Эрик Эриксон

Детство и общество

Права на издание получены по соглашению с W. W. Norton & Company. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 1950, 1963 by W. W. Norton & Company, Inc.

© Erik H. Erikson

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2021

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2021

© Серия «Мастера психологии», 2021

* * *

Запоздалые размышления, 1985

Меня попросили написать предисловие к моей первой книге, чтобы отметить 35-летие ее активного существования. Однако я обнаружил, что у книги уже есть два предисловия — к первому изданию 1950 года и ко второму 1963-го. Кроме того, каждая крупная глава сопровождается введением. Что ж, по-видимому, 35 лет назад мне хотелось подготовить читателей к тому, что их ждет. Сегодня же я отдаю дань прошлому, суммируя все то, что было сделано. Моя последняя книга 1982 года носит несколько хвастливое и обобщающее название «Жизненный цикл завершен» («The Life Cycle Completed»), которое подтверждает, что человек в восьмидесятилетнем возрасте (а мой возраст почти равен возрасту века) предпочитает оглядываться и смотреть, какие претензии, надежды и страхи выявил курс, взятый им в середине жизни. В пожилом возрасте человек приобретает историческую или, по сути, «жизненно-историческую» идентичность, рефлексируя над определенными временами и пространствами, которые делил с важными для него компаньонами. В то же время человек развивает порой отчаянную потребность испытать нечто вроде экзистенциальной идентичности, охватывая свое собственное, обособленное существование.

То, что в сорокалетнем возрасте я пытался обобщить в своих клинических и антропологических наблюдениях за детством в различных обществах, я позднее назвал путевыми заметками — «реестром мест и расстояний», согласно тезаурусу. Должен признаться, что сегодня «путевые заметки» пробуждают у меня воспоминания о том, как в молодые годы я предавался немецкой культурной ритуализации, так называемому Wanderschaft. Это было в той или иной мере художественное и рефлексивное путешествие, попытка встретиться с культурами Южной Европы и с великими немецкими авторами, такими как Фрейд. Путевые заметки (они же — клинические и антропологические исследования) в первую очередь восходят к замечательному опыту, за который я благодарен щедрым друзьям и учителям, к изучению недавно обнаруженной универсальности детства, рассмотренной в результате нашей работы в специальной школе; к реконструкциям по воспоминаниям и историям взрослых, прошедших психоанализ, а также к практике анализа детства в той форме, в какой его развивала Анна Фрейд. В предисловии к первому изданию, обобщавшему то, как я научился концептуализировать детство и писать о нем сначала в Вене, а затем и в этой стране, есть одно предложение, которое требует, на самом деле, целого абзаца: «Моя жена, Джоан Эриксон, редактировала эту книгу». Я должен добавить «как и все другие мои книги». Она также преподавала в нашей маленькой школе в Вене и изучала психоанализ другими способами. Когда мы лицом к лицу столкнулись с гитлеровской катастрофой и приехали в эту страну, я едва только начал говорить по-английски, и Джоан, уроженка Канады, поправляла меня самого и предложения, которые я произносил и писал. Похоже, это было жизненно важно для моего понимания и обобщения сенсорных и концептуальных наблюдений, которые помогли мне связать открытые высказывания и многочисленные скрытые темы в игровом поведении детей, включая детей американских индейцев, в разных социальных и культурных обстоятельствах. Это также помогло нам вместе работать над разработкой теории психосоциальных стадий жизни. Теория эта под названием «Рост и кризис здоровой личности» («Growth and Crises of the Healthy Personality») была вынесена на конференцию «Midcentury White House Conference», посвященную этой теме. Что касается форм и значений, мне всегда нравилось высказывание Блейка: «Игрушки и резоны — плоды двух сезонов» («Toys and Reasons are the Fruits of the Two Seasons»). Эти слова дали не только название одной из глав настоящей книги, но и название другой, отдельной книге, состоящий из лекций Годкина в Гарварде.

Книга «Детство и общество» с самого начала обрела широкий круг читателей и была переведена на несколько иностранных языков, включая немецкий, язык моих школьных дней, и датский, мой родной язык. Сейчас передо мной как раз лежит датское издание книги «Жизненный цикл завершен» (Livsringen Slutted: En Studiebog).

В указателе к изданию «Детства и общества» 1963 года некоторые понятия фигурируют как «нуклеарные (ядерные) конфликты». Сегодня мы всюду ищем отсылки к нашей озабоченности ядерным оружием, и я с удивлением обнаружил под этим заголовком, словно выбранным для обозначения фундаментальной жизненной проблемы, такие темы, как «доверие против недоверия». Позвольте же мне теперь вновь порассуждать об одном из настоящих «нуклеарных конфликтов» человеческой жизни — о роли материнства и отцовства, и связать их со всеобщей опасностью универсального ядерного вооружения. В целом амбивалентная тема родительства, конечно, была центральной в психоаналитической мысли с тех пор, как Фрейд открыл комплекс Эдипа и другие сущностные конфликты.

Наши психоаналитические отсылки к конфликту двух типов родительства в двух доминирующих современных нациях привели нас к столкновению с материнской дилеммой: властная американская «мамочка» против порой исторически деструктивного патерналистского типа «немецкого отца». «Мамочка» представляет собирательный образ определенных черт, притом что «они не могут одновременно существовать в одной живой женщине», однако приведем здесь одно обобщение: «Мать стала „мамочкой“, только когда отец стал „папой“ под влиянием идентичных исторических разрывов. Если рассмотреть это явление внимательно, „мамочка“ — это суть искаженный патернализм.

Американские матери заступили на роль дедов, когда отцы отреклись от своего доминирующего места в семье, в сфере образования и в культурной жизни». Было бы поучительно в каждом случае обсудить, как особые типы материнства и отцовства проживались и проживаются по отношению друг к другу. Я также обращался к опыту жестокого отцовства в развитии военных действий, и теперь я обдумываю эти темы, чтобы предложить трактовку их возможного значения в нынешний исторический момент, когда наиболее продвинутые технологические достижения ставят весь мир перед тотальной ядерной угрозой. Теперь только равный, зрелый поляризованный материнский и отеческий уход может спасти человечество. Конечно, матери доминируют в жизни детей в их ранние годы. Именно матери особенно активны в образовательных институциях и ритуализациях во всех сообществах, будь то семья или школа. Они склонны оставлять своим мужчинам наряду с экономическими и политическими ритуалами активную культивацию духа войны, особенно на территориях, которые обозначены «священными» границами. Политическая эволюция человеческих «типов», воспитанных разными культурами, всегда чревата тотальной враждебностью. Она позволяет этим группам рассматривать себя и друг друга не только как различные человеческие типы, но, по сути, как по-разному эволюционирующие виды (то, что я назвал псевдовидами). В нынешней истории худшим примером такого смутного, но мощного псевдовидообразования со стороны современного и по-настоящему образованного народа, как мы знаем, оказался нацизм. Обсуждая его, мы, говоря на языке психоанализа, должны признать вероятность того, что идеологическая воинственность онтогенетически связана с преимущественно отцовским супер-эго, с карательным и воинственным сознанием, впервые определенным Фрейдом как необходимое, но потенциально деструктивное и, по сути, саморазрушительное. Это воинственное сознание определяет свободу и границы толерантности людей к самим себе и может стать полностью нетолерантным там, где общее сознание не соопределено с генеративным сознанием заботы — порожденным и вскормленным матерью.

Сейчас мы можем опознать общее двойное родительство у каждого, будь то женщина или мужчина, ведь у каждого человека была мать, и он был в ней и на ее попечении до окончания раннего развития. Также почти каждый мужчина и каждая женщина получали заботу матери или других женщин, которые более или менее понимали, как себя вести. Но это также значит, что почти каждый мужчина «испытал» материнство и что где-то глубоко он идентифицирует себя с материнским образом. Можно сказать, что внутри каждого мужчины есть мать. Точно так же каждая женщина когда-то в детстве получала опыт взаимодействия с отцом или хотя бы с несколькими мужчинами, которые воспитывали ее в более или менее жестокой или терпеливой манере. Это значит, что оба пола одновременно испытывали сенсорный отклик материнского лица, напоминающего образ Мадонны, но знакомо им и отцовское лицо, выражающее сердитую, добросовестную настойчивость «превосходного вида» и готовность использовать любую силу, которая считается моральной в определенный личный и исторический момент. Даже в этом широком смысле для нас было важно в рамках нашего наблюдательного маршрута исследовать, как по-разному используется «внутреннее» и «внешнее» пространство в игре девочек и мальчиков и как различаются общие пространственные отношения и ориентации взрослых людей. Об одном таком универсальном контексте, об идее спасения в разные периоды истории я пишу в своей более поздней работе: от «Молодого Лютера» и зрелой «Правды Ганди» до «Галилейских высказываний и чувства Я» («Galileean Sayings and the Sense of I») — статьи, опубликованной в Йельском ревю (Yale Review).

Я выделил несколько моментов, чтобы определить одно направление, к которому могут привести нас путевые заметки, начавшиеся с «Детства и общества». Я имею в виду перспективу внутреннего и внешнего пространства человека, соопределяемого историческим сознанием и политически укрепленной технологией. Но подобная перспектива требует, чтобы будущая вовлеченность в материнство и отцовство была основана на объединении полярностей материнского пространства земли и отцовского чувства совместного сохранения и защиты такого пространства.

Эрик Эриксон

* * *

Детям наших детей

Предисловие ко второму изданию

Когда я перечитывал предисловие к первому изданию, мне бросилось в глаза выражение «концептуальные путевые заметки». И я подчеркнул его, потому что хотел объяснить судьбу этой книги. Задуманная и написанная для расширения познаний американских врачей, психологов и социальных работников в области психиатрии, она нашла путь к студентам и аспирантам различных специальностей из университетов США и ряда других стран. Переработать и переиздать ее оказалось важной практической задачей.

Мысль о том, что эту книгу читали люди самого разного возраста, без собственного клинического опыта, временами приводила меня в замешательство. Перед тем как взяться за переработку первого издания, я обсудил эту проблему на своем семинаре с первокурсниками в Гарварде (1961/62 учебный год). И обнаружил, что цельность повествования, характерная для жанра путевых заметок, может помочь молодым людям впервые сосредоточиться на области, о которой они слышат и узнают из столь многочисленных и разнообразных источников. Мои студенты почти единодушно решили, что мне не следует радикально менять первоначальный текст, хотя бы потому, что постаревший автор не имеет права вносить поправки в путевые заметки, написанные в более молодые годы. Спасибо им за усердие и хлопоты.

Однако эта книга использовалась также в подготовке специалистов, имеющих отношение к психоанализу. И здесь я пришел к выводу, что недостатки книги неотделимы от ее жанра — рассказа о первом этапе пути одного такого специалиста. Как и первое путешествие, первая редакция книги снабжает читателя наиболее яркими впечатлениями, к которым трудно что-то добавить или что-то от них отнять. Поэтому я переработал текст лишь для того, чтобы сделать более ясными свои первоначальные намерения, и добавил только тот материал, которым располагал во время работы над первым изданием.

Во втором издании я прежде всего исправил места, которые при перечитывании сам не вполне понимал. Затем я расширил (или исправил) описания и объяснения, часто неправильно понимаемые студентами разных специальностей (или неоднократно вызывавшие вопросы с их стороны). Наиболее многословные добавления можно обнаружить, главным образом, в конце первой и на протяжении третьей части книги. Наконец, я снабдил текст авторскими подстрочными примечаниями: критическими размышлениями о том, что было написано мной десять с лишним лет назад, и ссылками на свои более поздние работы, в которых развиваются темы, тогда лишь намеченные.

Среди тех, кому выражается благодарность в предисловии к первому изданию, не назван ныне покойный Дэвид Рапапорт (D. Rapaport). Он прочел рукопись, однако я не получил его предложений (как всегда, весьма обстоятельных), когда книга печаталась. В последующие годы мы работали вместе, и он больше, чем кто-либо другой (включая меня самого), способствовал выявлению теоретического подтекста моей работы и ее связей с работой других психоаналитиков и психологов. Я могу лишь с благодарностью сослаться на некоторые из его трудов, содержащих исчерпывающую библиографию.

Более объемные дополнения ко второму изданию основаны на следующих статьях:

— «Sex Differences in the Play Construction of Pre-Adolescents», Journal of Orthopsychiatry. — XXI. — 4. — 1951.

— «Growth and Crises of the „Healthy Personality“», Symposium on the Healthy Personality (1950), M. J. E. Senn, editor. New York, Josiah Macy, Jr. Foundation.

Эрик Гомбургер Эриксон

Центр передовых исследований в поведенческих науках,

март 1963, Стэнфорд, Калифорния

Предисловие к первому изданию

Предисловие дает автору возможность изложить сначала те мысли, которые пришли ему в голову с опозданием. Оглядываясь на написанное, он может попытаться рассказать читателям, что же они найдут здесь.

Прежде всего, своим происхождением эта книга обязана практике психоанализа. Ее основные главы опираются на ситуации, которые требовали объяснения и коррекции; это тревога маленьких детей и апатия американских индейцев, потерянность ветеранов войны и самонадеянность юных нацистов. В этих и других ситуациях с помощью психоаналитического метода обнаруживается конфликт, поскольку психоанализ с самого начала был сосредоточен на психическом расстройстве. Благодаря работе Фрейда невротический конфликт стал наиболее изученной стороной поведения человека. Однако в этой книге мы избегаем легкого вывода, будто наши относительно передовые знания о неврозе позволяют рассматривать массовые явления — культуру, религию, революцию — как аналоги неврозов, чтобы подогнать их под наши концепции. Мы пойдем по другому пути.

Современный психоанализ занимается изучением эго — концепта, под которым понимается способность человека объединять и адаптировать друг к другу личный опыт и свои действия. Психоанализ смещает акцент с изучения условий, притупляющих и искажающих эго конкретного человека, на изучение корней эго в социальной организации. Мы пытаемся понять их не для того, чтобы предложить наспех созданное лекарство от впопыхах установленной болезни общества, а чтобы завершить проект нашей теории. В этом смысле перед вами психоаналитическая книга об отношениях между эго и обществом.

Это книга о детстве. Можно просматривать работу за работой по истории, социологии, морали и практически не обнаружить упоминания о том, что все люди определяют свой путь в детстве. Человеку свойственно долгое детство, а цивилизованному человеку — еще более долгое. Продолжительное детство делает человека в техническом и умственном отношениях виртуозом, но на всю жизнь оставляет осадок эмоциональной незрелости. Хотя племена и народности, во многом неосознанно, используют воспитание детей для достижения разных форм зрелой идентичности, своего уникального варианта цельности, их постоянно преследуют иррациональные страхи родом из детства.

Что может знать об этом клиницист? Я полагаю, психоаналитический метод является по существу историческим. Даже тогда, когда он ориентируется на медицинские данные, они интерпретируются как функция прошлого опыта. Сказать, что психоанализ изучает конфликт между зрелыми и инфантильными, новейшими и архаическими пластами в душе человека, — значит сказать, что психоанализ изучает психологическую эволюцию через анализ конкретной личности. В то же самое время психоанализ позволяет увидеть историю человечества как гигантскую метаболическую систему, включающую множество индивидуальных жизненных циклов.

Мне хотелось бы отметить, что это книга об исторических процессах. Все же психоаналитик являет собой необычный, возможно новый, тип историка. Поддаваясь влиянию наблюдаемого, аналитик оказывается частью исторического процесса, который сам же и изучает. Как терапевт он должен сознавать собственную реакцию на наблюдаемое; формулы наблюдения становятся самыми важными инструментами его работы. Поэтому ни терминологическое равнение на более объективные науки, ни благородная отстраненность от злобы дня не могут и не должны помешать психоаналитическому методу всегда быть «соучаствующим», как говорит Г. С. Салливан (Н. S. Sullivan).

Моя книга является (и должна быть) субъективной, она представляет собой концептуальные путевые заметки. С моей стороны не было даже попытки достичь репрезентативности в цитировании или систематичности в ссылках. В общем, мало что получается из усилий укрепить неясные, расплывающиеся значения с помощью добросовестного цитирования отдаленно сходных понятий из других контекстов.

Поскольку в работе я использую столь личный подход, то должен коротко рассказать о том, чему и как учился и кому обязан своими знаниями.

Я пришел в психологию из искусства, и это объясняет, если не оправдывает, почему я время от времени рисую фон и декорации, пока читатель ждет разъяснения фактов и понятий. Мне пришлось использовать доступные методы, делать акцент на репрезентативных описаниях вместо теоретической аргументации.

Впервые я встретился лицом к лицу с детьми в маленькой американской школе в Вене, где работали Дороти Берлингем, Ева Розенфельд и директорствовал Петер Блосс. Свою клиническую карьеру я начал как детский психоаналитик под руководством Анны Фрейд и Августа Айхорна. Кроме того, я окончил Венский институт психоанализа.

Генри А. Мюррей (Н. A. Murray) и его коллеги по Гарвардской психологической клинике дали мне первую интеллектуальную точку опоры в США. Годами я наслаждался долгими беседами с антропологами, в первую очередь с Грегори Бейтсоном (G. Bateson), Рут Бенедикт (R. Benedict), Мартином Лоэбом (М. Loeb) и Маргарет Мид (М. Mead). Скаддер Микил (Scudder Mekeel) и Альфред Крёбер (A. Kroeber) познакомили меня с «полем». Во второй части книги я подробно расскажу, за что им благодарен. Было бы просто невозможно перечислить по пунктам все, чем я обязан Маргарет Мид.

Мои компаративистские взгляды на детство сформировались благодаря исследованиям, к которым меня первым побудил Лоуренс К. Франк (L. К. Frank). Финансовая субсидия Фонда Дж. Мэйси-младшего позволила мне присоединиться к изучению начальной стадии детских неврозов, проводимому кафедрой психиатрии медицинского факультета и Институтом человеческих отношений Йельского университета. Финансовая помощь Комитета по народному образованию дала мне возможность какое-то время участвовать в долгосрочном проекте Джин Уолкер Макферлайн по изучению детей Калифорнии (Высшая школа образования, Калифорнийский университет, Беркли).

Моя жена, Джоан Эриксон, редактировала эту книгу. На завершающем этапе работы над рукописью меня консультировали Элен Майклджон (Helen Meiklejohn), Грегори Бейтсон, Вильма Ллойд (Wilma Lloyd), Гарднер и Луис Мёрфи (Gardner and Lois Murphy), Лоренс Сёрс (Laurence Sears) и Дон Мак-Киннон (Don MacKinnon).

Выражаю им свою признательность.

В тексте встречается несколько вымышленных имен и прозвищ: Сэм, Энн, Питер, Морской пехотинец, индеец Джим, шаман Фанни, Джин и ее мать, Мэри и др. Так названы пациенты и участники исследований, которые невольно снабжали меня образцами поведения. За годы хранения в моей памяти эти образцы обрели четкость, масштаб и значение. Я надеюсь, что упоминание об этих людях выразит мою им признательность.

Я благодарен за информацию, которой делюсь в своей книге, многим специалистам и сотрудникам целого ряда учреждений. Это:

— Фрэнк Фремон-Смит, доктор медицины (кафедра нейропсихиатрии, медицинский факультет Гарвардского университета);

— Фелиция Бегг-Эмери, доктор медицины; Мэриан Путнэм, доктор медицины; Рут Уошборн (кафедра психиатрии, медицинский факультет Йельского университета);

— Мэри Литч, доктор медицины (Фонд Меннингера);

— Вильма Ллойд (детская больница Ист-Бей, Центр развития ребенка);

— Эммануэль Уиндхольц, доктор медицины (отделение реабилитации ветеранов войны, госпиталь Маунт-Зайон);

— пункты психологической помощи детям, бесплатные средние школы Сан-Франциско.

Части этой книги основаны на ранее опубликованных исследованиях, в частности: «Configurations in Play: Clinical Observations», Psychoanalytic Quarterly;

— «Problems of Infancy and Early Childhood», Cyclopaedia of Medicine, Etc., Second Revised Edition, Davis and Company;

— Studies in the Interpretation of Play: I. Clinical Observation of Play Disruption in Young Children, Genetic Psychology Monographs;

— «Observations on Sioux Education», Journal of Psychology;

— «Hitler’s Imagery and German Youth», Psychiatry;

— Observations on the Yurok: Childhood and World Image, University of California Publications in American Archaeology and Ethnology;

— «Childhood and Tradition in Two American Tribes», in The Psychoanalytic Study of the Child, I, International Universities Press (revised and reprinted in Personality, edited by Clyde Kluckhohn and Henry A. Murray, Alfred A. Knopf);

— «Ego Development and Historical Change», in The Psychoanalytic Study of the Child, II, International Universities Press.

Эрик Гомбургер Эриксон

Оринда, Калифорния

Часть I

Детство и модальности социальной жизни

Глава 1

Релевантность и релятивность в истории болезни

В каждой сфере деятельности есть несколько очень простых, но крайне неудобных вопросов. Постоянные споры вокруг них ведут лишь к нескончаемым неудачам и с завидным постоянством ставят специалистов в глупое положение. В психопатологии такие вопросы всегда касались локализации и причин невротического нарушения. Имеет ли оно видимое начало? Его причина в теле или в душе, в индивидууме или в обществе?

На протяжении веков этот вопрос главенствовал в церковных дискуссиях о происхождении безумия. Было ли причиной безумия вселение дьявола или острое воспаление мозга? Такое простое противопоставление теперь кажется давно устаревшим. В последние годы мы пришли к выводу, что невроз оказывается психосоматическим, психосоциальным, да еще и интерперсональным явлением.

Однако дискуссия показывает, что эти новые определения представляют собой всего лишь различные комбинации таких самостоятельных понятий, как психика и тело, индивидуум и группа. Сейчас мы говорим «и» вместо исключающего «или», но сохраняем, по крайней мере, семантическое допущение, что душа есть «вещь», отделимая от тела, а общество — «вещь» вне индивидуума.

Психопатология — это детище медицины, которое появилось на свет в результате поиска местонахождения и причин болезни. Наше ученое сообщество предано этому поиску, который и в тех, кто страдает, и в тех, кто лечит, вселяет магическую уверенность в том, что невроз — это болезнь. Такая уверенность объясняется научной традицией и престижем. Невроз считается болезнью, так как якобы причиняет боль. Действительно, он часто сопровождается очерченным (поддающимся локализации) телесным страданием, а мы располагаем четко определенными подходами к болезням как на индивидном, так и на эпидемиологическом уровне. И эти подходы привели к резкому снижению одних заболеваний и сокращению смертности от других.

Однако в случае с неврозами происходит что-то странное. Когда мы пытаемся думать о них как о болезнях, мы постепенно начинаем пересматривать концепцию болезни в целом. Вместо того, чтобы получить более точное определение невроза, мы обнаруживаем, что некоторые широко распространенные симптомы, такие как боли в сердце и желудке, приобретают новое значение, когда их считают невротическими симптомами или, по крайней мере, симптомами центральных, а не периферических нарушений в изолированных органах.

Здесь новейшее значение термина «клинический подход» оказывается на удивление сходным с его древнейшим значением. В далеком прошлом «клинической» называлась функция священника у постели больного, когда, казалось, силы покидают измученное тело и душу нужно подготовить к встрече с Создателем. В Средневековье врач действительно был обязан позвать священника, если оказывалось, что сам он не в состоянии вылечить пациента в отведенные сроки. Предполагалось, что в таких случаях болезнь относится к разряду недугов, которые сегодня мы могли бы назвать духовно-телесными. Слово «клинический» давным-давно сбросило свой клерикальный наряд. Но оно вновь приобретает некоторые оттенки старого значения, ибо мы узнаем, что у невротика (независимо от того, что, как и почему у него болит) поражается самая сердцевина, ядро его существа, и неважно, как вы это ядро называете. Возможно, невротик и не сталкивается с предельным одиночеством смерти, но он парализован одиночеством, переживает изоляцию и дезорганизацию субъективного опыта — то, что мы называем невротической тревогой.

