды. На стороне Отечества.

— Германия не нападёт на Советский Союз. — Решительно заявил Шульгин. — Гитлер смотрит в сторону Великобритании.

— Серьезно? Вы так думаете? — Я усмехнулся и покачал головой. — А если нападет? Если вашу Родину ждут четыре года адской мясорубки? Если миллионы падут жертвами ради того, чтоб отстоять право русского народа на существование? Чисто гипотетически… Не надо утверждать так уж категорично, Василий Витальевич. Да и потом, мы сейчас с вами просто толчем воду в ступе. Вопрос стоит конкретно. Вы помогаете нам, мы возвращаем вам сына. Все предельно понятно.

— Хорошо. — Шульгин кивнул. — Каких действий вы ждете от меня и когда Вениамин вернется к семье?

— Вернется ровно в тот момент, когда мы поймём, что настало время. И вы должны помнить о сыне. Если что-то в вашем поведении покажется нам подозрительным… — Я многозначительно замолчал, выдерживая паузу. Затем продолжил. — А требуется… Завтра в доме одного из эмигрантов, достаточно известного в определенных кругах человека, состоится прием. Я должен быть там. Вместе с вами. Насколько мне известно, вход на мероприятие ограгичен узким составом приглашенных из-за присутствия некоторых персон. Вы представите меня как хорошего друга семьи. Как человека, заслуживающего доверия. На сегодня это все. Думаю, разумно оставить вас в одиночестве, чтоб вы имели возможность предатся размышлениям.

Собственно говоря, на этом закончился наш разговор. Единственное, что еще было добавлено с моей стороны, это — название гостиницы, где я проживаю, и очень короткая версия возможного знакомства с Шульгиным. Учитывая мой прямо скажем, юный возраст, за основу взяли родителей. Мол, отец и мать имели дружеские отношения с Шульгиным. В бо́льшей мере, с его детьми. В принципе, от правды это было не сильно далеко. Они действительно могли дружить, мои родители и сыновья Василия Витальевича. А проверить сейчас данный факт невозможно.

Закончив беседу, я, не дожидаясь Куусари, шустро откланялся. Зачем нервировать Шульгина своим присутствием? Он и без того не особо этому рад.

И вот именно наш разговор отчего-то не давал мне заснуть. Долго не давал. Конечно, все, что я говорил — это была заготовка, которую мы предварительно обсуждали с Шипко. Особенно про взгляды Василия Витальевича на политические и общественные процессы в Европе. Но дело не в этом, конечно. Не в самом разговоре.

Хоть убейся, перед глазами маячило это его бледное лицо и взгляд, в котором на долю секунды мелькнула надежда, что сын к нему вернётся. Шульгин поверил мне. Поверил… Интересно, конечно. Видимо, действительно каждый судит окружающих по себе. В общем, заснул я с ощущением говнястого осадка на душе.

В итоге поспать удалось не больше трех часов, когда в номер начали ломиться.

Стук в дверь повторился, только уже более настойчиво. Я перевернулся на другой бок, положил сверху подушку, прямо на ухо, и попытался снова задремать.

Ясное дело, начальник сыскной полиции отличается ослиным упрямством, поэтому он не уйдет. Но вскакивать и бежать к двери, чтоб открыть ее для упрощения задачи господина Риекки, я не собираюсь. Пусть поработает, в конце концов. А то все ему как-то легко достаётся.

— Витцке, открой. — Послышалось из коридора.

Судя по напряжению, звучавшему в голосе, Эско с гораздо бо́льшим удовольствием заорал бы, но не может. В гостинице есть еще постояльцы и этим господам точно не понравится ранняя побудка.

— Вот козел, блин… — Буркнул я, выбираясь из постели.

Состояние было поганое, еще бы поспать часика три-четыре. Но очевидно, начальник сыскной полиции не уйдет.

Докандыбал до двери, прямо как был, в трусах и майке, щелкнул ключом в замке, открыл дверь, затем развернулся и шустро зашлепал в сторону кровати.

— Алексей! Какого черта? — Риекки ворвался в номер как ураган. Как торнадо. Правда, слегка потрёпанное торнадо.

Одежда на нем была та же, что и вчера. Видимо, господин Риекки даже домой не заходил. Волосы стояли дыбом, один рукав, оторванный в драке, держался на булавке, под глазом виднелся фингал. Неплохо его помутузили господа военные.

— Где ты шлялся? — С ходу начал Эско.

— Вообще-то, господин Риекки, судя по внешнему виду, шлялись вы. — Я обернулся и многозначительно окинул начальника сыскной полиции взглядом. — Заметьте, из нас двоих не спится вам. Я, между прочим, вообще в постели.

Дверь в номер оставалось приоткрыта и в щель было заметно, как в коридоре топчется Олав вместе с парочкой парней в форме. Вид у администратора был удручённый. Похоже, досталось ему нехило от начальника сыскной полиции.

Следующие полчаса прошли у нас в преперательствах. Риекки требовал рассказать ему, где я провёл время. Я требовал, чтоб от меня отчипились и дали выспаться. В какой-то момент стало понятно, Эско сейчас взорвется. У него начали трястись губы. Но не от расстройства и не от тоски-печали. Риекки еле сдерживал рвущуюся наружу злость.

— Я знаю, ты был в салоне мадам Жульет! Куда делся потом⁈ — Громко, пуская слюну сквозь сцепленные зубы, зашипел Эско. — И почему⁈ Почему вдруг оказалось, что мне необходимо оплатить дополнительные траты⁈

— Ну что вы пристали, не пойму. Я — молодой мужчина, между прочим. Попросил у Олава одежду. Вы же бросили здесь в том тряпье, в котором я провел несколько дней.

Я встал с кровати, на которой сидел, и прошлепал в гостиную. Риекки, еле сдерживая желание придушить меня, двинулся следом.

— Потом да… Отправился в этот салон. Зашел, мне не понравилось. Еще какие-то мужчины там устроили заварушку. — Я взял графин с водой, налил себе в стакан живительной влаги, выпил, попутно продолжая рассказ. — Еще говоря, будто финны спокойные и рассудительные. Такая драка была, позавидуешь. Я отправился прогуляться. Все. Потом вернулся в номер.

— Тебя тут не было! — Рявкнул Эско.

— Ну здравствуйте, приехали. — Я развел руки в стороны, намекая начальнику полиции, что вообще-то стою перед ним. — А это кто? Приведение? Если вы имеете в виду, что меня не заметил Олав, то он просто спал бессовестным образом. Знаете, на вашем месте я бы не имел с ним дел. Ненадёжный товарищ.

— Почему мои люди не видели твоего ухода?

— Еще лучше… Теперь вы обвиняете меня в непрофессионализме ваших сотрудников. Господин Риекии, это уже слишком.

В общем, с горем пополам, накал нашей беседы пошел на спад. Правда, лишь по той причине, что я перестал кочевряжиться. Ну и пожалуй потому, что начальник сыскной полиции еще сильнее уверовал в мою значимость с одной стороны и глупость с другой.

Вернее, мы пришли к этому в процессе диалога. Естественно, на фактор значимости давил я. А вот насчет глупости, это уже сам Риекки додумал. Если говорить более точно, я очень постарался, чтоб у него окончательно укрепилась данная мысль. Что я — молодой, дорвавшийся для свободы пацан, который не сильно отягощен принципами и совестью в силу прежней, хреновой жизни.

— Знаешь, Витцке, ведь ничто не мешает мне взять тебя за шиворот и оттащить в «охранку». Уж там ты очень быстро расскажешь все. — Заявил начальник сыскной полиции, хмуро наблюдая, как я застёгиваю рукава рубашки.

Их, кстати, рубашек, в шкафу появилось еще две штуки. Видимо, Риекки решил, лучше он сам будет оплачивать вещи, предварительно выбирая их стоимость, чем потом ему сюрпризом прилетит счёт

— Возможно… — Согласился я. — Но давайте подумаем о другом. Помните, вчера мы договорились, что я расскажу вам все, что могу рассказать на данный момент. Так вот… В Союзе буквально около полугода назад начала действовать секретная школа НКВД. Секретная школа, которая занимается подготовкой разведчиков, диверсантов и шпионов. Бо́льшая их часть будет отправлена в Германию. Как думаете, сто́ит ли избивать меня до полусмерти, чего бы вы очень хотели, при этом лишив себя возможности иметь под рукой такого человека как я. Да, не могу помочь конкретно Финлянди. Не могу. Среди тех слушателей, которые попали со мной в первый поток, не было кандидатов для работы в вашей чудесной стране. Действующих, если таковые есть, скажу сразу, я не знаю. Но… Я хочу хорошо устроиться в новой жизни. По-моему, это вполне нормальное желание. Не находите? Хочу красиво жить. Спокойно. Не оглядываясь по сторонам, в ожидании, когда меня объявят врагом народа или припомнят родительские грехи. Я готов сотрудничать с теми, кому пригодится все, что есть вот тут…

Я постучал указательным пальцем себе по лбу.

— Хорошо… — Эско нахмурился, о чем-то напряжённо думая.

Очень надеюсь, что он в этот момент уже начал соображать по поводу фашистов. По крайней мере, намек в моих словах был весьма конкретный.

— Зачем ты спрашивал Олава про РОВС?

— Потому что, господин Риекки, врагов у Советского союза много, но я хочу встать на сторону тех, кто действительно будет бороться с действующим режимом. Да и потом, как ни крути, а в РОВС не просто мои соотечественники. Там — дворяне. Я, знаете ли, намерен вернуться к корням. Вы же знаете, моя мать из приличной дворянской семьи. Предвосхищая ваш вопрос, скажу сразу… Я смог передать весточку о своем прибытии, пока прогуливался вечером по улицам Хельсинки. Да, это вышло случайно. Уже не надеялся разыскать кого-нибудь из общевоинского союза. Салон-то мне пришлось покинуть…

Моя речь была прервана отвратительно беспардонным образом на самом интересном месте. А я, между прочим, только разошёлся, только поймал вдохновение.

В дверь постучали, затем тенью в номер проскользнул Олав. Вид у него был снова несчастный. В мою сторону он вообще старался не смотреть. Прямо как монашка, встретившая на своём пути дьявола.

— Господин полковник, посыльный мальчишка передал для господина Витцке кое-что. Это именное приглашение. Вот. Пожалуйста.

Администратор протянул начальнику сыскной полиции конверт с печатью.

Риекки взял конверт в руки, посмотрел на эту печать, потом на меня. Он явно узнал, кто является отправителем. И ему это точно не понравилось.

Финляндия, Хельсинки, март 1939

— Интересно… И что вы думаете по этому поводу, Риекки? По поводу молодого человека, о котором идёт речь. Кто он по-вашему: шпион или настоящий предатель, решивший перейти на более сильную сторону? На сторону будущего победителя.

Оберштурмбаннфюрер Генрих Мюллер смотрел на начальника сыскной полиции Финляндии немигающим взглядом. Если не знать, что обращается он именно к Риекки, можно подумать, немец вслух сам с собой обсуждает свои же мысли. Просто Эско к такой его манере уже привык, а потому точно знал, Мюллер ждёт ответа.

— Удивляет совпадение, Риекки. Сто́ило мне приехать в Хельсинки, да к тому же еще тайно, как у вас вдоль границы начали бегать сотрудники НКВД, желающие перейти на сторону врагов Советского Союза. Хотя, вам как и мне известно, эти господа не склонны к подобным видам пробежек. Я, знаете ли, не верю в совпадения. Я и в бога-то не верю. Про совпадения говорить не́чего. Так вот. Меня интересует конкретно ваше мнение. Что вы думаете о парне?

Эско ждал конкретно этого вопроса, с самого начала, как только явился на чертов прием. Едва только встретился с немцем и рассказал ему о Витцке. Хотя, надо признать, будь у Эско выбор, он бы никогда не захотел иметь что-то общее с оберштурмбаннфюрером. Крайне неприятный господин.

Мюллер отталкивал от себя одним внешним видом: пробор посередине, выбритый затылок, сжатые губы, вечно недовольное лицо, постоянно дрожащие веки. Даже сейчас, при том, что смотрел он на начальника сыскной полиции холодным, змеиным взглядом, эти чертовы веки все равно дрожали. Насчет каких-то человеческих качеств и заикаться нечего. Хитрый, двуличный, без моральных принципов. В общем — исключительно подходящей для своей работы человек.

И да, действительно появление Витцке можно принять за спланированную акцию. Если бы не одно «но». Три дня назад Мюллер не собирался ехать в Хельсинки. То есть еще три дня назад сам Генрих не знал, что окажется сегодня в этом городе и в этом доме, в качестве особого гостя. Более того, поездка оберштурмбаннфюрера на самом деле проходила в атмосфере секретности. То есть, учитывая, когда именно Витцке выдвинулся из Петрозаводска, когда попал в глухое карельское село, сколько времени потратил на переход границы, он просто физически не мог знать о приезде одного из главных лиц Рейха. Потому что само лицо об этом не знало.

— Господин оберштурмбаннфюрер…

— Генрих. — Перебил Эско немец. — Мы же договорились, ближайшие три дня я просто Генрих. Не надо так сильно выпячивать мое присутствие. Хотел бы посетить Хельсинки открыто, ходил бы по городу в форме и в сопровождении своих людей. Вы же знаете, в этот раз мой приезд носит сугубо деликатный характер. Личная просьба фюрера. И знаете, фюреру не понравится, что какой-то начальник сыскной полиции Финляндии столь пренебрежительно относится к его личным просьбам.

— Хорошо. Я все понял. Извините. — Риекки кивнул, искренне, от души желая «Генриху» сдохнуть вместе с его ненаглядным фюрером.

Риекки никогда не был поклонником Третьего Рейха. Да. Вот такой вот нонсенс. Более того, он с огромным удовольствием всех этих фанатиков поставил к стенке и расстрелял бы к чертям собачьим.

Все, что интересовало Эско, это его родная Финляндия, которая вынуждена постоянно находиться между молотом и наковальней, постоянно лавировать между треклятыми державами, борющимися за мировое господство. Ну и еще, пожалуй, Эско интересовал он сам.

Однако, если выбирать их двух зол, между Советским союзом, где заправляют большевики, и Германией, потенциал второй гораздо более серьёзен. Да и потом… Русские…Фашистов Риекки недолюбливал, русских он просто ненавидел.

— Ну… Я жду. — Мюллер продолжал пялиться на Эско. — Что вы успели понять о вашем этом перебежчике?

Эско мысленно представил, как берет остро заточенный карандаш, лежащий на столике, и вонзает его прямо в шею оберштурмбаннфюреру. Начальника сыскной полиции до ужаса нервировал снисходительный, покровительственный тон, которого придерживался Мюллер во время их встреч. Риекки, между прочим, далеко не последний человек в своей стране. Он, между прочим, решает в Финляндии если не все, то многое. А этот мерзкого вида немец ведет себя с ним, как с дешёвой шлюхой. Однако, естественно, своего настоящего отношения к Мюллеру Риекки никогда не показывал. Не мог.

— Генрих, я думаю, молодой человек совершенно не похож на шпиона. Слишком наглый, слишком жадный, слишком… В общем, одни только «слишком». Думаю, соберись коммунисты внедрить агента здесь, в Финляндии, они бы действовали более тонко. У Алексея есть желание изменить свою жизнь. Вот это несомненно. Горячее желание. Знаете, мне кажется, подобная жажда вкусить чего-то по-настоящему приятного: денег, статуса, женщин — последствия его взросления в детском доме. Он много хапнул после смерти родителей. Голод, холод, нищета. Вы же понимаете, что такое детский дом в Советском Союзе. У Алексея столь тяжелые условия и обстоятельства вызвали реакцию, обратную той, которую обычно ждут большевики от сирот, выращенных государством. Витцке не похож на своих соотечественников. Это я могу сказать однозначно. Имею в виду, советских граждан, конечно. Алексей хочет вернуть себе все, что отняла у него советская власть.

— Хм… Рассуждаете вы уверенно, Эско. — Мюллер подошел к окну, отодвинул шторку и посмотрел во двор особняка.

Между столов, которые накрыли прямо на улице, прогуливались приглашенные гости, коих было для закрытого мероприятия, по мнению начальника сыскной полиции, слишком много. Что это за мероприятие для избранных, если сейчас во дворе чуть ли не половина Хельсинки ошиваются. Большая часть, конечно, — так называемая богема. Актрисульки, режиссеры, светская шушера. Ну и еще, конечно, дворянско-интеллегеньская шваль.

Вообще, когда-то этот дом принадлежал одному из русских дворян, частенько посещающих Хельсинки, как загородную дачу. Вот так они относились к Финляндии. Для них вся страна была загородной дачей. А финнов они считали немытыми чухонцами.

Риекки поморщился. Ему от этих мыслей стало жутко неприятно. Уже много лет нет покровительственной имперской руки, а поди ж ты, до сих пор свербит. Да и самой империи тоже нет…

— Тааак… Ну выглядит он соответственно вашим словам. Смотрю, уже четвертый бокал вина в себя опрокинул. Заигрывает с дамами, дерзок с мужчинами. Молод, но излишне самоуверен. Полное ощущение, будто узник вырвался, наконец, на свободу из долгого заточения. С этим не поспорю. — Рассуждал Мюллер, задумчиво наблюдая за Алексеем Витцке, который стоял рядом с Шульгиным. Эта парочка о чем-то увлечённо беседовала. Судя по недовольному лицу Шульгина, тема разговора ему была неприятна. — И значит, парень утверждает, будто где-то в Подмосковье организована секретная школа разведки. Кроме того, он готов сотрудничать. Ну… На первый взгляд все достаточно привлекательно. В голове этого парнишки много интересного. Много полезного. Однако, имею некоторые сомнения, не набивает ли он себе цену. Знаете, от большой глупости люди способны заигрывать со львом. Вы уже говорили ему обо мне?

— Как можно⁈ Конечно, нет. — Эско вскинулся, всем своим видом демонстрируя возмущение и обиду.

А про себя подумал — говорили… Ага, куда там! Полночи разбирался с этой абсурдной ситуацией в салоне. Чертов Куусари. Выбрал время, чтоб утроить драку. Потом все утро пришлось «развлекаться» с Витцке, пока пацан не перестал вести себя как идиот. Следом — приглашение от Шульгина.

Кстати, про приглашение…Этот момент, конечно, слегка портил картину. Вернее портил образ Риекки в глазах Мюллера. Потому что, выходит, Эско не уследил и не выяснил информацию о знакомстве Шульгина и Витцке.

Когда в гостиницу принесли конверт от главы финского подотдела РОВС, Риекки, конечно, мягко говоря, удивился.

— Это с ним ты вышел на контакт случайно? — Тихо, еле сдерживая гнев, спросил он довольного Алексея.

Главное, гадёныш и правда был фантастически доволен. Прямо искрился счастьем. Он даже не собирался скрывать этого.

— Ага. Совершенно фантастическое везение. Прогуливался по улице, и вдруг мужчина. Такой, представительный, солидный. Остановил меня. Сказал, будто мое лицо кажется ему знакомым. Ну слово за слово. И выяснили, Василий Витальевич знал моих родителей. Представляете⁈ Особенно хорошо дружил с матушкиной семьей. А, ну я перескочил. Извините. Мужчиной оказался господин Шульгин. Учитывая, что время было уже позднее, а он торопился домой, сказал, сам меня разыщет. Вот. — Алексей развел руки в стороны. — Разыскал. Человек слова, иначе не скажешь.

— Ну надо же…– Риекки покачал головой. — Прямо не день, а сплошные случайности. Ты ведь именно его и хотел найти. Так? Давай только без вот этих твоих кривляний.

— Не то, чтоб конкретно его. Я просто собирался связаться с РОВС. О Шульгине не знал. Если помните, ни с матушкой, ни с отцом уже лет двенадцать не встречался. По причине их смерти. Некому было рассказать. А чекисты о моем детстве тоже, знаете, не особо распространялись. Альбомы с фотографиями не показывали. Кто ж виноват, что я такой фартовый и мне сразу же попался Василий Витальевич.

Конечно, Эско не поверил в случайность встречи Витцке и Шульгина. Скорее всего, пацан просто заранее побеспокоился о нужной ему информации. Заведомо знал, кого искать. Тем более, тот факт, что он и правда связан с НКВД и чертовой секретной школой, больше не казался Эско слишком уж сказочным. Парень очень профессионально ушел от слежки людей Риекки. Значит, получить до своего побега необходимые сведения Витцке не составило большого труда.

И кстати, если бы сам начальник сыскной полиции по роковому стечению обстоятельств для разговора с осведомителем выбрал другое место, не известно, как провёл бы вечер Алексей Витцке.

Именно в тот момент, стоя в номере гостиницы, глядя на довольное лицо парня, Риекки принял окончательное решение.

Надо передать наглого, хамоватого русского в руки немцам, пока его не увел кто-нибудь другой. Ну их к черту всех. И эту старую белую гвардию с ее идиотским знаменем борьбы за свободную, великую державу, которое они тащат на своем горбу уже двадцать лет. И самого Витцке тоже. Интуиция подсказывала Риекки, Алексей может стать для него проблемой. А от проблем нужно избавляться максимально выгодным для себя образом.

По большому счету, самому Эско от Алексея не сильно много толку. А вот немцам пацан в самый раз будет. Тем более, именно сейчас в Хельсинки находится Генрих Мюллер. Может, это — перст судьбы?

Причина приезда оберштурмбаннфюрера была не до конца понятна начальнику сыскной полиции. В данный конкретный момент решался вопрос о съемках кино, которым должна заняться студия «Суоми-фильм». Для предварительных переговоров явилась любимая актриса самого фюрера. Ее пригласили на главную роль. Причём, вокруг будущих съемок создали какой-то очень неуместный ореол таинственности, объясняя это отсутствием четкого ответа актрисы. Вроде бы она сомневалась, достоин ли финский кинематограф ее присутствия.