Как бы ни хотелось психотерапевту воспользоваться биологическими и физическими аналогиями, он имеет дело прежде всего с человеческой тревогой. И о ней он может сказать очень мало, почти ничего. Поэтому, возможно, не вдаваясь в подробности, он просто пояснит, каких позиций клинического учения придерживается. Эта книга неслучайно начинается с клинического примера — с того, как у ребенка внезапно происходит сильное соматическое расстройство. Мы не пытаемся выделить и осветить какой-то один аспект или механизм этого расстройства; мы стараемся выявить разнообразные факторы, которые могли повлиять на состояние мальчика, чтобы посмотреть, способны ли мы очертить зону подобного расстройства.

1. Сэм: неврологический кризис у маленького мальчика

Это произошло в одном из городков Северной Калифорнии. Ранним утром мать трехлетнего мальчика проснулась от странных звуков, доносившихся из его комнаты. Она поспешила к его кровати и увидела, что с ним случился страшный припадок. Ей он показался чрезвычайно похожим на сердечный приступ, от которого пятью днями раньше умерла бабушка мальчика. Мать вызвала врача, и тот сказал, что у Сэма был эпилептический припадок. Врач дал мальчику успокоительное и отвез в больницу более крупного города штата. Врачи больницы не согласились подтвердить или опровергнуть диагноз из-за слишком малого возраста пациента и его состояния, вызванного действием лекарств. Через несколько дней мальчика выписали: он казался совершенно здоровым, да и все его неврологические рефлексы были в норме.

Однако месяц спустя Сэм нашел на заднем дворе дохлого крота и пришел в нездоровое возбуждение. Мальчик настойчиво расспрашивал мать о смерти, предполагая, что смерть находится повсюду. Сэм неохотно отправился спать, заявив матери, что она, видно, ничего об этом не знает. Ночью он кричал, у него начались рвота и судорожные подергивания глаз и рта. На этот раз врач приехал достаточно быстро, чтобы самому наблюдать симптомы. Они выражались уже в сильных судорогах всей правой половины тела ребенка. Теперь и в больнице подтвердили диагноз: эпилепсия, вызванная, вероятно, повреждением в левом полушарии головного мозга. Через два месяца случился третий припадок — после того, как мальчик случайно раздавил зажатую в кулаке бабочку. Больничные врачи внесли поправку в свой диагноз: «провоцирующий фактор — психический стимул». Другими словами, вследствие церебральной патологии этот мальчик имел, вероятно, низкий порог компульсивной вспышки, но именно психический стимул (идея смерти) стремительно перебрасывал его через этот порог. В остальном ни течение родов, ни история младенчества, ни неврологическое состояние ребенка между приступами болезни не указывали на какую-то определенную патологию. Общее состояние здоровья Сэма было превосходным, питание — хорошим, а ЭЭГ свидетельствовала лишь о том, что эпилепсия «не могла быть полностью исключена».

Что же это за «психический стимул»? Он явно был связан со смертью: мертвый крот, мертвая бабочка… И тут нам на память приходит замечание матери Сэма, что во время первого припадка мальчик выглядел совсем как его умирающая бабушка.

Вот как развивались события, связанные со смертью бабушки Сэма.

За несколько месяцев до случившегося с ребенком несчастья бабушка впервые приехала навестить семью в их новом доме в X. Домочадцев, особенно молодую хозяйку, мать Сэма, переполняло скрытое возбуждение. Для нее визит свекрови был своего рода экзаменом: хорошо ли она справлялась с обязанностями по дому, правильно ли обращалась с мужем и ребенком? Была еще и тревога по поводу больного сердца бабушки. Мальчик в то время получал удовольствие от новой «игры» — он поддразнивал взрослых, поступал наперекор их требованиям. Сэма предупредили, что у бабушки слабое сердце. Он пообещал ее жалеть, и поначалу все шло хорошо. И все же внука редко оставляли с бабушкой наедине. Матери Сэма показалось, что для энергичного ребенка слишком тяжело справляться с ограничением в поведении. По ее мнению, он становился все более бледным и напряженным. Однажды, когда она все-таки отлучилась из дома, оставив сына под присмотром свекрови, то, вернувшись, застала пожилую женщину лежащей на полу с признаками сердечного приступа. Как позже рассказала бабушка, Сэм влез на кресло и упал. Судя по всему, он дразнил бабушку и умышленно действовал ей наперекор. Бабушка проболела несколько месяцев, но поправиться ей так и не удалось — она умерла за пять дней до первого припадка у внука.

Вывод очевиден: так называемый «психический стимул» в этом случае был связан со смертью бабушки. И действительно, мать теперь вспомнила то, что, как ей казалось раньше, не связано с болезнью Сэма: перед приступом, укладываясь спать, он сложил подушки горкой, как делала его бабушка, чтобы предотвратить застой крови, и заснул почти в сидячем положении — так же, как бабушка. Как ни странно, мать настаивала на том, что мальчик не знал о смерти бабушки. Наутро после того, как это случилось, она сказала Сэму, что бабушка отправилась в долгое путешествие на север, в Сиэтл. Он заплакал и спросил: «Почему она не попрощалась со мной?» Ему объяснили: у нее не было времени. Потом, когда из дома выносили таинственный большой ящик, мать сказала Сэму, что в нем лежат бабушкины книги. Но он никогда не видел, чтобы бабушка пользовалась таким количеством книг, и уж совсем не мог понять причины слез, пролитых поспешно собравшимися родственниками над ящиком с «книгами».

Конечно, я сомневаюсь, чтобы мальчик поверил в эту историю; и действительно, некоторые замечания маленького дразнилки приводили мать в замешательство. Однажды, когда она хотела, чтобы Сэм что-то нашел, а ему явно не хотелось этого делать, мальчик насмешливо сказал: «Оно отправилось в до-о-лгое путешествие, до самого Си-и-этла». В игровой группе, в которую Сэм был включен согласно плану лечения, этот обычно резвый ребенок мог в мечтательной сосредоточенности сооружать из кубиков бесконечные варианты продолговатых ящиков, отверстия которых он тщательно баррикадировал. Некоторые его вопросы наводили на мысль, что он экспериментировал с определенной идеей: каково быть запертым в продолговатом ящике. Однако Сэм отказался слушать запоздалое признание матери, теперь уже почти умолявшей ее выслушать, в том, что бабушка на самом деле умерла. «Ты все врешь, — сказал он. — Она в Сиэтле. Я скоро ее снова увижу».

Из того немногого, что уже сказано о мальчике, должно быть ясно: он был весьма своевольным, резвым и не по годам смышленым малым, которого нелегко провести. Честолюбивые родители вынашивали большие планы в отношении единственного сына: с его головой он мог бы легко поступить в колледж, а там, глядишь, и на медицинский или юридический факультет. Они поощряли у него свободное выражение рано развившегося интеллекта и любознательности. Сэм всегда был упрямым и с первых дней напрочь отказывался признавать слова «нет» или «может быть» за ответ. При первой возможности он наносил кому-нибудь удар; стремление толкнуть или ударить другого не считалось чем-то ненормальным в окру́ге со смешанным населением, где Сэм родился и рос. У мальчика с раннего возраста, должно быть, складывалось представление, что хорошо бы научиться бить первым. Однако теперь семья Сэма жила в небольшом, но зажиточном городке, где оказалась единственной еврейской семьей. Родителям пришлось сказать мальчику, чтобы он не бил детей, не задавал дамам слишком много вопросов и ради всего святого, а не ради процветания бизнеса, обращался с неевреями вежливо. В прежней среде предлагавшийся мальчику идеальный образ состоял из двух частей: из образа крутого парня (на улице) и образа смышленого мальчугана (дома). Сейчас ему предстояло стать тем, про кого неевреи из среднего класса сказали бы: «Милый мальчик, даром что еврей». И Сэм справился с этим нелегким заданием, отрегулировал свою агрессивность. Так он стал остроумным маленьким задирой. Вот откуда растет «психический стимул». Во-первых, Сэм всегда был раздражительным и агрессивным ребенком. Попытки других обуздать его нрав только злили мальчика; собственные же усилия сдержать себя приводили к нестерпимому напряжению. Мы могли бы назвать это его конституциональной интолерантностью, но «конституциональной» только в том смысле, что мы не способны найти ее источник в более ранних событиях: мальчик всегда вел себя именно так. Хотя я должен добавить: он никогда долго не сердился и был нежным, любящим сыном, неудержимым в выражении любви. То есть Сэм обладал чертами характера, которые помогли ему усвоить роль добродушного озорника. Но накануне приезда бабушки что-то лишило его веселого расположения духа. Как потом выяснилось, он сильно, до крови, ударил другого ребенка, и ему грозил остракизм. Сэм, полный энергии экстраверт, был вынужден сидеть дома с бабушкой, которую еще и не позволяли дразнить.

Была ли агрессивность Сэма частью эпилептической конституции? Я не знаю. В его энергии не было каких-либо признаков лихорадочности или болезненного беспокойства. Правда, его первые три тяжелых припадка оказались связанными с идеей смерти, а два более поздних — с отъездом первого и второго лечащих врачей. Верно и то, что случавшиеся гораздо чаще мелкие припадки (с такими типичными признаками, как остановившийся взгляд, затруднение глотания и кратковременная потеря сознания), после которых он обычно приходил в себя, тревожно спрашивая «Что случилось?», происходили сразу за его неожиданными агрессивными действиями или словами. Сэм мог бросить камень в незнакомого человека, сказать: «Бог — вонючка», «Весь мир забит вонючками» или (матери) «Ты — мачеха». Были ли это вспышки примитивной агрессии, вина за которые искупалась припадками? Или это были отчаянные попытки разрядить насильственным действием предчувствие надвигающегося припадка?

Все рассказанное выше — мои впечатления, которые сложились от знакомства с историей болезни Сэма и бесед с его матерью через два года после начала заболевания, когда я непосредственно занялся лечением мальчика. Скоро я стал свидетелем одного из его малых припадков. Мы играли в домино, и чтобы определить порог терпимости моего пациента, я непрерывно выигрывал у него, что было отнюдь не легко. Сэм сильно побледнел и как-то сник. Внезапно он встал, схватил резиновую куклу и сильно ударил ею меня по лицу. Его взгляд бессмысленно застыл, он начал давиться, как будто его рвало, и на мгновение потерял сознание. Придя в себя, Сэм хрипло, но настойчиво произнес: «Давай играть дальше», — и собрал кости домино, разлетевшиеся по сторонам. Детям свойственно выражать в пространственных конфигурациях то, что они не могут или не осмеливаются сказать. Поспешно приводя в порядок свой набор костей домино, Сэм построил удлиненную прямоугольную конфигурацию — миниатюрную копию больших ящиков, которые ему так нравилось сооружать до этого в детском саду. Все кости домино были обращены лицевой стороной внутрь. Теперь, уже полностью придя в себя, он обнаружил, что построил, и едва заметно улыбнулся.

Я почувствовал, что мальчик готов услышать то, о чем, как мне казалось, я догадался, и сказал:

«Если бы ты захотел видеть точки на своих костях домино, тебе пришлось бы находиться внутри того маленького ящика, как покойнику в гробу».

«Да», — прошептал он.

«А это значит, что ты боишься, как бы тебе не пришлось умереть, поскольку ты ударил меня».

«А я должен умереть?» — спросил он, затаив дыхание.

«Конечно, нет. Но когда выносили гроб с твоей бабушкой, ты, видно, подумал, что она умерла из-за тебя, и поэтому должен умереть сам. Вот почему ты строил эти большие ящики в детском саду, да и этот маленький сегодня. И всякий раз, когда с тобой случался припадок, ты, должно быть, думал, что приходит смерть».

«Да», — согласился Сэм немного растерянно, поскольку никогда раньше не признавался мне, что видел гроб бабушки и знал о ее смерти.

Кто-то, возможно, подумает, что теперь мы можем объяснить суть болезни мальчика. Между тем, работая параллельно с матерью Сэма, я узнал и о ее роли в этой истории. Оказалось, это важная часть общей картины. Каким бы труднопостижимым «психическим стимулом» жизнь ни наградила маленького ребенка, такой стимул, без сомнения, равен главному невротическому конфликту его матери. Действительно, несмотря на сильное эмоциональное сопротивление, мать нашего пациента вспомнила, что в разгар лихорадочных приготовлений к приезду свекрови Сэм бросил ей в лицо куклу. Сделал ли он это сознательно или нет, но прицелился точно; в результате у мамы стал шататься один из передних зубов. Передний зуб — драгоценное имущество во многих отношениях. И мать ударила Сэма с большей яростью и силой, чем когда-либо раньше это делала. Она не хотела поступать по принципу «зуб за зуб», но обнаружила такую ярость, о которой ни она сама, ни ее сын не догадывались.

Или мальчик еще раньше знал, на что способна мать? Это решающий вопрос. И без того низкая толерантность этого ребенка к агрессии была, я полагаю, еще больше снижена общим отношением к насилию, принятым в семье. Среда, в которой жили дети людей, бежавших от погромов и гетто, была необычной. Все в ней говорило об особой судьбе евреев перед лицом гнева и насилия. Все началось с Бога — могущественного, гневного, мстительного, ужасно беспокойного, который завещал эти качества праотцам — от Моисея до дедушки Сэма. А закончилось все безоружностью избранного, но рассеянного повсюду еврейского народа перед окружающим миром, его вечной готовностью к насилию со стороны «язычников». Эта семья бросила вызов еврейской судьбе, оказавшись в добровольной изоляции в нееврейском городе. Но члены семьи несли свою судьбу, как внутреннюю реальность, с собой. Окружающие, впрочем, не отказывали им в новой, хотя и несколько шаткой безопасности.

Здесь важно добавить, что наш пациент оказался втянутым в конфликт родителей с их предками и соседями в худший из возможных для него периодов. В этот момент он проходил в своем развитии стадию, характеризуемую возрастной интолерантностью к ограничениям. Я говорю о том быстром наращивании локомоторной энергии, пытливости ума и детской жестокости садистического свойства, которые обычно наблюдаются в возрасте 3–4 лет, проявляясь сообразно различиям в обычаях и темпераментах. Без сомнения, наш пациент был не по годам развит во всех отношениях. На данной же стадии развития любой ребенок склонен демонстрировать возросшую нетерпимость к попыткам ограничить свободу его передвижения, склонен постоянно задавать вопросы. Возросшая инициативность в поступках и фантазиях делает ребенка на этом этапе развития особенно уязвимым для принципа талиона. А ведь Сэму едва не пришлось платить по правилу «око за око, зуб за зуб». В таком возрасте маленькому мальчику нравится притворяться великаном, ибо он боится великанов. Ребенок прекрасно понимает, что его ноги слишком малы для башмаков, которые он носит в своих фантазиях. Раннее развитие всегда предполагает относительную изоляцию и беспокойную неуравновешенность. Значит, толерантность Сэма к тревогам и заботам родителей была особенно низкой. Приезд бабушки добавил латентные родовые конфликты к социальным и экономическим проблемам дня.

В таком случае, это наш первый образец человеческого кризиса. Но прежде чем продолжить его анализ, позвольте сказать несколько слов о терапевтической процедуре. Была предпринята попытка согласовать во времени педиатрическую и психоаналитическую работу. Дозы успокоительного постепенно снижались по мере того, как психоаналитическое наблюдение стало различать, а инсайт — укреплять слабые места в эмоциональном пороге ребенка. Специфические для этих слабых зон стимулы обсуждались не только с ребенком, но и с родителями, чтобы они тоже могли критически оценить (каждый в отдельности) свою роль в заболевании сына и постичь суть проблемы еще до того, как не по годам развитый сын мог бы догнать родителей в понимании самого себя и окружающих.

Однажды днем, вскоре после того, как я заработал удар в лицо, наш маленький пациент натолкнулся на мать, которая отдыхала, лежа на кушетке. Он положил ей руку на грудную клетку и сказал: «Только очень плохому мальчику хотелось бы вспрыгнуть на маму и встать на нее ногами. Ведь только очень плохому мальчику захотелось бы это сделать, да мама?» Мать рассмеялась и ответила: «Спорю, что тебе тоже этого хочется. Я думаю, и хорошему мальчику могло бы такое прийти в голову. Но он бы знал, что на самом деле не хочет этого делать». Неизвестно, произнесла ли она именно эту фразу или нечто похожее; подобный разговор трудно воспроизвести точно и формулировки здесь не столь уж важны. Важен их дух и определенный подтекст, а именно: есть два различных способа чего-то хотеть — ограничиться самонаблюдением или сообщить другим. «Да, — согласился Сэм, — но я этого не сделаю». И добавил: «Мистер Э. всегда спрашивает меня, почему я бросаюсь вещами. Он все отбирает». Мгновение спустя: «Мама, сегодня вечером не будет никакой сцены».

Таким образом, мальчик научился делиться результатами самонаблюдения с матерью — тем самым человеком, против которого, вероятно, были направлены его приступы сильного гнева, и, следовательно, превращать ее в союзника своего инсайта. Было крайне важно положить этому начало. Такой опыт давал мальчику возможность предупреждать мать и быть осторожным самому всякий раз, когда он чувствовал приближение особой, ни на что не похожей космической ярости, или ощущал (часто очень слабые) соматические симптомы приближающегося припадка. Мать немедленно связывалась с лечащим врачом ребенка, располагавшим полной информацией и тесно сотрудничавшим с семьей. А он, в свою очередь, прописывал определенные профилактические меры. Таким способом малые припадки удалось свести к редким и скоротечным случаям, с которыми мальчик постепенно научился справляться почти без тревоги. Больше припадки не повторялись.

Здесь читатель может справедливо возразить, что подобные припадки у маленького ребенка могли прекратиться сами собой, во всяком случае без таких сложных процедур. Вполне возможно. Впрочем, мы и не говорим, что эпилепсию можно вылечить психоанализом. Мы претендуем на меньшее, хотя стремимся, в определенном смысле, к большему.

Мы исследовали «психический стимул», который в особый период жизненного цикла родителей помог выявить скрытую возможность эпилептических припадков у ребенка. Наша форма исследования расширяет знания, служит источником инсайта для пациента; а инсайт исправляет последнего, поскольку становится частью его жизни. Независимо от возраста пациента, мы обращаемся к его способности исследовать себя, понимать и планировать. Поступая так, мы, возможно, работаем на исцеление или ускоряем спонтанное выздоровление. Не так важна разница между этими процессами, когда принимаешь во внимание ущерб, наносимый сильными повторяющимися неврологическими бурями. Мы не претендуем на то, что способны излечить от эпилепсии. Но нам хотелось бы думать, что наши терапевтические изыскания в истории одного ребенка помогают его близким признать кризис в истории семьи. Психосоматический кризис — это эмоциональный кризис в той степени, в какой больной человек реагирует на скрытый кризис у значимых лиц в его окружении.

Конечно, это не имеет ничего общего с возложением или принятием вины за повреждение здоровья. В действительности происходит наоборот: самообвинения матери в том, что она могла нанести вред мозгу ребенка тем самым сильным ударом, составляли значительную часть «психического стимула», поиском которого мы занимались. Эти самообвинения увеличивали и подкрепляли общую боязнь насилия, служившую отличительным признаком истории данной семьи. Страх матери, что, возможно, именно она причинила вред сыну, был зеркальной копией и поэтому эмоциональным подкреплением господствующего патогенного «психического стимула», найти который от нас требовали врачи Сэма. И мы этот стимул наконец-то установили. Им оказался страх мальчика, что и мать тоже могла умереть из-за того, что он повредил ей зуб, и из-за его общих садистических действий и желаний.

Нет, обвинение не помогает. Как только появляется чувство вины, сразу возникают безрассудные попытки возместить нанесенный ущерб. А такое «виноватое» возмещение часто заканчивается еще большим ущербом. Смирение перед управляющими нами процессами и способность переносить их просто и честно — вот что пациент и его семья могли бы, как мы надеемся, извлечь из наших исследований. Каковы же эти процессы?

Интересующее нас заболевание нужно изучать, начиная с процессов, свойственных организму. Здесь пойдет речь об организме как о процессе, а не как о предмете. Мы имеем дело с особенностями гомеостаза живого организма, а не с патологическим материалом, который можно было бы продемонстрировать, сделав вскрытие или приготовив срез для анализа. Наш пациент страдал соматическим нарушением, вид и сила которого предполагают возможность патологического раздражения головного мозга анатомического, токсического или иного происхождения. Такое повреждение мозга не было обнаружено, однако мы должны спросить себя, каким бременем оно стало бы для этого ребенка? Даже если бы удалось доказать существование подобного повреждения, оно составляло бы лишь потенциальное, хотя и необходимое условие для судорожного припадка. Вряд ли его можно считать причиной конвульсий, ибо мы должны признать, что многие живут с подобной церебральной патологией без всяких припадков. Тогда повреждение мозга, вероятно, просто способствует разрядке напряжения (независимо от его источника) в мощных судорожных припадках. В то же время мозговая травма служит постоянным напоминанием о внутренней угрозе — низкой толерантности к напряжению. Она снижает порог ребенка относительно внешних воздействий, особенно тех, что кроются в раздражительности и тревогах родителей, защита которых так нужна ему именно вследствие внутренней угрозы. Сделало ли поражение мозга мальчика более нетерпимым и раздражительным? Или его раздражительность, разделяемая с другими родственниками по принципу маятника, сделала повреждение мозга более значимым, чем оно могло быть у ребенка иного типа, жившего среди других людей? Это лишь один из многих важных вопросов, ответа на который нет.

Все, что мы можем сказать, сводится к следующему. В период кризиса «конституция» Сэма, так же как его темперамент и возрастная стадия развития, обладали общностью специфических тенденций — все они заключались в интолерантности к ограничениям локомоторной свободы и агрессивной экспрессии.

Но в таком случае потребности Сэма в мышечной и психической активности не были исключительно физиологического характера. Они составляли важную часть развития его личности и поэтому относились к его защитным механизмам. В опасных ситуациях Сэм прибегал к тому, что мы называем механизмом «контрфобической» защиты: когда он пугался, то нападал, а когда сталкивался с известием, от которого другие предпочли бы уклониться, чтобы лишний раз не расстраиваться, то с тревожной настойчивостью задавал вопросы. Эти способы защиты, в свою очередь, основательно подкреплялись его ранним социальным окружением: там он вызывал наибольшее восхищение, когда бывал предельно груб и ловок.

При некотором смещении фокуса становится ясно: многое из того, что изначально считалось частью его физиологического и психического склада, относится ко вторичному процессу организации, который мы назовем организацией жизненного опыта эго индивидуума. Как будет видно из дальнейшего подробного обсуждения, этот процесс защищает согласованность и индивидуальность опыта. Он подготавливает индивидуума к ударам, грозящим ему из-за сбоев как в организме, так и в окружающей среде; дает возможность предвидеть как внутренние, так и внешние опасности, помогает по максимуму использовать способности и социальные возможности.

Таким образом, этот процесс обеспечивает конкретному человеку чувство когерентной индивидуации и идентичности. Другими словами, он ощущает, что является собой, что у него все хорошо и он на пути к тому, чтобы стать таким, каким другие люди, при всей их доброте, требуют от него быть. Наш маленький мальчик явно старался стать смышленым задирой и почемучкой, то есть принять роль, которая прежде помогала ему защищаться от опасности (в чем он убедился сам), а теперь (как он опять-таки сам обнаружил) провоцировала угрозу. Мы уже показали, как события в окру́ге и дома временно обесценили эту роль, готовившую его к взрослой роли еврейского интеллектуала. Такое обесценивание приводит к нарушениям защитной системы: в тех случаях, когда человек, подверженный контрафобии, не может нападать, он чувствует себя открытым для нападения и ожидает или даже провоцирует его. В случае Сэма «атака» велась из соматического источника.

«Роли», однако, обусловлены третьим принципом организации — социальным. Человек всю жизнь, от первого толчка в утробе до последнего вздоха, формируется в группировках: в семье, классе, общине, нации. А для них характерны географическая и историческая когерентности. Будучи организмом, эго и членом общества, человек постоянно включен во все три процесса организации. Его тело подвержено действию боли и напряжения, эго — действию тревоги, а как член общества он чувствителен к страху, исходящему от группы.

Тут мы подходим к нашим первым клиническим постулатам. То, что не существует тревоги без соматического напряжения, кажется очевидным сразу. Но мы также должны усвоить, что не существует индивидуальной тревоги, которая не отражала бы скрытого беспокойства, общего для непосредственного и расширенного окружения. Индивидуум чувствует себя изолированным и отлученным от источника коллективной силы, когда он, даже в тайне от других, принимает роль, которая считается особенно порочной. Это может быть роль пьяницы, убийцы, маменькиного сынка, простофили или любая другая, какими бы обидными словами в его окружении она ни называлась. В случае Сэма смерть бабушки лишь подтвердила то, на что указывали нееврейские дети (или, скорее, их родители), а именно что он был очень плохим мальчиком. Конечно, за всем этим стояло одно обстоятельство: Сэм был другим, был евреем — факт, к которому его внимание привлекли не только и даже не столько соседи, сколько родители. Именно родители настойчиво давали ему понять, что маленький еврей должен быть особенно хорошим, чтобы не оказаться особенно плохим. Пожелай мы отдать должное всем релевантным фактам, нам пришлось бы углубиться в историю — проследить судьбу этой семьи от Главной улицы до гетто в далекой провинции на востоке России и охватить все жестокие события, с которыми столкнулась еврейская диаспора.

Мы ведем речь о трех процессах: соматическом, эго-процессе и социальном. В истории науки эти три процесса были связаны с тремя научными дисциплинами: биологией, психологией и социологией. Каждая из них изучала то, что могла выделить, сосчитать и препарировать: одиночные организмы, отдельные умы и социальные совокупности. Получаемое таким путем знание — это знание фактов и цифр, местоположения и причин. Оно привело к обоснованию привязки изучаемого объекта к тому или другому процессу. Эта трихотомия господствует в нашем мышлении, ибо только благодаря изобретательным методологиям данных дисциплин мы вообще что-то знаем. Однако, к сожалению, подобное знание ограничено условиями его получения: организм подвергается вивисекции или вскрытию, разум — эксперименту или расспросам, а социальные совокупности раскладываются по статистическим таблицам. Во всех этих случаях научная дисциплина наносит ущерб предмету наблюдения, активно расчленяя его целостную жизнь для того, чтобы сделать изолированную часть податливой к применению некоторого набора инструментов или понятий.

Наша клиническая проблема иная, и наш фокус на другом. Мы изучаем индивидуальные человеческие кризисы как терапевты. При этом мы обнаруживаем, что упомянутые выше три процесса представляют собой три стороны человеческой жизни. Тогда соматическое напряжение, тревога индивидуума и паническое настроение группы — это три разных образа, в которых человеческая тревога подвергается изучению различными методами исследования. Клиническая подготовка должна включать в себя все три метода — идеал, к которому стремятся исследования, описанные в этой книге. Когда мы критически рассматриваем каждый релевантный пункт в определенной истории болезни, мы не в силах отделаться от ощущения, что его значение, которое можно «локализовать» в одном из трех процессов, соопределяется с его значением в двух оставшихся. Пункт в одном процессе приобретает релевантность, придавая значимость пунктам в других процессах и, в свою очередь, получая значимость от них. Постепенно, я надеюсь, мы сможем найти более подходящие слова для описания такой релятивности в человеческом существовании.

Мы не знаем «причину» катастрофы, описанной в нашем первом примере кризиса. Вместо этой причины мы обнаруживаем конвергенцию у всех трех процессов специфической интолерантности, что делает эту катастрофу ретроспективно понятной. Ее достоверность, установленная таким образом, не позволяет вернуться назад и устранить причины. Мы можем лишь представить некий континуум, на котором эта катастрофа отметила событие, отбрасывающее сейчас свою тень назад, на факторы, что, по-видимому, и вызвали его. Катастрофа произошла, и мы должны теперь ввести себя как исцеляющий фактор в посткатастрофическую ситуацию. Мы никогда не узнаем, какой была жизнь человека до того, как в ней произошли нарушения, и какой — после этих нарушений, но до нашего вмешательства. Таковы условия, в которых нам приходится проводить терапевтическое исследование.

Для сравнения и подтверждения наших выводов рассмотрим другой кризис, на этот раз у взрослого. И опять налицо соматический симптом: сильные хронические головные боли, обязанные своим появлением одной из крайностей взрослой социальной жизни — военному сражению.

2. Кризис у морского пехотинца

Молодой человек тридцати с небольшим лет, учитель по профессии, получил отставку из вооруженных сил вследствие «психоневротической травмы». Симптомы, прежде всего лишающая трудоспособности головная боль, преследовали его и до службы в армии. В клинике для ветеранов войны ему предложили рассказать, как это началось. Вот что он сообщил.

Группа морских пехотинцев только что высадилась на берег Тихого океана, в зоне досягаемости огня передовых отрядов противника, ничего не различая в ночной тьме. Еще до армии эти ребята входили в компанию крутых и буйных парней, уверенных в том, что способны «справиться со всем». Такими они оставались и сейчас. Они всегда думали, что могли рассчитывать на «начальство»: дескать, их сменят после первой атаки, а уж там пусть пехота закрепляется и удерживает захваченные позиции. Находиться в состоянии «покорного принятия» было глубоко противно духу морской пехоты. И все же такое случалось в этой войне. И тогда морские пехотинцы оказывались незащищенными не только от ужасных, летящих ниоткуда пуль снайперов, но и от непривычной смеси отвращения, гнева и страха где-то внизу живота.

Вот и опять это случилось. Поддержка морской артиллерии оказалась не очень-то действенной. Что, если и правда начальство решило пожертвовать ими?

Среди этих солдат был и наш пациент. Возможно, тогда он меньше всего думал о том, что сам когда-нибудь станет пациентом. Он был рядовым медицинской службы. Безоружный, согласно конвенции, он, видимо, не чувствовал медленно поднимающейся волны ярости и паники среди солдат, как будто она просто не могла докатиться до него. Почему-то он ощущал себя на своем месте в роли санитара. Досада солдат лишь вызвала у него мысль, что они как дети. Ему всегда нравилось работать с детьми и считалось, что он особенно хорош в работе с трудными подростками. Сам-то он не был таким. В начале войны он потому и выбрал медицинскую службу, что не мог заставить себя носить оружие. И не испытывал никакой ненависти к кому-либо. По тому, как он впоследствии говорил о своих благородных мотивах, стало ясно, что этот человек, вероятно, слишком добродетелен для военной службы, во всяком случае, в морской пехоте, ибо, как выяснилось, он никогда не пил, не курил и даже не сквернословил! Стало ясно, что он мог бы справиться и с худшей ситуацией, чем та, в которой они оказались на берегу, мог бы помочь этим ребятам выйти из нее и оказать им помощь, когда их агрессивная миссия была позади. В армии он сблизился с офицером медицинской службы, похожим на него человеком, к которому питал уважение и которым даже восхищался.

Наш солдат медицинской службы никогда не мог полностью вспомнить, что происходило в конце той ночи. Сохранились лишь отрывочные воспоминания, скорее призрачные, чем реальные. Он утверждает, что медикам приказали разгружать боеприпасы вместо того, чтобы разворачивать полевой госпиталь; что офицер почему-то страшно разозлился и вел себя оскорбительно; что кто-то сунул ему, рядовому медицинской службы, в руки автомат. Больше он ничего не помнит.

Утром наш пациент (ибо теперь он стал пациентом) обнаружил, что находится в наспех развернутом, наконец, госпитале. У него тяжелая лихорадка, и весь день он провел в полусне под действием успокоительного. С наступлением сумерек противник атаковал их с воздуха. Все здоровые солдаты искали укрытие или помогали больным и раненым укрываться от налета. Он был лежачим больным: не мог передвигаться самостоятельно и, что еще хуже, не мог помогать другим. Тогда он в первый раз испытал страх. Это чувство многим храбрым мужчинам доводилось испытывать, когда они приходили в сознание лежа на спине, не в силах сделать ни малейшего движения.

На следующий день его эвакуировали. Вдали от линии огня он чувствовал себя спокойнее или думал так, пока не стали разносить завтрак. Металлический звук столовой посуды прошил ему голову подобно автоматной очереди. Казалось, совершенно невозможно защититься от этих звуков. Они были настолько непереносимы, что он укрывался с головой одеялом всякий раз, пока другие ели.

С тех пор свирепая головная боль сделала его жизнь ужасной. Когда боль временно уходила, он нервничал, со страхом ожидая металлических звуков, и приходил в ярость, когда они раздавались. Лихорадка (или то, что ее вызывало) прошла, но головные боли и нервозность вынудили его вернуться в Америку и уйти в отставку из корпуса морской пехоты.

Здесь мы должны спросить о чем-то на первый взгляд весьма далеком от головной боли, а именно: почему этот человек был таким хорошим? Ведь даже теперь, в раздражающих послевоенных обстоятельствах, он, казалось, не способен выразить в словах и излить свой гнев. К тому же он считал, что именно оскорбительный гнев его командира той ночью, разрушив иллюзии, разбудил в нем тревогу. Почему наш пациент был таким добрым и оказался так потрясен проявлением гнева?

Я попросил его преодолеть отвращение к гневу и перечислить то, что раздражало его, пусть даже немного. Он назвал звуки звонких поцелуев; высокие голоса, такие как у детей в школе; визг покрышек; воспоминание об окопе, полном муравьев и ящериц; плохую еду на флоте США; последнюю бомбу, которая разорвалась довольно близко; недоверчивых, подозрительных личностей; ворующих людей; самодовольных людей, «независимо от национальности, цвета кожи и вероисповедания»; воспоминание о матери. Ассоциации пациента привели от металлических звуков и других военных (в узком смысле слова) воспоминаний к воровству, недоверию и к… матери.

Как выяснилось, он не видел мать с четырнадцати лет. Тогда их семья находилась на грани экономического и морального падения. Он порвал с семьей внезапно, когда мать в припадке пьяного гнева навела на него револьвер. Вырвав револьвер, он разрядил его и выбросил в окно. А затем ушел из дома навсегда. Добился тайной помощи по-отечески относившегося к нему человека (это был директор школы). В обмен на его покровительство и руководство дал обещание не пить, не ругаться, не позволять себе сексуальной распущенности и… никогда не прикасаться к оружию. Стал хорошим студентом, затем — хорошим учителем и притом исключительно спокойным человеком, по крайней мере внешне. Так было до той ночи на тихоокеанском береговом плацдарме, когда среди нарастающей ярости и паники солдат офицер, бывший для нашего рядового медслужбы отеческой фигурой, разразился грубой бранью. Сразу после этого кто-то сунул нашему будущему пациенту в руки автомат.

Известно множество военных неврозов такого рода. Их жертвы постоянно готовы к панике. Они чувствуют себя атакованными или ожидают внезапных и громких звуков, ожидают симптомов вроде сильного сердцебиения, волн лихорадки, головной боли. Однако столь же беззащитными оказываются они и перед лицом собственных эмоций. По-детски искренний гнев и безосновательная тревога провоцируются всем, что кажется слишком неожиданным или слишком сильным: восприятием и чувством, мыслью и воспоминанием. Значит, у этих людей поражена система скрининга, способность не обращать внимание на множество стимулов, которые мы воспринимаем в определенный момент, но умеем не замечать, чтобы сосредоточиться на чем-то другом. Что еще хуже, эти мужчины не могут глубоко заснуть и видеть здоровые сны. Долгими ночами они застревают между Сциллой раздражающих звуков и Харибдой тревожных сновидений, которые тут же выводят их из долгожданного глубокого сна. В дневное время они не могут вспомнить каких-то простых вещей; могут заблудиться в своем районе или заметить вдруг, что в разговоре с другими невольно исказили факты. Иначе говоря, они не могут полагаться на те типичные для эго процессы, посредством которых организуются пространство и время и проверяется реальность.

Что же происходит с ними? Может, это симптомы физически ослабленной, соматически поврежденной нервной системы? В некоторых случаях такое состояние, бесспорно, начиналось с подобных повреждений или, по крайней мере, с кратковременной травматизации. Чаще, однако, чтобы вызвать устойчивый кризис, требовалось сочетание нескольких факторов. Изложенная выше история содержит в себе все эти факторы, а именно: падение духа в группе и постепенное нарастание паники, обусловленной сомнениями в поддержке со стороны командования; парализованность под огнем невидимого противника, которому они не могли ответить; соблазн «сдаться» больничной койке и, наконец, спешная эвакуация и продолжительный конфликт двух внутренних голосов, один из которых твердил: «Не будь простофилей, дай им доставить тебя домой», тогда как другой возражал: «Не подводи других. Раз они могут справиться с этим, то и ты можешь».

Что меня всегда поражало, так это утрата такими больными чувства идентичности. Они знали, кто они, то есть обладали личной идентичностью. Но дело обстояло так, как если бы, субъективно, жизнь каждого из них больше не была (и никогда не стала бы снова) связной. У них обнаруживалось серьезное нарушение идентичности эго — так я стал это называть. Достаточно будет сказать, что чувство идентичности позволяет чувствовать свою продолжительность и цельность и поступать соответственно. Во многих историях нервного расстройства в решающий момент происходило безобидное на первый взгляд событие. Например, в руках у нашего солдата медицинской части против воли оказался автомат. В данном случае автомат оказался символом зла, угрожавшего принципам, с помощью которых этот человек пытался охранять личную целостность (personal integrity) и социальное положение в своей мирной жизни.

У многих тревога вспыхивала от внезапной мысли, что сейчас следовало бы быть дома, покрасить крышу или оплатить счет, встретиться с боссом или позвонить той девушке, и от приводящего в отчаяние чувства, что всего этого, чему следовало бы быть, уже никогда не будет.

Это, по-видимому, связано с аспектом американской жизни, который будет подробно рассмотрен позже. Имеется в виду, что многие наши молодые мужчины пытаются сохранить жизненные планы и собственную идентичность, следуя принципу, подсказанному ранним периодом американской истории. Согласно этому принципу, мужчина должен иметь, сохранять и защищать свободу следующего шага, право сделать выбор и воспользоваться случаем. Разумеется, американцы тоже остепеняются и начинают усердно вести оседлый образ жизни.

Но такая оседлость по убеждению предполагает уверенность в том, что при желании можно переместиться в географическом, социальном или в обоих смыслах сразу. Имеет значение именно свобода выбора и убежденность, что никто не властен тебя ограничивать или помыкать тобой. Поэтому контрастирующие символы — обладания, статуса, соответствия, а также выбора, перемен и вызова — становятся для всех важными. В зависимости от ситуации, эти символы могут обернуться благом или злом. Для нашего морского пехотинца оружие стало символом падения его семьи и представляло все те скверные, совершаемые в гневе поступки, которых он решил себе не позволять. Таким образом, снова три одновременно протекающих процесса, вместо того чтобы поддерживать друг друга, по-видимому, обострили опасности, присущие каждому из этих процессов в отдельности.

(1) Группа. Солдатам, то есть группе с определенной идентичностью в вооруженных силах США, хотелось контролировать ситуацию. Вместо этого недоверие к командованию вызвало панический ропот. Наш герой сопротивлялся панике, заняв привычную для себя оборонительную позицию. Она была знакома ему по роли спокойного и терпимого руководителя детских групп.

(2) Организм нашего пациента боролся за сохранение гомеостаза под напором подсознательной паники и проявлений острой инфекции, но был внезапно выведен из строя сильной лихорадкой. Но морской пехотинец держался из последних сил благодаря «убеждению», что мог «справиться со всем».

(3) Эго пациента. Равновесию пациента угрожали групповая паника и нарастающая лихорадка, которым он вначале не собирался уступать. Но к этому добавилась утрата внешней поддержки внутреннего идеала. Командир, которому он доверял, приказал нашему пациенту (или наш пациент так это воспринял) нарушить символическую клятву, служившую весьма ненадежной основой самоуважения. Случившееся открыло шлюзы инфантильным побуждениям, которые морской пехотинец так строго и напряженно сдерживал. При всей его стойкости только часть личности этого человека была подлинно зрелой. Другая часть поддерживалась рухнувшими теперь подпорками. В таких условиях он не мог вынести бездеятельность под бомбежкой, и что-то в нем слишком легко уступило предложению эвакуироваться. В этот момент ситуация изменилась — появились новые сложности. Эвакуированные солдаты бессознательно чувствовали себя обязанными продолжать страдать, причем телесно, чтобы оправдать собственную эвакуацию. Что уж говорить о последующей отставке — некоторые из них никогда не смогли бы себе ее простить под предлогом «какого-то там невроза».

После Первой мировой войны много внимания уделялось неврозу компенсации, то есть неврозу, бессознательно затягиваемому ради непрерывной финансовой помощи. Опыт Второй мировой войны потребовал понимания того, что можно было бы назвать неврозом сверхкомпенсации. Это бессознательное желание продолжать страдать, чтобы психологически с избытком компенсировать свою слабость, вынудившую подвести других. Многие из тех, кто стремился уйти от действительности, были более преданными людьми, чем сами подозревали. Наш совестливый герой тоже неоднократно чувствовал, что его голову прошивает мучительная боль всякий раз, когда в его состоянии наступало улучшение. Точнее, это случалось, когда он сознавал, что какое-то время ему было хорошо, а он этого не замечал.

Мы можем быть практически уверены: морской пехотинец не подорвал бы здоровье таким специфическим образом, если бы не война и не тот злополучный бой. Точно так же большинство докторов не станет сомневаться, что у маленького Сэма не могло быть судорожных припадков такой тяжести без «соматической податливости». Однако в обоих случаях главной психологической и терапевтической задачей остается понять, как эти комбинированные обстоятельства ослабили центральную защиту и какое специфическое значение имеет наступившее в результате расстройство.

Признаваемые нами комбинированные обстоятельства — это совокупность симультанных изменений в организме (изнурение и лихорадка), в эго (нарушение идентичности эго) и в окружающей среде (групповая паника). Такие изменения усугубляют друг друга, когда травматичная внезапность в одном ряду изменений нарушает баланс силы в двух других, или когда конвергенция главных тем придает всем изменениям выраженную общую специфичность. Мы наблюдаем подобную конвергенцию в истории болезни Сэма, где проблема враждебности поднялась до критической отметки одновременно в его окружении, в стадии его созревания, в соматическом состоянии и защитных механизмах эго. И болезнь Сэма, и болезнь морского пехотинца продемонстрировали еще одну опасную тенденцию, а именно повсеместность изменений. Это состояние встречается, когда слишком многим опорам грозит опасность во всех трех сферах одновременно.

Мы показали два человеческих кризиса, чтобы проиллюстрировать в общем и целом клиническую точку зрения. Обсуждение связанных с ними закономерностей и механизмов займет бо́льшую часть этой книги. Представленные выше истории болезни нельзя назвать типичными. В повседневной работе клинициста очень мало заболеваний демонстрируют столь драматические и ясно очерченные «истоки». Но даже эти «истоки» фактически не обозначали начало расстройства наших пациентов. Они обозначали только важные моменты концентрированного и репрезентативного случая. Однако мы не слишком отступили от клинической, да и исторической традиции, когда выбрали истории болезни, которые ярко высвечивают принципы, управляющие ходом событий в рядовых случаях.

Эти принципы можно выразить в дидактической формулировке. Релевантность данного пункта в истории болезни обусловлена релевантностью других пунктов, которым он придает релевантность и из которых, благодаря этому вкладу, черпает дополнительное значение. Чтобы понять конкретный случай психопатологии, вы начинаете изучать любое множество наблюдаемых изменений. Они кажутся самыми податливыми либо потому, что влияют на обнаруженный симптом, либо потому, что вы уже усвоили методологический подход именно к этому определенному набору факторов, будь то соматические изменения, трансформации личности или социальные сдвиги, связанные с этим набором.

Откуда бы вы ни начали, вам придется еще дважды начинать заново. Если начнете с организма, то придется узнать, какое значение перемены, которые в нем произошли, имеют в других процессах и как это сказывается на стремлении организма к восстановлению. Чтобы действительно разобраться в этом, нужно будет, не опасаясь повторов, заново ознакомиться с имеющимися данными и начать, скажем, с отклонений в процессе эго, соотнося каждый пункт со стадией развития и состоянием организма, а также с историей социальных связей пациента. Это, в свою очередь, неизбежно влечет за собой третью форму реконструкции, а именно реконструкцию истории семьи пациента и тех перемен в социальной жизни, которые, с одной стороны, получают значение в результате соматических изменений и развития эго, а с другой — придают значение этим процессам. Иначе говоря, когда невозможно достичь простой упорядоченной последовательности и причинной цепи с четко локализованным и ограниченным началом, лишь «тройная бухгалтерия» (или, если хотите, методичное кружение) постепенно может прояснить релевантность и релятивность всех известных данных. И то, что даже такой путь не всегда заканчивается ясной патогенетической реконструкцией и обоснованным прогнозом, прискорбно не только для нашего послужного списка, но и для наших терапевтических усилий. Ведь мы должны быть готовы не только понимать, но и влиять на все три процесса одновременно. А это значит, что в лучшие моменты клинической работы нам не до усердных размышлений над всеми имеющими место соотношениями и не до точных формулировок, какие бы мы использовали на научной конференции или в медицинском заключении. Мы должны реагировать на них по мере поступления.

Цель этой книги не в том, чтобы показать терапевтическую сторону нашей работы. Только в заключении мы вернемся к проблеме психотерапии как взаимоотношений особого рода. Наша формула клинического мышления представлена здесь главным образом в качестве логического обоснования организации этой книги.

Остаток I части я использую для обсуждения биологической основы психоаналитической теории — составленного Фрейдом графика развития либидо, и соотнесения его с тем, что мы теперь знаем об эго и начинаем узнавать об обществе.

Во II части рассматривается социетальная (общественная) дилемма, а именно воспитание детей американских индейцев в наше время и в родовом прошлом и его значение для культурной адаптации.

Часть III посвящена законам эго в том виде, как они проявляются в патологии эго и в нормальной детской игре. Мы представим схему психосоциального роста как результата успешного посредничества эго между стадиями физического развития и социальными институтами.

В свете этого инсайта в IV части мы рассмотрим избранные аспекты, связанные с окончанием детства и вступлением во взрослость при меняющихся условиях индустриализации в США, Германии и России. Это обеспечит нашим научным занятиям историческое обоснование. Сегодня человеку пора решать, может ли он продолжать эксплуатировать детство как арсенал иррациональных страхов, или же взаимоотношения взрослого и ребенка, подобно другим видам неравенства, могут, при более разумной организации жизни, быть подняты до позиции партнерства.

Глава 2

Теория инфантильной сексуальности

1. Два клинических эпизода

В качестве введения к критическому обзору теорий Фрейда, рассматривающих детский организм как генератор сексуальной и агрессивной энергии, позвольте мне представить наблюдения над двумя детьми. Оба они, казалось бы, неожиданным образом зашли в тупик в единоборстве с собственным кишечником. Поскольку мы пытаемся понять скрытый социальный смысл выделительных и других отверстий тела, необходимо заранее оговорить позицию относительно изучаемых детей и наблюдаемых симптомов. Симптомы кажутся странными, дети же — нет. По вполне физиологическим причинам кишечник находится дальше всего от зоны лица — нашего главного интерперсонального медиатора. Воспитанные взрослые «отделяют» от себя кишечник, если он нормально функционирует, как «невхожую в общество» оборотную сторону вещей. Но по этой же причине дисфункция кишечника подходит для смущенного порицания и тайной реакции. У взрослых эта проблема скрывается за соматическими жалобами; у детей она, похоже, выглядит просто как упрямая привычка.