Риекки даже заподозрил подвох, когда ему доложили о предстоящих переговорах. Фильм собирался снимать известный в Финляндии режиссер, Валентин Ваала. А это показалось Риекки сомнительным.

Начальник сыскной полиции прекрасно был осведомлён, что никакой там не Ваала. Там — Валентин Якович Иванов, рожденный в Гельсингфорсе. Но у данного господина даже при его русских корнях имелась кристально чистая репутация. Поэтому версия с предстоящим заговором, против кого бы он не был направлен, отметилась.

Риекки, естественно, раздобыл сценарий. Долго его изучал. Ни черта не нашел. В смысле, не нашёл ни черта важного. Особенного. Какая-то очередная веселая история о приключениях очередного финского парня, который влюбляется в очаровательную немку и находит свое счастье.

И тем не менее, ради съёмок сначала приехала Чехова, та самая любимица Гитлера, потом вдруг объявился Мюллер с очень, очень странным объяснением своего прибытия. Мол, фюрер крайне переживает об актрисе и по этой причине отправил вслед за ней оберштурмфюрера СС.

Ладно кто-то из людей Гебельса приехал бы. Еще хоть как-то понять можно. Но Мюллер с какого боку?

Именно из-за абсурдности ситуации Эско занервничал. Появилась мысль, а не его ли этот немец собирается подвинуть. Все-таки, Риекки дураком не был никогда. Вполне очевидно, приближаются события которые перевернут с ног на голову не только Европу, но и весь мир. Сначала Аншлюс Австрии, потом Чехия. Следующей будет, скорее всего, Польша. Это и ежу понятно. А Эско вообще нр разу не еж. Он уже чертову кучу времени занимает свою должность. Он в состоянии оценить грядущие перемены.

В общем, Риекки рассудил, что сейчас крайне удобный момент подсунуть Мюллеру этого перебежчика. И пусть гребутся с ним, как хотят. В любом случае сам Эско таким «подарком» покажется немцам высшую степень своей лояльности.

— Да… То, что вы упустили момент их знакомства, это плохо. Было бы гораздо лучше, если бы вообще никто не знал об этом парне. — Задумчиво высказался Мюллер, продолжая рассматривать Витцке из окна.

Эско тихо фыркнул себе под нос, но промолчал. Вообще никто… Господин оберштурмбаннфюрер не понимает, что говорит. Это же Финляндия. Здесь не успеешь вздохнуть, а все уже все знают.

— Генрих, я действовал максимально быстро. Еще вчера этот Витцке находился в руках военной разведки. А сегодня он стоит под окном, из которого вы за ним наблюдаете. Как прикажите поступить? Вы хотите поговорить с ним здесь? Я могу привести парня сюда, в кабинет.

Риекки приблизился к Мюллеру и через его плечо выглянул на улицу. Алексею надоело, видимо, вести умные разговоры с Шульгиным, поэтому он переместился к кучке, собравшейся вокруг Валентина Ваала. Четыре бокала… Уже пятый в руке. И при этом, судя по тому, как парень держится, он совершенно трезв.

Кстати, Чехова еще не появилась. Опаздывала. Мюллер полчаса назад прибыл на мероприятие, а она задерживается. Потому что ей, видите ли, сделали не ту укладку, которую ее величество королева немецкого кино пожелала. Вот насколько несправедлива жизнь. Какая-то актрисулька может позволить себе плевать на авторитет оберштурмбаннфюрера СС, а Эско такое поведение вышло бы очень дорого.

— Сюда? Нет, не торопитесь. Хочу проверить кое-что. Думаю, вы знаете, что в конце 1919 года я поступил на службу в полицию Мюнхена. Хорошие были времена…Интересные. За десять последующих лет я заслужил репутацию профессионала, способного распутать самое сложное дело и «расколоть» самого матерого преступника. Тряхну стариной. Прощупаю вашего Витцке. Хм… Фамилия такая… Знакомая. Витцке… Вы насчёт родителей выяснили подробности?

— Его отец служил в дипкорпусе. Конкретно, в Берлине. Как и многие был объявлен врагом народа. Его вызвали в Москву и расстреляли. Сказать честно, с Сергеем Витцке я пересекался в 1927 году. Он показался мне приличным человеком.

— Вы. Не проверили. Информацию. О его. Родителях. — Перебил Мюллер Эско.

Оберштурмбаннфюрер говорил тихо, но при этом каждое слово выделял таким образом, что начальник сыскной полиции почувствовал себя идиотом.

— Понял. Сегодня же к ночи вся информация будет. — Риекки кивнул. — Вы хотите поговорить с ним, не обнаруживая себя?

— Конечно. Так мы поймём, что на самом деле представляет ваш Витцке. Идемте вниз, к гостям. Я придумал несколько задачек для перебежчика. Меня терзают сомнения в полезности данного человека. Если пройдёт проверку, его счастье. Нет — заберёте мальчишку с этой чудной вечеринки и увезете его сами знаете куда. Вытрясете все, что имеется в его голове. Любыми способами. Потом добьете. Мне не нравится его улыбка. Слишком самоуверенная. — Заявил Мюллер, затем оторвался от окна и направился к выходу из кабинета.

Глава восьмая

Появляются привидения

— Да, да, да… Финский кинематограф сейчас на самом пике своей успешности…Мы выпускаем по двадцать картин в год. А это, знаете ли, совсем немало.

— Ну погодите, а как же Голливуд? Мне кажется, их сложно переплюнуть.

— Перестаньте. Голливуд — это комиксы. Тупые картинки, которые совсем не учат людей думать…Никакой глубины. Никакой философии.

Минут пять я слушал весь это треп о судьбе мирового кино, в котором, конечно же, только финны несли свет и огонь. Прямо как Прометей. Ну еще немного французы и немцы подносили дровишек. Опять же, по мнению местной богемы.

В итоге, задолбался слушать и понял, надо валить, пока я не заснул, как лошадь, стоя. Разговор стал совсем скучным.

Честно говоря, вообще все мероприятие — так себе. Да, хозяева особняка, который находился в пригороде Хельсинки, не поскупились на организацию вечеринки. Я, кстати, так и не понял, кто вообще эти хозяева. Дом принадлежал то ли режиссеру кинокомпании, то ли директору, то ли самой кинокомпании.

Денег очевидно вбухали немало. Но как-то все бестолково. Внутренний двор был украшен цветами, фонариками и черт еще знает, какой лабудой. Можно подумать, эти декорации способны оживить столь унылое мероприятие. Еду и напитки разносили нанятые официанты. Еды, кстати, было мало. В моем понимании. Просто какие-то легкие закуски.

В стороне от столиков наяривал нечто похожее то ли на джаз, то ли на блюз квартет скрипачей. Не особо силен в этих направлениях музыки.

Смотрелись ребята, конечно, пафосно, колоритно, но от их пиликанья весь рот порвал зевками. В какой-то момент появилась мысль, не отнять ли у кого-нибудь инструмент и не сбацать ли на нем что-нибудь веселое. Но…

К сожалению, мы с музыкой сильно не в ладах. Меня в детстве, в настоящем детстве, отец даже пытался куда-то впихнуть. Насколько помню, сначала это было фортепиано, потом гитара. Естественно, индивидуальные занятия, никаких школ. Однако, оба учителя убедительно попросили родителя не издеваться ни надо мной, ни над ними, и я отправился на бокс. Так что спасти загибающуюся вечеринку я бы не смог.

Но от расхожей шутки не удержался. Расхожей, естественно, для меня. Во время музыкальной паузы подошел к солисту, наклонился и тихонько спросил по-русски:

— А «Мурку» можешь сбацать?

Судя по взгляду, который прилетел мне от скрипача, «Мурку» он не хочет, а вот настучать по моей башке точно не против. По его глазам я догадался, он и русский понимает, и «Мурку» знает. Своим предположением, будто эта песенка может быть исполнена на инструменте Паганини и Вивальди, я, видимо, плюнул парню в душу.

— Ой, ну все… Нет, так нет… Чего ты… — Я поднял обе руки вверх, мол, никаких претензий не имею, и попятился назад, пока не уткнулся спиной в какую-то преграду.

— Алексей, мне кажется, вам уже хватит пить.

Преградой оказался Шульгин. Он попытался отнять у меня бокал, но, естественно, потерпел в этой неравной схватке поражение.

Я нормального вина не видел с первого дня пребывания в теле деда. Да и вообще алкоголя. Не считая спирта, который где-то раздобыл Подкидыш и игристого, которое нам подавали во время уроков этикета. Но там этикету учили не в питье, а во всех этих нюансах, как открыть бутылку, какой рукой налить, кому первому подать бокал.

— Что такой Василий Витальевич, переживаете за свою репутацию? Вы же меня пригласили на это мероприятие. Да еще рассказали всем, какие мы с вами друзья. — Я пьяненько улыбнулся Шульгину, а потом совершенно по-хамски икнул. Стоявшая неподалёку парочка актрис недовольно покосились в мою сторону. — Что такое, дамы? Ну извините, мы люди простые, к изыскам не приучены…

— Прекратите немедленно! — Рявкнул вдруг Шульгин. — Вам известна причина, по которой вы тут находитесь.

Я даже слегка опешил. Не ожидал от него столько прыти и решительности.

Он схватил меня за локоть, затем дернул в сторону, оттаскивая от остальных гостей.

— Мммм… Переживаете, что о вас подумают все эти унылые господа…

— Слушайте, я не понимаю, зачем вы себя так ведете. Это уже шестой или седьмой бокал вина меньше, чем за час. И да, я переживаю за свою репутацию. Знаете ли, когда Николай II, император Российский, отдавал мне в руки, лично мне, лично в мои руки манифест об отречении…

— Вы бы помолчали, а? — Я оттолкнул Шульгина, освобождая руку. — Императора вспомнил. Кинули бедолагу, слили его, как дерьмо в канализацию. А теперь боретесь за что-то. Отстаньте. Я пришел развлекаться и буду развлекаться. Хотя, более унылого праздника, честно говоря, представить сложно. Эх… Сейчас бы водочки… Да, Василий Витальевич? И чтоб цыгане, медведи, песни путёвые. А не вот это все…

Я очертил в воздухе рукой круг, намекая на сборище финской богемы. И, кстати, не только финской. Судя по обрывкам разговоров, которые до меня доносились, здесь еще присутствовали шведы и немцы.

— Вообще, если это у них супер веселая вечеринка, — Я наклонился к Шульгину, сделав вид, будто сейчас расскажу ему очень важный секрет, — То остается лишь посочувствовать. Они на полном серьезе обсуждают удивительную чушь вместо того, чтоб отдыхать и развлекаться. Пожалуй, любопытно пообщаться только с вами, но вы в моем присутствии начинаете заметно напрягаться. В принципе, понять можно. Я бы на вашем месте тоже напрягся. Всё-таки знакомство у нас вышло, прямо скажем, специфическое.

— Алексей, прошу вас, хватит пить. Есть ощущение, что не все на этом мероприятии относятся к миру кино. Я заметил несколько человек, которые, скорее всего, служат в сыскной полиции. Учитывая, что здесь находится сам Риекки, момент странный. Он никогда не таскает за собой охрану. Значит, есть какая-то другая причина.

Шульгин оглянулся по сторонам, проверяя, не слышит ли кто-нибудь нашего разговора.

— Чего боитесь, не пойму? Да я теперь ближайший друг самого господина Риекки. Стоит мне только пальцем щелкнуть! — Я поднял руку, собираясь изобразить щелчок, но вместо этого снова кинул.

Взгляд Шульгина стал совсем брезгливым. Но в то же время, из него исчезло то непонимание, которое я наблюдал с первых минут нашего знакомства.

Шульгин упорно не мог понять, почему я. Почему именно меня отправили сюда, в Хельсинки. А еще он не мог понять, на кой черт мне сдалась эта вечеринка. Но сейчас взгляд Василия Витальевича был очень красноречивым. Он, этот взгляд, откровенно говорил, да ты, парень, такое же быдло, как и твои хозяева.

Да… И снова Шипко оказался прав. Он сразу предупреждал, что Шульгин далеко не глуп. Излишне принципиален, из-за этого во многих вещах наивен. Но не глуп. Пока он не поймёт, что я из себя представляю, будет пытаться расковырять ответ на данный вопрос. А нам это совсем не нужно.

Шульгин должен думать, что основная моя цель — внедриться в высшее общество. А для таких выводов он должен для себя определиться, кто я такой. Наглый, хамоватый, молодой, но уже охреневший чекист. Вот сейчас до него это дошло, он очевидно успокоился. Вот и хорошо. Значит, на мои дальнейшие действия он внимания не обратит.

Ну и, конечно, моя персона вызвала внимание со стороны гостей. Я в их обществе со своим поведением смотрелся, как свинья в калашном ряду. Хорошо, Эско Риекки испарился сразу же, как только мы прибыли на мероприятие. В его присутствии мне вряд ли удалось бы отличиться.

Впрочем, по большому счету чхать на всех этих богемных господ. Меня интересует конкретный человек и все, что с ним связано. Ради этого человека я нахожусь здесь. Странно только, что Риекки не появляется уже почти час.

— Алексей!

Я вздрогнул от неожиданности, услышав знакомый голос. Вот уж точно, вспомнишь говно, оно тут же нарисуется. Впрочем, самое время. Пора немного ускориться, а то и правда накидаюсь.

Со стороны, наверное, я действительно выглядел, как дурачок, дорвавшийся до сытой жизни. Вот только алкоголь меня сейчас не берет от слова «совсем». С такого количества алкашки любого должно было уже знатно поднакрыть.Однако тут я сыграл на опережение.

Еще со студенческих лет, со своих, конечно, настоящих студенческих лет, запомнил чудесный способ, который очень даже помогает перед сильной пьянкой. Масло. Обычное сливочное масло. Прежде, чем пить, нужно съесть парочку бутербродов с толстым слоем масла.

Именно так я и поступил перед отъездом из гостиницы. Закинул сразу пять штук. На всякий случай заказал еще красной икры, которую горочкой навалил сверху. Вообще убойное сочетание получилось. Убойное в смысле нейтрализации опьянения. Не знаю, как именно это работает, но точно работает. Маслице даже водку придерживает достаточно неплохо. Куда там какому-то вину.

— Алексей, что происходит?

Я развернулся в сторону дома, откуда ко мне нёсся начальник сыскной полиции, и расплылся пьяной улыбкой.

— Господин Риекки… Ну наконец-то. Уже заскучал без вас. Слушайте, я понял, почему вы не стали пытать меня в страшном, темном подвале. Вы просто знали, что мы с вами попадём вот сюда и здесь я скончаюсь от тоски и уныния. Жестоко-о-о-о…

— Ты когда успел напиться, скотина? — Эско Риекки подскочил, схватил меня за шиворот и достаточно ощутимо тряхнул.

Судя по его состоянию, мужик на грани нервного срыва.

— Я же совсем недавно наблюдал за тобой из окна, ты был трезв! Господин Шульгин, какого черта вы его напоили?

— Кто⁈ Я⁈

Василий Витальевич от несправедливости обвинения буквально опешил. Потом открыл рот, собираясь что-то сказать в своё оправдание, но тут же закрыл его обратно.

— Господа, позвольте откланяться. — Выдал он сухо, кивнул, развернулся и шустро двинулся к кучке гостей, тусовавшихся неподалёку.

— Ну и вот зачем вы обидели моего друга? — Я сурово посмотрел на Риекки.

Попытался по крайней мере. Однако начальник сыскной полиции вообще не испугался. Значит, у меня не сильно получилось с суровостью.

— О… А это кто такой? — Поинтересовался я у Риекки, ткнув пальцем в господина, который как раз приближался к нашей скромной компании.

Видимо, он вышел из дома вместе с Эско, но начальник сыскной полиции, заметив мое состояние, ускорился, оставив спутника в одиночестве.

Я прищурился, рассматривая мужчину.

— Да ладно… Какая приятная неожиданность… — Вырвалось у меня вслух.

Правда, Риекки в этот момент отвернулся, уставившись, как и я, на господина, который уже был в двух шагах от нас. Моим словам Эско значения не придал, потому что просто-напросто их не услышал.

Я же таращился на незнакомца в оба глаза и впервые за эти два дня не знал, как поступить.

Чертов Панасыч. Гений махинаций. Поначалу, когда он озвучил, что нужно провернуть в Хельсинки, я посмеялся. Исключительно в мыслях посмеялся, конечно, дабы опять не огрести. Просто все, что говорил чекист, выглядело каким-то дурацким гаданием на кофейной гуще.

Если… Возможно… Наверное…Вдруг не сложится…

Слишком много условий, которые могут не выполниться. Однако, пока что все складывается именно так, как и говорил Панасыч. Либо он — чертов гений, который просчитал каждый шаг каждого участника цепочки, либо — волшебник. Второй вариант отметается, соответственно, придётся признать первый.

Но вот о появлении Мюллера не было сказано ни слова. Вообще ни одного. Значит, Шипко сам не знал и не планировал этого. Ну или вторая версия, менее приятная — часть игры для меня проходит в тёмную. Причем, самая главная часть.

А в том, что к нам с Риекки приближается тот самый фашист, который мне нужен, сомневаться не приходилось. Я изучил их долбанные фашистские рожи до мельчайших деталей. Вот только план Шипко подразумевал Эско, Шульгина и еще одну важную персону. Мюллера на этапе Хельсинки в нем не было. Мюллер появлялся в Берлине. Тогда какого черта он делает здесь⁈

Оберштурмбаннфюрер был одет в обычный костюм и очень старался соответствовать месту. Но это, честно говоря, просто какой-то фарс. Невозможно запихнуть волка в овечью шкуру, а потом поверить, будто он реально является овцой. Даже если волк будет очень громко блеять.

— Веди себя прилично, скотина. — Прошипел начальник сыской полиции, затем громко добавил. — Алексей, хочу познакомить тебя со своим хорошим товарищем…

Я не дал Эско возможности договорить.

— Очень любопытно, господин Риекки, давно ли оберштурмбаннфюрер СС, начальник тайной государственной полиции Германии, стал вашим хорошим товарищем. Мне кажется, вы немного не доросли до подобного статуса. — Заявил я и пьяненько улыбнулся.

Немец уже находился совсем близко. Мне даже не пришлось повышать голос, чтоб он меня услышал.

В первую очередь, конечно, приятно было увидеть вытянувшееся лицо фрица. Оно у него на долю секунды стало ну очень охреневшим. Причем, от всего сразу. И от того, что я сходу его узнал, и от того, что у меня хватило наглости признаться в этом вслух.

В принципе, наглость Мюллер спишет на алкоголь. Решит, что парень просто изрядно поддал винишка. Тем более, это правда.

В реальности, за те доли секунды, которые пронеслись от слов Эско о товарище до сказанного мной, я успел сообразить, это — проверка. Очевидно, начальник сыскной полиции все рассказал Мюллеру. Вернее, рассказал о появлении перебежчика, который может быть интересен Гестапо и полезен Третьему Рейху. Вот почему Риекки исчез сразу же. В отличие от меня, он знал, что оберштурмбаннфюрер находится в числе гостей, вот и торопился быстрее доложить.

Мюллер, видимо, усомнился в словах Риекки. Конкретно в том, что я соскочил с крючка НКВД и что действительно имею отношение к секретной школе. Ну и еще, конечно, у немца явно появилось подозрение, не засланный ли казачок.

Будь я шпионом или диверсантом, ни в коем случае не показал бы виду, что узнал фашиста.

Именно поэтому, не тратя время на дальнейшие размышления и оценку ситуации, я повел себя так, как, наверно, не ожидали ни Риекки, ни сам Мюллер.

— Черт… Витцке, прекратите орать на весь двор. — Эско снова схватил меня за руку.

— Подождите, господин Риекки. — Фашист отодвинул финна в сторону и шагнул ко мне, пристально уставившись в мое лицо рыбьим взглядом. — Алексей. Верно?

— Верно, господин оберштурмбаннфюрер. Алексей Сергеевич Витцке. Впрочем, думаю, начальник сыскной полиции Финляндии уже успел вам сказать мою фамилию.

Мюллер говорил по-немецки, я — тоже. Раз пошла такая пьянка, пусть сразу оценит уровень и величину привалившего ему в моем лице счастья.

— Великолепное владение языком… — Отметил немец.

Что еще хотел сказать Мюллер, к сожалению, выяснить не удалось. Он точно хотел, потому как набрал воздуха в грудь и открыл рот.

Причина, которая помешала вести нам продуктивный диалог, а я уверен, он был бы продуктивный, выглядела крайне нелепой и даже абсурдной. Я увидел приведение.

Да, именно так. Самое настоящее приведение.

Мы с Мюллером стояли друг напротив друга. За спиной фашиста собралась очередная кучка гостей. Они все время перемещались с места на места, организуя вот такие компашки. То есть, именно сзади оберштурмбаннфюрера в данный момент наблюдалось большое скопление людей.

И вот среди этих кислых финских лиц я вдруг увидел лицо, которого вообще никак не могло быть ни здесь, ни вообще где-либо. Оно как бы сдохло, это лицо. Больше двух месяцев назад. Осталось валяться в зимней лесу Подмосковья.

— Дядя Коля… — Произнёс я вслух, хлопая глазами, как идиот.

Ну а потом события понеслись с такой скоростью, что думать вообще было некогда.

Я увидел, как Клячин вытаскивает пистолет и поднимает руку, прицеливаясь. Гости, стоявшие рядом с ним, как раз начали громко спорить насчет очередных кинематографических истин и на Николая Николаевича вообще никто не смотрел. Кроме меня.

— Твою мать! — Рявкнул я по-русски.

Видимо, это национальная особенность, в самые поганые моменты материться на великом и могучем.