Энн, девочка четырех лет, входит в кабинет вместе с обеспокоенной матерью, которая то осторожно тянет, то решительно тащит ее за собой. Девочка не сопротивляется и не возражает, она бледна, угрюма, с бессмысленным и отрешенным взглядом энергично сосет большой палец.

Я уже осведомлен о проблеме Энн. По-видимому, она теряет гибкость: в одном состоянии она ведет себя едва ли не как младенец, в другом — излишне, не по-детски серьезно. Когда она дает выход избытку энергии, то реакция носит взрывной характер и вскоре заканчивается глупостью. Но более всего Энн досаждает тем, что имеет обыкновение задерживать стул, когда ее сажают на горшок, но постоянно опорожняет кишечник ночью в постель, а точнее, ранним утром, еще до того, как сонная мать подойдет к ней. Выговоры сносятся молча, в задумчивости, за которой таится очевидное отчаяние. Это отчаяние, по-видимому, было недавно усилено несчастным случаем: девочку сбила машина. К счастью, телесные повреждения оказались поверхностными, но родителям стало еще сложнее общаться с Энн и влиять на нее.

Однажды в приемной она отпустила руку матери, и сама вошла в мой кабинет с машинальной покорностью узника, лишенного воли. Пройдя в игровую комнату, девочка остановилась в углу и напряженно сосала большой палец, почти не обращая на меня внимания.

В главе 6 я буду подробно рассматривать динамику такой встречи ребенка с психотерапевтом и покажу конкретно, что, по-моему, происходит в душе ребенка и что происходит со мной в течение этих первых мгновений, когда мы составляем мнение друг о друге. Затем я обсужу роль наблюдения за игрой в нашей работе. Здесь же я просто стремлюсь задокументировать клинический «образец» как почву для теоретического обсуждения.

В данном случае ребенок ясно показывает, что мне у него ничего не выведать. Однако к растущему удивлению и облегчению Энн, я не задаю ей никаких вопросов. Даже не говорю, что я ее друг и что ей следует доверять мне. Вместо этого я начинаю строить на полу простой дом из кубиков. Вот гостиная, кухня, спальня с маленькой девочкой в кровати и женщиной, стоящей рядом; ванная комната с открытой дверью и гараж с мужчиной, стоящим около машины. Эта инсталляция намекает, конечно, на обычные утренние часы: мать пытается собрать маленькую девочку «вовремя», когда отец уже готов ехать.

Наша пациентка, все больше и больше увлекаясь этим бессловесным изложением проблемы, неожиданно вступает в игру. Она вынимает палец изо рта, чтобы ничто не мешало ее широкой ухмылке. Лицо Энн вспыхивает от возбуждения. Девочка быстро подходит к игрушечной сцене, мощным пинком избавляется от куклы-женщины, шумно захлопывает дверь ванной и спешит к полке с игрушками. Она берет три блестящих машинки и ставит их в гараж около мужчины. Энн ответила на мой «вопрос»: ей очень не хочется, чтобы игрушечная девочка отдавала матери даже то, что принадлежит последней, но она страстно желает дать отцу гораздо больше, чем тот мог бы попросить.

Пока я размышлял над силой ее агрессивной вспышки, Энн неожиданно одолели эмоции совершенно иного толка. Она заливается слезами и хнычет в отчаянии: «Где моя мама?» В панической спешке хватает горсть карандашей с моего стола и выбегает в комнату ожидания. Впихнув карандаши в руку матери, садится рядом с ней. Большой палец возвращается в рот, выражение лица ребенка становится замкнутым, и я вижу, что игра окончена. Мать хочет вернуть карандаши, но я даю ей понять, что сегодня они мне не понадобятся. Мать и ребенок уходят.

Спустя полчаса звонит телефон. Едва они добрались до дома, как Энн уже спрашивает у матери, можно ли ей повидаться со мной сегодня еще раз. Завтра, мол, это долго. Энн с отчаянием просит мать немедленно позвонить мне и договориться о встрече, чтобы она могла вернуть карандаши. Я вынужден заверить девочку по телефону, что очень ценю ее намерение, но охотно разрешаю оставить карандаши до завтра.

На следующий день в назначенное время Энн сидит с матерью в приемной. В одной руке она держит карандаши (не в силах расстаться с ними!), в другой сжимает какой-то маленький предмет. Идти со мной она явно не собирается. Вдруг становится совершенно ясно, что девочка обмаралась. Когда ее забирают, чтобы обмыть в ванной, карандаши падают на пол, а с ними и тот предмет, который был в другой руке. Это крошечная собачка с одной отломанной лапой.

Здесь я должен сделать небольшое пояснение. В тот период соседская собака играла существенную роль в жизни ребенка. Собака гадила в доме, но ее за это били, а девочку — нет. Собаку недавно тоже сбила машина, поэтому она лишилась лапы. Очевидно, с другом Энн в мире животных происходило почти то же самое, что и с ней самой, только с более тяжелыми последствиями. Ведь собаке было намного хуже. Ожидала ли Энн подобного наказания или, возможно, даже хотела его?

Итак, я изложил детали игрового эпизода и детского симптома. Но я не буду здесь подробно разбирать те релятивности и релевантности, которые постепенно подготовили описанную ситуацию. Не стану рассказывать и о том, как удалось разрешить тупиковую ситуацию, работая с родителями и ребенком. Понимаю и разделяю сожаления читателей по поводу того, что мы не можем последовать за ходом терапевтического процесса до фактически полного разрешения этого детского кризиса. Взамен я должен попросить читателей принять эту историю в качестве образца и проанализировать ее вместе со мной.

Маленькая девочка стала такой не по собственной воле. Она лишь дала возможность довести себя до подобного состояния, и не кому-нибудь, а матери, против которой, по всем признакам, была направлена ее угрюмая замкнутость. Спокойная игра у меня в кабинете, видимо, заставила ребенка на какое-то мгновение забыть, что мать находилась за дверью. То, что девочка не сумела бы передать в течение многих часов, она смогла выразить за несколько минут невербальной коммуникации: она «ненавидела» мать и «любила» отца. Однако, сделав это, Энн, должно быть, испытала то же, что и Адам, когда он услышал голос Бога: «Адам, где ты?». Она была поставлена перед необходимостью искупить свой поступок, ибо любила мать тоже, да и нуждалась в ней. Но в страхе она компульсивно поступила так, как поступают все амбивалентные люди: когда они пытаются возместить убытки одному лицу, то неумышленно наносят ущерб другому. Вот почему Энн, чтобы угодить матери, взяла мои карандаши. А потом она снова обратилась к ней (когда заставляла ее позвонить мне), чтобы та помогла ей возместить нанесенный мне «ущерб».

На следующий день ее горячее желание успокоить меня практически исчезает. Думаю, в данном случае я стал искусителем. Выбрав момент, когда дети на мгновение теряют осторожность, он вынуждает их признаваться в том, о чем никому не следует знать или говорить. У детей часто наблюдается такая реакция после того, как они впервые поведали о своих тайных мыслях. А что если бы я рассказал об этом ее матери? Что если бы мать отказалась привезти ее ко мне еще раз? Тогда Энн не смогла бы частично изменить и смягчить свои неосмотрительные действия. Поэтому девочка вообще отказалась действовать и позволила своему симптому «говорить» вместо себя.

Недержание представляет конфликт сфинктера, то есть «анальную» и «уретральную» проблему. Эту сторону предмета будем называть зональным аспектом, так как она касается зоны тела. Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что поведение Энн обладает характерной особенностью «сфинктерной» проблемы, даже когда оно не относится к анальному в зональном смысле. Так и напрашивается сравнение, что эта девочка целиком, с головы до пят, действует как сфинктер. И в лицевой экспрессии, и в эмоциональной коммуникации большую часть времени Энн закрыта; раскрывается же редко и нерегулярно. Но что происходит, когда мы предлагаем ей игрушечную модель ситуации для того, чтобы она могла раскрыться и «скомпрометировать» себя в нереальной ситуации? Девочка совершает два действия: с явным вызовом захлопывает дверь ванной комнаты игрушечного дома и с маниакальным ликованием отдает три блестящих машинки кукле-отцу. Все глубже и глубже вовлекаясь в оппозицию простых модальностей «берущего» и «дающего», она сначала дает матери то, что забрала у меня, а затем отчаянно хочет вернуть. Маленькие ручки крепко держат карандаши и игрушку, но вдруг роняют их. Также и сфинктер (в узком смысле слова) внезапно выпускает свое содержимое.

Отсюда следует, что маленькая девочка, которая не может давать, не забирая (возможно, не способная любить отца, не обкрадывая мать), отступает назад к автоматическому чередованию удерживающих и выделительных актов. Такую смену удерживания и отпускания, отказа и уступки, раскрытия и запирания будем называть аспектом модуса, в дополнение к зональному аспекту обсуждаемого здесь предмета. Тогда анально-уретральные сфинктеры — это анатомические модели ретентивных и элиминативных модусов, характеризующих, в свою очередь, огромное множество видов поведения, которое, в соответствии с широко распространенной ныне клинической традицией, именуется «анальным». Я и сам, признаться, часто употребляю этот термин.

Сходное отношение между зоной и модусом можно наблюдать у этой девочки в движениях, наиболее характерных для стадии младенчества. Она полностью «превращается» в рот и палец, как если бы молоко утешения текло благодаря соприкосновению частей ее же собственного тела. Согласно бытующей традиции, Энн следовало бы тогда отнести к «оральному» типу. Но из состояния ухода в себя маленькая леди способна выйти. (Так распрямляется сжатая до предела пружина.) Она оживляется, пинает куклу и с раскрасневшимся лицом, гортанно смеясь, хватает машинки. В таком случае из ретентивно-элиминативной позиции путь регрессии, по-видимому, ведет дальше внутрь (изоляция) и назад (регрессия). Прогрессивный и агрессивный путь, напротив, ведет наружу и вперед, к инициативе, которая сразу же вызывает чувство вины. Здесь обозначены пределы той разновидности отягченного кризиса, когда ребенку и семье может потребоваться помощь.

Пути такой регрессии и прогрессии составляют предмет данной главы. Чтобы показать подробнее систематические взаимоотношения между зонами и модусами, я опишу второй эпизод, касающийся маленького мальчика.

Мне сообщили, что Питер задерживал стул сначала на несколько дней, а совсем недавно время задержки увеличилось до недели. Я был вынужден спешить: к недельному запасу фекалий Питер присоединил и удерживал в своем маленьком четырехлетнем теле содержимое большой клизмы. Ребенок имел жалкий вид. Когда он думал, что за ним никто не наблюдает, то для поддержки прислонял раздутый живот к стене.

Его лечащий врач пришел к заключению, что этот «подвиг» вряд ли мог совершаться без эмоций. В то же время он подозревал (и его подозрения позднее были подтверждены результатами рентгеноскопии), что у мальчика имелось растяжение ободочной кишки. Хотя тенденция к растяжению ободочной кишки, возможно, внесла поначалу свой вклад в формирование симптома, сейчас ребенок несомненно был парализован конфликтом, который он не мог вербализировать. О локальном физиологическом состоянии можно было позаботиться позднее с помощью диеты и моциона. В первую очередь казалось необходимым наладить общение с ребенком, чтобы добиться его сотрудничества.

У меня уже вошло в привычку обедать в гостях у семьи, прежде чем я решусь взяться за ее проблему. Моему будущему пациенту я был представлен как знакомый его родителей, пожелавший встретиться со всей семьей. Маленький мальчик оказался одним из тех детей, что заставляют меня сомневаться, стоит ли прятаться под маской. «Мечты прекрасны, разве нет?» — деланно сказал он мне, когда мы сели за стол. Его старшие братья быстро и с аппетитом поели, а затем сбежали из-за стола играть в рощу за домом. Питер же почти лихорадочно импровизировал в формате игры на тему, которая выдавала его главные тревожные фантазии. Типичный амбивалентный аспект «сфинктерной» проблематики состоит в том, что пациенты упрямо отказываются от тайны, которую с такими усилиями сохраняют в своем кишечнике. Ниже я перечислю несколько фантазий Питера и мысли, которые они во мне пробудили.

«Я хочу, чтобы у меня был слоненок прямо здесь, в доме. А потом он рос-рос и разорвал бы дом». В этот момент мальчик ест. Его кишечная масса приближается к точке взрыва.

«Посмотрите на ту пчелу — она хочет добраться до сахара у меня в животе». (Слово «сахар» кажется эвфемизмом, но оно означает, что у Питера есть «нечто» ценное в животе и что кто-то хочет до этого добраться.)

«Мне приснился плохой сон. Какие-то обезьяны залезали на дом, слезали и пытались войти ко мне». Пчелы хотели добраться до сахара у него в животе; теперь обезьяны хотят добраться до мальчика в его же доме. Увеличение объема пищи в желудке мальчика — рост слоненка в доме — пчелы охотятся за сахаром в животе мальчика — обезьяны охотятся за мальчиком в доме.

После обеда кофе подали в саду. Питер сел под садовый столик, подтащил к себе стулья, как если бы собирался забаррикадироваться, и сказал: «Теперь я в своем шалаше, и пчелам до меня не добраться». Опять он внутри огороженного пространства и опять подвергается опасности со стороны назойливо стремящихся проникнуть к нему живых существ.

Потом он вылез из убежища и показал мне свою комнату. Я полюбовался его книгами и попросил: «Покажи мне самую любимую картинку в твоей самой любимой книжке». Без колебаний Питер показал иллюстрацию: вода несет пряничного человечка прямо в открытую пасть плывущего волка. Мальчик возбужденно сказал: «Волк собирается съесть пряничного человечка, но он не сделает ему больно, потому что (громко) пряничный человечек не живой; еда не может чувствовать боль, когда ее ешь!» Я полностью согласился, размышляя над тем, что игровые вербализации Питера сходились на идее, будто все накопленное им в желудке было живым и грозило либо «разорвать» его, либо оказаться поврежденным. Я попросил мальчика показать картинку, которая тоже нравится ему, из какой-нибудь другой книжки, но не такая любимая, как первая. Он тут же отыскал книгу под названием «The Little Engine That Could» и открыл на странице, где был нарисован паровоз, пускавший клубы дыма и тащивший за собой в туннель хвост вагонов. На следующей странице паровоз выезжал из туннеля, но его труба… не дымила. «Видите, — сказал Питер, — поезд вошел в туннель и в темном туннеле умер». Что-то живое вошло в темный проход и вышло мертвым. Я больше не сомневался: этот мальчик фантазировал, будто наполнен чем-то драгоценным и живым, и если он удержит это в себе, оно разорвет его, а если выпустит, оно может выйти поврежденным или мертвым. Другими словами, мальчик был «беременным»!

Нужно было немедленно помочь пациенту посредством интерпретации. Сразу хочу пояснить, что не одобряю полового просвещения не подозревающих об этой сфере детей. Прежде с ними следует установить прочные, доверительные отношения, в противном случае оно произведет на них слишком сильное впечатление. Однако в данном случае я почувствовал необходимость «хирургического» вмешательства. Вспомнив о любви Питера к слонятам, предложил ему рисовать слонов. Когда мы более или менее научились изображать слониху и двух слонят, учитывая их внешние признаки, я спросил, знает ли он, откуда появляются слонята. С напряжением Питер ответил, что не знает, хотя создавалось впечатление, будто он хотел спровоцировать меня. Поэтому я нарисовал, как мог, тело слонихи в разрезе, с внутренними полостями и двумя отдельными «выходами»: для экскрементов и для детенышей. Затем сказал: «Некоторые дети этого не знают. Они думают, что „кака“ и детеныши выходят из одного и того же отверстия как у животных, так и у женщин». Только я собрался рассказать о том, что некоторые обстоятельства ребенок может понять неправильно, как Питер возбужденно перебил меня. Он сказал, что когда мать носила его в животе, ей приходилось надевать пояс, чтобы не дать ему выпасть при посещении туалета, и что он оказался слишком большим, чтобы пройти в ее отверстие. Поэтому ей пришлось сделать разрез в животе, чтобы его выпустить. Мать Питера ничего не говорила мне об особенностях беременности и кесаревом сечении. Как бы то ни было, я схематично изобразил женщину, заостряя внимание мальчика на том, что он запомнил из объяснений матери. Мой заключительный монолог звучал примерно так: мне показалось, что Питер считал, будто тоже мог иметь детей. И хотя в действительности это невозможно, важно понять причины его фантазии. Может быть, он слышал, что моя обязанность — понимать мысли детей. Если он хочет, то завтра я опять приду, чтобы продолжить нашу беседу. Питер не захотел. Но и первая встреча закончилась для него результативно — сверхчеловеческим опорожнением кишечника после моего ухода.

Есть все основания полагать, что однажды, раздув живот удерживаемой фекальной массой, Питер подумал, будто он забеременел. Мальчик боялся выпускать эту массу, дабы не нанести вреда себе или «ребеночку». Однако что заставило его задерживать стул сначала? Что вызвало у ребенка эмоциональный конфликт, который нашел свое выражение в задержке стула и фантазии о беременности?

Отец мальчика дал мне ключ к наиболее вероятной «причине» сложившейся тупиковой ситуации. «Знаете, — сказал он, — сын становится очень похожим на Мёртл». — «Кто эта Мёртл?» — «Она два года была его няней и ушла от нас три месяца назад». — «Незадолго до того, как его симптомы резко обострились?» — «Да».

Итак, Питер потерял важного в своей жизни человека — няню. Восточная девушка с приятным, тихим голосом, нежная и осторожная в обращении с ребенком, она была его главным утешением и опорой в эти годы, поскольку родители часто отсутствовали, занятые карьерой. За несколько месяцев до расставания с ней мальчик приобрел привычку довольно грубо нападать на няню, но девушка, казалось, воспринимала спокойно и даже с удовольствием его явно «мужской» подход. На ее родине такое поведение не только не было редким, но являлось нормой. Хотя, конечно, оно имеет смысл лишь как часть целой культуры. Мать Питера не могла отделаться от чувства, что в его внезапной мужественности и в том, как, с одобрения няни, эта мужественность манифестировалась, было что-то по существу неправильное. Действительно, происходящее не вполне соответствовало культуре, к которой принадлежала мать. Она обеспокоилась тем, что ее сын будет воспитан чужеземкой, и решила сама заняться его воспитанием.

Таким образом, няня ушла как раз во время пускающей первые ростки, провоцируемой и… неодобряемой маскулинности. Ушла она сама или ее уволили — едва ли это имело значение для ребенка. Важным было другое: мальчик принадлежал к социальному классу, использовавшему наемную работницу — заменителя матери из числа лиц иной национальности или представителей иного класса. Это с точки зрения ребенка вызывает ряд проблем. Если тебе нравится эрзац-мама, тогда собственная мать будет чаще оставлять тебя на ее попечение с чистой совестью. Если ты недолюбливаешь няню, мать все равно будет оставлять тебя с ней, хотя и с легким сожалением. Если ты очень не любишь няню и можешь провоцировать всевозможные инциденты, мать уволит ее, правда, лишь для того, чтобы нанять новую, похожую на прежнюю или еще хуже. А если случится так, что по той или иной причине няня тебе очень понравится, мать обязательно уволит ее раньше или позже.

В случае Питера еще одна обида (дополнительно к уже имевшейся травме) была нанесена письмом от няни. Она узнала о его состоянии и пыталась как можно убедительнее объяснить ему причину своего ухода. В первый раз, покидая их семью, она сказала мальчику, что выходит замуж и у нее будет свой ребенок. Это было довольно плохое объяснение, если принять во внимание его чувства к ней. Теперь бывшая няня сообщала, что просто перешла на другую работу. «Видишь ли, — объясняла она, — я всегда перехожу из одной семьи в другую, когда ребенок, за которым я присматриваю, подрастает. А мне больше всего нравится заботиться о малышах». Именно тогда что-то и произошло с Питером. Он попробовал быть большим мальчиком. Отец мало чем мог ему помочь, так как часто отсутствовал, занимаясь бизнесом. Мать дала ему понять, что мужское поведение в той форме, которую няня провоцировала или с которой мать просто мирилась, было неприемлемым. Няня же больше любила малышей.

Поэтому Питер «регрессировал»: стал более инфантильным и зависимым. А потом, в отчаянии от того, что может потерять еще больше, он остановился. Такое с ним бывало и раньше. Еще младенцем он впервые продемонстрировал свое упорство, задерживая пищу во рту. Позднее, когда его сажали на горшок и приказывали не вставать, он безрезультатно сидел до тех пор, пока мать не сдавалась. Теперь Питер дошел до продолжительной задержки стула, держал рот на замке, утратил экспрессивность, стал жестким.

Конечно, все это — один симптом со множеством связанных значений. Самое простое из них таково: я удерживаю то, что имею, и не собираюсь продвигаться ни вперед, ни назад. Но как видно из игры Питера, удерживаемый им объект можно было бы интерпретировать по-разному. Сначала Питер пытался удержать няню, веря в ее беременность, как бы становясь няней и симулируя собственную беременность. В то же время его общая регрессия показывала, что он стал еще и младенцем. И к нему, как к любому маленькому ребенку, няня могла бы вернуться. Фрейд называл это сверхдетерминацией значения симптома. Однако эти сверхдетерминированные пункты всегда оказываются систематически связанными. Мальчик идентифицируется с обоими партнерами утраченного взаимоотношения: он и няня, которая теперь носит в себе ребенка, и малыш, за которым ей нравится ухаживать. Подобные идентификации возникают в результате утрат. Скорбя по умершему, мы одновременно становимся покинувшим нас навсегда человеком и собой тех времен, когда наши с ним взаимоотношения находились в расцвете. Это способствует внешне весьма противоречивой симптоматике.

В случае с Питером ретенция (задержка) — модус, а элиминативный (выделительный) тракт — образцовая зона для того, чтобы представить в виде драмы сдерживание, приверженность и удержание в себе. Но когда все это стало выглядеть и ощущаться Питером так, как если бы он на самом деле носил в себе эквивалент младенца, мальчик вспомнил, что говорила его мать о родах и их опасности для матери и ребенка. И не мог освободиться ни от тревожных мыслей, ни от «ребенка».

Разъяснение ему этого страха привело к резкому улучшению, ослаблению беспокойства и тревог, пробудило самостоятельность Питера и его мальчишескую инициативность. Однако только вкупе с диетой и гимнастикой беседы с матерью и ребенком помогли, в конце концов, преодолеть ряд не столь сильных запоров.

2. Либидо и агрессия

Итак, мы познакомились с двумя патологическими эпизодами: одним — из жизни девочки, другим — из жизни мальчика. Эти случаи были выбраны потому, что их структура прозрачна и доступна наблюдению. Однако какого рода законами можно объяснить эти случаи?

Фрейд и ранние психоаналитики первыми заговорили о не отмеченных на психологической карте отверстиях тела как о зонах первостепенной важности для эмоционального здоровья и нездоровья. Разумеется, их теории основываются на наблюдениях за взрослыми пациентами и, вероятно, стоит хотя бы кратко показать, в каком отношении наблюдаемый в психоанализе взрослый мог бы обнаружить сходство с тем, что мы видели у больных детей.

Невротическая «анальность» взрослого может, к примеру, выражаться в ритуальной сверхозабоченности функционированием кишечника. Все это скрывается под маской тщательной гигиены или общей потребности в абсолютном порядке, чистоте и аккуратности. Другими словами, такой взрослый показался бы нам скорее «антианальным», чем «анальным». Ведь он питал бы одинаковое отвращение как к длительной ретенции, так и к беспечной элиминации. Однако сами эти антианальные избегания заставили бы его в конце концов уделять анальным вопросам больше внимания и энергии, чем уделяет обычный человек с умеренной склонностью к получению или отверганию удовольствия от физиологических отправлений организма.

Конфликт модусов ретенции и элиминации у анального пациента мог бы выразиться и в общей сверхсдержанности, укоренившейся в его характере. Тогда он был бы не в силах раскрепоститься и раздавал бы свое время, деньги и привязанности (неважно, в каком порядке) только при бережном соблюдении ритуалов и в установленные сроки. Но психоанализ открыл бы, что такой человек, более или менее сознательно, лелеет особенно грязные фантазии и крайне враждебные желания полного устранения избранных лиц, прежде всего тех, кто близок к нему и по необходимости вынужден претендовать на его внутренние сокровища. Иначе говоря, такой человек показал бы себя исключительно амбивалентным в привязанностях и не подозревал бы, что многие субъективные правды и неправды, которые стоят на страже его личных ограничений, являются, в то же самое время, автократическими попытками контролировать других. Хотя проявления его пассивной и ретентивной враждебности зачастую не распознаются ни им самим, ни его потенциальными жертвами, ему постоянно хочется уничтожать, исправлять или искупать содеянное в действительности или в фантазии. Но, подобно нашей маленькой пациентке с ее попытками уравновесить то, что она забирает, и то, что отдает, такой взрослый человек каждый раз оказывался бы в еще более глубоких конфликтах. И так же, как она, такой компульсивный взрослый в глубине души упорно желал бы наказания, поскольку для его совести (а она у него очень строга) легче быть наказанным, чем питать тайную ненависть и действовать свободно. Легче, потому что эгоцентрическая ненависть лишила его веры в искупительные свойства обоюдности. То, что у ребенка еще может выражаться по-разному и меняться, у взрослого стало твердым характером.

В реконструированной ранней истории таких больных Фрейд регулярно обнаруживал кризисы, подобные in statu nascendi[1], продемонстрированным нашими маленькими пациентами. Мы обязаны ему первой логичной теорией, которая учитывала все трагедии и комедии, разыгрывающиеся вокруг «отверстий» тела.

Он создавал эту теорию, пробиваясь сквозь лицемерие и притворную забывчивость — приметы того времени, когда «низшие» функции считались исключительно областью срама, сомнительных острот и больной фантазии. Фрейд был вынужден сделать вывод о сексуальной природе этих трагедий и комедий и решил описывать их именно как сексуальные. Он установил, что невротики и перверты[2] не только инфантильны в своем отношении к ближним, но и обычно ослаблены в генитальной сексуальности и склонны к получению явного или тайного удовлетворения и утешения от других телесных зон, помимо генитальной. Кроме того, их сексуальное недоразвитие и социальная инфантильность определенным образом связаны с ранним детством и, в частности, со столкновением импульсов их незрелых тел и непреклонных родительских методов воспитания. Фрейд пришел к заключению, что в течение следующих одна за другой стадий детства зоны, обеспечивающие особое удовлетворение, наделялись либидо. Это стремящаяся к удовольствию энергия, которая до недавних пор получала официальное и научное признание в качестве сексуальной лишь с окончанием детства, когда переходила в гениталии. Зрелая генитальная сексуальность, по Фрейду, есть конечный продукт детского сексуального развития, названного им поэтому прегенитальным. Только что описанный нами тип компульсивного невротика Фрейду представлялся типом, который, несмотря на откровенно антианальное поведение, был бессознательно фиксирован на (или частично регрессировал к) стадии детской сексуальности, названной анально-садистической.

Аналогично этому, другие эмоциональные беды оказываются фиксациями на других инфантильных зонах и стадиях или регрессиями к ним.

Например, люди с зависимостями, подобно младенцам, зависят от инкорпорации через рот или кожу веществ, которые вызывают у них чувство физического насыщения и эмоционального восстановления. Однако они не сознают, что отчаянно рвутся назад, в младенчество. Лишь когда они хнычут, хвастаются и вызывающе ведут себя, обнаруживаются их разочарованные и инфантильные души.

Маниакально-депрессивные больные чувствуют себя безнадежно опустошенными, лишенными какого бы то ни было содержания, либо наполненными чем-то плохим и враждебным, что необходимо уничтожить. Или же они настолько сочатся внезапным великодушием, что их ощущение могущества и богатства не знает границ и не терпит ограничений. Но им неизвестны ни источник, ни природа всех этих внутренних ценностей и неполноценностей.

Больные истерией, если это женщины, ведут себя так, будто любовные связи странным образом мучат, беспокоят, отталкивают и все же пленяют их. Генитально фригидные, они озабочены событиями, при ближайшем рассмотрении драматизирующими инцептивную роль женщины. Очевидно, они бессознательно одержимы своей сексуальной ролью, несмотря на то (или потому), что эта роль сделалась неприемлемой в далеком детстве.

Всем этим людям, страдающим от пагубной привычки, депрессии или подавления, почему-то не удалось интегрировать ту или иную детскую стадию, и они защищаются от соответствующих инфантильных паттернов — упорно, расточительно и безуспешно.

С другой стороны, на каждый поступок, который не был совершен благодаря подавлению, приходится совершенный поступок в форме перверсии. Среди взрослых есть такие, кто, отнюдь не скрывая свой инфантильный паттерн, получают самое полное сексуальное удовлетворение, на какое только способны, от стимуляции рта или ртом. Есть и такие, кто предпочитает анус другим отверстиям, пригодным для половых сношений. Встречаются перверты, которым прежде всего нужно пристально смотреть на чьи-то гениталии или показывать собственные. И есть перверты, влекомые желанием использовать гениталии импульсивно и без разбора, чтобы садистически «делать» других людей.

Поняв, наконец, систематическую связь между половыми актами, бессознательно желаемыми невротиками и открыто совершаемыми первертами, Фрейд принялся строить свою теорию либидо. Выходило, что это та сексуальная энергия, которой телесные зоны, помимо генитальной, наделяются в детстве и которая увеличивает специфические удовольствия от таких жизненных функций, как поглощение пищи, опорожнение кишечника и движение конечностей. Только после того, как определенный график прегенитальных назначений либидо успешно выполняется, сексуальность ребенка постепенно изменяется, переходя в недолговечную детскую генитальность. Она должна тотчас же стать более или менее «латентной», преобразованной и отклоненной от прямой цели. Ведь детородные органы еще не созрели, а первые объекты незрелого полового желания навсегда закрыты всеобщим табу инцеста.

Что касается следов прегенитальных желаний, все культуры в известной степени позволяют те или иные виды негенитальной сексуальной игры. Называть их перверсиями следовало бы лишь в том случае, если бы они имели тенденцию замещать или вытеснять собой господство настоящей генитальности. Однако значительное количество прегенитального либидо сублимируется, то есть отводится от сексуальных к несексуальным целям. Так, толика детского любопытства, касающегося «событий» в теле матери, может усилить желание мужчины понять действие механизмов и химических реакций. Или он может жадно впитывать «молоко мудрости» в тех случаях, когда прежде желал более осязаемой жидкости из более чувственных сосудов. Или же может собирать разные вещи во всевозможные коробки и ящики, а не перегружать ободочную кишку. В прегенитальных тенденциях, которые человек подавляет вместо того, чтобы перерастать, сублимировать или допускать их в сексуальную игру, Фрейд усматривал самый важный источник невротического напряжения.

Конечно, наиболее успешные сублимации составляют неотъемлемую часть культурных тенденций и не распознаются как сексуальные дериваты. Лишь тогда, когда какое-то занятие оказывается слишком усердным, крайне эксцентричным, подлинно маниакальным, его «сексуальное» начало можно распознать и у взрослых. Но здесь сублимация находится на грани распада и, вероятно, была неправильной с самого начала. Именно в этом врач Фрейд стал критиком своей викторианской эпохи. Его вывод: общество деспотично в требовании невозможных подвигов сублимации от своих детей. Верно, какое-то количество сексуальной энергии может и должно сублимироваться — общество на это рассчитывает. Так пожалуйста, отдайте обществу то, что ему принадлежит, но сначала передайте ребенку ту либидинозную витальность, которая и делает стоящие сублимации возможными.

Только тот, кому приходится осваивать сложнейший лабиринт психических нарушений и ординарных душевных вывихов, может сполна оценить, какой ясный свет был пролит на темные, глухие области теорией либидо. Либидо — это мобильная сексуальная энергия, содействующая как «возвышенным», так и «низменным» формам человеческих стремлений, а часто — тем и другим одновременно.

Однако широкие теоретические и терминологические проблемы остаются еще неразрешенными. Решив сосредоточиться на истинно релевантных для психологии вопросах, Фрейд пришел к заключению, что открыть сексуальность заново — это самая важная работа, которую предстоит сделать. И здесь исторический пробел пришлось заполнять с помощью терминологии, неожиданным образом смешивающей древнюю мудрость и современное мышление. Возьмем термин «истерия». Древние греки полагали или, во всяком случае, сформулировали, что у женщин истерия вызывается тем, что матка срывается с места. Якобы она блуждает по телу, сдавливая одно и блокируя другое. Для Фрейда матка, конечно, была генитальной идеей (а не детородным органом), которая, оказавшись отделенной от своей цели, вызывает блокировку подачи либидо к гениталиям (фригидность). Этот приток либидо мог быть направлен на какую-нибудь символическую ассоциацию с детскими зонами и модусами. В подобных случаях рвотные позывы, возможно, становятся защитным извержением наверху, предотвращающим взрыв подавленного полового желания внизу. Чтобы выразить, как либидинизация (поток либидо), отведенная от гениталий, проявляется в другом месте, Фрейд воспользовался языком современной ему термодинамики — терминами сохранения и преобразования энергии. В результате многие положения, имевшие статус рабочей гипотезы, становились незыблемыми истинами, на подтверждение которых с помощью наблюдения или эксперимента, казалось, не стоило даже тратить силы и время.

Великие новаторы всегда говорят на языке аналогий и притч своей эпохи. Фрейду тоже пришлось проявить мужество, чтобы широко применять в работе собственную, как он сам ее называл, «мифологию». Настоящий инсайт переживет свою первую, неуклюжую формулировку. По-моему, отношение Фрейда к либидо до некоторой степени сходно с трактовкой темы бури Джорджем Стюартом. Стюарт делает главный природный катаклизм центральным героем своей повести. Он описывает жизненный цикл и индивидуальность природного события. И это выглядит так, как если бы мир и населяющие его люди существовали только ради торжества бури, которая обогащает наше восприятие необычных событий вокруг и внутри нас. Аналогично, ранний психоанализ описывает человеческую мотивацию таким образом, как если бы либидо было первичной субстанцией, а отдельные эго — всего лишь защитными буферами и уязвимыми прослойками между этой субстанцией и неясным окружающим «внешним миром» произвольных и враждебных социальных условностей.

Но здесь врач идет дальше писателя, ибо учится исследовать и укрощать клиническими средствами те бури, которые сначала идентифицировал и описал. Обрисовав жизнь либидо, Фрейд увеличил наши теоретические познания и терапевтическую эффективность относительно всех ухудшений индивидуальной и групповой жизни, происходящих от неправильного обращения с чувственностью. Ему было ясно, да и нам, имеющим дело с новыми областями души (эго), другими типами пациентов (детьми, психотиками) и новыми приложениями психоанализа (общество), становится все яснее, что мы должны отыскать должное место теории либидо во всей полноте человеческой жизни. И хотя мы должны продолжать изучать жизненные циклы индивидуумов, описывая возможные превратности их либидо, мы не должны навязывать живым людям роли марионеток мифического Эроса. Это плохо и для терапии, и для теории.

Исследователь Фрейд, в свою очередь, пошел дальше врача Фрейда. Он не только объяснял и излечивал патологию. Обладая профессиональной подготовкой в области эволюционной физиологии, Фрейд показал, что сексуальность развивается стадиально; рост сексуальности он прочно связал со всем эпигенетическим развитием.

Когда Фрейд приступил к изучению проблемы пола, он обнаружил, что как популярная, так и научная сексология, по-видимому, считала секс новой реальностью, которая с наступлением половой зрелости внезапно входит в жизнь в результате недавно начавшихся физиологических изменений. Сексология тогда находилась на уровне развития средневековой эмбриологии, когда в ходу было понятие гомункулуса — микроскопического, но полностью сформировавшегося человечка. Считалось, что он живет в семени мужчины, а потом попадает в матку женщины, увеличивается в размерах и выходит в мир. Современная эмбриология предполагает эпигенетическое развитие — постепенный рост органов эмбриона. Думаю, что фрейдистские законы психосексуального развития в раннем детстве можно лучше всего понять благодаря аналогии с физиологическим развитием in utero[3].

В этой последовательности эпизодов развития каждый орган имеет свой срок возникновения. Фактор времени столь же важен, как и место зарождения. Если глаз, например, не возникнет в назначенное время, «он никогда не сможет сформироваться полностью, так как уже подошел срок для быстрого вырастания какого-то другого органа, и этот орган будет стремиться к господству над менее активной частью тела и подавлять запоздалую тенденцию к образованию глаза».

После того как орган начал возникать в должное время, еще один временной фактор определяет границы наиболее критической фазы его развития. «Чтобы полностью подавить или грубо видоизменить развитие определенного органа, нужно воздействовать на него на ранней стадии развития… После того как орган успешно появился из „Anlage“, его можно изуродовать или остановить в росте, но уже нельзя прерыванием роста уничтожить его природу и актуальное существование».

Орган, упускающий свой период доминирования, не только обречен на гибель в качестве отдельной сущности, но и подвергает опасности всю иерархию органов. «Приостановка быстро растущего органа временно подавляет его развитие, а преждевременная утрата главенства над каким-то другим органом делает невозможным для подавленной части тела возвратить свое влияние…» Результат нормального развития — правильное соотношение размера и функции органов тела: печень пригоняется по размеру к желудку и кишечнику, сердце и легкие уравновешиваются должным образом, а возможности сосудистой системы становятся соразмерны телу. Из-за приостановки развития один или несколько органов могут оказаться непропорционально маленькими, что нарушает функциональную гармонию и делает человека дефективным.

Нарушение «правильного темпа» и «обычной последовательности» развития может иметь результатом monstrum in excessu или monstrum in defectu[4]: «To обстоятельство, что нормальный индивидуум находится между такими двумя условными категориями уродств, означает только, что эти ненормальные отклонения являются простыми видоизменениями нормального состояния. Проистекают же они из необычного снижения темпов развития в течение определенных критических периодов».

Самый критический, с точки зрения возможных органических уродств, период приходится на несколько месяцев перед рождением. Как только ребенок родился, или, другими словами, его тело «успешно появилось из „зачатка“», можно быстро установить, что оно еще слишком несовершенно для интегрированного созревания. «Доцеребральный» комок плоти, приспособленный лишь к медленному развитию, младенец уже оставил химический обмен с маткой ради материнской заботы в рамках характерной для данного общества системы воспитания. В специальной литературе описано, как созревающий организм продолжает меняться, развивая теперь уже не новые органы, а предписанную последовательность локомоторных, сенсорных и социальных способностей. Психоанализ добавил к этому понимание переживаний и конфликтов, благодаря которым индивид становится отличным от других лицом. Мы можем иметь дело с формальными, признанными в обществе характеристиками ребенка, измеряемыми с помощью специально разработанных тестов (поскольку эти характеристики являются очевидными шагами к определенным умениям). Или же мы можем столкнуться с неформальными особенностями, которые становятся предметом открытого восхищения или тайного беспокойства матерей. В любом случае, важно сознавать следующее. В последовательном приобретении важного жизненного опыта здоровый ребенок, хотя бы при частично правильном руководстве, просто подчиняется внутренним законам развития. В перинатальный период эти законы формировали один орган за другим, а теперь создают непрерывный ряд возможностей для взаимодействия с окружающими людьми. Хотя такое взаимодействие широко варьируется от культуры к культуре, что мы покажем немного погодя, правильный темп и правильная последовательность остаются решающими факторами.

Итак, с точки зрения «экономики либидо» можно, вероятно, сказать, что у двух наших пациентов были нарушены темп и последовательность импульсов, дающих начало развитию. Эти дети застряли на теме анальной ретенции и элиминации подобно граммофонной пластинке с поврежденной дорожкой. Они неоднократно регрессировали к младенческим темам и не раз терпели неудачу в попытках продвинуться к следующей теме — умению справляться с любовью к значимым людям противоположного пола. О любви Энн к отцу рассказал мощный выброс маниакальной радости в тот момент, когда она отдала три блестящих машинки игрушечному отцу. В истории же Питера его фаллическое поведение в отношении няни непосредственно предшествовало патогенным событиям. Теория либидо позволила бы предположить, что ректальное выталкивание кала в одном случае и его накапливание в ободочной кишке в другом случае одно время доставляло этим детям сексуальное удовольствие. Теперь они снова пытались этого удовольствия достичь, но из-за несовершенства своей тормозной системы вынуждены были регрессировать дальше и основательнее, чем ожидалось. Все же, перестав быть невинными младенцами, получающими наслаждение от еще ненатренированного кишечника, Энн и Питер, по-видимому, доставляют себе удовольствие, фантазируя об изгнании ненавистных персон (вспомните, как Энн вышвырнула игрушечную мать) и удержании любимых. Результатом того, что они делали, при всех пугающих последствиях, было садистическое торжество над родителями, желавшими управлять ими. Без сомнения, когда та маленькая девочка ранним утром, перепачканная, сидела в своей кровати и ждала появления матери, в ее глазах, наряду со страхом, читалось и торжество. А в отсутствующем выражении лица мальчика проскальзывало тихое, скрытое удовлетворение даже тогда, когда ему было явно не по себе от раздувшегося живота. Из своего весьма неприятного опыта бедные матери знали, что реагировать на тиранию ребенка методами, продиктованными раздражением и гневом, означало лишь ухудшить положение. Что ни говори, а эти дети любили и хотели быть любимыми, предпочитая радость достижения торжеству провала. Не путайте ребенка и его симптом.

Кто-то, возможно, скажет, что дети, испытывающие такие переживания, находятся во власти второй первобытной силы, которая предусматривается психоаналитической системой вслед за либидо, а именно во власти инстинкта разрушения, инстинкта смерти. Не буду комментировать эту проблему, так как по существу она носит философский характер и имеет под собой изначальную привязанность Фрейда к мифологии первобытных инстинктов. Введенная им терминология и развернувшиеся вокруг нее долгие споры затмили собой клиническое изучение силы, которая, как можно увидеть, фигурирует в большинстве наших материалов, но никак не разъясняется. Я говорю о ярости, возникающей всякий раз, когда действие, важное для ощущения человеком собственной власти, наталкивается на препятствие или сдерживается. Что происходит с такой яростью, когда ее необходимо подавить, и каков ее вклад в иррациональную враждебность и жажду разрушения у человека, — очевидно, один из самых важных вопросов психологии.

Чтобы определить, какого рода силы задействованы в данной клинической ситуации, возможно, полезнее узнать, чего же именно мы должны добиваться. Может быть, прояснив нашу функцию в конкретной ситуации, мы сможем вступить в схватку с теми силами, которые пытаемся понять. Я бы сказал, что наша задача — восстановить взаимодействие между больным ребенком и его родителями, чтобы вместо множества бесплодных, мучительных и разрушительных попыток контроля друг над другом установилось взаимное регулирование, возвращающее самоконтроль и ребенку, и родителю.

Увы, рецепт не исправляет диагноз. Взрослея одновременно, члены семьи склонны утрачивать взаимное регулирование как группа. В результате этого каждый член семьи каким-то образом утрачивал самоконтроль, соответствующий его возрасту и семейному статусу. Вместо того, чтобы контролировать себя и помогать взаимному регулированию группы, каждый ее член искал и находил суррогаты управления — области автономии, исключающие других. Родители обретали их в лихорадочной работе и общественной жизни, дети — в единственной принадлежащей им области кажущейся абсолютной автономии, а именно в собственных телах. Аутоэротизм — важное оружие в этой партизанской войне, поскольку оно дает ребенку кажущуюся независимость от утраченной взаимности с другими. Однако подобная эгоцентричная автономия скрывает истинное положение. Ибо, по-видимому, получая удовольствие от зон своего тела, ребенок использует модусы органа во враждебных фантазиях. В этих фантазиях он контролирует, узурпирует других с садистским или мазохистским акцентом. Именно этот вывих, этот невольный поворот против себя или других заставляет определенный орган стать средством выражения и распространения агрессии в более обычном и враждебном смысле. До того как такой поворот происходит, модусы органа являются наивными, то есть довраждебными паттернами исследования, достижения, установления взаимоотношений: таково значение адгрессии (ad-gression) до ее превращения в агрессию (aggression).

Родители, которые имеют дело с несколькими детьми, должны быть постоянно готовы принять вызов и развиваться вместе с ними. Неправильно считать, что родитель «обладает» такой-то личностью в момент рождения ребенка и пребывает в статичном состоянии, сталкиваясь с бедным маленьким созданием. Ибо это слабое, постоянно меняющееся крохотное существо ведет за собой всю семью. Малютки контролируют и воспитывают свои семьи в не меньшей степени, чем сами подвергаются контролю с их стороны. Можно сказать, семья воспитывает малыша, пока он воспитывает семью. Какие бы образцы реакций ни задавались биологией и какой бы график ни предопределялся эволюцией, мы должны считаться с тем, что существует ряд возможностей для изменения характера взаимного регулирования.

Может показаться, что я бросаю эту мысль, так как перехожу к тому, что Фрейд называл детскими прегенитальными стадиями и эрогенными зонами. Но я попытаюсь перекинуть мостик от клинического опыта к результатам научных наблюдений за обществами, поскольку собираюсь снова говорить о биологически обусловленных возможностях, которые создаются организмом ребенка. Я не думаю, что психоанализ может оставаться рабочей системой исследований, если опускать основные биологические формулировки. Пусть даже они нуждаются в периодическом пересмотре.

По семантическим и концептуальным причинам следующий раздел будет самым трудным как для читателей, так и для меня. Я указал место, где мы стоим на этой, клинической стороне берега. Теперь нужно навести мост, предполагаемый конец которого на другом берегу пока еще не виден читателю.

Чтобы облегчить себе задачу, по мере продвижения вперед я буду воссоздавать последнюю версию карты прегенитальности, впервые вынесенную мною на суд читателей более десяти лет назад. Возможно, это также облегчит и труд сегодняшнего читателя. Желая предоставить ему полную свободу быть самим собой, я постараюсь излагать эту тему так, чтобы то, что вообще доступно пониманию, можно было понять как с картой, так и без нее. Под словом «понять» я имею в виду, что читатель сможет сверить свои знания и лексикон, с моей формулировкой данной проблемы. Природа этой проблемы такова, что ее описание и оценки должны различаться от наблюдателя к наблюдателю и от периода к периоду. Исходя из наших собственных наблюдений, мы пытаемся составить карту-схему порядка и хода релевантных событий.

События какого рода мы хотим нанести на карту? Насколько «нормативны» (в статистическом смысле) эти события? Насколько диагностичны и прогностичны наши карты?

Давайте рассмотрим нормативное поведение маленького мальчика перед зеркалом, изучаемое Гезеллом. Исследователь, намеревающийся изучить «перцептуальное, интеллектуальное и приспособительное поведение» ребенка в возрасте 56 недель, «довольно решительно» поднимает занавеску с настенного, в полный рост зеркала, перед которым помещен ребенок.