Потом схватил Мюллера за плечи и резко развернул, меняясь местами с фрицем. Честно говоря, думал, не успею. Но успел. Ровно в тот момент, когда, по сути, закрыл оберштурмбаннфюрер собой, раздался выстрел и мою спину обожгло болью.

— Охренеть… — Прежде, чем упасть, поизнёс я, глядя в рыбьи глаза Генриха Мюллера.

Глава девятая

Я вспоминаю, что случайности не случайны

Самым сложным было совместить временные рамки каждого события.

Чуть-чуть промахнусь и трындец, весь план пойдет по женскому половому органу. Шипко считал точно так же, о чем мне и сообщил.

— Алексей, главное условие — каждое твое действие должно происходить в определенное время. Имей это в виду. Только в момент, когда встретишься с нужным человеком, с тем, кого мы должны завербовать в Финляндии, можешь расслабиться и направить все усилия на переезд в Берлин. До вашего официального знакомства, шаг влево, шаг вправо — мандец всей проделанной работе.

— Ну и что это за тип, которого я должен завербовать? Судя по вашим словам, он гораздо нужнее Шульгина.

— Тип… — Шипко покачал головой и скорчил недовольную мину. — Ты, Алексей, завязывай со своими этими уличными замашками. Не босяк теперь.

— Почему? По легенде я же пацан из детдома. Да и не только по легенде.

— Вот именно. Для всех задействованных в сценарии персон, ты должен выглядеть как пацан из детдома, который очень сильно хочет избавиться от ненавистного прошлого. Ты должен стараться произвести впечатление человека, который пытается соответствовать желанному уровню. Причем уровень этот тебе видится искажённым. Пьянки, гулянки, бабы, кабаки. А теперь смотри сюда. Внимательно. Запоминай все, что сейчас скажу. Информация об этом человеке максимально засекречена. В том плане, что о нашем интересе не знает никто даже в спецотделе НКВД. Я, товарищ Берия и ты. Вот очень короткий список осведомлённых людей.

Передо мной на стол упала очередная папка с информацией. Я открыл ее, несколько минут пялился на фотографии, потом поднял удивлённый взгляд на Панасыча, ожидая увидеть насмешку в его глазах. Ни черта подобного. Насмешки не было.

— Баба? Ну… То есть, женщина? Вы серьезно? — Спросил я чекиста.

На фото и правда была запечатлена дамочка. Причем, снимки выглядели так, будто их просто взяли из различных кадров различных фильмов.

— Ольга Константиновна Чехова. Урожденная Книпер. Родилась в дворянской семье обрусевшего немца — инженера путей сообщения Константина Леонардовича Книппера, родного брата прославленной актрисы Художественного театра Ольги Книппер-Чеховой. С детства в совершенстве владеет двумя языками, как родными, — русским и немецким. Великолепно говорит на французском и итальянском. Образование — классическое русское. До семнадцати лет жила с родителями то на Кавказе, то в Петрограде. В канун Первой мировой войны её направили в Москву к любимой тете. Там девушку увидел Михаил Чехов, племянник писателя. В то время он служил актёром в знаменитом Художественном театре. Бурный роман завершился тайным венчанием молодых в деревенской церквушке под Москвой.

В этом браке родилась дочь. В декабре 1917 года брак Чеховых распался…

— Эм… Извините, племянник того самого Чехова? — Я сделал акцент на «том самом».

— Знаешь, иногда у меня такое чувство, будто ты не в детском доме провел последние двенадцать лет, а в каком-то подвале, без малейшей связи с миром. — Задумчиво высказался Шипко, глядя на меня внимательно, даже пристально. — Тем более, твои родители дали тебе хорошее образование, остатки которого мы наблюдаем сейчас. То есть уж подобных персон ты должен знать.

Я молча отвернулся от чекиста и уставился в папку с документами, про себя, мысленно высказав Шипко много нехорошего.

И без того частенько замечаю определённую подозрительность в товарище сержанте госбезопасности, а иногда он ее вообще открыто демонстрирует. Как сейчас, например.

Стоумовый, глазастый, ушастый Шипко. Все-то видит, все замечает. Ясен хрен я знать не знаю никаких Михаилов Чеховых. Я об Антоне Павловиче в курсе только благодаря школьной программе.

Чертова память деда. Даже при том, что мое сознание полностью срослось с его, многие воспоминания все равно остаются закрытыми. В основном, это касается вот таких обыденных, простых вещей.

— Ладно. Продолжим. — Панасыч сказал это таким тоном, что захотелось взять папку и дать ему по морде, честное слово. Прямо стопкой бумаги с описанием биографии Ольги Константиновны. — Тетка пристроила племянницу в одну из мхатовских студий. Правда, до подмостков великого театра та не добралась. Причина все та же — замужество. Кстати, забегая вперед. Информация к размышлению. Когда Адольф Гитлер в знак расположения предложил Ольге Константиновне поменять фамилию Чехова на исконно немецкую Книппер, актриса, не побоявшись, отказалась. То есть, чтоб ты понимал, дамочка не так уж проста, как может показаться.

— Однако… Теперь в этой истории появился бесноватый фюрер…– Буркнул я себе под нос.

— Ольга Чехова — его любимая актриса. — Игнорируя мои высказывания, продолжил Шипко. — Чтоб ты понимал, поясню. Официально Адольф Гитлер не имеет личной жизни и всего себя просвещает германскому народу. Однако, это неправда. Фюрер на протяжении многих лет состоит в связи с женщиной по имени Ева Браун. Ее персона нас не слишком интересует на данный момент, поэтому достаточно простого упоминания…

Панасыч вдруг резко замолчал. Я снова поднял взгляд, оторвавшись от изучения фотографий. Чекист стоял рядом и пялился на меня, будто пытался глазами просверлить дырку в макушке. В моей, нстественоо, макушке.

— Хм…Ты не удивлён.

— Чем? — Я пожал плечами. — Что у Адольфа есть баба? Да просто это было бы совсем странно, объяви Гитлер настоящий обет целомудрия. Хотя, с другой стороны, объясняло бы его одержимость. Говорят, отсутствие личной жизни плохо влияет на мужскую психику.

— Юморишь. Опять. — Шипко недовольно скривился. — Знаешь, это самая большая твоя проблема. Несдержанность в высказываниях. Вернёмся к Ольге Константиновне. Если бы она захотела, Евы Браун не было бы рядом с фюрером. Более того, Геббельс, известный своей любовью к красивым актрисам, в сторону Чеховой даже помыслов подобного содержания не демонстрирует. К Ольге Константиновне он испытывает интерес другого толка. Геббельсу не нравится, что какая-то русская девка имеет столь сильное влияние на Фюрера. О Гебельсе мы еще поговорим. Это для тебя особо опасная тварь. Сейчас об Ольге Константиновне. У Чеховой имеется родной брат. Лев Константинович Книпер. Композитор. Он давно и надежно работает на нас. Была попытка завербовать ее через Книпера. Не вышло. В то время Чехова не являлась для нас интересной персоной и мы не стали проявлять настойчивость. Теперь ситуация изменилась. Но Лев Константинович — слишком заметная персона, чтоб отправлять его в Германию. Вся работа по вербовке Чеховой предстоит тебе. Для вашей встречи подделана огромная работа. Это даже не план, это целая матрешка из нескольких планов. И все они нанизаны друг на друга только ради момента твоего знакомства с Чеховой.

Ну а дальше Панасыч подробно, по времени расписал каждую часть «матрешки».

Я должен был выйти из финского поселка, оставив о себе память у местных. Для этого в одном доме пытался купить карты, во втором — еды. Не продали, сволочи, ни одного, ни второго. Мычали на своем языке, изображая непонимание. Для чего? Да потому что все до единого, вообще все, будут считать, что я реально сбежал.

— Никто не должен знать настоящего положения вещей. Имей в виду, для каждого человека в секретной школе ты станешь предателем. Твоих товарищей, Марка и Подкидыша, я лично заберу из школы и отвезу на Лубянку. Якобы на Лубянку. Но это объяснит их исчезновение. За тобой отправится настоящая группа сотрудников нашего ведомства. Они буду уверены, будто ловят предателя. Задача перед ними будет стоять конкретная. Догнать и схватить врага народа. Усек?

— Усек товарищ сержант государственной безопасности. Для всех я — предатель.

— Вот и чу́дно. Рад, что ты все понимаешь правильно. Об истинном положении вещей будем знать только я и товарищ Берия. Дальше… По лесу необходимо скитаться ровно три дня. Причем, скитаться так, чтоб, когда начнется проверка финской разведкой, они наверняка увидели твои зачьи следы. Первая сложность — Риекки. Он должен получить информацию максимально быстро. В пограничной комендатуре Кайнуу двое господ работают на сыскную полицию. Один из них — Пётр Мяккеля. В этот день он будет на пропускном. Когда тебя проведут мимо, громко возмутись. Скажешь, что ты вообще-то сбежал из Союза, отказался от должности в НКВД, а тебя, словно какого-то пса, ведут на поводке. Громко потребуешь встречи с начальством. Мол, есть важная информация, желаешь срочно ею поделиться. Разведка раньше нескольких часов не очухается. Они сначала будут проверять твой рассказ о побеге. За это время Мяккеля успеет передать информацию сыскарям. Риекки сделает все, чтоб максимально быстро вырвать тебя из рук разведки. Далее…

Вторая сложность. Ты и Чехова должны случайно пересечься до того, как вас представят друг другу на приёме. Ольга в этой мимолетной встрече увидит знак. Постарайся, чтоб случайная встреча была ярче, чем официальная. Чтоб она тобой очаровалась. У Чеховой такой характер… Как бы это сказать… Она жесткая, упертая, но достаточно эмоциональная, как любая творческая натура.

Ольга пребывает в Хельсинки на неделю раньше тебя. Она сменит две гостиницы из-за надоедливых поклонников. Ее приезд держат в секрете, но слухи всегда распространяются быстро, мы этому поспособствуем. Третьей станет как раз та, куда тебя поселит Риекки. Он использует для своих целей подобного толка один и тот же отель, один и тот же номер. Далее — Шульгин. Тебе необходимо разыскать его тем же вечером. Как? Не спрашивай. Я, возможно, даже не хочу слышать о методах, которыми будешь действовать. Но при этом, хорошо знаю тебя и твой подход. Уверен, ты справишься…

— Алексей! Алексей! Слышишь меня?

Я открыл глаза, выныривая из воспоминаний и легкого забытья, посмотрел на Риекки. Сосредоточиться получилось с трудом. Во-первых, я ранен. Во-вторых, пребываю в не меньшем шоке, чем господин полковник. А этот финн дёргает меня каждые пять минут.

Начальник сыскной полиции выглядел, прямо скажем, бледновато.

— Ушел? — Спросил я, заведомо зная ответ.

Если бы Клячина взяли, Эско был бы доволен. Но в данную секунду довольства на его лице точно не наблюдается.

— Ушел. Черт… Не понимаю, как этот человек оказался среди гостей. — Эско подошёл ближе и сел на стул напротив меня. — Вообще не понимаю, кто он.

Я, как главное действующее лицо, возлежал на диване в ожидании врача. Риекки сказал, доктор будет в особняке с минуты на минуту. Надо признать, полковник сильно нервничал. Перед тем, как уехать, Мюллер велел, чтоб обо мне заботились исключительно хорошо.

Конечно, можно было бы сказать, будто мою жизнь спас счастливый случай. Вот только чёрта-с-два.

Я специально прикрыл Мюллера так, чтоб пуля Клячина не задела никаких жизненно важных органов.

Риск, конечно, был. Но просто стоять и смотреть, как дядя Коля грохнет оберштурмбаннфюрера я не мог. Сдохнет этот фриц — война не остановится. И Гитлер не остановится. А вот я уже хрен попаду не то, чтоб в Берлин, а вообще хоть куда-нибудь. Теперь же Алексей Витцке — герой, который предотвратил гибель одного из важных людей Рейха.

— Как? Как и откуда взялся этот стрелок… — С отчаянием высказался Риекки, уставившись в одну точку.

— Знаете, господин полковник, полностью с вами согласен. Совершенно не понимаю, как и откуда он взялся. — Повторил я вслед за начальником сыскной полиции. И в моих словах вообще не было ни капли лукавства.

Глава десятая

Я собираюсь «шерше ля фам», но «ля фам шерше» сама

— Итак… Что мы имеем в сухом остатке? Я лишился чести быть представленным Ольге Константиновне — это минус. Я спас жизнь Генриху Мюллеру — это плюс. Спас жизнь фашисту… Дед, прости. У нас не было другого выхода. — Шепотом, практически неслышно высказался себе под нос, а потом уже во весь голос, громко добавил. — Нет, как же я исключительно хорош! Героические страдания мне к лицу.

Затем поправил волосы, улыбнулся своему отражению в зеркале, отошел от здоровенного шкафа, на котором это зеркало висело, и плюхнулся на кровать. Покосился в сторону картины, где скорее всего находится что-то связанное с прослушкой. Именно на изображение цветочков-василечков в прошлый раз смотрел мой дружище Олав.

Усмехнулся, снова встал с кровати, приблизился к картине. Минуты две изучал ее пристальным взглядом, потом резко схватил край рамы и отодвинул в сторону.

— Ну конечно… Слуховое окошко… Средневековая Европа… Эй, любезный!

Я наклонился вперёд и со всей дури рявкнул прямо в небольшое отверстие, которое имелось в стене. Из соседнего помещения послышался грохот. Видимо, кое-кто от неожиданности свалился на пол.

— Прием! Юстас Алексу! Передайте господину Риекки, что я жив, здоров и в прекрасном настроении. Пусть шурует сюда. У меня срочное дело! Понимаешь по-русски, мой скромный финский дятел?

За стеной стояла гробовая тишина. Либо сильно упал бедолага, либо не знает, как реагировать. Эх… Никакой фантазии у людей.

— Мммм… Ну, думаю, точно понимаешь. Вряд ли туда посадили человека, не знающего русский. Доброго дня!

Я отпустил картину, развернулся и задумчиво осмотрел спальню. Окошко, это понятно. Это, так сказать, экстренная мера. Но поставить профессиональную прослушку любой сыскарь просто обязан. Я, конечно, не самого лучшего мнения о Риекки, однако считать его конченым идиотом — опрометчиво.

Напряг память, вспоминая, была ли уже в это время какая-нибудь аппаратура, предназначенная для подобных целей. В итоге, ни черта не вспомнил, но решил не рисковать и лишнего ничего не говорить. Моё недавнее высказывание про Мюллера и Чехову не считается. Его вряд ли кто-нибудь смог бы расслышать. Просто…

Самое хреновое в работе разведчика, что тебе не с кем посоветоваться. Не с кем обсудить какие-то неожиданности. Например, внезапное воскрешение Клячина. А оно охренеть, насколько внезапное и неожиданное. С огромным удовольствием я бы его обсудил, к примеру, с товарищем Шипко.

Можно предположить, будто Николай Николаевич чудесным образом остался жив, а потом не менее чудесным образом выбрался из леса и… Вот тут, с этого «и» начинается лютая дичь.

Во-первых, я получил часы отца, спустя некоторое время. Как-то же они попали к Шипко. Вряд ли Клячин, будто дедушка Мороз, подкинул подарочек Панасычу.

Второй момент — появление дяди Коли в Финляндии, на мероприятии, где находился Мюллер, с оружием за пазухой. Вот прямо все три пункта можно смело записать в чудесные чудеса. Перешел границу, попал в Хельсинки, пробрался на закрытую вечеринку. Ладно, пусть оружие у него…

Да блин! Нет, не ладно. Ни черта не ладно. Без чекистов, без их поддержки, Клячин не смог бы ничего. Он, конечно, крутой тип, но не настолько. Значит, Шипко знал, что этот мудак остался жив. Знал, но мне не сказал ни слова. Вопрос: кто в данном случае бо́льший мудак?

И покушение на Мюллера… На кой черт фашист вообще сдался Клячину? Это — первое. А второе — какое-то глупое, показушное покушение. Я бы скорее сказал, что случившееся на вечеринке — возможность для меня. Отличный вариант, с помощью которого можно отличиться.

Ну и последний факт. Я хорошо знаю Клячина. Если бы он реально хотел убить Мюллера, он бы его убил. Не на вчерашнем празднике, не в присутствии кучи людей, а тихо, по-скромному, наверняка.

— И всё-таки… Где у него кнопка, Урри…Где может быть прослушка…

Прошёлся по спальне, заглянул в каждый угол, в каждый подозрительный предмет, пытаясь найти микрофон. Ни-че-го…А должно быть. Должно.

Смотрел парочку фильмов о войне, и там фотоаппараты для шпионов уже имелись. Чего бы не быть и микрофонам? Киношники склонны к фантазиям, но не настолько и не в этом случае. Соответственно, лучше перебдеть, чем недобдеть. Буду считать, что микрофоны в номере есть.

— Черт… — Потрогал плечо.

Рана ныла, отдавая сразу во все тело. Когда я прикрыл Мюллера, постарался, чтоб пуля вошла в место, которое окажется самым безопасным. А в моем нынешнем теле это — верхняя часть спины, правее, левее от позвоночника — неважно. Плечи, проще говоря.

Там, благодаря Молодечному, теперь не только мясо наросло, но и появились тугие узлы мышц. К счастью, мой расчёт сработал. Потому что все могло закончиться не так весело. К примеру, расхреначило бы выстрелом лопатку. Или, пройди пуля навелет, зацепила бы ключицу. Или… Да что угодно.

В общем, это была чистой воды лотерея. К тому же, болит просто охренеть можно, насколько сильно. Какая разница, куда прилетела пуля? Она один черт прилетела.

Самое поганое, после выстрела началась суета. Женщины визжали, мужчины орали. При этом и те, и другие метались между столами, как куры по двору. В общем, форменный сумасшедший дом. Неудивительно, что дядя Коля красиво ушел в туман. Бестолковые гости своей суматохой помогли ему очень хорошо.

Чехова так и не появилась. Подозреваю, ее просто развернули в обратную сторону и отправили восвояси. Смерть Мюллера Гитлер точно пережил бы, а вот случись что-нибудь с обожаемой актрисой, не знаю, какая была бы реакция. Судя по тем документам, что я видел, бесноватый и правда по ней сохнет.

— Дядя Коля… Дядя Коля… Как удивительно ты воскрес из мёртвых…

Я посмотрел на часы. Время почти десять утра. Странно, что Эско до сих пор не появился. Я ожидал его прихода сразу, как только проснулся. Однако, начальник сыскной полиции не торопится. Надеюсь, слухач из соседнего номера передаст руководству мое послание. Потому как тема для разговора и правда имелась.

После того, как вчера вечером в собняк примчался обещанный Риекки доктор и подлатал мою героическую рану, меня хотели отправить в больничку. Вернее, хотел конкретно врач, седой мужик с моноклем и еле заметным прибалтийским акцентом. По крайней мере, говорил он по-русски, но я отчетливо слышал в его словах смягчённые согласные и долгие гласные. Не эстонец. Скорее всего латыш или литовец.

Да по фигу. Не люблю ни тех, ни других. Не доверяю. Особенно не доверяю всяким хлыщам, которые в глазу таскают монокль. Понты какие-то. Если со зрением хреново, надень очки. Поэтому насчет госпитализации я упёрся намертво.

К тому же, уверен, в 1939 году Финляндия не может похвастаться классным медицинским обслуживанием. Какая разница, где я буду находиться территориально? Вернее, тут как раз имеются отличия, но не с точки зрения здоровья.

Лежать на койке в сраной палате, где все равно от этого особо толку нет, или продолжать заниматься делом — выбор предельно прост. Чехова так и осталась таинственной незнакомкой, которая «случайно» встретилась со мной в гостиничном коридоре. А это плохо. Очень плохо. Она скоро чу́хнет отсюда в Берлин. Подобраться к ней в Германии будет гораздо сложнее.

В общем, помимо отсутствия веры в финскую медицину образца 1939 года, для моего отказа от больницы имелась еще куча причин.

К примеру, коновал с моноклем, по недоразумению являющийся врачом, упорно предлагал вколоть мне морфий. Он заявил, будто эта дрянь — прекрасное обезболивающее средство. Его стеклянный «глаз» зловеще поблескивал, а сам доктор выглядел возбуждённым и подозрительно радостным, как драгдилер, собирающийся толкнуть мне дозу.

Я пообещал засунуть шприц, которым докторишка размахивал перед мои носом, ему же в какое-нибудь мало подходящее место, если он немедленно его не уберёт. Наркоты только не хватало. Она, может, и обезболит, но я видел людей, которые «садились» на кайф с первого раза. Ясное дело, морфий это немного другое, но в то же время — хрен там. Не хочу через недельку подобного «обезбола» превратиться в существо, не имеющее силы воли. Да и черт его знает, как мой юный организм поведёт себя в таком состоянии.

Рану обработали, почистили, залатали, завязали — все. Идите к черту. Остальное сделает молодое, крепкое тело деда. Являться для перевязки, куда прикажут, могу и так, из гостиницы.

Мое упрямое нежелание познакомиться с местным здравоохранением поближе поддержал начальник сыскной полиции. Хотя, положа руку на сердце, могу с уверенностью сказать, Риекки порадовал бы другой финал. К примеру, тот, в котором я сдох.

Просто Эско оказался в крайне забавной ситуации. С одной стороны — я бесил его настолько сильно, что с огромным удовольствием он догнал бы Клячина не для того, чтоб задержать, а с целью отнять пистолет, вернуться и добить меня. Сам-то Риекки прибыл на мероприятие с пустыми руками. Естественно. Он же не думал, что найдётся безумец, способный пробраться в особняк и попытаться грохнуть оберштурмбаннфюрера.

С другой стороны –теперь, когда Мюллер не просто знает о русском перебежчике, но и обязан ему жизнью, приходится беречь этого перебежчика, потому как фашист пообещал Эско все кары небесные, если я не поправлюсь или не дай бог, помру. Так что господину полковнику пришлось сильно суетиться.