Отмечается, что обнаженный маленький мальчик попеременно рассматривает свое изображение и изображение исследователя, наклоняется вперед, шлепает ладошкой по зеркалу, становится на колени, приближается и отодвигается от зеркала, «прикасается к зеркалу ртом», резко отстраняется и т. д. Арнольд Гезелл однажды показал мне серию оригинальных фотографий, не включенных в «Атлас», где было ясно видно, что пенис мальчика находился в состоянии эрекции. Этот эпизод сексуального поведения, отнюдь не ненормальный, разительно отличается от последовательности эпизодов, которые были признаны нормативными. Такое поведение не предвиделось в рамках теста и, если можно так выразиться, явилось без приглашения в чистую и непорочную компанию. Оно кажется неуместным по культурным соображениям: когда зоологи вторглись в сферу человеческой сексуальности, мы еще не экспериментировали с сексуальностью. Оно кажется неуместным и по соображениям систематичности, так как такое сексуальное поведение случается не по графику. В определенной ситуации оно может появиться, а может и не появиться; следовательно, оно «ненормативно». Но если такое поведение все же случается, да еще и в неподходящий момент, если кто-то из близких, например мать или гувернантка, считают, что такого не должно быть, то оно может (хотя и необязательно) вызвать у наблюдателя сильную реакцию. Быть может, наблюдатель просто озадаченно изменит голос, а может, поведет себя более нейтрально. Это может (хотя и необязательно) быть связано с человеком или с циклом жизни, который определит отношение ребенка к себе, к сексу, к окружающему миру. И если такое случится, то психоаналитику могут потребоваться многие месяцы на реконструкцию, для которой любые нормативные схемы оказываются бесполезными. Ведь этот пункт поведения касается области тела, богато наделенной нервными окончаниями и снабжаемой постоянно усложняющимися коннотациями через обратную связь со стороны окружающей среды.

В таком случае то, что мы должны попытаться нанести на карту, представляет собой примерную последовательность стадий, во время которых, согласно клиническим и обыденным знаниям, нервная возбудимость, а также координация «эрогенных» органов и избирательной реактивности значимых людей в окружении ребенка легко могут вызывать решающие (по последствиям) столкновения.

3. Зоны, модусы и модальности

А. Рот и органы чувств

Первое такое столкновение случается, когда новорожденного, лишившегося симбиоза с материнским телом, прикладывают к груди. Его врожденная и более или менее координированная способность регулярно принимать пищу через рот отвечает такой же координированной способности матери и общества кормить и заботиться о нем. На этой стадии младенец живет и любит посредством рта, тогда как его мать живет и любит посредством груди. У нее это сильно зависит от любви других, в которой она может не сомневаться, от самооценки, сопровождающей акт кормления, и от реакции новорожденного. Для него оральная зона — только центр первого и генерального модуса приближения, а именно инкорпорации. Сейчас младенец зависит от доставки всех видов «материи» к рецептивным входам своего организма. По меньшей мере в течение нескольких недель он способен реагировать лишь там и тогда, где и когда вещество вводится в его поле действия. Так же, как теперь малыш расположен и способен сосать подходящие объекты и глотать любую подходящую жидкость, ими выделяемую, вскоре он оказывается готовым и способным «вбирать» глазами то, что попадает в его зрительное поле. Как если бы он был почти готов удерживать предметы, младенец разжимает и сжимает кулачок, если его правильно стимулируют. Его тактильные рецепторы также, по-видимому, воспринимают приятное на ощупь.

Однако все эти готовности весьма уязвимы. Чтобы его первый личный опыт мог не только поддерживать в нем жизнь, но и содействовать координации его дыхания и метаболических и циркулярных ритмов, «питание» его органов чувств должно иметь правильную интенсивность и происходить в надлежащее время. В противном случае его открытость мгновенно сменяется диффузной защитой. Тогда, хотя и совершенно ясно, что необходимо для поддержания жизни малыша (определенный минимум питания) и что исключено, чтобы он не умер или не получил сильной задержки в росте (допустимый максимум фрустрации), существует увеличивающаяся зона свободы в отношении допустимого. В разных культурах разное представление о том, что полезно, а что совершенно необходимо. Некоторые народы считают, что малыша, дабы он не выцарапал себе глаза, обязательно нужно туго пеленать в течение большей части суток на протяжении большей части первого года жизни, что его следует качать или кормить всякий раз, когда он захнычет. Другие полагают, что малыш должен почувствовать свободу своих строптивых конечностей как можно раньше, и уж конечно, его следует кормить через определенные промежутки времени, даже если он буквально побагровеет от крика. Все это зависит от главной цели и системы культурных ценностей. Как будет показано в следующей главе, в произвольном с виду многообразии культурных условий есть, по-видимому, внутренняя мудрость или, по крайней мере, неосознаваемая спланированность. Гомогенные культуры фактически обеспечивают в более поздней жизни противовесы тем самым желаниям, страхам и вспышкам ярости, которые они провоцировали в детстве. Что «хорошо для ребенка», что может происходить с ним, будет зависеть от того, кем он обязан стать и где.

Однако, хотя модус инкорпорации и господствует на этой стадии, нелишне знать о том, что функционирование любых телесных зон с впускными-выпускными отверстиями требует наличия всех модусов в роли вспомогательных. Поэтому на первой инкорпоративной стадии имеет место сжимание челюстей и десен (второй инкорпоративный модус), отрыгивание и сплевывание (элиминативный модус), а также смыкание губ (ретентивный модус). У энергичных малышей можно даже заметить общую интрузивную тенденцию всего шейно-головного отдела — стремление прикрепиться к соску и как бы вжаться в материнскую грудь (орально-интрузивный модус). Любой из этих вспомогательных модусов может быть особенно ясно выраженным у одних и оказаться едва заметным у других детей; значит, такие модусы имеют возможность стать господствующими из-за недостатка или утраты взаимного регулирования с источниками пищи и орального наслаждения.

Взаимодействие одной зоны со всеми модусами схематически изображено на первом слое нашей карты (рис. 1). Каждый большой круг символизирует целый организм. Внутри него мы различаем три зоны: (a) — орально-сенсорную, которая включает лицевые отверстия и верхний отдел органов питания; (b) — анальную, то есть выделительные органы; (c) — гениталии. Особое значение здесь придается неврологической связности, а не анатомической близости: уретральный тракт, например, — это и часть анальной, и часть генитальной зоны, в зависимости от задействованных иннерваций.

Рис. 1

Каждый маленький кружок символизирует модус органа:

1 = инкорпоративный 1

2 = инкорпоративный 2

3 = ретентивный

4 = элиминативный

5 = орально-интрузивный

На первой оральной стадии (I) первый инкорпоративный модус доминирует в оральной зоне. Однако мы предпочитаем называть эту стадию орально-респираторно-сенсорной. Дело в том, что первый инкорпоративный модус в данное время преобладает в поведении всех этих зон, включая кожный покров в целом. Органы чувств и кожа восприимчивы и все более требуют подходящей стимуляции. Генерализация инкорпоративного модуса из его центра в оральной зоне на все чувствительные зоны поверхности тела изображена обводкой контура большого круга в квадрате I_1.

Остальные окружности (2, 3, 4, 5) символизируют вспомогательные модусы: второй орально-инкорпоративный (= кусание), орально-ретентивный, орально-элиминативный и орально-интрузивный. Эти модусы становятся в той или иной мере важными в зависимости от темперамента индивидуума. Но они подчиняются первому инкорпоративному модусу, если только совместное с кормящей матерью регулирование этой зоны не нарушается утратой внутреннего контроля у малыша или нефункциональным поведением со стороны матери.

Примером недостатка внутреннего контроля мог бы служить пилорический спазм, выталкивающий пищу обратно вскоре после всасывания. В таких случаях орально-элиминативный модус занимает место рядом с предположительно господствующим инкорпоративным модусом. Вместе они систематически дополняют опыт грудного младенца, что при тяжелых формах нарушения и неправильном отношении к нему может раз и навсегда определить основную ориентацию индивидуума. Возможное последствие — раннее чрезмерное развитие ретентивного модуса, приводящее к смыканию рта. Оно превращается в генерализированное недоверие ко всему входящему, поскольку не склонно оставаться.

Примером утраты взаимного регулирования с материнским источником питания служит привычка матери отдергивать сосок груди, потому что ребенок слишком сильно его сжал или из-за боязни, что он это сделает. В подобных случаях оральный механизм обеспечивает не расслабленное сосание, а способствует формированию преждевременного развития рефлекса кусания. Наш клинический материал часто говорит о том, что такая ситуация служит моделью для одного из самых радикальных нарушений межличностных отношений. Некто надеется что-то получить — но источник отнимают. В ответ некто пытается рефлекторно задержать его и потребить. Но чем сильнее он его удерживает, тем решительнее источник удаляется. Однако давайте оставим клинику и вернемся к нормативному поведению.

По мере расширения пределов сознавания, координации и отзывчивости младенец знакомится с воспитательными шаблонами своей культуры и тем самым узнает основные модальности человеческого существования, каждую — в лично и культурно значимых отношениях. Эти основные модальности прекрасно отражены в базовом английском, который предельно ясен и точен, когда на его долю выпадает определение интерперсональных связей. Поэтому, к великому нашему облегчению, мы можем воспользоваться здесь запасом простейших английских слов вместо того, чтобы изобретать новые латинские комбинации.

Получать — в значении не «достигать, добиваться», а воспринимать и принимать то, что дают. Получение — первая социальная модальность, постигаемая в жизни. Ее название звучит проще, чем она есть на самом деле. Действующий на ощупь и лабильный организм новорожденного узнает эту модальность только тогда, когда научается регулировать системы своих органов в соответствии с теми способами, с помощью которых материнская среда интегрирует методы ухода за ребенком. То есть оптимальная совокупная ситуация, подразумеваемая готовностью малыша получать то, что дают, состоит в его взаимном регулировании с матерью. А мать позволяет ему развивать и координировать способы получать по мере того, как она развивает и координирует способы давать. Эта координация награждается либидинальным удовольствием — удовольствием, весьма неполно передаваемым термином «оральное». По-видимому, рот и сосок — всего лишь центры общей ауры сердечного тепла и взаимности, которой наслаждаются и на которую отзываются релаксацией не только эти центральные органы, но и оба организма в целом. Развиваемая таким образом взаимность релаксации имеет важнейшее значение для первого опыта дружественной непохожести. Можно сказать (и в этом есть что-то мистическое), будто получая то, что дают, и научаясь заставлять другого делать для него желаемое, малыш развивает необходимую основу эго, чтобы самому стать дающим. Когда этого не происходит, ситуация взаимного регулирования распадается на множество разобщенных попыток контролировать друг друга путем принуждения или фантазии (вместо взаимодействия). Малыш будет пытаться посредством беспорядочной активности получить то, что не в состоянии получить главным способом — сосанием. Он станет изнурять себя или сосать палец, не замечая больше ничего вокруг. Мать, не умея расслабиться во время болезненной поначалу процедуры кормления грудью, тоже может пытаться силой решить проблемы, упорно вталкивая сосок в рот малыша или нервно меняя часы кормления и питательные смеси.

Разумеется, существуют методы облегчения такого положения. Можно поддерживать взаимодействие, давая малышу то, что он способен получить, посредством хороших искусственных сосок. Таким образом упущенное орально путем насыщения других рецепторов, помимо оральных, компенсируется удовольствием малыша от того, что его держат на руках, согревают, улыбаются и говорят с ним, укачивают и т. д. Мы не должны ослаблять коррективную изобретательность. Однако нам кажется, что если мы потратим совсем немного нашей драгоценной энергии на продуманные превентивные меры, то сможем содействовать лечению и сделать его проще.

Перейдем теперь ко второй стадии, в течение которой способность приближать(ся) более активно и направленно, а также получаемое от этого удовольствие растет и обретает более зрелый характер. Прорезаются зубы, а с ними — удовольствие кусать что-нибудь твердое, прокусывать и откусывать кусочки от чего-либо. В случае короткой конфигурационной игры можно увидеть, что модус кусания способствует объединению ряда других активностей (как это было в случае с первым инкорпоративным модусом). Глаза — поначалу относительно пассивная система, принимающая впечатления по мере того, как они поступают, — научились к этому времени сосредоточиваться на объекте, отделять и «выхватывать» предметы из неясного фона и прослеживать их движение. Органы слуха также научились различать значимые звуки, относить их к определенному месту и направлять соответствующее изменение позы (подъем и поворачивание головы, подъем и поворачивание верхней части тела). Руки научились тянуться, а кисти — хватать предметы более целенаправленно.

Вместе со всем этим устанавливается ряд интерперсональных паттернов, сосредоточенных на социальной модальности взятия и удерживания разных предметов — и тех, что предлагаются и отдаются более или менее свободно, и тех, которые имеют более или менее выраженную тенденцию ускользать. По мере того как малыш научается менять позы, перекатываться со спины на живот, приподниматься и садиться в кроватке, совершенствуются механизмы схватывания, исследования и присваивания всего, что находится в пределах досягаемости.

Итак, дополним нашу карту этой второй стадией (рис. 2).

Рис. 2

На стадии II в оральной зоне доминирует модус 2 (инкорпорация посредством кусания). Прогресс при переходе от стадии I к стадии II (и затем — к последующим стадиям) представлен на карте движением по диагонали направо и вверх. В данном случае прогресс означает, что либидо ребенка со временем идет дальше, чтобы наделить силой второй модус органа. А тот, в свою очередь, поведет к интеграции новой социальной модальности — взятия. Таким образом, новая стадия означает не зарождение новой зоны или модуса, а лишь готовность узнать их больше на собственном опыте, управлять ими более координированно и наиболее полно усвоить их социальное значение.

Что если этому прогрессу мешать, ускоряя или задерживая его? Тогда отклонения должны идти в горизонтальном или вертикальном направлениях. Горизонтальное отклонение (I_1 — I_2) соответствует преждевременному продвижению к модусу следующей стадии (рот малыша, вместо того чтобы сосать без напряжения, крепко сжимается). Вертикальное отклонение (I_1 — II_1) означает «прилипание» к модусу, который приносит удовлетворение. Горизонтальное отклонение приводит к фиксации зоны, когда индивидуум держится за получение оральных удовольствий от особенностей различных модусов. Вертикальная фиксация — это фиксация модуса, когда индивидуум склонен чрезмерно проявлять модус 1 в различных зонах. Он всегда хочет получать, независимо от того, участвуют ли в этом рот и органы чувств либо другие отверстия, рецепторы или формы поведения. Данный вид фиксации позже перемещается к другим зонам.

Однако на этой стадии даже самое доброжелательное окружение не способно уберечь малыша от травматического изменения — одного из самых жестоких изменений, ведь ребенок еще так мал, а встающие на его пути трудности безграничны. Я говорю об общем развитии импульсов и механизмов активного хватания, о прорезывании зубов и близости этого процесса к процессу отнятия от груди и отделения от матери, которая может вернуться к работе или снова забеременеть.

Именно здесь «добро» и «зло» входят в мир ребенка, если его базисное доверие к себе и другим уже на первой стадии не пошатнули чрезмерно провоцируемые или затягиваемые параксизмы ярости и изнеможения. Конечно, невозможно знать, что чувствует младенец, когда его зубы «с трудом пробиваются изнутри». И происходит это в той самой ротовой полости, которая до этого времени была главным локусом удовольствия, главным образом удовольствия. Невозможно также узнать, какого рода мазохистская дилемма возникает в результате того, что напряжение и боль, причиняемые режущимися зубами (этими внутренними диверсантами!), можно облегчить, только кусая еще сильнее. Это, в свою очередь, добавляет к телесной социальную дилемму. Если кормление грудью продолжается на стадии кусания (что, в общем, всегда было нормой), малышу необходимо научиться сосать не кусая, чтобы у матери не было повода отдергивать сосок от боли или раздражения. Наша клиническая работа показывает, что этот момент в ранней истории индивидуума может быть началом трагической разделенности. Она проявляется в том, что гнев, обращенный на мучающие ребенка зубы, направленный против матери, которая лишает его удовольствия, и ярость, вызванная гневом, сливаясь вместе, ведут к сильному смятению садистского и мазохистского характера, как будто ребенок разрушил единство с материнской средой. Эта самая ранняя катастрофа в отношении индивидуума к себе и к миру, вероятно, служит онтогенетическим вкладом в библейское сказание о рае, где первые люди на земле навсегда потеряли право срывать без усилий плоды, отданные в их распоряжение. Они вкусили запретное яблоко и тем самым прогневили Бога. Мы должны понять, что огромная глубина, равно как и универсальность этого сюжета, свидетельствуют, по-видимому, о большей (чем принять считать) важности раннего отрезка истории индивидуума. Следует стремиться к тому, чтобы такое раннее единство младенца с матерью было глубоким и приносящим удовлетворение, чтобы малыш подвергался действию этого неизбежного «зла» в человеческой природе умеренно и, по возможности, без отягчающих обстоятельств, да еще получая соответствующее утешение.

Рассматривая первую оральную стадию, мы говорили о взаимном регулировании способа ребенка принимать то, в чем он нуждается, и способов матери (культуры) давать ему это. Однако есть стадии, на которых ярость и гнев неминуемо проявляются так, что взаимное регулирование посредством дополняющего поведения не может служить подходящей для них моделью. Приступы ярости от режущихся зубов, вспышки раздражения от мышечного и анального бессилия, неудачи падения и т. д. — все это ситуации, в которых интенсивность импульса приводит к его собственному угасанию. Родители и культуры используют и даже эксплуатируют эти инфантильные схватки с внутренними «гремлинами» для подкрепления своих внешних требований. Но родители и культуры должны также отвечать запросам этих стадий и заботиться о том, чтобы первоначальная взаимность практически не терялась в процессе продвижения от фазы к фазе. Поэтому отнятие от груди не должно быть для малыша внезапной утратой и лишением успокаивающего присутствия матери. Исключением может быть гомогенная культура, когда можно быть уверенным, что ребенок будет ощущать других женщин практически как родную мать. Резкая утрата любви матери, к которой ребенок уже привык, без подходящей замены, в это время может привести (при прочих отягчающих условиях) к острой младенческой депрессии или к неострому, но хроническому состоянию печали, способному придать депрессивный оттенок всей дальнейшей жизни. Но даже при самых благоприятных обстоятельствах эта стадия оставляет эмоциональный осадок первородного греха и осуждения и всеобщей ностальгии по потерянному раю.

В таком случае оральные стадии формируют у младенца начала базисного чувства доверия и базисного чувства недоверия, которые остаются эндогенным источником примитивной надежды и обреченности на всем протяжении жизни. Они будут рассмотрены позднее в качестве первого нуклеарного конфликта развивающейся личности.

Б. Выделительные органы и мускулатура

Говоря о самосохранении, Фрейд предполагает, что в самом начале жизни либидо связано с потребностью поддерживать жизнь с помощью сосания всего, что можно пить, и кусания того, что можно есть. Но вряд ли простое поглощение пищи объясняется только либидинальной потребностью. Леви в своих известных экспериментах со щенками и цыплятами показал, что у них, помимо простого потребления пищи, существует самостоятельная потребность в определенном дозировании сосания и клевания соответственно. У людей, живущих в большей степени благодаря обучению, чем инстинкту, предполагается и большая культурная изменчивость в отношении врожденных и приобретенных величин потребности. Сейчас мы рассматриваем потенциальные паттерны, которые, с одной стороны, не следует игнорировать или сокращать настолько, что появится риск возникновения неполноценности. С другой стороны, они должны особым образом провоцироваться посредством средовых процедур. Тем не менее ясно, что оральный эротизм и развитие социальных модальностей «получения» и «взятия» опирается на потребность дышать, пить, есть и расти за счет всасывания.

Какова же самосохраняющая функция анального эротизма? Прежде всего, процедура опорожнения кишечника и мочевого пузыря становится более приятной благодаря чувству благополучия (в словесной форме: «отлично!»). Это чувство с самого начала жизни должно компенсировать частый дискомфорт и напряжения, испытываемые в процессе того, как кишечник учится выполнять свою повседневную работу. Два усовершенствования постепенно придают анальному опыту необходимую полноту. Это заключается в наступлении более регулярного стула и общем развитии мышечной системы, которое добавляет объем добровольного расслабления, выпускания и сбрасывания к объему жадного присвоения. Оба эти усовершенствования говорят о большей способности чередовать удерживание и выталкивание по желанию. Поскольку речь идет об анальности в узком смысле слова, на этой стадии очень многое зависит от того, стремится ли культурная среда сколько-нибудь серьезно относиться к анальной функции. Мы увидим, что есть культуры, где родители игнорируют анальное поведение и предоставляют старшим детям отводить в кусты начинающего ходить малыша. Делается это для того, чтобы его желание соблюдать нормы в этом вопросе постепенно совпало с желанием подражать его старшим братьям или сестрам. Однако наша западная цивилизация относится к данному вопросу более серьезно, и степень ее давления на индивидуума зависит от распространенности нравов среднего класса и идеального образа организма, приученного выполнять некоторые функции автоматически. Подобные нравы предполагают, что раннее и строгое приучение к туалету не только сохраняет приятной домашнюю атмосферу, но совершенно необходимо для развития аккуратности. Так это или нет, мы обсудим позднее. Но, несомненно, среди невротиков нашего времени есть и компульсивный тип, отличающийся большей механической аккуратностью, пунктуальностью и бережливостью (в любви так же, как и в испражнениях), чем это было бы полезно для него, а в долгосрочной перспективе — и для общества. Выработка навыка, связанного с опорожнением кишечника и мочевого пузыря, стала, пожалуй, бесспорно травмирующим моментом воспитания ребенка в широких кругах нашего общества.

Что в таком случае делает анальную проблему столь трудной?

Анальная зона больше любой другой приспособлена к проявлению стойкой приверженности противоречивым импульсам, потому что она прежде всего — модальная зона для двух конфликтующих модусов подхода, которые должны сменять друг друга, а именно модусов ретенции и элиминации. Кроме того, сфинктер — это лишь часть мышечной системы с ее общей дуальностью ригидности и релаксации, флексии и экстензии. Развитие мышечной системы дает ребенку гораздо большую власть над средой в виде умения доставать и держать, бросать и толкать, приближать к себе и удерживать предметы на расстоянии. Вся эта стадия, которую немцы назвали стадией упрямства, становится сражением за автономию. По мере того как малыш обретает бо́льшую независимость, он описывает свой мир в категориях «я» и «ты», «мне» и «мое». Любая мать знает, каким сговорчивым может быть ребенок на этой стадии, если он решил, что хочет делать то, что ему вменяют в обязанности. Однако весьма трудно найти правильный способ заставить малыша захотеть сделать именно это. Всем матерям знакомо, как ребенок (находящийся на этой стадии развития) может нежно прижиматься к взрослому и как жестоко он вдруг пытается его оттолкнуть. В том же возрасте дети склонны копить (тайно хранить) разные предметы и выбрасывать их, цепко держаться за свое имущество и выкидывать свои вещи из окна. Все эти на вид противоречивые склонности мы описываем как ретентивно-элиминативные модусы.

Что касается развиваемых на этой стадии новых социальных модальностей, то особое значение придается простой антитезе отпускания и удерживания. Их пропорция и последовательность исключительно важны для развития как отдельной личности, так и коллективных аттитюдов.

Взаимное регулирование теперь сталкивается с самым суровым испытанием. Если внешний контроль вследствие жесткой или слишком ранней выработки навыка будет требовать лишить ребенка возможности постепенно и без принуждения освоить управление кишечником и другими амбивалентными функциями, малыш снова окажется перед необходимостью двойного бунта и двойного поражения. Лишенный власти в собственном теле (часто боящийся своих фекалий, как если бы они были враждебными чудовищами, обитающими в его внутренностях) и бессильный во внешнем мире, он снова будет вынужден искать удовлетворения и контроля либо посредством регрессии, либо посредством фальшивой прогрессии. Другими словами, ребенок вернется к более раннему, оральному контролю, то есть контролю путем сосания пальца и превращения в хнычущее и требующее заботы существо. Или же он станет враждебным и назойливым, использующим свои фекалии в качестве «боеприпасов» и симулирующим автономию — способность действовать, ни на кого не опираясь, которую он на самом-то деле не приобрел. В двух наших «образцах» патологии мы наблюдали регрессию к этому положению.