Первым делом, он совершил практически невозможное. Добыл антибиотик. Не сам, конечно. Не было такого, чтоб Риекки кинулся в лабораторию и, умываясь слезами, изобрёл пенициллин. Насколько помню, его уже и без финна придумали. Но в массовое производство препарат еще не запущен. По крайней мере, я так понял по возмущенному бубнежу врача, которому Риекки велел обосраться, но достать антибиотик. Причем, дословно. Именно так и сказал, мол, обосрись, но достань. Хотя… Я мог превратно понять слова начальника сыскной полиции. Говорили они по-фински.

В общем, в итоге остановились на том, что доктор будет приходить в гостиничный номер каждый день для обработки раны и для проверки моего состояния. Ну и, конечно, делать уколы тоже.

Не смотря на благополучный исход фокуса со спасением фрица, расклад один хрен поганый. Много лишних факторов добавилось. Доктор, посещения которого теперь стоят в расписании каждого дня. Риекки, который постарается глаз с меня не спускать из-за страха перед Мюллером, вдруг я опять что-нибудь исполню. Чехова, которая все так же далека и неприступна. Вот ее мне непременно надо из списка неудач исключить.

И Клячин. Драгоценный дядя Коля. Жопой чую, он трется рядом. А у меня к нему очень, очень много вопросов.

Чекист мою физиономию прекрасно видел. И естественно, узнал. Те несколько секунд, когда мы встретились взглядами… Клячин вообще ни разу не удивился. Он знал, что там буду я.

Мои размышления прервал стук в дверь.

— Войдите! — Крикнул я, заведомо зная, кого увижу.

Потому что, собственно говоря, сам позвал этого гражданина ещё около часа назад. Вернее, не то, чтоб позвал. Он бы мне и в хрен не впился. Заказал завтрак.

Дверь тихонько распахнулась и на пороге возник Олав. Он катил перед собой тележку, на которой стояли несколько блюд, накрытых крышками, бокал и бутылка коньяка.

— Господин Витцке, боюсь господин полковник не одобрит алкоголь. Он предупредил, что вы были ранены, что за вами нужен особый уход…

— Олав! — Я подошел к финну, забрал у него тележку, взял за плечо и развернул в сторону выхода. — Намек понятен? Или мне конкретно пояснить, куда ты можешь идти со своим особым уходом?

На самом деле, сегодня алкоголь был мне нужен не для всяких представлений и спектаклей. Я решил по старой русской традиции использовать его, как обезболивающее. А то суют черт знает что. Морфии всякие. Буржуи чертовы… Мы, русские люди, всегда выбираем проверенное средство.

Правда, доктор должен притащить укол антибиотика, но как-нибудь разберемся.

— Господин Витцке, я прошу, вы хоть бутылку приберите… Я и вам отказать не могу, и господина Риекки боюсь. Он, знаете, тоже не самый прекрасный человек. — Причитал финн, пока я выпихивал его из номера.

— Конечно, Олав, дружище. Не переживай. Все будет хорошо.

Закрыл дверь за администратором, подошёл к столику на колесах и по очереди открыл крышки на блюдах. Что-то мясное, что-то овощное и просто «что-то». Черт… В следующий раз буду конкретно говорить, какую еду мне принести.

Открыл бутылку, плеснул коньяк в стакан, но не успел сделать даже глотка. В номер опять постучали.

— Олав! Иди в задницу! Знаешь такое выражение или тебе конкретно показать его на примере?

Стук опять повторился. Причем, теперь более настойчиво.

— Ты чего такой бестолковый⁈

Я в два шага оказался возле двери, резко дернул ее и замер с открытым ртом.

На пороге стояла Ольга Константиновна Чехова, собственной персоной.

— Здравствуйте, Алексей. Выяснила, в каком номере вы остановились. И вот… Пришла сама… Не желаете прогуляться?

Берлин, Германия, март 1939 года

Пауль Йозеф Геббельс, гауляйтер Берлина, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды, одно из первых лиц Третьего Рейха, пребывал в дурном расположении духа с самого утра.

Всему виной сон. Гадский сон, который приснился ему этой ночью. Во сне Йозеф снова видел себя маленьким мальчиком, над которым смеялись чертовы дети. Вот только среди детских лиц, с их открытыми ртами, с перекошенными из-за хохота физиономиями, мелькали мерзкие рожи Геринга и Гимлера.

Именно поэтому Геббельс предполагал, что скорее всего столь причудливым образом, через сновидение, интуиция намекает ему, за его спиной кое-кто вот-вот устряпает ситуацию, в которой он, ближайший соратник и сподвижник фюрера, единственная его надежда и опора, будет выглядеть дураком.

И это злило Йозефа так сильно, что он сегодня даже сорвался на Магду. А ругаться с женой — плохая идея. Если об очередной семейной ссоре узнает Гитлер, он будет снова упрекать Йозефа в недостойном поведении.

Геббельс раздражённо отодвинул в сторону газету, которую ему буквально десять минут назад принес секретарь. Газета была американской и чисто теоретически ей на рабочем столе рейхсминистра народного просвещения Германии делать нечего. Если бы не одно «но». На первой полосе были напечатаны отрывки из будущей книги Марты Додд. Из той самой книги, в которой она обещала раскрыть все неприглядные тайны Третьего Рейха.

И ведь Йозеф предупреждал. Он говорил. Он сто раз говорил, что эту американскую дуру из страны лучше не выпускать.

А вообще, изначально надо было некоторым господам придержать свой мужской интерес в штанах.

По большому счету, конечно, мнение какой-то американской журналистки мало что решает.

Мировая общественность… Да они сидят, засунув язык в одно место и не смеют слова сказать против великой Германии и великого фюрера. Но вот сама эта мелочь отчего-то сегодня Геббельса вывела из себя.

Впрочем, конечно он понимал, дело не в американке, которая здесь, в Берлине, играла роль поклонницы Адольфа, а потом упылила из страны и начала рассказывать гадости. Вот уж точно нет.

Дело в том, что в Финляндию по непонятной причине отправился чертов Мюллер. Мюллер, который является подельником Гимлера. Причем поводом для отъезда оберштурмбаннфюрера стало событие, к которому Гестапо не имеет вообще никакого отношения.

Министерство пропаганды включает в себя семь отделов, каждый из которых контролирует определенную сферу: радиовещание, прессу, кино, театр и так далее.

Кинематограф, естественно, в первую очередь был взят под строгий контроль Геббельса. Вся деятельность кинематографистов проходила строжайшую цензуру. В качестве министра пропаганды Йозеф лично курировал все значимые кинопроекты. А тут вдруг намечаются съемки в Финляндии и в компанию к актрисе отправляют Мюллера. Мюллера! Оберштурмбаннфюрера СС.

Этот момент не давал господину рейхсминистру покоя. Гестаповец якобы находится в Финляндии для того, чтоб позаботиться о безопасности Чеховой. Безопасности… Да кому нужна эта русская девка? Нет. Тут дело в чем-то другом.

Возможно, Гимлер копает под Йозефа. Скорее всего так и есть. А Мюллера он отправил, чтоб обработать Чехову. Эта особа, надо признать, категорически отказывается вставать на чью-либо сторону. Набивает себе цену, наверное…

Но здесь Гимлер проявил заботу о ней. Да еще отрядил не просто какого-то офицера, а весьма значимый чин…

— Черт! — Геббельс раздражённо стукнул кулаком по столу.

Надо признать, на фюрера Чехова имеет влияние. Совершенно непонятно по какой причине, но Адольф буквально боготворит актрису. И черт бы с ним. Не с Адольфом, конечно. Тьфу-тьфу-тьфу. С девкой. Но дело в том, что по отношению к самому Геббельсу Чехова вела себя… Как бы это помягче сказать… Чхать она хотела на него. Плевать с высокой колокольни она хотела. И плевала.

В общем, в крайне подозрительной поездке Геббельс хоть убейся видел знак, который однозначно говорил об объединении его врагов.

Вообще, до прошлого года господин рейхсминистр почти не сталкивался с военными, не говоря уже о том, чтобы конфликтовать с ними. Но с 1938 года в связи с угрозой войны он стал опасаться их влияния. Даже не так. Он стал опасаться, что их влияние на Адольфа окажется сильнее, чем ценность самого Йозефа.

— Скоро Гитлер будет слушать только своих генералов, и мне придется очень тяжело, — Сказал господин рейхсминистр сегодня утром своей супруге.

Именно эта фраза и стала причиной их ссоры. Потому что Магда заявила, фюрер сам знает, кого ему слушаться, а кого нет. Дура… Она со своей фанатичной любовью к Адольфу не видит и не понимает очевидных вещей. Хотя… Надо признать, в вопросе с Чеховой Магда полностью поддерживала мужа. Девка опасна. Точно опасна. Ей дозволено то, за что другая поплатилась бы если не жизнью, то карьерой точно.

Геббельс открыл ящик стола и вытащил оттуда маленькую фотографию. Со снимка на него смотрела красивая женщина. Ее глаза смеялись, а на губах застыла улыбка. Больше она так не улыбается.

Лида… Лида Баарова…Как же Йозеф ее любил. Как же любил…

Их грандиозный роман оборвался как раз в прошлом году. Всё произошло внезапно. По вине Геринга, который к тому времени прослушивал телефон Бааровой и передавал Гитлеру все, о чем она говорила с Йозефом. Вообще все. Даже интимные мелочи.

Каким-то образом вся эта история просочилась в «Нью-Йорк Дейли Ньюс». Случайно… Смешно даже, честное слово.

Тем не менее, роман Бааровой с Геббельсом попал на первые полосы газет всего мира. Гитлер был в ярости.

Он запретил Бааровой сниматься и приказал Геббельсу помириться с женой. Кинокомпания УФА даже сняла публичное примирение семьи. А Магда сразу же забеременела пятым ребенком. Магда всегда делает то, что приказывает ее обожаемый фюрер.

Баарову вызвали в Гестапо и с того момента ей велено было не посещать публичные мероприятия. Но вопреки всему Лида приехала на премьеру своего фильма. Она вряд ли ожидала встретить такой холодный приём… Толпа заходилась криками. Прямо в лицо ей кричали: «Шлюха! Распутная девка!». Геббельс, конечно, не видел этого лично, но ему все рассказали в подробностях.

Лиду осмеивали на каждом шагу даже случайные прохожие. Её занесли в так называемый «чёрный список» и отказывались снимать.

Гестапо следило за каждым её шагом. Она пыталась уехать в Америку, но ей не дали. И Лида отправилась на Родину.

А кто виноват во всем этом? Гимлер и Геринг. Один донес фюреру, хотя, какая ему к чёрту разница. Но нет. Доложился. Да и вообще, изначально, устроил слежку за Лидой. Ведь не просто так. Ему дела не было до актрисы. Он организовал это из-за Йозефа. Опасался слишком большого влияния рейхминистра на Гитлера. Ну и еще, возможно, потому, что между женами Геббельса и Геринга шла постоянная борьба за звание первой леди Третьего Рейха. Решил, так сказать, рыщаграть удачную карту. Чертов солдафон…

А Гимлер… Тот просто устроил настоящую травлю Лиды. И это тоже был выпад в сторону Геббельса. Господин рейхсминистр это знал наверняка.

Зато с Чеховой… Ты посмотри, как иначе все складывается.

Помимо более чем благосклонного отношения со стороны Гитлера, Чехова еще ко всему прочему дружит с супругой Геринга, а соответственно, имеет полную его поддержку.

Казалось бы, как это все может быть связано? Мюллер, жена Геринга и Чехова. Но Геббельс точно знал, что связь есть. Он чувствовал это. И еще он точно знал, ниточки ведут к его двум «соратникам». К тем, кто спит и видит, как бы спихнуть Йозефа с того пьедестала, на который он с огромным трудом забрался.

Не так-то легко маленькому, щуплому человечку, с далеко не арийской внешностью, с ногой, которая на десять сантиметров короче положенного, быть голосом Третьего Рейха. Его идейным воплощением. А он смог. Смог вопреки всем обстоятельствам.

И если во всей финской истории сходятся интересы Гимлера и Геринга, то для Йозефа это очень плохое сочетание. Интересы точно есть. Пока непонятно какие, но Геббельс во всем непременно разберётся.

Мало кто знает, что между Германом Герингом, Генрихом Гиммлером и рейхсминистром народного просвещения уже больше года существовует скрытая, но достаточно острая вражда.

Иногда Йозефу казалось, что даже сам фюрер не понимает этого. А иногда — наоборот. Возникало ощущение, будто Адольф специально подогревает их противостояние, при этом наблюдая со стороны, как они будут себя вести.

Нет, это вовсе не какой-то удивительный факт или недоразумение. Подобные подковерные игры в окружении фюрера присутствовали давно. Соперничающие группировки, которые придерживались различных взглядов, шпионили друг за другом и презирали друг друга. Эта смесь презрения и неприязни стала преобладающим настроением в партии. Каждый новый сановник быстро собирал вокруг себя круг близких людей.

К примеру, Гиммлер общается почти исключительно со своими последователями из СС, от которых он может рассчитывать на безоговорочное уважение. У Геринга также имеется группа «поклонников», состоящая частично из членов его семьи, частично из ближайших соратников и адъютантов. И все они, все, без исключения, преследуют только свои цели. Не то, что Йозеф. Вот он… Он совсем другой.

Геббельс вообще искренне считал себя куда более яркой фигурой, чем хвастливый солдафон Геринг и безликий Гиммлер. К тому же, по мнению Геббельса, и один, и второй не разделяли идеи фюрера с той искренностью, которая имеется у самого Йозефа.

К примеру, Геринг… Он, между прочим, совсем погряз в буржуазной жажде шика и блеска. Как же… Второй человек после Гитлера. Его возможный приемник. Да, это не обсуждалось открыто, вслух, но все прекрасно понимали, кто займет место фюрера, если придет тому время.

Ну… Ладно. Послужной список Геринга неплох, да. В 1933 году именно он создал Государственную тайную полицию, а затем встал во главе Имперского министерства авиации и начал тайное возрождение ВВС, которые Германии было запрещено иметь по условиям Версальского мира.

Три года назад Геринг был назначен уполномоченным по четырехлетнему плану. В его руках сосредоточено все руководство экономическими мероприятиями по подготовке Германии к войне.

Но при этом Геббельс знал, что за светлым образом кроется много тёмных пятен. И еще он знал наверняка, придет момент, когда Геринг предаст фюрера. Впрочем, как и Гимлер. Тот вообще готов сидеть на любом стуле, лишь бы этот стул был удобен.

Однако сейчас кроме Йозефа этого никто не видит и не понимает. Слишком высоки авторитеты чертова солдафона и шефа тайной полиции в глазах фюрера.

От размышлений Геббельса отвлек шорох. Тихий, почти неслышный. Йозеф не обратил бы на него внимания, если бы не ждал посетителя. И явится этот посетитель должен был вовсе не через центральный вход.

Для таких особенных гостей в кабинете рейхсминистра имелся особый вход. Маленькая дверь, прикрытая гобеленом. О ней знало очень ограниченное количество людей. Можно сказать, единицы.

Да, рейхсминистр народного просвещения — это не шеф тайной полиции. Что он там может? Только громко вдохновлять немцев и все. Так думают многие. Но нет. Ни черта подобного. Йозеф создал свою сеть шпионов и соглядатаев. Именно такого человека он сейчас ждал.

Не прошло пары минут, как гобелен отодвинулся в сторону и в кабинет шагнул человек неприметного вида.

— Стефан! Дружище! — Геббельс поднялся на ноги и вышел из-за стола. — Ты как всегда невероятно точен.

— Добрый день, господин рейхсминистр. — Мужчина, появившийся из-за маленькой дверцы, вздохнул, а затем несколько раз поклонился. Он все время так вел себя в присутствии Геббельса. Кланялся и вздыхал.

— Проходи, присаживайся. — Йозеф указал на свободный стул, который находился с противоположной стороны стола. — Ты как раз вовремя. У меня тут возник вопрос. Пытаюсь разобраться…

Геббельс подошел к своему креслу, уселся обратно и схватил газету.

— Вот. Послушай. — Он принялся читать вслух. — Если бы мне нужно было дать Гитлеру краткую характеристику, я бы сказала, что он крайне фанатичный, стоящий почти на грани безумия человек, которому нет подобных среди всех государственных деятелей современного мира…Так… Погоди… Вот тут можно пропустить… Ага. Вот! Смотри, что эта американская шлюха пишет еще…Хотя… Нет. Достаточно.

Геббельс замолчал, отложил газету в сторону, затем поднял взгляд и уставился с интересом на посетителя. Причем уставился так, будто вообще не ему сейчас читал выдержку из статьи. Будто видит его впервые.

На самом деле, Йозефу нравилось создавать вот такие неловкие моменты. Неловкие, конечно, для собеседника. Ему нравилось, когда люди в его присутствии начинают испытывать страх. Казалось бы, что ужасного может сделать рейхсминистр народного просвещения? Он же не руководит гестапо или не носит генеральские погоны. Как некоторые…

Стефан явно чувствовал себя неуютно под взглядом Йозефа. Он постоянно ёрзал на месте и нервно теребил край темного полотна, которым был накрыт рабочий стол. В первую очередь, неуютно бедолаге было от того, что ему прочли текст, который он бы предпочел не слышать.

На Геббельса посетитель старался не смотреть. Впрочем, понять его, наверное, можно.

Йозеф знал, что выглядит, прямо скажем, не самым приятным человеком. Его темные волосы без пробора были зачесаны назад. Довольно правильные черты лица, которые могли бы показаться симпатичными, портили убегающий назад лоб и выступающая верхняя челюсть. Это все придавало лицу Йозефа нечто крысиное. Беспокойный взгляд, напряженное выражение, словно он проглотил комок слюны, глубокие складки на щеках и вокруг рта… Именно таким его видели окружающие. Но тем приятнее страх, который появляется в их глазах. А он непременно появляется, когда Геббельсу это нужно.

— Стефан, ты понял? Ты понял, что написала эта американская дура о нашем фюрере? — Поинтересовался Йозеф у своего гостя.

— П-п-п-простите, господин рейхсминистр… Она назвала фюрера… с-с-с… сумасшедшим. — Стефан, заикаясь, ответил на вопрос и тут же втянул голову в плечи, будто ожидал удара.

Потому как произносить подобные крамольные вещи, да еще в присутствии Геббельса — это весьма опасное действо. Однако, с другой стороны бледного вида немец прекрасно знал, если господин рейхсминистр задает вопрос, он всегда ждёт ответа. Поэтому промолчать точно не получится.

— Нет! Нет, Стефан! — Геббельс вскочил из-за стола. — Ну… То есть, да. Она назвала его сумасшедшим. Но даже в этом сумасшествии Марта Додд признает факт уникальности фюрера. Что он — один. Понимаешь? Такой он один!

Стефан, честно говоря, вообще не разделял восторга рейхсминистра по поводу прочитанного. Однако, в ответ на слова Йозефа он несколько раз кивнул головой. Опыт предыдущих встреч говорил ему, лучше согласиться.

— Ой, да чёрт с ней! — Отмахнулся рейхминистр. — Ее растущая враждебность к национал-социалистам определенно связана с мужчиной. Все женщины ведут себя как шлюхи, если в деле замешан мужчина. Марта Додд прибыла в Берлин рьяной поклонницей фюрера, а уехала отсюда едва ли не врагом. Не переживай, Стефан, мы бдительно следим за ее дальнейшей жизнью. Марта заявила, что намерена написать разоблачающую книгу о Третьем рейхе. Смешно, честное слово. Она тут крутила романы с половиной Берлина. Какие, к дьяволу, разоблачения? Лучше бы о себе написала. О своем моральном облике. О своей распущенности.

Стефан скромно промолчал. Он, честно говоря, меньше всего переживал о какой-то американской журналистке и уж тем более, о фюрере. Стефан точно знал, что у этих двоих все будет хорошо. А вот лично у него, у Стефана Бербока — не факт. Потому что он, Стефан Бербок, рискует головой в прямом смысле этого слова. В любой момент шеф немецкой полиции, в доме которого Стефан работает, узнает, что информацию различного толка Геббельсу поставляет неприметный, скромный садовник.

— Ладно. Опустим эту тему. Меня интересует другое. Ты ведь не просто так явился, Стефан. Верно? У тебя есть что-то интересненькое для меня.

Геббельс поднялся, обошёл стол и замер рядом с посетителем, нависая над ним.

— Да, господин рейхсминистр. Информация есть. Сегодня господин Гиммлер получил срочное донесение от оберштурмбаннфюрера Мюллера из Финляндии, который собирается доставить оттуда в Берлин некоего человека. По мнению Мюллера ценность данного господина неимоверно велика. К сожалению, донесение было достаточно коротким. Из него следует, что оберштурмбаннфюрер Мюллер ухитрился раздобыть в Хельсинки перебежчика из Советского Союза. Якобы этот перебежчик имеет отношение к разведке большевиков. Более того, там произошла какая-то ситуация, в которой перебежчик оказал большую помощь Германии. Он спас господина Мюллера от покушения. Прибытие намечено через шесть дней. Информация максимально секретная. Думаю, об этом если кто и знает, то лишь сам фюрер. Лично.

— Хм… — Гебельс оторвался от стола, прошёлся по комнате, потирая подбородок.

Весь его вид говорил о напряжённом умственном процессе.

— Знаешь, Стефан…– Рейхсминистр резко остановился и повернулся к посетителю лицом. — Я всегда считал, что так называемые «маленькие» люди принесут Великой Германии большую пользу. Вот ты кто? Ты всего лишь садовник в доме господина Гиммлера. Тень. Прислуга. Да, да, да… Не обижайся на это слово. Потому что именно оно является надежной широмой для всего, что ты делаешь во благо Германии. Ты — тот самый маленький человек. Никто на тебя не смотрит, никто тебя не замечает. А в твоих руках, на самом деле, частенько находится судьба страны. Потому что ты, Стефан, год назад сделал правильный выбор.