Добавляя к нашей карте анально-уретрально-мышечную стадию, мы приходим к варианту, изображенному на рис. 3.

Рис. 3

Диагональ протянулась до установления ретентивного (3) и элиминативного (4) модусов в анально-уретральной зоне (нижняя часть кругов) на новой стадии III. Обводка контуров кругов снова показывает распространение на всю развивающуюся мышечную систему этих модусов. Прежде чем служить более сложным и разнообразным целям, эти модусы, должно быть, приобрели определенную форму самоконтроля в отношении дуальной экспрессии, такую как отпускание и удерживание. Там, где такой контроль нарушен недоразвитиями в анально-уретральной сфере, возникают прочные акценты на ретенции и/или элиминации в самой зоне (спастическая прямая или ободочная кишка), в мышечной системе (общая вялость или ригидность), в навязчивой фантазии (параноидальный страх враждебных субстанций внутри собственного тела) и в социальных сферах (попытки контролирования среды посредством компульсивной систематизации).

Здесь уже можно проиллюстрировать клиническое применение этой пока еще незаконченной карты. Выше мы отмечали, что наш анально-ретентивный пациент (мальчик) в раннем младенчестве какое-то время сопротивлялся кормлению, задерживая пищу во рту и вообще сжимая рот. Такое «девиантное» развитие могло бы не оставить того серьезного следа, какой имел место в данном случае, можно отметить на нашей карте обводкой (II_3). Мальчик, отказываясь от попытки удержать мать (II_2), пытался контролировать ситуацию посредством ретенции — фиксации модуса, которая предопределила его трудный период на стадии III, где в его обязанности входило научиться «отпускать». Однако подлинный кризис возник тогда, когда мальчику пришло время покинуть эту стадию: он регрессировал и держался изо всех сил.

На карте указаны и другие пути к отступлению, имеющиеся в распоряжении детей. Модусы III_2 и III_1 (анально-уретрально-инкорпоративные) хорошо известны педиатрам, которым приходится удалять мелкие объекты, введенные детьми в анальное отверстие. В уретральной копии такого поведения в мочеиспускательный канал вводятся соломинки и тонкие веточки. Подобные буквальные выражения модуса встречаются, но все же редко. Более обычны фантазии в этом роде; они могут подготавливать перверсии. Любая анальная фиксация на одном из этих модусов может располагать к гомосексуальному аттитюду с подразумеваемой идеей достижения вечной любви и контроля путем анальной инкорпорации. У девочек все обстоит иначе благодаря тому, что их хваткости нет нужды оставаться фиксированной в пределах рта или извращенной в области ануса. Она вполне способна переместиться к вагине и господствовать в генитальном поведении. Мы вернемся к этому вопросу при обсуждении генитальности.

Другой возможный уход «в сторону» — чрезмерное акцентирование модуса III, то есть использование фекалий в качестве «боеприпасов для стрельбы по людям». Это может принять форму агрессивного испражнения или скрытого выпускания фекальных масс. Искушение поступать подобным образом сохраняется и у взрослых в виде склонности употреблять ругательства, имеющие отношение к фекалиям. Это магический способ нападения на нашего врага и к тому же легкий, если вы способны при этом выйти сухим из воды.

Какие прочные качества формируются на этой мышечно-анальной стадии? Из ощущения внутренней добропорядочности вырастают автономия и гордость; из ощущения собственной негодности — сомнение и стыд. Для развития автономии необходимо устойчиво проявляемое и уверенно сохраняемое состояние раннего доверия. Младенцу нужно почувствовать, что его базисное доверие к себе и к миру (это сокровище, спасенное от конфликтов оральной стадии) не будет поставлено под угрозу внезапным страстным желанием иметь выбор, требовательно присваивать и упрямо устранять. Устойчивость должна защищать малыша от потенциальной анархии его пока еще не воспитанной рассудительности, неспособности удерживать и отпускать осмысленно. Окружение ребенка должно поддерживать его в желании «встать на ноги», чтобы он не оказался во власти ощущения, будто поспешно и глупо выставил себя напоказ (что мы называем стыдом), или не попал в капкан того вторичного недоверия, оглядывания на прошлое, которое мы зовем сомнением.

Таким образом, автономия против стыда и сомнения — второй нуклеарный конфликт, разрешение которого составляет одну из основных задач эго.

В. Локомоция и гениталии

До сих пор я не упоминал ни о каких возрастных границах. Сейчас мы поговорим о конце третьего года жизни, когда ходьба становится легкой и энергичной. В книгах утверждается, что ребенок «может ходить» значительно раньше этого срока. Но мы считаем, что он еще не совсем твердо стоит на своих ногах. Пока он способен лишь в течение короткого времени, с большей или меньшей поддержкой, относительно хорошо справляться с ходьбой. Мы полагаем, эго только тогда включает ходьбу и бег в сферу владения, когда ощущение тяжести остается в разумных пределах, когда ребенок способен забыть, что он «делает ходьбу», и вместо этого заняться выяснением того, что он может делать с ходьбой. Только тогда ноги становятся неотъемлемой частью его самого, а не приспособленным для ходьбы придатком.

Оглянемся назад: первой промежуточной станцией была лежачая релаксация. Основанное на опыте младенца доверие к тому, что основные механизмы дыхания, пищеварения, сна и т. д. имеют закономерную и привычную связь с предлагаемой пищей и заботой, придает вкус развитию умения садиться и вставать на ноги. Вторая промежуточная станция (достигаемая лишь к концу второго года жизни) — способность сидеть не только уверенно, не падая, но и не уставая. Это проявления большой ловкости, позволяющей постепенно использовать мышечную систему для более точного различения автономных способов отбора и отбрасывания, нагромождения разных предметов и разбрасывания их с силой и меткостью.

Третья промежуточная станция обеспечивает ребенка умением самостоятельно и энергично передвигаться. Ребенок не только готов к идентификации своей половой роли, но и к постижению своего места в доме. По крайней мере, он начинает понимать, каким ролям стоить подражать. Еще немного, и он уже может вступать в отношения со сверстниками и под руководством старших детей или специально присматривающих за ним женщин постепенно включаться в деятельность детского сада, улицы и двора. Учение носит теперь интрузивный характер и увлекает его всякий раз новыми событиями и занятиями. Ребенок начинает остро сознавать различия между полами. Все это создает сцену для инфантильной генитальности и первичного развития интрузивного и инклюзивного модусов.

Конечно же, инфантильной генитальности суждено оставаться рудиментарной или перспективой того, что еще будет. Если ее преждевременное проявление специально не провоцируется особыми фрустрациями или особыми обычаями (такими, как сексуальные игры в группах), детская генитальность, вероятно, оборачивается всего лишь серией захватывающих переживаний, достаточно пугающих и бессмысленных, чтобы подавляться в течение стадии, названной Фрейдом периодом «латентности», то есть длительной отсрочки физического полового созревания.

На этой стадии сексуальная ориентация мальчика является фаллической. Хотя эрекции, бесспорно, случаются и раньше (либо рефлекторно, либо как явно сексуальные реакции на вещи и людей, которые заставляют ребенка испытывать сильные чувства), теперь развивается направленный интерес к гениталиям обоих полов, а также смутное, ненаправленное побуждение к совершению половых актов. При наблюдении за жизнью «примитивных» народов обнаружены сцены половых сношений между трех-четырехлетними детьми — сцены, судя по сопутствующему хохоту, прежде всего игровой имитации. Такие откровенные и шутливые действия, вероятно, помогают ослабить напряжение потенциально опасного развития: концентрацию ранних сексуальных импульсов исключительно на родителях, особенно там, где существует полный запрет на высказывание подобного желания. Ибо возросшему локомоторному мастерству ребенка и его чувству гордости, вызванному тем, что он теперь большой и почти такой же умелый, как отец и мать, наносится жесточайший удар очевидным фактом: в половой сфере он значительно уступает родителям. И более того: даже в отдаленном будущем ему никогда не занять место этого отца в сексуальных отношениях с этой матерью (или место этой матери в сексуальных отношениях с этим отцом). Самые глубокие следствия такого прозрения и составляют, если воспользоваться термином Фрейда, эдипов комплекс.

Конечно, этот термин запутал дело, поскольку уравнивает то, что можно предполагать в детстве, с тем, что можно вывести из истории царя Эдипа. Иначе говоря, он устанавливает сходство между двумя неопределенностями. Сама же идея заключается в том, что Эдип, по незнанию убивший отца и женившийся на матери, стал мифологическим героем и вызывает сострадание и ужас у театральных зрителей потому, что занять место отца и обладать матерью — всем присущее, но запретное желание.

В повседневной работе психоанализ подтверждает тот простой вывод, что мальчики адресуют свою первую половую любовь женщинам-матерям, которые ласкали их, и что мальчики обнаруживают первое сексуальное соперничество с теми, кто оказывается половым партнером матерей. Считать, как Дидро, что если бы маленький мальчик обладал возможностями мужчины, то он силой взял бы мать и убил отца, нелогично. Если бы мальчик обладал такими возможностями, то не был бы ребенком и не испытывал нужды оставаться с родителями, а значит, мог предпочесть иные сексуальные объекты. Фактически, инфантильная генитальность находится «под арестом» защитников детства и его идеалов и поэтому испытывает серьезные трудности.

Интрузивный модус, господствующий в большей части поведения на этой стадии, служит характерным признаком целого ряда конфигурационно «подобных» активностей и фантазий. Все они включают интрузию (вторжение) в другие тела посредством физической атаки: вторжение в уши и умы других людей с помощью агрессивного, напористого говорения; вторжение в пространство посредством энергичной локомоции; вторжение в неизвестное благодаря неуемному любопытству. В общем, достаточно очевидно, что детям на этой стадии половые акты взрослых видятся опасными актами взаимной агрессии. Даже в тех случаях, когда идет групповая сексуальная игра, ребенок, по-видимому, интерпретирует половые акты старших членов семьи как интрузивные со стороны мужчины и как инкорпоративные, в паучьей манере, со стороны женщины. Это чаще случается тогда, когда взрослую половую жизнь окружает темнота, когда сопровождающие ее звуки истолковываются как выражение боли, когда дети тайком наблюдают менструальную кровь и когда они ощущают неприязнь и раздражение недостаточно удовлетворенных родителей.

Девочки приобретают на этой стадии важный опыт. Они должны понять непреложность следующего факта: хотя их локомоторная, умственная и социальная интрузивность равным образом увеличивается и столь же адекватна, как интрузивность мальчиков, у них нет одной штуки — пениса. Мальчики имеют этот видимый, способный напрягаться и понятный орган, а у девочек клитор не в состоянии поддерживать мечты о сексуальном равенстве. И груди, как сопоставимо заметный признак их будущего, у них пока еще не развиты, а материнские инстинкты переводятся в игровую фантазию или уход за малышами. Там, где нужды хозяйственной жизни и мудрость ее социального устройства формируют женскую роль, делают ее особые полномочия и вознаграждения понятными, конечно, все это легче интегрируется — и возникает женская сплоченность. В противном случае девочка склонна вырабатывать, наряду с основными модусами женской инцепции и материнской инклюзии, либо дразнящую, требовательную, цепкую позицию, либо прилипчивую и чрезмерно зависимую детскость.

Итак, наша карта близка к завершению (рис. 4 и 5). На рис. 4 (для мальчиков) и рис. 5 (для девочек) мы добавляем IV слой — локомоторно-генитальную стадию, на протяжении которой модус интрузии (5) обнаруживается в избытке ходьбы, агрессивном умонастроении и сексуальных фантазиях и действиях. Оба пола участвуют в общем развитии локомоторных и интрузивных паттернов, хотя у девочек паттерны требовательной и ласкающей инцепции (1, 2) развиваются в пропорции, определяемой предшествующим опытом, темпераментом и культурными ценностями.

Рис. 4

Рис. 5

Рисунок 5 показывает психосексуальный прогресс девочки на IV стадии как частичное возвращение к инкорпоративным модусам, первоначально развиваемым на оральном и сенсорном уровнях. Я полагаю, это не случайный результат нашего метода картирования. Ибо девочка на IV стадии противопоставляет потенциально более энергичной жизни мальчика, связанной с развитием мускулов, потенциал более богатого сенсорного различения и образ действий будущей матери. Она склонна стать еще более зависимой и более требовательной. Фактически, ей позволяют это сделать, за исключением тех случаев, когда культура предпочитает развивать вспомогательный модус интрузивного и явно локомоторного поведения (IV_5). Позднее мы вернемся к той общей эксплуатируемости, которая стала уделом женщины вследствие близости ее генитальных модусов (инцепции, инклюзии) модусам оральности (инкорпорации).

Локомоторно-генитальная стадия добавляет к списку основных социальных модальностей обоих полов модальность «делания» в смысле «занятия чем-либо исключительно с целью достижения личного успеха, выгоды, преимущества и т. д.». Нет более простого и выразительного слова, которое так подходило бы к набору перечисленных ранее социальных модальностей. Оно наводит на мысль о лобовой атаке, наслаждении состязанием, об упорстве в достижении цели, радости победы. У мальчика сохраняется акцент на «делании» фаллически-интрузивными способами; у девочек он раньше или позже смещается к «деланию» либо посредством приставания и провоцирования, либо с помощью более мягких форм «заманивания в ловушку», то есть посредством «делания» себя привлекательной и внушающей любовь. Таким образом, ребенок развивает предпосылки инициативы или необходимые условия отбора целей и упорства в их достижении.

Однако эта общая готовность к инициативе сразу встречает своего заклятого врага в виде неизбежности отсрочки и замещения ее сексуального ядра, поскольку оно оказывается и биологически незрелым, и культурно отвергаемым вследствие табу инцеста. «Эдиповы» желания (столь просто и доверчиво выражаемые в заверениях мальчика, что он женится на матери и заставит ее гордиться им, равно как и в заверениях девочки, что она выйдет замуж за отца и будет гораздо лучше о нем заботиться) ведут к неотчетливым, смутным фантазиям, граничащим с убийством и насилием. Следствием этого является глубокое чувство вины — странное чувство, поскольку оно подразумевает, что индивидуум совершил преступление, которое на самом деле не только не совершалось, но было в принципе невозможным по биологическим причинам. Тем не менее такая затаенная вина также помогает направить всю силу инициативы и энергию любопытства на подходящие идеалы и ближайшие практические цели, на познание мира фактов и методов «делания» вещей (а не «делания» людей).

Все это предполагает, что идет поиск устойчивого разрешения третьего нуклеарного конфликта, а именно конфликта между инициативой и чувством вины (мы обсудим его в главе, посвященной эго).

На этом заканчивается наше изложение теории инфантильной сексуальности, которая на самом деле является теорией прегенитальных ступеней, ведущих к рудиментарной генитальности. Но мы должны дополнить и текст, и карту описанием дальнейшего развития. Речь пойдет о рудиментарном генеративном модусе, представляющем смутное предчувствие того обстоятельства, что генитальность имеет прокреативную функцию. В четвертом, заключительном, разделе этой главы мы приведем данные о том, что мальчики отличаются от девочек не только органами, возможностями и ролями, но и специфичностью субъективного опыта. Клиницисту известно об этом и он работает с этим, даже если не всегда знает, как это концептуализировать. Такая специфичность опыта — результат работы эго по организации всего того, что человек имеет, чувствует, предвидит. Тогда явно недостаточно характеризовать пол, указывая лишь на то, чем различаются мужчина и женщина, хотя такое различие подчеркивается также культурными ролями. Скорее, каждый пол характеризуется уникальностью, которая включает и его отличия от противоположного пола, но не складывается из них. В ее основе лежат предобразованные функции будущего осеменителя и будущей роженицы, независимо от системы разделения труда и типа культуры. Здесь модусы интрузии и инклюзии поляризуются, обслуживая зачатие и рождение потомства.

На V слое карты (рис. 4 и 5) прогнозируется рудиментарная «генитальная стадия». Дополнительный маленький кружок внутри мужского и женского организмов обозначает два новых модуса — женский генеративный (VЖ) и мужской генеративный (VМ) — и передает тот факт, что женская инклюзия и мужская интрузия все больше и больше ориентируются на смутно угадываемую внутреннюю потенциальность, а именно на объединение яйцеклетки и спермы в акте произведения потомства.

Несмотря на то что наш метод развертывания карты был аддитивным, как если бы на каждой стадии появлялось что-то совершенно новое, получившуюся теперь полную карту следует рассматривать как репрезентацию последовательной дифференциации частей. Каждая из этих частей существует в определенной форме с самого начала и до конца, причем всегда внутри органического целого — созревающего организма. Поэтому правомерно допустить, что добавленные последними модусы (мужской и женский генеративный) были центральным, хотя и рудиментарным фактором на всем протяжении более раннего развития.

Г. Прегенитальность и генитальность

Любая система должна быть устроена определенным образом.

Для психоанализа таким устройством является «генитальность». Сначала под ней понимали объединение прегенитальных стадий на высшей ступени, которая позднее (после пубертата) обеспечивала бы три трудных примирения: 1) примирение генитального оргазма и экстрагенитальных сексуальных потребностей; 2) примирение любви и сексуальности; 3) примирение сексуальных, прокреативных и связанных с продуктивным трудом паттернов.

Фактически при близком рассмотрении оказывается, что все невротики испытывают затруднения в сексуальных циклах. Половые расстройства возникают у невротиков, когда они только делают предложения потенциальным партнерам; когда начинают, совершают либо завершают половой акт или когда отворачиваются от соответственных «органов» и от партнера. Здесь следы прегенитальности наиболее очевидны, хотя и редко сознаваемы. Невротичные люди вместо наслаждения взаимностью генитальных паттернов в глубине души, вероятно, предпочли бы инкорпорацию или ретенцию, элиминацию или интрузию. Многие скорее пожелали бы быть зависимыми или ставить кого-то в зависимость, губить или погибать, чем зрело любить. И такое часто происходит без видимых невротических нарушений, поддающихся какой-либо классификации, диагностике и лечению. Бесспорно, занятная сексуальная игра лучше всего подходит для того, чтобы уделить внимание следам прегенитальности. Но связи секса и игры, игры и работы, работы и секса требуют более обстоятельного обсуждения по окончании того или иного периода.

Нашей картой можно воспользоваться и для классификации направлений нарушения генитальности, вызываемого прегенитальной девиацией. На рис. 4 модус феминной прокреации (VЖ), а также модусы V_1 и V_2 не следует понимать слишком буквально. Рудименты желания произвести на свет потомство (= родить) утилизируются при идентификации с женщиной и при ее поддержке, а также поглощаются творчеством. Что касается рецептивных тенденций, то мужской орган не имеет морфологического сходства со ртом, хотя вокруг и позади корня полового члена находятся рудименты женского органа. Именно эта зона эротизирована у пассивно-рецептивных мужчин. В противном случае рот и анус мужчины должны сохранять сексуальные следы инкорпоративных желаний. Модус V_1, окажись он доминирующим или столь же влиятельным, как и V_5, означал бы акцентирование генитальной рецептивности — желание получать, но не давать. Доминирование V_2 указывало бы на «самку» мужского пола — например, гомосексуалиста, стремящегося к половым сношениям с мужчинами с целью (более или менее сознательной) захватить их силу. Модус V_3 подразумевал бы ретентивную, a V_4 — элиминативную акцентуацию генитального поведения мужчины, откуда берут начало такие формы эякуляции, как задержанная и неполная, преждевременная и «текучая». Модус V_5 уже был охарактеризован нами как фаллически-агрессивный аттитюд. Кроме того, эти девиации можно проследить в обратном направлении — вдоль вертикальных путей фиксации модуса до других зон, из которых они берут начало и по отношению к которым имеют тенденцию регрессировать. Конечно, в зрелой мужской сексуальности все эти модусы должны интегрироваться, и тогда господство мужского прокреативного модуса (VM) станет очевидным.

Последний слой на рис. 5 относится к половой жизни и к деторождению (и уходу за ребенком). Модус VЖ был сформулирован как господствующая конечная позиция. Модусы V_1, V_2 рассматривались нами как наиболее распространенная девиация: относительная фригидность в сочетании с сексуальной алчностью. Ее худший вариант — неспособность отдаваться половой жизни, а значит, и вознаграждать действия мужчины, которых, тем не менее, такая женщина требует, часто дразня и провоцируя «избранника». V_3 — это такая неспособность расслабиться, которая не позволяет мужчине начать, не дает ему возможность почувствовать себя уверенно или проявить всю силу чувств. V_4 — элиминативная генитальность — выражается в частых оргастических спазмах, которые не складываются в одно адекватное переживание. V_5 — неперестраиваемая фаллическая позиция, выражающаяся исключительно в клиторальном эротизме и во всевозможных формах интрузивного принуждения. VM у женщины — это такая способность идентифицироваться с прокреативной ролью мужчины и участвовать в ней, которая делает женщину понимающим товарищем и уверенным наставником сыновей. К тому же у женщин, как и у мужчин, творчество требует определенной пропорции — VM и VЖ.

Общее для мужской и женской карт правило гласит: все девиации при условии подчинения господствующему модусу столь же нормальны, сколь и часты. В тех случаях, когда девиации замещают собой нормальный господствующий модус, они приводят к несоответствиям в совокупной либидинальной организации. А это не может продолжаться сколько-нибудь долго без существенного искажения социальных модальностей индивидуума. Это, в свою очередь, не может происходить слишком часто без искажения социальной жизни группы, если только группа неспособна справиться с проблемой посредством образования организованных подгрупп девиантов.

Однако какова функция прегенитальности? Истинной сущностью прегенитальности, видимо, являются поглощение либидинальных интересов при раннем столкновении созревающего организма с индивидуальным стилем ухода за ребенком и преобразование его врожденных форм достижения (агрессии) в социальные модальности определенной культуры.

Давайте снова начнем с того, что, казалось бы, служит биологическим началом. Когда мы говорим, что животные обладают «инстинктами», то подразумеваем, что, по крайней мере, более низкие в эволюционном отношении виды характеризуются относительно ранними врожденными и готовыми к употреблению способами взаимодействия с тем сегментом природы, благодаря которому они выжили. Эти паттерны широко варьируются от вида к виду, но внутри одного вида остаются чрезвычайно негибкими. Животные способны научаться очень немногому. Здесь приходит на ум история с ласточками из Англии, которые были завезены в Новую Зеландию экспатами, тоскующими по родине. С наступлением зимы все ласточки улетели на юг и больше не возвращались, ибо их инстинкты указывали южное, а не теплое направление.

Давайте не забывать, что наши прирученные животные и домашние питомцы, которых мы так легко принимаем за эталоны животного мира, — это тщательно отобранные чистопородные существа, которые учатся служить нашим практическим и эмоциональным нуждам, но в той мере, в какой мы заботимся о них. То, чему они научаются от нас, не увеличивает их шансы на выживание в любом сегменте природы или в любом взаимодействии с себе подобными. В данном контексте нас интересует не столько то, чему может научиться отдельное животное, сколько то, чему вид способен обучать свой молодняк из поколения в поколение.

У высших видов животных мы наблюдаем разделение инстинкта (этот термин аналогичен термину «разделение труда»). Здесь речь идет о совместном регулировании инстинктивного стремления детеныша к контакту и инстинктивного предоставления контакта родителем, которое завершает приспособительное функционирование у детеныша.

Было замечено, например, что некоторые млекопитающие могут научиться дефекации, только если мать вылизывает ректальное отверстие своего детеныша.

Можно было бы предположить, что детство человека и обучение человеческого детеныша есть просто высшая форма такой инстинктивной реципрокности. Однако влечения, с которыми человек появляется на свет, — это не инстинкты. И комплементарные влечения его матери нельзя считать всецело инстинктивными по природе. Ни те ни другие не несут в себе паттернов завершения, самосохранения, взаимодействия с каким-либо сегментом природы; их должны еще сформировать традиция и совесть.