— Да, господин рейхсминистр. — Немец кивнул.

Внутри у Стефана появилось чувство гордости и собственной значимости. Так всегда происходит, когда он встречается с Геббельсом. Умеет этот неприятный, отталкивающий человек внушить настоящий восторг всего лишь несколькими фразами.

И да, год назад Стефан сделал выбор. Он выбрал Геббельса, которому теперь докладывал обо всем, что может разузнать в доме шефа немецкой полиции.

— Отлично Стефан. Иди. Ты принёс очень ценную информацию.

Рейхсминистр махнул рукой, намекая, что садовнику пора покинуть его кабинет. Естественно, снова не через парадный выход.

Как только Стефан, кланаясь и без перерыва желая приятного дня, исчез за гобеленом, Йозеф подошел к своему креслу и плюхнулся в него, задумчиво уставившись в одну точку.

— Какое любопытное совпадение… — Протянул он, беседуя вслух с самим собой. — Русская актриса в Финляндии, русский перебежчик в Финляндии, Мюллер в Финляндии… Неплохо. Очень неплохо…

Глава одиннадцатая

Я, вновь следуя народной мудрости, прихожу к выводу, что под лежачий камень водичка точно не польется

— Свобода действий? — Эско Риекки громко хмыкнул. Не знаю, что уж его так развеселило в моих словах. Я, например, был максимально серьезен в этот момент. — Алексей, ты хочешь свободы действий? Мне не послышалось?

Начальник сыскной полиции, с которым мы находились в гостиничном номере, встал с дивана и подошел к креслу. В кресле, само собой, сидел я. Нас в гостиной было двое. Почти тесная дружеская компания. Ну если не считать, конечно, еще парочки сыскарей за дверью и одного слухача за картиной.

Риекки упёрся руками о подлокотники, наклонился вперед, то есть прямо ко мне, а затем повернул голову в сторону, приблизив ухо. Мясистое, похожее на пельмень. Из-за лысой башки полковника сходство с пельменем было просто фантастическим.

— Повтори-ка. Возможно, я плохо расслышал, Алексей. Ты хочешь свободы действий. Ты. Сбежавший из Советского союза недочекист, так и не сделавший карьеру разведчика. Человек, который уже предал одних хозяев, а значит, вполне способный предать других. Ну-ка повтори, Алексей. Мне показалось, ты заявил, что тебе нужна свобода действий?

Интонация у Эско в этот момент была исключительно мерзкая. Вернее, он-то хотел придать своим словам саркастически-иронического окраса. Но… Скажем прямо, не его это конек. Не его.

— Вам не показалось, господин полковник. И прекратите кривляться. Не надо строить из себя — меня. Это моя роль, изображать чудака и клоуна. А вам она совсем не идет. — Ответил я Риекки в достаточно резкой форме.

Прямо выбесил он меня, честное слово. Ты погляди, расслабился в конец. Решил, будто может со мной вести себя подобным образом. Как говорит Подкидыш, в тех институтах, где вы учились, мы преподавали. Ставить на место сильно много о себе возомнивших — умеем.

А еще, не люблю, когда нарушают личные границы, да еще столь хамским способом. Думал, только чекисты страдают подобной хренью. Те вечно любят чем-нибудь в рожу ткнуть. Правда, как-то чаще делают это кулаками. Уши мне в лицо еще никто не совал.

Это чертово ухо маячило прямо перед носом, ужасно раздражая. Оно было настолько близко, что мои глаза против воли собрались в кучу к переносице.

Я без какого-либо почтения, достаточно грубо оттолкнул Эско, который, наклонившись, замер рядом со мной, изображая то ли глухого, то ли тупого, то ли просто издеваясь. Полковника из-за моего движения качнуло в сторону. Но он не упал, удержался на ногах. Хотя, лицо у Риекки вытянулось. Видимо, не ожидал от меня такой прыти.

Да потому что не надо устраивать вот это меряние пиписьками. Моя-то один чёрт побольше будет. Ну… В переносном смысле.

Желание избавиться от слишком жесткого контроля со стороны сыскной полиции, выглядело с моей точки зрения вполне нормальным. Особенно если учесть, что все три дня, минувшие после идиотского покушения на Мюллера, я чувствовал себя ребенком в детском саду. Причем, непослушным ребенком, за которым след в след бегает весь персонал, начиная от нянечек и заканчивая заведующей.

А! Ну и доктор. Конечно. Доктор с его утренними посещениями и уколами. Тот вообще каждый день настолько искренне удивлялся, когда заходил в номер, что я в ответ не знал, как реагировать.

— Алексей! Прекрасно выглядите! Удивлён. Удивлён…– Повторял врач одну и ту же фразу.

Будто на самом деле, прибалтийский эскулап рассчитывал на что-то другое. Я даже начал сомневаться, антибиотики ли он мне колет. Может, травит, сволочь, на самом деле.

В общем, обложили со всех сторон. Только что в туалет не провожали. И то, не факт. Может, я просто еще не нашел, каким образом они подглядывают и там. Финские изврашенцы.

Люди Риекки не то, чтоб не скрывались. Ни фига подобного. Они вообще не оставляли меня в покое ни на минуту, буквально выпячивая свое присутствие. Даже ночью я слышал, как по коридору вышагивает очередной «охранник». Под окнами, кстати, тоже. Видимо, Риекки прикинул одно к другому и догадался, каким образом я в первую ночь оказался в номере, минуя холл и центральный вход.

Конечно, всему этому придавался вид заботы о моем здоровье. Мол, имеется строгий приказ господина оберштурмбаннфюрера, который велел беречь драгоценное тело своего спасителя до полного выздоровления.

Однако я прекрасно понимал, на самом деле Риекки просто перестраховывается. Он боится оставлять меня одного, потому что не знает, чего ждать. Вот и держит поблизости сразу несколько человек. И еще в его глазах я видел надежду. Огромную. На то, что скоро проблемный русский уедет из Финляндии и он этого русского больше никогда не увидит.

В принципе, черт бы с ними, с его сыскарями, но в некоторых моментах их присутствие доставляло массу неудобств. Даже откровенно мешало.

Например, люди Риекки едва ли не под ручку сопровождали меня в прогулках по Хельсинки. Вернее, сопровождали нас. Я выходил из гостиницы только с Ольгой.

Ольга…Это единственный момент, который действительно радовал. Пошел процесс сближения. Мы каждый день отправлялись в парк, который находился напротив гостиницы, и проводили там по два-три часа. Просто прохаживались по аллеям, сидели на скамейках. Выглядел наш променад, конечно… Смех один.

Впереди, не торопясь, двигались я и Чехова, на расстоянии нескольких метров от нас топали сыскари. Обычно в количестве двух штук.

Ольгу это ужасно веселило.

— Знаешь, Алексей, мне кажется, будто господа полицейские выполняют роль дуэний. Следят за твоей честью. Опасаются, как бы я не оставила на твоей репутации несколько пятен. — Смеялась Чехова каждый раз, когда мы, дойдя до конца аллеи, разворачивались в обратную сторону и нос к носу сталкивались с парочкой хмурых мужчин, не успевших вовремя оказаться за нашими спинами.

Мужчины суетливо отскакивали в сторону, позволяя нам пройти, а затем снова пристраивались сзади.

— Тебе смешно. Мне — хоть плачь. Я за всю свою жизнь ни разу не находился под столь бдительным контролем. Может, сбежим? — Отвечал я актрисе, на что она реагировала еще более громким смехом. Мол, дурачок, куда бежать? Кто тебе даст?

Кстати, мы с госпожой Чеховой в первый же день после покушения, когда она явилась в номер, перешли на «ты». Актриса сама так решила.

А еще мы…даже не знаю, как точнее назвать…подружились.

Конечно, формулировка «подружились» по отношению к красивой женщине звучит несколько странно и даже нелепо, но наше с ней общение выглядело именно так. Хотя я с огромным удовольствием формат дружбы сменил бы на что-нибудь приятное.

Тем более, за эти дни, благодаря нашим встречам, я действительно начал испытывать некое подобие увлечения и даже лёгкой влюбленности. Все-таки, Ольга — особая женщина. Именно про таких, наверное, говорят — в ней есть порода.

Начиная с того дня, когда она появилась на пороге номера, мы проводили много времени вместе. Утром, после посещения врача, завтракали в ресторане отеля, потом уходили в парк.

Все наше общение, естественно, прикрывалось ностальгией по России. Ностальгией Чеховой, естественно. Я-то ещё не успел соскучиться.

Ольга в первый же день попыталась расспросить меня о Родине. Но я решил сразу расставить все точки над «и». Поведал Чеховой печальную историю своей жизни.

Мол, сознательные, и не очень, годы провел в детском доме. Ничего толком не видел. Ничего толком не знаю. По сути это была чистая правда. Ну что я ей расскажу? Как прекрасно бегать кругами среди берёзок по территории секретной школы? Или блесну парочкой выражений Шипко из разряда «в рот те ноги»?

О жизни в Союзе образца 30-х годов мне особо нечем было поделиться. И тут память деда вообще не поможет. Он сам ни черта кроме детского дома не видел. Поэтому, я ненавязчиво передал инициативу в наших беседах Чеховой.

Вот ей действительно было о чем поведать. Она развлекала меня историями о юности, о театре, о своей тётушке, тоже Ольге и тоже Чеховой. Той самой, которая была супругой Антона Павловича. Вспоминала Российскую Империю, дворян, свой круг общения, театральные байки.

В общем, говорила моя спутница, а я слушал. Внимательно. Тем более, по сюжету мы вот-вот должны были перейти к тому периоду ее жизни, который уже связан с Германией. А это, пожалуй, крайне любопытный момент.

На самом деле, в случае с актрисой помогло покушение, устроенное Клячиным. Прямо не дядя Коля, а Дедушка Мороз. С Мюллером свел, с Чеховой свел. Пусть косвенно, но тем не менее.

Как оказалось, она узнала о случившемся и по этой причине явилась в номер, чтоб справиться о здоровье. Я не стал уточнять, у кого узнала. И без всяких вопросов понятно.

Просто Чехова вообще не интересовалась моим побегом из Союза. А это, как минимум, странно. То есть, левый, не имеющий отношения ни к сыскной полиции, ни к Мюллеру, человек, непременно спросил бы, Леха, а ты как вообще оказался в Хельсинки? Ни черта подобного. Чехова вела себя так, будто я вообще живу в Финляндии давным-давно. Соответственно, она прекрасно знала, когда и каким образом я попал в эту страну.

Именно поэтому, спустя три дня нашей дружбы, чудесных прогулок и милых бесед, я на сто процентов понял одно. Ее ко мне приставили. Так можно сказать. Ну или, если выражаться более мягко, убедительно попросили.

Думаю, с помощью актрисы Мюллер захотел понаблюдать за мной прежде, чем встретиться лично. Посмотреть ее глазами на потенциального «друга» Третьего Рейха.

Возможно, сильно посвещать Чехову в подробности он не стал. Просто обозначил, мол, есть вот такой загадочный тип, надо с ним пообщаться, разговорить. Вдруг что-нибудь выскочит интересненькое. Все-таки приятные беседы с красивой женщиной вполне неплохо развязывают мужские языки. Тем более, я в глазах окружающих выгляжу молодым, нахрапистым и горячим.

Единственное, что радовало, Ольга явно не из тех особ, которые поступают каким-либо образом вопреки своим желаниям. То есть, в данном случае «просьба» Мюллера совпала с личным интересом актрисы. Не будь я ей симпатичен, уверен, она послала бы господина оберштурмбаннфюрера к чёртовой матери без малейших сомнений. И это, конечно, было приятно. Имею в виду, приятно нравится столь привлекательной даме.

Впрочем, на данный момент меня весь расклад устраивал. Я улыбался, кивал, ухаживал, делал комплименты, периодически смотрел влюблённым взглядом. Тем более, с Чеховой вообще не сложно изображать увлечённость. Она действительно хороша во всех смыслах слова.

Ну и конечно, я планировал завербовать Ольгу, как и было велено Панасычем. Чуть позже. Как говорится, всему свое время…

К тому же, сейчас меня гораздо сильнее волновал Клячин.

Чем больше я думал о его воскрешении, тем поганее становилось на душе. Не в плане моральных терзаний. Нет. Из-за нехороших подозрений и столь же нехорошего предчувствия.

Ладно, Шипко сбрехал. Черт с ним. Не сказал правды о Клячине. Возможно, из-за опасений, что я вместо дела ударюсь в личную месть. Панасыч ведь не в курсе, мне как-то все равно на факт участия Клячина в гибели прабабки. Хреново, конечно, звучит, но так и есть. Я её не знал. Для меня она — мать деда. Не моя. Мы, конечно, с дедулей окончательно стали одной личностью, но с ума я не сошёл. Его предыдущую жизнь со своей не путаю.

Однако сам факт бодрого здравия Николая Николаевича нервировал достаточно сильно. Он знает о тайнике Сергея Витцке. Он знает, что я знаю о тайнике. Мы оба знаем, что Клячин преследует свои цели. А они вряд ли изменились.

Думаю, дядю Колю по-прежнему интересует архив, в котором имеется компромат на первых лиц Советского Союза, включая Бекетова и Берию. А там, чем черт не шутит, может, и на самое главное лицо.

Я помню, как в одном из снов Сергей Витцке разговаривал с высоким худым человеком. Создателем то ли мелафона, то ли кселафона. С тем, кто привез документы. И мужик отчетливо упомянул некое завещание Ленина. В оригинале. Может, с личной подписью, не знаю. Может с отпечатками пальцев. Не важно. Главное — суть. Если оригинал завещания спрятали, там явно что-то интересное.

Ну и, конечно, бриллианты. Подозреваю, если камешки перевести в денежный эквивалент, Клячин сможет не только скрыться из-под бдительного ока чекистов, но и приобрести себе личный остров где-нибудь на Карибах, окружить его охраной и благополучно жить до старости. Можно сколько угодно рассуждать, мол, времена сейчас не те, советские граждане не продаются, бла-бла-бла. Хрен там. Всегда деньги решали многие вопросы. Разница заключается лишь в обозначенном ценнике и сложности реализации.

Просто, когда я думал обо всей ситуации с дядей Колей, во мне крепла определённая уверенность. Он сотрудничает с НКВД, да. Это факт. Выполняет прямые приказы. Иначе его бы тут не было. Делает вид, будто хочет искупить ошибку кровью. Да и потом, там ошибка — такое себе. Подумаешь, хотел угробить Панасыча и меня. Это всегда можно объяснить желанием уничтожить вражескую гидру. Сейчас время такое. Слова «диверсант» и «шпион» оправдывают многое. Но в отличие от чекистов, я понимал самое главное.

НКВДшники думают, будто используют Клячина в своих целях, а это далеко не факт. Скорее всего, он сам использует их в своих целях. Как только получит архив и бриллианты, покажет своим «коллегам» такую Кузькину мать, что они охренеют.

В общем, гадать можно сколько угодно. Все равно по факту я понятия не имею, почему его оставили в живых, почему он оказался здесь, в Хельсинки, почему стрелял в Мюллера.

В любом случае, хорошего в этом мало. Если говорить конкретно — ни черта хорошего. Я теперь не так наивен и отлично представляю, на что способен дядя Коля.

Пусть чекисты его используют как пешку в своих планах. Ок. Но недооценивать Николая Николаевича нельзя. Чтоб спасти свою задницу он сделает, что угодно. Пойдет на любые условия. Однако, это закончится ровно в тот момент, когда дядя Коля увидит крохотную, маленькую, еле заметную лазейку, через которую сможет выбраться.

Но и это не столь важно. Меня интересует другое. Мне нужно знать правду. Как Клячин остался жив и на каких условиях он вписался в историю с Мюллером. Не ради самого дяди Коли. Хрен бы с ним. Ради себя. Потому как воскрешение Николая Николаевича заставило меня сомневаться в Панасыче. Ну и соответственно, во всем остальном тоже. А я не хочу больше бродить в темноте.

И еще имелся нюанс. Я чувствовал, Клячин где-то рядом. Кожей чувствовал. У меня прямо как у пса, холка вставала дыбом, едва выходил на улицу. Дядя Коля наблюдает за мной со стороны, могу поклясться в этом хоть на Библии, хоть на конституции СССР.

Естественно, пока рядом оттирается половина сыскной полиции, проявить себя он не сможет. Хотя, явно собирается. Иначе на черта чекисту, покушавшемуся на Мюллера, находящемуся в розыске по всей Финляндии, рисковать настолько сильно. Он просто ждёт удачного момента. Вот и все.

Соответственно, через три дня стало понятно, пора снова поговорить с Эско Риекки. Он, кстати, после того, как я бессовестным образом вызвал его в номер через слухача, взял и обиделся. Сначала, правда, прибежал, накричал, ногами потопал, слюной побрызгал. Мол, у него столько дел, столько дел! И какого черта я вообще не лежу в постели, как любой нормальный подстреленный человек⁈

В общем, разошелся не на шутку. А я всего лишь хотел выяснить подробности покушения. Нервный какой-то финн мне достался. Но… Если и дальше буду везде ходить с сыскарями, Клячин не объявится. А там я уже в Германию уструячу. Короче, нет времени.

Мы с Ольгой как раз вернулись с очередной поогулки. Я проводил ее до номера, а затем отправился к себе. Решил снова воспользоваться лучшим способом связи с Риекки. Он, этот способ, работает на «ура». Правда, боюсь, господину полковнику не понравится, но что же делать. Жизнь — сложная штука. Начальник сыскной полиции итак два дня наслаждается покоем, не встречаясь со мной. Нельзя, а то быстро к хорошему привыкнет.

Вошел в номер и прямо от входной двери, промаршировал в спальню.

— Эй! Милейший! Передайте господину Риекки, я умираю. Смерть моя близка. Сейчас упаду, буду валяться по полу в корчах. А вас потом уволят, кстати. Так что бегом несите весть начальству. Пусть срочно дует сюда. Хочу сделать важное признание. — Громко крикнул я, отодвинув картину.

Полковник явился буквально через полчаса и выглядел, мягко говоря, недовольным.

— Я тебе кто, не пойму? Собака? В прошлый раз ты хотел срочной встречи. Я думал, и правда что-то случилось. А ты всего лишь любопытство проявил. Расспрашивал меня о неизвестном стрелке. — Начал он прямо с порога.

— Ну что вы⁈ Откуда столь нелепые мысли? Собака… Были бы вы собакой, я бы относился к вам с бо́льшей симпатией.

Эско хмыкнул, а затем прошел мимо меня к дивану. Не снимая пальто, плюхнулся на мягкие подушки. Только пуговицы расстегнул и распахнул по́лы.

Я решил, раз настроение у начальника сыскной полиции все равно поганое, испортить его вряд ли получится. Поэтому сходу рубанул полковнику в лоб, что именно мне от него нужно. Потребовал свободы действий.

Реакция Риекки оказалась немного иная, не та, которую я ожидал. Эско не разозлился, а принялся кривляться. Мало того уши тут свои суёт всем подряд, так еще после того, как я оттолкнул его в сторону, он вдруг несколько раз хохотнул. Похоже, нервы ни к черту у мужика.

— Что смешного, господин полковник? — Поинтересовался я.

— Алексей, давай поясню тебе кое-какие нюансы. Три дня назад некто очень шустрый пытался убить оберштурмбаннфюрера СС. И чтоб ты понимал, насколько это неожиданно, о прибытии господина Мюллера стало известно… В день прибытия! Представляешь? То есть времени на подготовку и организацию покушения не было совсем. И вот меня очень, очень интересует вопрос. Кто это был? Поиском ответа сейчас занята бо́льшая часть моих людей. Они прочёсывают всю территорию страны. Соображаешь? Не всю территорию Хельсинки. Страны! И это не преувеличение, Алексей. А ты заявляешь, будто тебе нужна свобода действий. То есть, по итогу я получу двойную головную боль. Помимо поиска неизвестного стрелка, у меня добавиться вероятность новых проблем, но уже от тебя. Ни минуты не сомневаюсь, проблемы точно будут.

— Ну почему же проблемы? — Я пожал плечами. — Вы не дослушали до конца. Вдруг это отличное предложение.

— Так… Хорошо. И зачем тебе свобода действий? Давай начнём с такого вопроса.

— Хочу разыскать человека, который стрелял в оберштурмбаннфюрера. Вернее, если говорит более точно, хочу, чтоб он меня разыскал.

Эско минут пять сидел молча. Просто таращился на меня тяжёлым взглядом. В его голове очевидно происходил серьезный мыслительный процесс. Начальник сыскной полиции сообразил, я неспроста делаю подобные заявления, и от этой догадки ему с каждой секундой становилось хреново.

— О как…и зачем стрелку это? — Осторожно поинтересовался Риекки.

Хотя по его хмурому взгляду было вполне понятно, он уже сам додумал ответ.

— Потому что мы знакомы. Этот человек убил мою мать. И он знает, что я в курсе его непосредственной вины в ее смерти. — Ответил я господину полковнику с абсолютно невинным выражением лица.

Глава двенадцатая

У меня неожиданно появляется напарник

Думаю, можно не уточнять, что реакция, последовавшая со стороны Эско Риекки, была фееричной. Настоящий салют из матерных слов и бранных эпитетов. Все они, естественно, предназначались мне.

Орал господин полковник вдохновенно, с огоньком. У него даже лицо от напряжения обрело какой-то красновато-лиловый оттенок, а на лбу выступили вены. Не представляю, что так сильно вывело Риекки из себя. Подумаешь, всего-то сказал ему, будто знаю человека, покушавшегося на важную персону Третьего Рейха. Чего уж настолько разоряться?

— Вы бы таблеточек каких-нибудь попили, господин полковник. Порошочков. С плохими нервами в сыскной полиции делать нечего. — Высказался я, как только вулкан прекратил извергаться. Устал, видимо.

— Ты… Ты… — Риекки несколько раз ткнул в мою сторону указательным пальцем.

Вид у него при этом был такой зверский, что я на всякий случай поднялся с кресла, обошел его и встал за спинкой, оперевшись о нее рукой. Боюсь, в этот раз начальник сыскной полиции близок к тому пределу терпения, за которым кончается адекватность. Еще кинется, чего доброго, забыв о наставлениях Мюллера. Не хотелось бы калечить человека.

— Какого черта ты молчал три дня? — Задал Эско, наконец, более-менее вразумительный вопрос, в котором отсутствовали термины, предполагающие различные непотребства.

— Не молчал. Вы не спрашивали. — Я развел руками.

— Не спрашивал? Не спрашивал⁈

Лицо начальника сыскной полиции снова налилось кровью. Плохо. Так его, глядишь, инсульт разобьет. Мне сейчас это не с руки. Мне надо спокойно отчалить в Берлин.

— Ну да. Вот я пытался, между прочим, узнать у вас детали, а вы, мягко говоря, послали меня куда подальше. И хватит уже об одном и том же. На данный гораздо важнее другое. Надо, чтоб Клячин вышел со мной на контакт.

— Так. Ладно. — Эско провел ладонью по лицу. — Значит, ты говоришь, что этот стрелок тоже чекист. Но по твоим словам он должен быть мертв. Верно?

— Ага. — Я кивнул головой. — Исключительно верно. Вот только мы оба собственными глазами видели, что на покойника товарищ старший лейтенант госбезопасности вообще ни разу не похож. Да и насчет старшего лейтенанта сомневаюсь. Думаю, официально дядя Коля погиб при исполнении какого-нибудь крайне важного задания. Ну или просто попал в число врагов народа.

— Странно… — Эско встал с кресла и принялся ходить по гостиной. Туда-сюда. Словно узник в камере. — Странно все очень. Ты говоришь, этот человек около двенадцати лет назад убил твою мать во время задержания. Потом на протяжении долгого времени он работал на бывшего друга твоего отца, который, собственно говоря, явился причиной гибели последнего. Вернее, сначала ареста, потом гибели. Хорошо. Пусть так. Затем тебя разыскали в детском доме и благодаря покровительству этого друга определили в секретную школу. Ты провел там полгода, выяснил правду о родителях. Проникся гневом, жаждой мести и решил сбежать. Долго готовился к побегу. Воспользовался шансом, когда несколько человек из вашей школы отправили в Петрозаводск для работы с парочкой диверсантов. Оттуда ты, как вы, русские, говорите, сделал ноги. Дальше — карельские леса и Финляндия. Опять же, хорошо. Это я понимаю. Конечно, в жажду мести верится с трудом. После непродолжительного общения с тобой я пришел к выводу, что на родителей тебе глубоко плевать. Уж прости за откровенность. Не похож ты на человека, одержимого праведными чувствами. Думаю, твои интересы скорее имеют практическую, материальную подоплёку. Ты просто-напросто не хочешь жить в стране, где в любую минуту тебя могут объявить врагом и расстрелять. История твоей семьи максимально подходит для благополучного обустройства в Германии. Остались знакомые отца, скорее всего. В совершенстве владеешь языком. Плюс, действительно можешь быть полезен Гестапо или Абверу. Скорее даже Абверу. Но… Во всей этой истории я не понимаю одной вещи…

Риекки, который высказывал свои мысли, продолжая маршировать по гостиной, резко остановился и развернулся ко мне лицом. Взгляд его снова стал цепким, въедливым. Я уже заметил, это происходит, когда Эско интуитивно подбирается к правильному ответу на какой-нибудь волнующий вопрос. И судя по всему, мне его сейчас зададут, этот вопрос.

— Друг отца, как ты говоришь, написал донос на Сергея Витцке из-за старых, но крепких чувств к твоей матушке. Бывает. Согласен. Есть такие мужчины, которые не в состоянии принять отказ или проигрыш. Но… На кой черт ты сдался этому… Как ты сказал… — Эско пощёлкал пальцами в воздухе, вспоминая фамилию, которую лично я предпочёл бы больше никогда не слышать. — Этому Бекетову. Да… На кой черт ты сдался Бекетову, спустя почти двенадцать лет? Зачем он искал тебя? Был бы ты девкой, куда ни шло. Может, совсем у человека мозги расплавились.

— Ой, ну фу! — Меня аж передёрнуло. Причем это была совершенно искренняя реакция. — Прекратите! Даже думать о таком не хочу. К счастью, я не девка, а парень и ваши намеки крайне неуместны.

— Вот именно. — Риеки прищурился, изучая меня словно произведение искусства, которое чисто теоретически может оказаться фальшивкой. — Зачем ты ему, Алексей?

Ну… В общем-то, вопрос, конечно, со стороны начальника сыскной полиции разумный. Сам бы его задал на месте Эско.

— Черт… — Я усмехнулся, затем опустил взгляд, изображая смятение.

На самом деле быстро, очень быстро соображал, какую часть истории можно еще вкинуть господину полковнику в качестве демонстрации доброй воли.

Про Клячина я рассказал ему практически все. По крайней мере, в общих чертах и то, что не касается спрятанного архива. Было ли это ошибкой с моей стороны? Не думаю.

По большому счёту, в схеме «дядя Коля против чекистов» один черт проиграет либо один, либо вторые. В первом случае Клячин умрёт. А я почему-то не сомневаюсь, что его используют как временный элемент. Во втором случае, Клячин скроется навсегда. Так какая разница, кому и что я рассказал? В данном раскладе это не имеет значения.

Но про архив знать Эско нельзя. Если вскроется правда о существовании документов подобного содержания, боюсь, все мои шпионские планы и задачи рухнут как карточный домик. Ради того, чтоб заполучить столь ценный материал, начальник сыскной полиции Финляндии рискнет даже хорошими отношениями с Третьим Рейхом. Потому что бумаги отца — это настоящая бомба. Тем более, на фоне сложившейся международной ситуации. Так что нет. Нельзя говорить про архив никому.

— Бриллианты. — Выдал я и посмотрел прямо на Риекки. — Перед тем, как вернуться в Советский Союз, отец спрятал в Берлине бриллианты. Не знаю точно, откуда они взялись. Но одно мне известно наверняка, их там много. И еще… Отец спрятал камни так, что никто найти не может. А я смогу. Думаю, что смогу. Есть кое-какие наметки. Клячин, как я говорил, долгие годы был правой рукой Бекетова. Что им двигает сейчас, не знаю. Но очень хочу узнать. Потому что в голове этого чекиста могут иметься какие-нибудь важные сведения насчёт камушков или насчет того, как дальше собирается действовать Бекетов. Одно несомненно — дядя Коля не просто так появился здесь. Не просто так он стрелял в господина Мюллера. И я уверен, как только представится возможность, он попытается со мной встретиться. Но ваши люди маячут, словно бельмо на глазу.

— Ах ты ж… — Риекки громко рассмеялся, закинув голову.

Ему от моих слов даже стало совсем хорошо. По крайней мере, выглядел теперь начальник сыскной полиции почти счастливым.

— Я не ошибся в тебе, Алексей. — Сказал он, когда перестал гоготать аки резвый конь. — Деньги. Вернее, в данном случае драгоценные камни. Вот, что двигает тобой в первую очередь. Ты хочешь быть богатым и свободным человеком. Все эти рассуждения о мести и так далее — чушь собачья. Твой Бекетов желает того же самого. Потому и притащил тебя в секретную школу. Да? Он хотел, чтоб ты отправился в Берлин и разыскал бриллианты. Что там? Отец оставил тебе какие-то подсказки? А потом, видимо, у тебя бы просто забрали найденное, а тебя… Думаю, ты бы как-нибудь глупо погиб. Шел, упал и не очнулся. Вот теперь все встало на свои места. Теперь я спокоен. Ты всего лишь мальчишка, который всей душой хочет оказаться в сытой, прекрасной жизни, подальше от Советского Союза. Фух…

Риекки демонстративно выдохнул и покачал головой, продолжая улыбаться.

— Я уж грешным делом искренне начал подозревать в тебе шпиона. Подумал, большевики сошли с ума. Такого как ты отправить разведчиком.

— Ну отлично, конечно… — Я изобразил на лице обиду. — Такого как я… Звучит несколько оскорбительно.

— Да ладно, Алексей. — Эско подошёл ко мне совсем близко и хлопнул меня по плечу. — Теперь мы точно подружимся. Думаю, я даже смогу выделить время и отправиться в Германию с тобой. Исключительно по рабочим вопросам. Ну и заодно помогу обустроиться на новом месте.

Ожидаемо… Даже очень. Естественно, когда впереди замаячила выгода, причём выгода личная, господин полковник как-то ненавязчиво отодвинул интересы своей обожаемой Финляндии в сторону.

— Главное… — Риекки сжал мое плечо, пристально глядя мне в глаза. — Главное, не допускай подобной откровенности с оберштурмбаннфюрером. Если немцы узнают об истинной причине твоего стремления в Берлин, ты этих бриллиантов никогда не увидишь. Они пойдут на развитие военной промышленности Рейха. Понимаешь, да?

— Конечно. — Я с серьёзным видом кивнул.

— Вот и чу́дно. Теперь давай вернёмся к стрелку. Ты думаешь, он каким-то образом сбежал от своих товарищей, которые ему уже как бы не товарищи, и пробрался сюда. Но зачем ему господин Мюллер?

— Ну… Я могу лишь предполагать. Если вы не против. Только отпустите, пожалуйста, плечо. Не особо люблю, когда меня лапают посторонние люди. С детского дома, знаете ли, пошла такая ерунда. Нервничаю сильно. Могу сделать глупость. Например, вывернут вам запястье.

— О… Конечно. — Эско сразу убрал руку. — Минутку подожди и мы продолжим наш разговор.

Он подмигнул мне, а затем попятился к выходу из номера.

— Нужно остаться вдвоем. Действительно вдвоем. Этот разговор не для лишних ушей. — Сказал Риекки с улыбкой и выскочил за дверь.

Я так понимаю, рванул в соседний номер, чтоб избавиться от слухача. Не в буквальном, конечно, смысле. Просто сейчас даст ему какое-нибудь особо важное задание да и все.

Я обошел кресло, уселся в него. Задолбался стоять, если честно. Тем более, когда вернется господин полковник, разговор у нас продолжится.

Эско Риекки… Интересный человек. То есть наличие в истории брюликов момениально убедило его в том, что со мной можно иметь дело. Тем более, когда это дело несет прямую выгоду самому полковнику.

Да, не сомневаюсь, теперь Риеекки порвёт все возможные и невозможные места, чтоб сопроводить меня в Берлин лично. Более того, он трупом ляжет, лишь бы я наверняка попал в этот город. Думаю, прямо сегодня начальник сыскной полиции устроит встречу с Мюллером. Который, кстати, совершенно непонятно, чем здесь занимается. Здесь, имею в виду, в Финляндии. Надеюсь, в ближайшее время решится вопрос с Клячиным и я смогу уделить время оберштурмбаннфюреру.

Будет ли мне мешать Риекки? Скорее нет, чем да. Возможно, я даже смогу извлечь пользу из его участия в поиске бриллиантов. Главное, чтоб полковник продолжал свято верить, меня интересуют в первую очередь камушки.

А я… Мне выдалась удачная возможность использовать в своих целях самого́ начальника сыскной полиции. У него есть связи в той же Германии. В некоторых моментах он будет очень полезен. Пока я твердо встану на ноги, кое-какую работенку можно будет свалить на Эско. Так что, если он действительно попрется со мной в Берлин, черт с ним. Найду применение талантам Риекки.

Интересно, просчитывал ли такой вариант Панасыч? Он же понимал, не мог не понимать, когда я увижу Клячина, в моей голове возникнет куча сомнений и вопросов. По-любому я захочу встретиться с дядей Колей, чтоб поговорить. И в данном случае Эско — это не стена. Его в сторону тихонечко не отодвинешь.

Я откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. В сознании всплыл один из наших разговоров с Шипко. Он случился прямо перед моим отъездом в Петрозаводск.

Мы находились в уже привычном учебном классе. Панасыч, как всегда, выдернул меня после вечерних занятий с Молодечным. За несколько недель до начала всей этой истории, Кривоносый просто как сбесился. Гонял нас ежедневно. Правда, его тренировки переносились уже гораздо легче.

— Сядь… — Шипко кивнул в сторону парты.

Судя по каменному выражению лица, он был чем-то сильно недоволен. Но его недовольство не имело отношения ко мне.

Я уже понял, как только Панасыч впадает в состояние монументального изваяния и полностью закрывает эмоции, значит, у него случился неприятный разговор с начальством. Причем, когда я говорю «начальство», имею в виду самое высокое.

По большому счету, на данный момент Шипко по особо важным моментам отчитывается напрямую самому товарищу Сталину. От него же получает значимые указания, которые являются первоочередными.

— Послушай, Алексей…– Начал Панасыч, как только я уселся за стол. — Первые этап операции получил дополнительные пункты. К твоей основной задаче, о которой ты, как я и говорил, узнаешь в Берлине, добавилось еще кое-что. Напоминаю, в Хельсинки твоя цель — Чехова. Она нужна нам в первую очередь. В Германию ты должен приехать ее ближайшим другом. Но… Есть еще два человека. Связь с ними утеряна. Я считаю, они нам будут необходимы.

Шипко замолчал и хмуро уставился в окно. Похоже, я был прав. Товарищ сержант госбезопасности считает, будто эти люди нужны, а Иосиф Виссарионович явно его мнения не разделяет. Однако, судя по тому, что мы об этом все-таки говорим, Панасыч смог отстоять свою точку зрения.

Чекист подошёл к соседнему столу, на котором лежало всего две папки. Он как обычно принёс их с собой. Просто до сегодняшнего дня таких папок было гораздо больше, а тут чего-то поскромничал.

— Вот. — Он положил передо мной обе. — Смотри. Первый — Хайнц Харро Макс Вильгельм Георг Шульце-Бойзен, обер-лейтенант люфтваффе, противник нацизма. Сотрудничал с нашей разведкой весьма плодотворно и успешно. Агентурный псевдоним — «Старшина». В мае 1933 года в Варнемюнде он начал обучение на пилота и с 1934 года работал в отделе связи имперского министерства авиации. В1936 года женился на Либертас Хаас-Хайе. Мать невесты, урождённая графиня цу Ойленбург унд Хертефельд, является соседкой по имению и близкой знакомой Германа Геринга, который, кстати, был свидетелем со стороны невесты на свадьбе Харро и Либертас в Либенбергском дворце. Благодаря покровительству Геринга Шульце приняли на службу в министерство авиации без обычной проверки спецслужб на политическую благонадёжность. Боюсь, в любом другом случае он бы эту проверку вряд ли прошёл. С 1935 года Шульце собрал вокруг себя круг антифашистов левой ориентации. В основном они распространяют листовки против диктатуры Гитлера. В то же время наладил контакты с антинацистской группой Арвида Харнака, в которой числится более шестидесяти противников режима. Смысл их деятельности точно такой же. Распространяют листовки, пишут на стенах антинацистские лозунги, поддерживают преследуемых. В общем-то, на первый взгляд ничего серьёзного. Однако, вернёмся к началу. Шульце –обер-лейтенант Люфтваффе и это имеет огромную ценность. С июня 1938 года связь с Шульце прервалась в результате…

Панасыч снова замолчал и нахмурился ещё сильнее. Я давно понял, это — его самая нелюбимая тема. Думаю, каждый раз, когда заходит речь о чистках, которые катком прошлись по разведке, Шипко испытывает серьёзные сомнения в глубине души. Сомнения насчёт своей преданности Центру.

— Вы имеете в виду, что держать эту связь стало не через кого? — Тактично поинтересовался я.

— Да. — Резко ответил Шипко. Затем раскрыл вторую папку и продолжил. — Вилли Леман. Оперативный псевдоним Брайтенбах. Сотрудник гестапо, начальник отдела контрразведки на военно-промышленных предприятиях Германии, гауптштурмфюрер СС и криминальный инспектор. Он — наш тайный агент аж с 1929 года, один из наиболее ценных. С ним, к сожалению, связь тоже утеряна. Но я уверен, и Шульце, и Леман ждут, когда контакты снова будут налажены. Первый — идейный. Второй получает… получал неплохое вознаграждение за свои услуги. Оба они, как ты видишь, занимают далеко не последние места. К тому же, чем еще интересен Шульце, он достаточно близок к Герингу. В общем, твоя задача — найти возможность наладить связь с обоими. Конечно, в приоритете будут немного другие цели, но и эти важны. Особенно, в свете той работы, которую тебе и твоей группе предстоит выполнять на территории Германии…

— Алексей! Спишь что ли⁈

Я открыл глаза. Эско замер прямо передо мной. Надо же. Не услышал, как вернулся господин полковник. Сто́ит мне погрузиться в воспоминания о Панасыче, совершенно отвлекаюсь от того, что происходит вокруг.

— Нет, конечно. Вас ждал. Все хорошо?

— Все отлично! — Риекки потер ладони.

Выглядел он настолько довольным, что непроизвольно захотелось сказать ему какую-нибудь гадость.

— Ну что, Алексей? Теперь можно обсудить наши ближайшие действия. Как нам выманить твоего Клячина.

Глава тринадцатая

Я иду на «рыбалку»

— Завтра вечером? — Спросила Ольга, глядя на меня с выражением недоумения на красивом лице. Даже, неверное, с обидой. Она явно не ожидала отказа. — То есть я сейчас пришла к тебе. Сама. Пригласила тебя прогуляться по городу. Не по парку, от которого уже слегка дурно, а по городу. Тоже сама. Что не очень сочетается с моими принципами в общении с мужчинами. Знаешь ли, нечасто проявляю инициативу. А ты, Алексей, мне отказываешь?

— Ни в коем разе. Просто сегодня вечером жду встречи, которая для меня чрезвычайно важна. Я бы сказал, это вопрос жизни и смерти, но до ужаса не люблю столь банальные фразы. Пошло как-то звучит, примитивно. Постараюсь максимально быстро решить все насущные проблемы за один день и завтра часиков в семь после полудня буду очень счастлив составить тебе компанию, Ольга.

Мы замерли на пороге моего номера, как двое старшеклассников, которые не знают, как правильно поступить. Чехова не стала заходить внутрь, а я не успел шагнуть в коридор.

Вернее, я то как раз почти вышел. Собирался покинуть гостиницу и отправиться в салон мадам Жульет. А тут, прямо нос к носу, столкнулся с актрисой. Ей именно в данный, крайне неподходящий момент пришла в голову мысль отправиться на променад по Хельсинки.

Мне показалось, если честно, Ольга была чем-то расстроена. Именно поэтому она и пришла. Просто время уже близилось к позднему вечеру, а мы распрощались с ней еще днем. Она сказала, мол, хочет прочесть новый вариант сценария будущего фильма, ради которого приехала в Финляндию. Предыдущий ей чем-то не понравился и его должны были переделать. А тут вдруг, едва ли не на ночь глядя, явилась с предложением отправиться на прогулку.

В любой другой ситуации я, конечно же, согласился бы. Во-первых, от вида гостиницы и парка реально уже подташнивало. Уверен, в городе найдётся парочка гораздо более интересных мест. К примеру, какой-нибудь симпатичный ресторанчик. Во-вторых, провести вечер в компании Чеховой — отличная перспектива. Но сегодня, именно сейчас, меня ждала охота. Или рыбалка. Как угодно. Любое образное сравнение сгодится. Причем я одновременно выступал и в роли добытчика, и в роли добычи. Ну и в роли приманки тоже. Вот такой Алеша Витцке многогранный тип.

Дело в том, что мы с Эско Риекки все-таки решили придерживаться моего плана. Звучит, конечно, отвратительно. Мы с Эско Риекки… Но в данный момент по-другому ни черта не вышло бы.

Полковника с хвоста никак не скинуть. А вот заставить его делать то, что мне нужно — вполне. Главное, чтоб начальник сыскной полиции свято верил, будто контроль в его руках. Как говорится, не можешь предотвратить революцию, возглавь ее. Ну или, если перекладывать на мою ситуацию, не можешь избавиться от Эско Риекки, заставь его работать на себя.

Путём долгих переговоров, убеждений и споров мне удалось доказать начальнику сыскной полиции, Клячин появится только в том случае, если будет уверен, что я действительно один.

Конечно, Риекки с пеной у рта упирался и требовал дать возможность его людям приглядывать за моей персоной. Пришлось пояснить господину полковнику, что по сравнению с дядей Колей его люди — малые дети. Толку от них никакого, а вот суеты, колготы и помех — до хрена. И самое главное, Клячин носа не высунет, так и будет наблюдать со стороны, пока финские Эркюли Пуаро трутся неподалеку.

— А если он тебя убьет? — Попытался привести последний довод Риекки.

— Стесняюсь спросить, зачем? — Я натурально вытаращил на него глаза. Ибо мысль на самом деле была крайне абсурдная.

— Ну я откуда знаю⁈ Вас, русских, сложно понять. Мне иногда кажется, вы вообще в своих поступках руководствуетесь какими-то сумасшедшими идеями. Абсолютные психи! — Взвился Эско.

— Слушайте, господин полковник, могу заверить на сто процентов, с полной уверенностью в сказанном, если дядя Коля захочет меня убить, если ему в голову придёт подобная неадекватная мысль, ваши люди точно не смогут этому помешать. Честно говоря, есть ощущение, что ему никто не сможет помешать, даже я сам. Поэтому, давайте не будем тратить время на споры. Я знаю Клячина. Ему нет никакого резона причинять мне вред. А вот наладить контакт — очень даже. Думаю, его цель совпадает с моей. Он хочет в Берлин, где находится его возможное светлое будущее.

— Хорошо. — Кивнул упёртый финн. — А если вы оба попытаетесь сбежать?

Он, похоже, спорил уже чисто из принципа. Потому как сразу после заданного вопроса поморщился и хмыкнул, осознавая его глупость.

— Ну видите. Сами все понимаете. — Я покачал головой, выражая этим жестом досаду и обиду. — Куда сбежим? Зачем? Впрочем, за Клячина говорить не буду, но мне это точно не нужно. Бред полный. Я практически официально стал другом оберштурмбаннфюрера СС, который в Германии откроет мне двери к новой жизни. Я по-вашему идиот, чтоб убегать от таких перспектив? Да и потом, вы ведь теперь тоже знаете о бриллиантах. Господин полковник, не понимаю, в какой момент вы вдруг решили, что я полный кретин, но выглядит это даже как-то оскорбительно.

В общем, в итоге Риекки согласился. Поэтому в номер был доставлен очередной костюм, оплаченный с личного счета господина полковника. У меня этих костюмов в шкафу висело уже несколько штук и данный факт, судя по кислой физиономии Эско, доставлял ему моральную боль. Не привык начальник сыскной полиции так запросто швыряться деньгами.

— Ой, ну перестаньте быть скрягой. На вашем месте это как минимум неприлично. Считайте, нынешние траты — вложение в ваш предстоящий успех. — «Успокоил» я финна, попутно рассматривая свое отражение в зеркало.

Нет, надо признать, за мной должок перед Молодечным. Он реально сделал из мальчика Алеши Реутова практически мужчину Алексея Витцке. Я в свои юные годы, настоящие имею в виду, не выглядел настолько хорошо, как сейчас. Всё-таки, крепкое, в меру накаченное физическими нагрузками тело, много значит в мужском образе. Но главное, оно стало гораздо выносливее. Всего три дня прошло после ранения, а я скачу, как конь.

— Очень надеюсь, что успех непременно будет. — Недовольно буркнул Риекки.

Ушел он, естественно, из номера первым. Практически за час до того, как собрался уходить и я. А тут — Ольга.

Она, кстати, в силу наличия ума, что с моей точки зрения для женщины является огромным плюсом, сразу поняла, встреча у меня предстоит явно не деловая. По крайней мере, выглядел я, как жених на выданье.

Актриса сделала маленький шажок назад, окинув меня взглядом с ног до головы, а потом с улыбкой сказала:

— Могу предположить, что вопрос жизни и смерти допускает присутствие женщины.

Это не было ревностью с ее стороны, конечно же. Мы знакомы всего несколько дней. Да и формат общения не тот. Однако легкая тень недовольства все же проскользнула. Пожалуй, это было чисто женское проявление эгоизма. Неужели какой-то мальчишка предпочёл ей, Ольге Константиновне Чеховой, общество другой дамы. Вот так, наверное, я бы оценил интонации ее голоса.

— Не совсем. Хотя место приличное. Поэтому пришлось принарядиться. Ответил я.

Ну а что еще сказать? Не правду же? Типа, извини, Оленька, я просто в бордель собрался.

Затем подался вперед, ближе к Чеховой, осторожно взял ее руку и поднёс к губам, медленно наклоняясь. При этом смотрел актрисе прямо в глаза. Проникновенно так смотрел, со значением. Взгляд не опускал.

Чехова сморщила носик, наблюдая за манипуляциями, которые я совершал с ее рукой. Когда между моими губами и тыльной стороной женской ладони оставалось чуть больше сантиметра, мне в голову пришла шальная мысль.

Я развернул руку актрисы и прижался на долю секунды губами к ее запястью.

— Ааа… Вы… — Чехова растерялась.

Настолько вольного поведения она от меня явно не ожидала. Я и сам, честно говоря, не ожидал. Просто захотелось пошалить немного.

Конечно, актриса не залилась краской и не стала лупить меня по лицу. Хотя, по всем этическим нормам могла бы. Ольга Константиновна — взрослая девочка. Она умеет выглядеть достойно в любой ситуации.

По негласным законам поцелуя женских рук я только что откровенно продемонстрировал ей мужской интерес определенного характера. Для нее это стало неожиданностью, однако, судя по заискрившемуся весельем взгляду, приятной неожиданностью.

— Ну, знаешь… — Чехова вдруг звонко рассмеялась. Руку, кстати, не вырвала. Вполне спокойно позволила мне ее отпустить. — Алексей, ты слишком дерзкий для такого молодого возраста. Но… Наверное, мне это нравится. Хорошо. Договорились. Буду ждать тебя завтра в семь часов вечера в холле гостиницы.

— Даже если смерть попробует нас разлучить, непременно явлюсь вовремя. — Я выпрямился, с улыбкой глядя на Чехову.

— Не надо смерти. Достаточно уже.

Она вдруг резко посерьёзнела. Однако в ту же секунду снова стала веселой.

Видимо, это был какой-то момент слабости, связанный с личными переживаниями. Интересненько… Надо разузнать, что за драматические повороты имеются в жизни актрисы. Явно ведь не спроста она так отреагировала на шутку.

Нет, всё-таки Чехова реально шикарная женщина. С этим невозможно не согласиться. Я, наверное, догадываюсь, почему от ее общества так таращит Гитлера. Он же псих, это понятно. А все маньяки и потенциальные сумасшедшие склонны впадать в зависимость от подобных роковых особ.

— Ох и Алексей… — Ольга усмехнулась, повела игриво плечом, а затем развернулась и быстро пошла прочь от моего номера.

Я же выходить не торопился. Изобразил, будто задерживаюсь со сборами. Даже дверь обратно прикрыл.

Подождал около пяти минут, затем осторожно выглянул в коридор. Просто…

Да, можно считать меня параноиком, но я по-прежнему оставался в уверенности, что Чехову очень настойчиво попросили приглядывать за мной. Не знаю, насколько ответствено она подошла к этой просьбе. К тому же, как и все творческие натуры, актриса явно склонна к авантюризму и приключениям. Вдруг у нее хватит ума проследить за мной.

Она, конечно, не Мата Хари, да и я не лох последний, слежку сразу определю, тем более, в исполнении непрофессионала. Просто не хотелось бы портить нашу недавно зародившуюся дружбу.

В коридоре было пусто. Я благополучно закрыл номер, спустился вниз, ключ отдал на стойке администратору. Сегодня это был другой финн, не Олав.

Потом вышел на улицу и оглянулся по сторонам. «Охранники», как обычно, ошивались неподалёку от крыльца гостиницы.

Конечно, никто не собирался резко убирать сыскарей от моей персоны. Это было бы очень странно. Клячин в такое «совпадение» не поверит и сразу заподозрит подвох. Он вполне может следить за мной как раз от гостиницы.

Поэтому мы с Риекки договорились, что я снова поиздеваюсь над его сотрудниками.

Я расстегнул легкое пальто, которое тоже досталось мне благодаря щедрости господина полковника, и спокойно, не торопясь, двинулся по улице, удаляясь от отеля.

Сыскари, естественно, пристроились мне вслед.

Я шел легко, можно сказать, весело. Размахивал одной рукой, вторую сунув в карман, крутил головой, рассматривая дома, и вообще всем своим видом демонстрировал беззаботность. Мол, иду, гуляю, наслаждаюсь видами.

Когда миновал две улицы, впереди показалась стоянка такси. Ну я бы конечно, никогда не догадался, что это именно стоянка, если бы меня заранее не предупредил Эско.

Просто тачки выглядели вполне себе обычными раритетными машинами. Единственное, что очень сомнительно выдавало в них наемный транспорт — черно-белый цвет и шашечки, нарисованные на боковой двери. Но эти шашечки казались настолько незаметными, что их вообще можно было бы не изображать.

А то, что автомобили сгрудились организованной кучкой в количестве двух штук, так мало ли. Может, просто знакомые решили поболтать, поэтому припарковались возле симпатичных кустиков на небольшой площадке.

Я остановился, словно раздумывал, нужно мне туда или нет. Затем кивнул и решительно направился к машинам. Приблизился к первой, крайней, и с ходу нырнул в водительское окно.

— Deutsch? Русский? Français? — Спросил мужичка средних лет, сидевшего за рулем.

Надо отдать должное, мужик не растерялся. Даже при том, что спрашивал я на разных языках.

— По-русски будет неплохо, господин-хороший. Если вам удобно. — Ответил он.

Аж на душе потеплело. Соотечественник, значит. Хорошо. Можно считать это добрым знаком.

— Отлично. Слушай внимательно. Сейчас я сяду на заднее сиденье, а потом незаметно выйду с другой стороны. Головой не крути. Просто стартуй и рули вперед. Чтоб вон те два господина непременно прыгнули в машину твоего коллеги и помчали следом. Они должны оставаться в уверенности, будто я уехал.

На самом деле, такой номер можно провернуть только с подобным раритетом. Тачки эти крайне неудобные из-за своих дверей-перевертышей. Салон не сильно большой. Поэтому в задних окнах толком не видно, сидит пасажир в машине или нет.

— Все понял, господин-хороший. Долго катать их?

Мужик радовал меня все больше и больше. Люблю соотечественников. Особенно за границей. Правильно сказал Эско. Русские — психи. В хорошем смысле этого слова. Причём, в любом времени. Таксист вообще не стал задавать глупых вопросов из разряда: «А зачем? А почему? А кто ты такой?»

— Часа достаточно. — Ответил я.

Затем сунул водиле свернутую трубочкой купюру и полез на заднее сиденье. Едва захлопнул дверь, пригнулся, а потом осторожно, стараясь делать это как можно незаметнее, выскользнул с противоположной стороны. Рядом с машиной росли кусты, туда я и нырнул.

Тачка завелась и рванула с места. Из зарослей я наблюдал, как взметались сыскари Риекки. Они, конечно, о такой подставе со стороны начальства подумать не могли. Искренне решили, будто объект их внимания наглым образом уструячил на машине.

Да уж… Если бы Риекки не научил меня этому фокусу, не рассказал бы именно про это место, про такси и про кусты, пришлось бы заморачиваться посильнее. А тут, благодаря господину полковнику, все прошло как по маслу.

Бедолаги кинулись ко второму автомобилю, прыгнули в салон, что-то резко сказали водителю. Тот поморщился, но завёл мотор и двинулся вслед за «моим» такси.

— Вот и хорошо. — Сказал я вслух, выбираясь из засады.

Отряхнул брюки, поправил пальто и направился уже в другую сторону. Дорога к салону мадам Жульет была мне известна. Еще не успел ее забыть.

Почему именно бордель? Тут предложение исходило от меня. Я рассудил, что такое место для встречи с Клячиным подойдёт лучше всего. Причём, уверен, сам Клячин решит точно так же.

Народ туда приходит отдохнуть. Музыка, девочки, праздник. Никому нет никакого дела до происходящего в спальнях или в общем зале. Я бы на месте дяди Коли непременно воспользовался таким шансом.

Естественно, оплатить мой сегодняшний променад снова пришлось Риекки.

— Вычту потом. — Сказал он хмуро, когда клал в карман пальто купюры.

Буквально через пять минут я уже был возле салона. На этот раз шёл быстро, целенаправленно. Типа, очень торопился и хотел не привлекать внимания.

— Господин Витцке!

Мадам Жульет опять возникла в холле сразу же, как только я вошел внутрь. У нее прямо чуйка на гостей. Ну или дамочка караулит их в какой-нибудь симпатичной комнатке с окошком. То, что она меня вспомнила, конечно, было приятно. Хотя… В ее бизнесе личное отношение к гостям решает очень много.

— Мадам Жульет. — Я склонился к протянутой женской руке.

В данном случае баловаться не стал. Хозяйка борделя — это совсем не Ольга Чехова. Поэтому просто поднес пальчики к губам, даже не коснувшись их.

— Я чрезвычайно рада вас видеть. Что сегодня? Опять будет… как вы, русские, это называете…стенка на стенку? — Спросила мадам Жульет с улыбкой.

Хотя взгляд у нее оставался серьёзным. Видимо, мое прошлое посещение, превратившееся в мордобой, принесло ей ряд неудобств.

— Ни в коем разе. Сегодня исключительно отдых. Можно мне пока выпить вина в вашем заведении?– Я повернулся в сторону общей залы, двери которой были открыты настежь.

Большая, просторная комната напоминала что-то среднее между баром и скромным местечковым рестораном. Там имелись столики. Некоторые из них уже были заняты гостями и девушками. Похоже, народ начал расслабляться. Возле стойки с алкоголем суетилась барышня в мужском костюме-тройке, с ярко-красными губами и волосами, уложенными на манер времен НЭПа. В углу какой-то кудрявый малый наяривал на пианино.

— Алексей!

Я покрутил головой в поисках того, кто меня окликнул.

— Алексей! Как же здорово! Как я рад снова встретить тебя!

От одного из столиков в мою сторону шел Осмо Куусари, полковник в отставке.

Глава четырнадцатая

Вместо большой рыбы я получаю кукиш и новые сюрпризы

Эх, дядя Коля, дядя Коля… Видимо, он слишком сильно перестраховывается. Опасается подвоха со стороны финской сыскной полиции.

Естественно, Клячин в курсе, что ее непосредственный начальник взял меня под свое крылышко. Собственно говоря, наша с Эско теплая «дружба» вообще не секрет для многих. Финляндия — как маленькая деревня. На одном конце плюнул, на втором уже кто-то утирается. К тому же, своим вмешательством Эско перешел дорогу другому ведомству. Те тоже, думаю, слишком громко возмущались.

Риекки не распространялся на этот счет, да и я не спрашивал, но уверен, с военной разведкой ему в любом случае пришлось пободаться.

Либо…Либо я ошибся и цели дяди Коли совсем не такие, как представлялось.

Почти час прошел с моего появления в салоне, а Клячиным даже не пахло. Вообще. Хотя по всем предварительным расчётам он обязательно должен был уже появиться.

Ну и еще один вопрос. Я не знаю о Николае Николаевиче ни черта. Имею в виду, о его появлении в Хельсинки. Но что Николай Николаевич знает обо мне? И знает ли?

Панасыч говорил, будто для всех Алеша Реутов станет предателем, сбежавшим за границу. Врагом народа. Причем, Шипко несколько раз уточнил, кроме Бернеса, Подкидыша и, соответственно, Сталина, никто не будет знать правды.

И вот только сейчас, сидя в финском борделе, (самое подходящее, конечно, для прозрения место) я вдруг подумал, а Берия? Бекетов? Они тоже пребывают в уверенности, будто слушатель Реутов сбежал? Хотел бы я видеть физиономию товарища старшего майора госбезопасности, когда ему сообщили эту новость.

Тогда ситуация с дядей Колей становится ещё более туманной. И в принципе, вполне может повернуться другой стороной. Что, если Клячин, как и остальные, считает меня предателем?

В таком случае его появление и покушение на фрица выглядят более логично. В том смысле, что его поступок похож на добровольную помощь мне, только ради вполне материальной выгоды. Бриллианты и архив. Все. Вот, чем руководствуется дядя Коля. Правда, тогда он сам должен был сбежать.

Насколько это реально? Имею в виду, побег опального чекиста из-под носа коллег. Да черт его знает. От Клячина можно что угодно ожидать. Всего лишь несколько дней назад я вообще считал его мёртвым.

— Алексей, давай выпьем! — Осмо Куусари в очередной раз настойчиво ткнул в меня наполненными бокалом, отвлекая от глубоких раздумий.

Впрочем, с другой стороны, думай, не думай, толку все равно нет. Пока не поговорю с Клячиным, вся моя разведовательная деятельность выглядит как авантюра, которая в любой момент может закончится плохо. В первую очередь, плохо для меня.

— Алексей! Такой прекрасный день… То есть ночь… Бери бокал… Мы просто обязаны выпить. — Снова повторил полковник в отставке, делая между предложениями паузы. Язык его ворочался с трудом.

Мужик явно бо́льшую часть своей жизни проводит в состоянии «прибухнуть и повеселиться». Ну или я так попадаю. В прошлый раз он был изрядно навеселе, сегодня опять та же песня.

Да, мне пришлось сесть с ним за столик, потому что в своём желании провести вечер в моей компании финн уперся намертво. Он просто бультерьером вцепился в рукав пальто и потащил меня к друзьям, с которыми проводил время. Слава богу, почти сразу явился консьерж и забрал верхнюю одежду. Иначе новое пальтишко, купленное за деньги Эско Риекки, пришло бы в негодность. Слишком уж рьяно Куусари дергал этот несчастный рукав.

Вместе с полковником в отставке за столиком сидели двое мужчин, тоже какие-то военные чины. То ли бывшие, то ли настоящие. Я, если честно, особо не вникал, когда нас представили друг другу. А уж они тем более не вникали. Просто не имели для этого сил. Оба товарища были бессовестным образом пьяны в стельку. Поэтому весь прошедший час я слушал только Осмо. У остальных на финском-то плохо получалось выдавать что-либо членораздельное, не говоря уж про русский. К счастью.

— А я, главное, вышел, тебя нет. Думаю, вот так номер. Только познакомились. Так душевно провели время. — Бубнил Куусари мне в ухо, по десятому кругу вспоминая нашу прошлую встречу.

— Да срочные дела вспомнились. Пришлось бежать. — Ответил я рассеянно, при этом каждые пять минут сканируя пространство взглядом.

Должен… Он обязательно должен прийти…

К тому же, народу в зале прибавилось. Помимо мужчин, само собой, тут были и девушки.

Пианино надрывалось, гости смеялись, никому ни до кого не было дела. Идеальные условия. Так какого черта Клячин не торопится объявиться?

Я промаялся еще два часа, а потом понял, дядя Коля не придет.

— Ни черта не понимаю… — Высказался себе под нос и в сердцах отодвинул бокал в сторону.

— Алексей, ну давай выпьем!

Куусари моментально вскочил на ноги, расценив мой жест, как приглашение продолжить веселье. Удивительная крепость духа и тела. Чисто теоретически он уже должен свалиться под стол.

При этом Осмо слишком резко махнул своим стаканом и его содержимое выплеснулось через край. Прямо на голову одному из товарищей полковника в отставке. Товарищ даже не дёрнулся. Он мирно сопел, упав лицом в тарелку. И это, между прочим, не в переносном смысле.

Я вообще за время, проведённое в заведении, понял, салон мадам Жульет выполняет функции борделя в последнюю очередь. Для начала он является той самой отдушиной для финских мужчин, где они могут быть самими собой.

По большому счёту, господа приходят сюда не только и не столько ради интимных удовольствий. Они в гостях у мадам Жульет просто-напросто отрываются по полной в рамках своих понятий. И судя по тому, что почти все гости в зале были в стельку, прибухнуть любит не один Осмо. Видимо, для финнов это самый лучший релакс.

Дома они не могут позволить себе подобного поведения. Дома они все — добропорядочные граждане и примерные семьянины.

Единственное, конечно, что могу признать, пьяные финны — это совсем не то, что пьяные русские.

Во-первых, они достаточно быстро и конкретно пьянеют. Во-вторых, ведут себя тихо, спокойно, не доставляя никому проблем. Пожалуй, прошлый раз, когда Куусари устроил мордобой, стал исключением из правил. Да и потом, думаю, там вообще дело было не в алкоголе, а конкретно в его ненависти к Эско Риекки.

В итоге, когда времени прошло слишком много и ничего путного я не добился, кроме некоторого количества вина, выпитого с большой неохотой, стало понятно, пора валить.

— Алексей, ты куда? — Моментально среагировал Осмо, как только я поднялся из-за стола и напялил шляпу, лежавшую на специальной подставке.

— Пойду отдыхать. Вечер был прекрасным, но если задержусь, утро будет не очень хорошим.

Я пьяно улыбнулся полковнику в отставке и, покачнувшись, оперся рукой о спинку стула.

Вообще, конечно, на самом деле я был совершенно трезв. Все это время, пока Куусари упорно требовал каждые пять минут выпить, я тактично и незаметно выливал алкоголь в кадку со стоящим рядом фикусом. Цветочек меня сильно выручил. Накидываться желания не было никакого, да и ни к чему это, но из-за упертого Осмо мне приходилось делать вид, будто я пью с ним наравне.

Соответственно, в данный момент просто изображал из себя человека, изрядно употребившего лишку́.

— Алексей, ну как же так? Скоро Генриетта будет петь. Ты слышал, как поет Генриетта? О-о-о-о-о… Это божественно. Она обычно появляется в полночь.

Полковник вытащил из кармана жилета часы, щелкнул крышечкой и пару минут бестолково на них пялился, пытаясь сообразить, сколько сейчас времени. Однако, судя по тому, что крышечка благополучно закрылась, а лицо Куусари осталось все таким же бестолковым, у него это не очень получилось.

— Осмо, искренне верю, что Генриетта великолепна, но мне и правда пора.

Я положил руку полковнику на плечо, важно кивнул, а затем развернулся и нетвердой походкой направился в холл.

— Алексей, уже уходите?

Как обычно, словно из воздуха, рядом материализовалась мадам Жульет. Удивительная клиентоориентированность.

— Да, пойду, пожалуй. Благодарю, все просто замечательно. — Ответил я дамочке, напяливая пальто, которое услужливо протянул мне консьерж.

— Ах, какая жалость. Вы не услышите Генриетту. — Хозяйка салона надула губы и состроила обиженное лицо.–Каждый, кто бывает в Хельсинки, непременно должен ее послушать. Она божественна.

— Вы знаете, с большим трудом переживу эту трагедию. Придется собрать всю волю в кулак. Как-нибудь в другой раз. — Я кивнул мадам Жульет, прощаясь, и вышел на улицу.

Честно говоря, после пропитанного парами алкоголя и табаком зала, свежий воздух показался мне просто фантастически приятным.

— Осечка… — Высказался с досадой вслух, застёгивая пуговицы пальто.

Настроение, честно говоря, было не очень. Я сильно рассчитывал на встречу с Клячиным. Еще больше рассчитывал на разговор.

Естественно, безоговорочно верить дяде Коле не собираюсь, но тем не менее, пролить свет на происходящее он мог бы.

Однако, Клячин не появился. Хотя, я уверен, наша беседа в его планы должна входить. Иначе покушение на Мюллера выглядит ещё более идиотским. Неважно, что послужило причиной этого покушения. Клячин — чекист, а не Бэтмен, который прилетел, сделал доброе дело и улетел. Чекисты бывшим не бывают. В его поступке должен быть смысл.

Я думал обо всем этом, двигаясь по улице в сторону гостиницы. Сыскарей нигде не было видно. Ну это понятно. Мы с Риекки договорились, что он будет всю ночь гонять их по Хельсинки, требуя разыскать пропавшего меня. Но гонять на максимальном расстоянии от салона мадам Жульет.

Улицы выглядели пустынными. Погода снова испортилась. Небо затянуло тучи. Ни луны, ни звезд не было видно. Фонари светили тускло. В общем, антураж и окружающая обстановка полностью соответствовали моему настроению.

Когда сзади послышались шаги, я сначала не особо обратил на них внимания. Был погружен в свои мысли. Мало ли, кого еще понесло ночью шляться по городу. Тем более, за моей спиной остался бордель. Однако, спустя пять минут эти шаги ускорились и, судя по звуку, приближались конкретно ко мне.

Но даже в этот момент я не оглянулся. Только немного напрягся на всякий случай. Если кто-то хочет догнать, пусть догоняет. Тогда и разберёмся.

— Алексей! — Мужская рука легла мне на плечо.

Я остановился. Развернулся лицом к говорившему.

— Господин полковник?

Мое удивление было искренним. Потому что Осмо Куусари — это последний человек, кого я рассчитывал увидеть. Вообще, честно говоря, надеялся, что следом идет Клячин, который караулил мое появление где-нибудь в ближайшей подворотне.

— Ну ты и шустер. Еле догнал.

Осмо смотрел с улыбкой, но отчего-то мне эта улыбка показалась слишком радостной. А еще, я вдруг подумал, что полковник уже не так сильно пьян, как было всего лишь десять минут назад. Неужели воздух Хельсинки обладает чудодейственной силой отрезвения.

— Что-то случилось? — Спросил я, машинально оглянувшись по сторонам.

Салон мадам Жульет находился в отдалении от центральной улицы. Вроде бы не совсем закоулки, но народу здесь в такое время совсем нет. Не считая, конечно, клиентов борлеля. Однако те, в большинстве своем, уезжают на такси или очень быстро стараются оказаться подальше от заведения. Если перевести на привычный язык, салон расположен в спальном районе. Мы с Осмо сейчас стояли как раз в двух шагах от той подворотни, где я ждал его в прошлый раз.

— Слушай, Алексей, тут такое дело… Нужно поговорить кое о чем. — Куусари продолжал улыбаться и мне его улыбка не нравилась все больше и больше.

— До завтра никак? — Я сделал маленький шаг назад, примеряясь, куда и как ударю полковника.

Потому что в глубине души зрела уверенность, похоже, я точно его ударю. А потом придется быстро бежать. Прямиком до гостиницы. Там — по-любому люди Эско.

Причинять реальный вред полковнику, хоть он и в отставке, не сто́ит. Это может иметь последствия, которые скажутся на моем отъезде. Соответственно, главное — выбить Осмо из колеи, а потом тактично смыться.

Может, это конечно очередной приступ паранойи, не знаю. Но именно в данный момент мне в голову упорно лез голос Молодечного.

«Смотрите на соперника не глазами. Смотрите нутром. Задницей чувствуйте его намерения. Интуицией. Вы точно поймёте, если противник захочет сделать вам плохо.»

Вот, что вспомнилось. Даже не вспомнилось. Я буквально услышал эти слова Кривоносого в своей башке. Будто он стоит рядом и орет их в мое ухо. Черт… Если когда нибудь встречусь с товарищем Молодечным, сто процентов проставляюсь. Его уроки неоценимы.

В данную минуту я реально смотрел на полковника не глазами. Вернее, даже не так. Я вообще не особо смотрел. Я прислушивался к тому самому нутру́. И вот оно чётко говорило, Алеша, хрень какая-то с этим финским алкашом. Какая-то хрень. Приготовься.

Чисто физически Куусари крепче, больше и тяжелее меня. И да, он военный, хоть и бывший. Однако, в его жизни не было Молодечного. А в моей был. Так что, как скажут через очень много лет, большие шкафы громко падают.

— Алексей, пойдём, я познакомлю тебя кое с кем. — Осмо, заметив, что я немного отстранился, наоборот сдвинулся в мою сторону.

— Зачем? — Спросил я, делая еще один шаг назад.

Такая позиция с этим здоровяком будет более удобной. Нельзя подпускать его слишком близко.

— Алексей… Ты мне симпатичен. Не хотелось бы причинять тебе вред. — По-доброму, радостно сообщил полковник. А потом, совершенно беспардонно противореча своим же словам, вытащил пистолет.

Это было настолько внезапно, что я, честно говоря, не успел понять, откуда он его достал. Нет, еще, конечно, интересно, с хрена ли военный в отставке таскает с собой оружие, но это уже второстепенный вопрос.

— Боюсь показаться привередливым, однако вот это… — Я ткнул пальцем в Куусари. — Мало похоже на то, что я вам симпатичен.

— Все гораздо проще, Алексей. Я еще в первую нашу встречу понял, ты далеко непрост. Да и вот эта суета вокруг тебя, которую устроил мой старый товарищ Эско, она тоже выглядела подозрительно. Сначала он увел тебя из-под носа разведки. Затем поселил в лучшей гостинице. Ты сбежал от него и отправился на поиски РОВС. Якобы ради борьбы с большевиками. Так все ладненько, складненько. Вот только… — Куусари усмехнулся. — На следующий день я встретился со своим другом, о котором тебе рассказывал. С руководителем разведки. Мы поговорили и пришли к выводу, всё-таки ты — шпион. А Риекки с тобой в сговоре. Поэтому сейчас мы с тобой отправимся в Главное Управление. Там ты подпишешь все признания. Как перешёл с помощью Эско границу. Как склонил его к предательству. Какую цену предложил. Понимаешь?

Полковник замолчал, глядя на меня все с той же улыбкой.

— Склонил к предательству… Звучит-то как отвратительно. Прям будто мы про извращения разговариваем. — Ответил я и покачал головой, недоумевая от того, насколько причудливыми бывают повороты судьбы.

То есть этот финн сейчас открытым текстом говорит о том, что он со своими дружками из военный разведки решил сделать финт ушами. Повесить на меня ярлык шпиона, который действует в сговоре с начальником сыскной полиции. Таким образом эти придурки хотят подставить Риекки, отомстив ему за все обиды.

Ну йоптвоюжмать! По-другому не скажешь. Из-за идиотских игрищ финских ведомств я оказался в крайне нелепой ситуации. Не опасной, а именно нелепой. Потому что меня хотят заставить признаться в шпионаже, не догадываясь, что я, блин, и есть шпион. Идиотство…

— Идем. — Повторил Куусари, а затем махнул пистолетом в сторону, куда по его мнению я непременно должен был сейчас побежать.

Вопрос в том, что я как бы не собирался. Ни бежать, ни писать признания. Другой вопрос, как не крути, человек с оружием гораздо опаснее, чем человек без оружия.

— Осмо… Осмо, дружище, ну зачем тебе это надо? — Заговорил я снова спокойным, почти ласковым голосом. При этом сделал еще один маленький шажок в сторону подворотни.

Да, улицы пусты, но по закону подлости какая-нибудь особо любопытная сволочь непременно выглянет в окно в самый неподходящий момент.

Просто вариант, в котором я бью полковника в отставке и бегу к гостинице, откладывается. Его я рассматривал в начале нашего разговора, когда решил, что Куусари либо перепил и хочет приключений, либо просто заподозрил во мне реального врага.

Теперь ситуация изменилась. Теперь мне надо его вырубить. Причем, вырубить наверняка. А вот уже после этого забрать оружие и отправиться в отель, где я с огромным удовольствием солью начальнику сыскной полиции подленькие планы разведки.

Но вот каким образом буду вырубать Куусари, лучше никому не видеть. Потому что, вполне возможно, я сделаю это так, что полковник в отставке двинет кони. Он слишком здоровый. Бить буду аккуратно, но сильно, как говорил небезыствестный Лёлик. Итог может быть всякий.

— Ты не понимаешь, Алексей. — Хохотнул Осмо и на автомате шагнул вперед, следуя за мной, как крыса за дудочником. — Этот Риекки… Он нам словно кость поперек горла. Его влияние становится все больше, все сильнее. И при этом, Эско открыто насмехается над разведкой. Просто хохочет нам в лицо.

— Кому «нам», полковник? Ты уже в отставке. — Усмехнулся я, делая еще один шажок к темноте.

— Неважно. Военное братство, оно навсегда.

Куусари не замечал ничего. Он не видел, как мы медленно, крохотными сантиметрами, перемещаемся к подворотне. Не слышал, что я начал обращаться к нему на «ты». В его голове уже звучали победные гимны и праздничные фанфары.

— Ну какое братство, полковник? Давай договоримся. Я ведь понимаю, ты притащишь меня в разведуправление и там варианта всего два. Либо я добровольно подписываю признание, называя себя шпионом, а Риекки предателем, либо вы заставите меня это сделать силой. Но в обоих случаях моя судьба предрешена. Вам нет смысла оставлять меня в живых. Я «случайно» погибну, к примеру, во время побега. Да?

— Договоримся? — Куусари нервно рассмеялся. — Нет такой цены, Алексей. Я ждал тебя несколько дней в этом чёртовом салоне. Каждый вечер ждал. Я знал, что ты непременно появишься. По-другому к тебе было не подобраться.

Полковник трындел, восторгаясь собой и своей гениальностью, по-прежнему не замечая, как я еще на несколько сантиметров сдвинулся в сторону закоулка.

Нет, все-таки он идиот. И разведка у них тоже идиотская. Даже если они придумали такую подставу для Риекки, надо было хватать меня, грузить в тачку и везти в управление. А не трепать языком, размахивая пистолетом.

До нужной локации оставалось всего-ничего. Речь Куусари подходила к концу, судя по тому, что запа́л в его фразах медленно угасал. Еще пару минут, и мне нужно будет действовать.

Неожиданно, и это реально было очень неожиданно, от стены, за спиной Осмо, отделилась тень. Причем, я сам не заметил, оттуда взялся этот человек. Наверное, слишком был сосредоточен на Куусари.

Но еще более неожиданным оказалось то, что эта самая тень резко рванула вперед, а потом со всей дури долбанула полковника в отставке по затылку.

— Мадам Жульет? — Выдал я, хлопая глазами и чувствуя себя полнейшим идиотом.

— Жульет, Жульет… — Недовольно буркнула хозяйка борделя, отшвырнув в сторону кирпич. Говорила она на исключительно чистом русском языке. — Бери его под мышки, я возьму за ноги. Давай вот туда. В подворотню.

Сказать, что я охренел, это ничего не сказать. Однако, даже пребывая в состоянии крайнего изумления, не стал тратить время на пустые разговоры. Тем более, дамочка говорила дело.

Мы подхватили тело Куусари, осевшее на землю, и потащили в темный закоулок. Попутно мадам Жульет успела подобрать пистолет и сунуть себе в карман легкого пальто, накинутого поверх вечернего платья.

— Этот придурок после твоего появления каждый вечер отирался в салоне. Спрашивал про тебя. Я сразу поняла, что-то задумал. Предупредить, естественно не могла. Я вообще сейчас совершила преступление. — Бубнила блондинка, пока мы несли полковника в отставке.

— Думаешь, убила?

— Его? — Она подбородком указала на финна. — Нет. Живой. Придет в себя через пару часов. Голову только разбила ему. Преступление — с точки зрения Центра. Любые контакты были запрещены. Мне приказано не вмешиваться. Только если ситуация совсем выйдет из-под контроля. Но по головке все равно не погладят.

Я охренел повторно, чуть не выронив полковника.

— Ты что… Ты… Наша?

Наверное, мое удивление было слишком велико и отключило мне мозг. Потому что спросил я, конечно, полную глупость.

— Ваша, ваша… — Хмыкнула хозяйка борделя.

Мы, наконец, дотащили Куусари до самого темного угла и аккуратно уложили его на землю.

— Так… — Мадам Жульет одернула платье, поправила пальто, отряхнула руки. — Он не видел, кто его ударил, и ничего не знает. Про меня, имею в виду. Это очень хорошо. А ты прямо сейчас дуй в гостиницу и от Эско Риекки не отходи ни на шаг. Понял? До отьезда в Берлин он — твой лучший друг. Иначе эти придурки еще какой-нибудь гениальный план придумают. Я слышала, что полковник тебе плёл. Пошла за ним сразу, как только он выскочил вслед за тобой.

— Но… — Я хотел было спросить, откуда мадам Жульет знает обо мне.

Шипко ведь утверждал, для всех Алексей Реутов, а теперь уже Витцке, будет предателем. Однако вовремя заткнулся. А потом невольно, усмехнулся, представив себе довольное лицо Панасыча. Оно бы сейчас точно было довольным.

Ну конечно, он не мог не подстраховаться. Тем более, чекист говорил же, к примеру, про Чехову. Актрису достанут поклонники так, что она сменит несколько гостиниц и к нужному дню окажется там, где буду я. Ясен хрен, этих поклонников кто-то должен был организованно натравить на Ольгу. А кто подойдет на подобную роль лучше хозяйки борделя? В ее заведении ежедневно бывает бо́льшая часть Хельсинки. Да и вообще. Прикрытие, конечно, — огонь.

— Все. Давай. Шуруй. — Повторила блондинка. — Пока еще чего-нибудь не случилось.

Я шагнул к ней, а потом искренне, от души, обнял, шепнув на ухо:

— Спасибо. В моей жизни ты первая женщина, которая готова убить ради меня. Буквально.

Мадам Жульет тихо засмеялась, но тут же оттолкнула меня в сторону. Это был уже конкретный намек, пора валить.

Москва, Лубянка, март 1939 года

Подвалы Лубянки… Звучит устрашающе, выглядит, на самом деле, вполне обычно. Хотя, надо признать, видеть этим стенам приходилось многое.

Но именно сейчас, в темной, плохо освещённой камере находились двое. И они совсем не были похожи на несчастных, ожидающих смерти узников.

Первый — взрослый мужчина, лет сорока с копейками, с усталым лицом, одетый в форму НКВД, устроился на табурете. Второй — молодой чернявый пацан с темными глазами и достаточно выразительными чертами смазливой физиономии, сложив ноги по-турецки, сидел на нарах.

— Значит так, Либерман, запоминай все, что говорю. Полное имя, данное при рождении, звучит как Эмма Йоханна Хенни Зоннеманн. Но обычно зовут ее Эмми. К этой особе ты отправишься сразу, как только попадёшь в Берлин. Так как Гитлер в законном браке не состоит, Эмми Геринг неофициально считается «первой леди» Германии. Она оставила съемки в кино, работу в театре, ведет богемный образ жизни и является настоящей светской львицей. Вместе с Магдой Геббельс нередко организовывает различные благотворительные акции и мероприятия. Самое главное, она постоянно просит супруга оказать помощь её коллегам-актерам, которым не повезло родиться немецкими евреями. Герман сокрушается, что жена погубит его карьеру, но все-таки не отказывает в подобных просьбах. К слову, еврея Роберта Баллина, спасшего ему жизнь во время «Пивного путча», он впоследствии вызволил из концлагеря. Так вот. Твое знакомство с Эмми Геринг будет фееричным. Таким, что она с первого взгляда…

Мужчина осекся и замолчал. Причиной была скрипнувшая дверь камеры.

— Товарищ сержант госбезопасности, Николай Панасыч, вас срочно вызывают. — Сообщил заглянувший внутрь парень.

На нём тоже была форма НКВД. Впрочем, это логично. Простым людям с улицы сюда хода нет.

— Черт… Не вовремя. — Шипко недовольно поморщился.

— Простите. Сказали важное письмо, диппочта из Хельсинки. — Виноватым голосом уточнил молодой чекист.

— Леха? — Чернявый моментально соскочил с нар и замер посреди камеры, с волнением глядя на Панасыча.

— Херёха! Забудь, сказал, ваши Лехи, Подкидыши, Бернесы. Да и Либермана тоже забудь. Сиди. Жди. Скоро вернусь, продолжим.

Панасыч поправил ремень, одернул гимнастерку и вышел из камеры. Быстро поднялся на нужный этаж.

В кабинете, куда явился товарищ сержант госбезопасности, сидел заместитель начальника четвертого отделения — Павел Анатольевич Судоплатов.

По идее, испанский отдел не имел никакой связи с Финляндией, но дело было в том, что диппочту из Хельсинки было велено передавать лично ему в руки. Причем, велено самим товарищем Сталиным.

Почему? Не понятно. Этого и сам Павел Анатольевич не знал. Однако, в свете того, что несколько месяцев назад его жизни в буквальном смысле висела на волоске, он предпочитал лишних вопросов не задавать. Велено дипломатическую почту прямиком доставлять в испанский отдел, значит, так надо. Приказано передавать ее Шипко лично в руки, на здоровье.

Увидев чекиста, Судоплатов сразу поднялся из-за стола и протянул ему конверт.

— Приветствую, Николай Панасыч. Вот, держи.

— И тебе не болеть, Паша.

— Ну ты располагайся, я пойду перекурю.

Шипко и Судоплатов могли позволить себе говорить друг с другом в таком тоне. Слишком многое их связывало в прошлом, и эта связь носила в большей мере личный характер. Павел Анатольевич доподлинно знал, воспитатель секретной школы, которого все знают как сержанта госбезопасности, хотя на самом деле там чин значительно выше, был одним из немногих, кто, рискуя своей головой, спасал голову Судоплатова.

Панасыч дождался, пока начальник четвертого отделения выйдет из кабинета, затем подошел к свободному стулу, сел, распечатал конверт и погрузился в чтение.

«Доброго здравия тебе, дядюшка Николай. Пишет тебе твоя любимая племянница. У меня все хорошо. Дела идут неплохо. Недавно в гости приехал братец. Младший. Он, конечно, еще молодой, любит в омут с головой кидаться. Немного пошумел от небольшого ума. Поссорился с парнями из соседнего городишка. Парни хотели ему синяков наставить. Мне пришлось вмешаться. Я знаю, дядюшка, что ты велел не помогать братцу. Говоришь, он сам должен повзрослеть. Ему кровь из носу требуется поступить в приличное учебное заведение, желательно — немецкое. Но эти парни могли отвлечь братца от учёбы. Так что, не обессудь. Приложила немного руку к его будущей учебе. Насчёт старшего брата новостей нет. Точно знаю, он крутился неподалёку, но зайти постеснялся. Наверное, боится, что я уже прознала о его побеге из отчего дома и могу нажаловаться родителям. Чего хочет старший брат, пока неизвестно. Хотя я очень стараюсь его разыскать. Брат ведь все-таки. Только он всегда был слишком шустрым. В любом случае, дядюшка, все у меня хорошо. По-тихоньку работаю. Тружусь. Младшенький, когда ты получишь письмо, наверное уже в дорогу будет собираться. Ну а со старшим, даст бог, разберёмся. Правда, мне кажется, он вслед за нашим парнишкой тоже хочет ума набираться. Боюсь, на то же учебное заведение глаз положил. Но я младшенького расстраивать не стала. Сам знаешь, как он старшего не любит. Тем более, ты вообще строго-настрого велел в их дела не вмешиваться. Только, по возможности, старшего найти и за шиворот домой отправить. Ну вот и все новости, дядюшка. Повторюсь, в остальном все хорошо. Люблю тебя и низко кланяюсь. Твоя племянница Дарья.»

Шипко молча свернул письмо и сунул его обратно в конверт. Затем встал, подумал секунду, шагнул к столу Судоплатова.

Вынул из кармана спички, послание «племянницы» положил в стеклянную пепельницу.

— Ну что ж, Алексей… — Задумчиво произнёс Панасыч, наблюдая, как огонь сжирает конверт. — Надеюсь, у тебя хватит ума, разобраться, откуда ноги растут.

Когда Павел Анатольевич вернулся в свой кабинет, Шипко там уже не было. А в пепельнице лежала горстка сожженной бумаги. Вернее то, что от нее осталось.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Курсант. На Берлин

Content

Курсант. На Берлин

Финляндия, Хельсинки, март 1939 г

Глава первая Я становлюсь предателем

Глава вторая Я вступаю в новую, буржуйскую жизнь

Глава третья Я следую народной мудрости, хочешь спрятать –положи на виду

Финляндия, Хельсинки, март 1939 года

Глава четвертая Я показываю товар лицом

Глава пятая Я медленно, но верно двигаюсь в заданном направлении

Глава шестая Я чувствую себя настоящим злодеем

Глава седьмая Я немного ускоряю события

Финляндия, Хельсинки, март 1939

Глава восьмая Появляются привидения

Глава девятая Я вспоминаю, что случайности не случайны

Глава десятая Я собираюсь «шерше ля фам», но «ля фам шерше» сама

Берлин, Германия, март 1939 года

Глава одиннадцатая Я, вновь следуя народной мудрости, прихожу к выводу, что под лежачий камень водичка точно не польется

Глава двенадцатая У меня неожиданно появляется напарник

Глава тринадцатая Я иду на «рыбалку»

Глава четырнадцатая Вместо большой рыбы я получаю кукиш и новые сюрпризы

Москва, Лубянка, март 1939 года

Nota bene