Как животное человек ничего не значит. Бессмысленно говорить о ребенке так, как если бы это было животное в процессе приручения, или говорить о его инстинктах как о наборе паттернов, подверженных вторжению либо блокированию со стороны диктаторской среды. «Врожденные инстинкты» человека — это фрагменты влечения, которые собираются, наделяются значением и организуются в течение длительного детства с помощью методов ухода за ребенком и его дисциплинирования, варьирующимися от культуры к культуре и определяемыми традицией.

В этом заключается шанс человека как организма, как члена общества и индивидуума. В этом же заключается и его ограниченность. Животное выживает в тех случаях, когда его сегмент природы остается достаточно предсказуемым. В этом случае он соответствует врожденным паттернам его инстинктивной реакции или реакциям, которые содержат в себе основы для необходимых изменений. Человек выживает только тогда, когда в процессе традиционного воспитания в детстве формируется его совесть, которая будет руководить им, не подавляя, и которая тверда и одновременно гибка, так что адаптируется к превратностям исторической эпохи. Для достижения этой цели детское воспитание использует те темные инстинктуальные (сексуальные и агрессивные) силы, которые наделяют энергией инстинктивные паттерны. У человека именно вследствие его минимального инстинктивного запаса они оказываются высокомобильными и чрезвычайно пластичными.

Мы просто изначально хотим достичь понимания (и согласования) графика прегенитальности и систематической взаимосвязи ее модусов органа. Они создают ту базисную ориентацию, которую организм или его части тонко воспринимают по отношению к другому организму или его частям и к миру вещей. Наделенное органами существо может вбирать в себя объекты или других существ, может удерживать их или выпускать, а может и само проникать в них. Живые создания, имеющие органы, способны также выполнять такие модальные действия с частями другого существа. Человеческое дитя за свое долгое детство усваивает эти модусы физического подхода, а с ними — и модальности социальной жизни. Ребенок научается жить в пространстве и времени так же, как научается быть организмом в пространстве-времени своей культуры. Каждая усваиваемая таким образом частная функция базируется на интеграции всех модусов органа друг с другом и с образом мира соответствующей культуры.

Если в качестве частной функции мы возьмем интеллектуальную деятельность, то обнаружим, что она либо составляет целое с модусами органа, либо искажается ими. Принимая (= инкорпорируя) информационное сообщение, мы интуитивно схватываем то, что кажется заслуживающим присвоения. Усваивая такую информацию, мы пытаемся понять ее по-своему, сравнивая с другими блоками информации, удерживаем одни части сообщения и отбрасываем (= элиминируем) другие. Наконец, мы передаем сообщение другому лицу, в интеллектуальном аппарате которого соответствующее усвоение или понимание повторяется. Так же, как модусы взрослой генитальности могут нести более или менее искаженный отпечаток ранних опытов модуса органа, так и интеллектуальность человека — к радости или к огорчению — может характеризоваться недоразвитием или сверхразвитием одного из основных модусов. Кто-то набрасывается на знания столь же жадно, как та коза (персонаж комиксов), которую другая спрашивала, удалось ли ей съесть за последнее время свежую книгу. Кто-то прячет свои знания в укромный уголок и грызет их там, как кость. Кто-то превращает себя в склад информации, вообще не надеясь когда-либо переварить ее. Некоторые же предпочитают распространять и растрачивать информацию, которая не усвоена и неусваиваема. А интеллектуальные насильники настаивают на том, чтобы их мнения считались обязательными, тем самым пробивая защиту невосприимчивых слушателей.

Однако все это — лишь карикатуры, иллюстрирующие тот факт, что не только зрелые половые сношения, но и любой другой тип связи развивается на основе правильной (или неправильной) пропорции прегенитальных модусов органа, и что каждую форму связи можно охарактеризовать относительной взаимностью модусов подхода или односторонними формами агрессии. Чтобы установить конкретную пропорцию, социетальный процесс использует раннюю сексуальную энергию, как и ранние модусы подхода. В данном случае дело доходит до конца благодаря традиционному воспитанию фрагментарных влечений, с которыми человеческое дитя появляется на свет. Другими словами, одни фрагменты инстинкта у детеныша млекопитающих животных накапливаются более полно за относительно более короткое время благодаря инстинктивной заботе со стороны его родителей, а другие фрагментарные паттерны находятся в зависимости от традиции, которая направляет и наделяет значением родительские реакции. Результат (а он известен как раз совместными достижениями, оригинальными решениями и усовершенствованиями) этого более вариабельного завершения паттернов влечения навсегда привязывает индивидуума к традициям и институтам социального окружения его детства и оставляет незащищенным перед не всегда логичной и справедливой автократией его внутреннего правителя — совести.

4. Генитальные модусы и пространственные модальности

Эта глава начиналась с описания двух клинических эпизодов. Было показано, что зоны и модусы имеют влияние на игру, а также на симптомы и поведение двух маленьких пациентов. Я намерен закончить ее результатами наблюдений, полученных на большой выборке детей — не пациентов, а испытуемых, участвовавших в генетическом исследовании, выполненном в Калифорнийском университете. Эти десяти-, одиннадцати- и двенадцатилетние дети вышли из возраста игр. Их опрашивали и наблюдали регулярно в течение десятилетия, а все аспекты роста и развития их тел, умов и личностей тщательно протоколировались. Когда я присоединился к проводившей это исследование группе, чтобы проанализировать записи, мы сочли интересным проверить на большой выборке клиническое утверждение, служащее основанием для наблюдений, вроде тех, что велись за игрой Питера и Энн, а именно что наблюдение игры может добавить важные указания к доступным из других источников данным. Снабдит ли меня выработанная процедура образцами игры, которые могли бы служить реальными ключами к данным, накопленным в отчетах по этому исследованию? Может быть то, о чем я узнал из историй болезни, здесь удастся применить к продолжающимся историям жизни?

Я установил игровой стол со случайным набором игрушек и приглашал участвующих в исследовании мальчиков и девочек подойти к нему и вообразить, что стол — это киностудия, а игрушки — актеры и декорации. Затем просил их «создать на столе захватывающую сцену из воображаемого кинофильма». Каждый выполнял мое задание в одиночку, то есть игра была индивидуальной. Такая инструкция давалась с целью избавить этих детей, большинству которых уже исполнилось одиннадцать лет, от «оскорбительного» предложения играть с «детским барахлом». В то же время предполагалось, что инструкция такого рода будет достаточно безличным стимулом для использования воображения, неограниченного самосознанием. Но здесь нас сразу ждал сюрприз: хотя за полтора с лишним года около 150 детей построили примерно 450 сцен, лишь полдюжины из них оказались киносценами и только несколько кукол были названы именами конкретных актеров. Вместо этого дети выстраивали свои сцены так, как будто руководствовались внутренним замыслом. Они рассказывали короткую историю с более или менее увлекательным сюжетом, а моя задача заключалась в том, чтобы понять, что эти конструкции могли «значить». Я помнил, однако: за несколько лет до этого исследования я испытывал аналогичный метод на меньшей группе студентов Гарварда и Рэдклиффа, специализировавшихся по английскому языку и литературе. Я просил их придумать «драматическую» сцену, но ни одна из них не напоминала творений Шекспира или какого-то другого драматурга. Судя по всему, такие неопределенные инструкции аналогичны поощрению к «свободным ассоциациям», когда мысли блуждают, а слова льются без самоцензуры. Предложение свободно ассоциировать в психоаналитическом интервью так же, как и предложение поиграть в интервью с детьми, способствуют появлению кажущихся произвольными тем, которые при более тщательном изучении оказываются тесно связанными с движущими силами истории жизни конкретного человека. То, что я стал называть «уникальными элементами», в данном исследовании часто служило ключом к искомому значению. Например, один из немногих участвовавших в исследовании цветных мальчиков (к тому же самый маленький из них) оказался единственным ребенком, построившим свою сцену под столом. Тем самым он предоставил полное и оттого приводящее в уныние доказательство значения своей улыбчивой кротости: он «знает свое место». Или возьмем единственную сцену, в которой стул задвинут под рояль, так что совершенно ясно — никто не играет. Поскольку построившая эту сцену девочка — единственная испытуемая, чья мать была музыкантом, можно предположить, что функциональное значение громких музыкальных звуков в ее детстве заслуживает нашего внимания, особенно если эта гипотеза подтверждается другими данными. Наконец, упомянем об одном из главных случаев, когда ребенок (девочка) выдала в игре осведомленность о чем-то таком, чего, как предполагалось, она не знает. Об этой девочке, которая тогда страдала злокачественным заболеванием крови (увы, она уже умерла), нам было сказано, будто ей неизвестно, что ее жизнь поддерживается только благодаря новому медицинскому препарату, в то время еще проходившему испытания. Она оказалась единственной девочкой, построившей руины и поместившей в центре развалин игрушечную «девочку, которая чудом ожила после того, как ее принесли в жертву богам». Приведенные примеры не затрагивают трудной проблемы интерпретации содержания бессознательного. Они только показывают, что подобные сцены достаточно часто оказываются тесно связанными с жизнью. Но и это тоже не будет предметом дальнейшего обсуждения. Здесь я намерен рассмотреть лишь проявления силы модусов органа в пространственных модальностях.

Чтобы передать степень моего удивления при обнаружении модусов органа среди того, что я стал называть общими элементами (в противоположность уникальным) в конструкциях этих детей, нужно признаться в том, во что, вероятно, трудно поверить: я ни на что особенное не рассчитывал. Фактически мною двигало удовольствие от новизны опыта работы с таким количеством детей, к тому же здоровых. Готовность удивляться относится к профессиональным качествам клинициста, ведь без нее клинические данные вскоре утратили бы информативные свойства новых (или достоверных) находок.

По мере того как дети — один за другим — с серьезностью мастеров сосредоточивались на своих конфигурациях, которые должны были стать «совершенно правильными», я постепенно начал сознавать, что привык ожидать различные конфигурации от мальчиков и девочек соответственно.

В качестве уточнения, приводящего нас непосредственно к модусу женской инклюзии (IV_1), укажем, что девочки гораздо чаще мальчиков устраивали комнату в виде расставленной по кругу мебели, без стен. Иногда такая круглая конфигурация из мебели подавалась так, будто в нее вторгается что-то угрожающее (иногда и смешное), например поросенок (см. рис. 6) или «отец, возвращающийся домой верхом на льве». Однажды такую «феминную» сцену с дикими зверями в роли незваных гостей выстроил мальчик, и я ощутил неудобство, которое, как полагаю, часто выдает экспериментатору наличие у него сокровенных ожиданий. И на самом деле, уходя, уже у самой двери, мальчик воскликнул: «Здесь что-то не так!» — вернулся и с видом облегчения расположил зверей по касательной к окружности из мебели. Только один мальчик построил и оставил без изменений такую конфигурацию, причем дважды. Он страдал ожирением и имел женоподобное сложение. Когда гормональная терапия начала давать желаемый эффект, он возвел в своей третьей конструкции (через полтора года после первой) самую высокую и самую тонкую из всех башен, какую только можно было ожидать от мальчика.

Рис. 6

То, что башня, построенная мальчиком, когда он сам, наконец, стал стройнее, оказалась самой тонкой — это один из тех уникальных элементов, который дал возможность предположить, что в какой-то мере ощущение телесной стороны собственной персоны повлияло на пространственные модальности создаваемых ребенком конструкций. Отсюда один шаг до предположения, что модальности, общие для детей одного пола, могут в известной степени выражать чувство пола — мужского или женского. Вот когда я почувствовал симпатию к кубикам за их легкость при обработке материалов исследования, которое мы начали. Ведь строительные кубики не требуют слов, легко поддаются подсчету, измерению и сравнению там, где дело касается пространственной интерпретации. В то же время кубики кажутся геометрическими настолько, что в наименьшей степени, вероятно, подвергаются влиянию смыслов. Кубик — это кубик и ничего, кроме кубика. Тем более поразительно (если не считать это просто функцией различия в темах), что мальчики и девочки использовали разное количество кубиков и создавали разные конфигурации.

Итак, я решил обозначить эти конфигурации такими простейшими терминами, как башни, здания, улицы и переулки, сложные и простые ограды, интерьеры в стенах и без стен. Затем я дал фотографии игровых сцен двум объективным наблюдателям, чтобы посмотреть, согласятся ли они с наличием или отсутствием таких конфигураций (или их комбинаций). Совпадение их мнений действительно оказалось значимым. Опираясь на оценки наблюдателей (не знавших о моих ожиданиях), можно было установить, как часто эти конфигурации встречались в конструкциях мальчиков и девочек. Здесь я резюмирую в общих словах выводы наблюдателей.

Читатель может принять к сведению, что каждая упомянутая конфигурация в принадлежащих определенному полу конструкциях отнимает больше (и часто — значительно больше) двух третей рабочего времени ребенка, а оставшаяся треть обычно отводится на подчеркивание особых обстоятельств, которые нередко демонстрируются, чтобы «подтвердить правило».

Самым существенным половым различием оказалась склонность мальчиков сооружать различные строения, дома, башни или улицы (см. рис. 7), а склонность девочек — использовать игровой стол как деталь интерьера дома с незатейливыми конструкциями из малого количества кубиков или вообще без них.

Рис. 7

Далее. В конфигурациях мальчиков преобладали высокие строения. Однако противоположность возвышению, то есть падение, было в равной мере типичным для них: развалины или рухнувшие строения встречались только у мальчиков (выше я указал единственное исключение). Строительству очень высоких башен сопутствует что-то вроде понижающей тенденции, но в таких разных формах, что ее можно проиллюстрировать лишь с помощью уникальных элементов. Один мальчик после долгих колебаний разобрал очень высокую и прочно сложенную башню, чтобы выстроить окончательную конфигурацию в виде простого и низкого сооружения без какого-либо «волнующего» содержания. Другой сложил неустойчивую башню и указал на то, что прямая угроза падения и есть «захватывающий» элемент в его истории (на самом-то деле именно в этом падении состояла его история). Третий мальчик, построивший высокую башню, положил у ее основания игрушечного мальчика и пояснил, что тот упал с ее вершины. Четвертый оставил кукольного мальчика сидящим высоко на одной из нескольких искусно сделанных сложных башен, но заявил, что этот «мальчик» страдал психическим расстройством (рис. 7). Самую высокую башню возвел мальчик самого маленького роста, а цветной мальчик, как уже отмечалось, построил свою сцену под столом. Все эти вариации бесспорно указывают на то, что переменная «высокое-низкое» является маскулинной переменной. Изучив ряд историй участвовавших в нашем исследовании детей, я осмелюсь дополнить этот основной вывод клиническим выводом: крайняя высота (в сочетании с элементом разборки или падения) отражает потребность ребенка в сверхкомпенсации сомнения в собственной маскулинности или страха за свою маскулинность.

В сооружениях мальчиков было меньше людей и животных внутри домов. Скорее, они направляли в определенное русло движение автомобилей, животных и индейцев. И еще они блокировали дорожное движение: единственный игрушечный полицейский был как раз той куклой, которую чаще всего использовали мальчики (рис. 8)!

Девочки редко строили башни. А если и делали это, то ставили их на заднем плане, вблизи стены или прямо прислонив к ней. Самая высокая башня, построенная девочкой, вообще находилась не на столе, а на полке, помещавшейся в нише за столом.

Рис. 8

Если «высокое» и «низкое» — маскулинные переменные, то «открытое» и «закрытое» — феминные модальности. Интерьеры домов без стен создавали большинство девочек. Во многих случаях такие интерьеры были явно мирного характера. Когда это был дом, а не школа, игрушечная девочка часто играла на фортепьяно: в высшей степени банальная «захватывающая киносцена» у девочек данного возраста.

Однако в ряде случаев спокойствие нарушалось. Вбегающая в дом свинья вызывает в семье переполох и вынуждает девочку спрятаться за фортепьяно. Учительница вскочила на стол, потому что в класс вошел тигр. Хотя пугаемые таким образом лица в большинстве своем оказываются женщинами, вторгающийся элемент — всегда мужчина, мальчик или животное. Если это, к примеру, собака, то обязательно собака мальчика. Довольно странно, однако, что идея вторгающегося живого существа не приводит к защитному возведению стен или запиранию дверей. Скорее, бо́льшая часть подобных вторжений содержит элемент юмора и приятного возбуждения.

Простые огороженные места, с низкими стенами и без всяких украшений, были самыми многочисленными среди построенных девочками конфигураций. Однако такие примитивно огороженные места часто имели искусно сделанные входы-выходы (рис. 9), и это единственный элемент, который девочки заботливо строят и богато украшают. Блокирование входа или укрепление (наращивание) стен, как можно было обнаружить при дополнительном исследовании, отражает острую тревогу относительной женской роли.

Рис. 9

Самые существенные половые различия в использовании игрового пространства отразились в следующих модальностях. У мальчиков характерными переменными оказались высота, падение, интенсивное движение (индейцы, животные, автомобили) и его направление по заданному маршруту или задержка (полицейский). У девочек — статичные интерьеры, незатейливо огороженные, открытые, отличающиеся мирным характером или подвергающиеся вторжению. Мальчики украшали высокие строения, девочки — входы (выходы).

Теперь уже ясно, что пространственные тенденции, направляющие эти конструкции, напоминают о генитальных модусах (обсуждавшихся в этой главе) и фактически находятся в тесном соответствии с морфологией половых органов. У мужчины это наружные половые органы, по своей природе способные к напряжению и вторжению и проводящие высоко подвижные сперматозоиды. У женщины — внутренние органы, в частности матка, соединенная с внешней средой трубчатым образованием — влагалищем, через которое для оплодотворения яйцеклеток внутрь попадают сперматозоиды. Служит ли это отражением острого и временного акцента на модальностях половых органов, который возникает вследствие переживания надвигающегося полового созревания? Моя клиническая позиция и недолгое изучение «драматических постановок» студентов колледжа убеждают, что господство генитальных модусов над модальностями пространственной организации отражает глубокое различие в чувстве пространства у двух полов и что половая дифференциация как раз и обеспечивает наиболее убедительное различие в принципиальной схеме человеческого тела. А это различие, в свою очередь, соопределяет биологический опыт и социальные роли.

Конструктивную игру можно также рассматривать и как пространственное выражение множества социальных смыслов. В таком случае склонность мальчика изображать направленное наружу и вверх движение — это, возможно, лишь иное выражение сознаваемой им обязанности показать себя сильным и агрессивным, подвижным и независимым в нашем мире, достичь «положения в обществе». Репрезентация интерьеров дома у девочек (которая ясно отражается в их ранней игре с куклами) означала бы тогда, что они сконцентрированы на предвосхищаемой заботе о домашнем очаге и воспитании детей.

Однако эта распространенная интерпретация ставит больше вопросов, чем разрешает. Если, сооружая эти сцены, мальчики думают, главным образом, о своих теперешних и предвосхищаемых ролях, почему они редко используют кукольные фигурки мальчиков? Полицейский — вот их любимая фигура, хотя можно с уверенностью сказать: мало кто из них видит себя в будущем полицейским или считает, что мы ожидаем от них подобного выбора. Почему мальчики не сооружают никаких спортивных площадок в своих конструктивных играх? При изобретательности, рождаемой сильной мотивацией, это им вполне под силу, в чем можно убедиться на примере постройки одного футбольного поля с трибунами для зрителей и всем прочим. Но оно было построено девочкой, которая в то время страдала ожирением, обладала мальчишескими ухватками и носила «неестественно короткую стрижку», что говорит об уникальной детерминации в ее случае.

Как уже упоминалось, во время начальных этапов нашего исследования мир вплотную подошел ко Второй мировой войне, и вот она вспыхнула. Многие мальчишки теперь мечтали стать летчиками. Тем не менее игрушечному пилоту они отдавали предпочтение лишь по сравнению с куклой-монахом, да еще пупсом, тогда как полицейский встречается в их игровых сюжетах в два раза чаще, чем ковбой — определенно более близкий ролевой идеал мальчишек американского запада, ибо именно ему они более всего подражают в манере одеваться и в привлекательных установках.

Если главная мотивация девочек состоит в любви и привязанности к их нынешним семьям и в ожидании появления собственных семей в будущем, помимо всех тех стремлений, которые, возможно, одинаковы у них с мальчиками, то этим еще не удается прямо объяснить, почему девочки обносят свои дома редкими и низкими стенами. Любовь к домашней жизни могла бы, предположительно, иметь результатом как раз прирост высоких стен и запертых дверей в качестве гарантов интимности и безопасности. Большинство кукол-девочек в этих мирных сценах играют на фортепьяно или спокойно сидят со своими домашними в гостиной. Действительно ли это можно рассматривать как репрезентацию желаемого ими поведения? И можно ли считать, что они стали бы делать то, что им хочется, когда их просили построить захватывающую киносцену?

Если фортепьянная игра маленькой девочки выглядит столь же характерной для репрезентации мирного интерьера в конструкциях девочек, как и перекрываемое полицейским дорожное движение в уличных сценах мальчиков, то можно предположить, что первая выражает благополучие внутри дома, а второе — осторожность на улице. Такой акцент на благополучии и осторожности в ответах на ясную инструкцию придумать «захватывающую киносцену» наводит на мысль, что в этих реакциях выражаются динамические переменные и острые конфликты, которые не объяснить теорией простого соответствия культурным и сознательным идеалам.

Тогда мы можем принять признаки модусов органа в детских конструкциях как напоминание о том, что наш жизненный опыт прочно связывается с основной схемой тела. За модусами органа и их анатомическими моделями мы видим намек на мужской и женский опыт пространства. Его основные принципы станут яснее, если вместо простых конфигураций мы отметим те характерные функции, которые акцентируются в различных способах использования (или не использования) кубиков. Одни конструкции (дороги, туннели, перекрестки) служат канализации движения. Другие структуры являются выражением возводящей (поднимающей), конструирующей и совершенствующей (перерабатывающей) тенденции. С противоположной стороны, простые стены включают и огораживают, тогда как открытые интерьеры безопасно содержат в себе без необходимости исключать внешний мир.

В совокупности структурированное пространство и описанные темы говорят о том, что именно взаимопроникновение биологического, культурного и психологического составляет предмет этой книги. Если психоанализ и по сей день разграничивает психосексуальное и психосоциальное, я попытался в данной главе перекинуть мост между двумя этими берегами.

Культуры, как мы постараемся показать, развивают биологически данное и стремятся к разделению функций между полами таким образом, чтобы это одновременно было осуществимо в рамках схемы тела, значимо для конкретного общества и выполнимо для индивидуального эго[5].

Часть II

Детство американских индейцев двух племен

Введение

Переходя от детей и больных к индейцам, мы следуем традиционным курсом современного исследования. Мы ищем простое проявление законов, по которым живет человек, в периферических относительно нашего сложного взрослого мира областях. Изучение стереотипии психического расстройства — одна из таких областей. Как говорил Фрейд, кристаллы обнаруживают свою невидимую структуру там и тогда, где и когда их разламывают. В области детства мы стремимся найти регулярности, изучая шаг за шагом, как из ничего развивается нечто или, по крайней мере, что-то более дифференцированное из чего-то более простого. Наконец, мы обращаемся к культурной примитивности в видимом младенчестве человечества, где люди кажутся — нам, по крайней мере, — то наивными, как дети, то ненормальными, как душевнобольные. Сравнительные исследования в трех областях продемонстрировали множество поразительных аналогий. Однако стремление пойти дальше и развить кажущийся параллелизм между совокупными человеческими обстоятельствами жизни дикаря и подобными обстоятельствами жизни ребенка или одержимого симптомом взрослого оказалось ошибочным. Теперь нам известно, что так называемые «примитивные» народы обладают своей собственной взрослой «нормальностью», страдают своими собственными видами неврозов и психозов и, самое важное, для детских лет каждого из них были характерны свои нормы.

Вплоть до последних десятилетий воспитание ребенка оставалось необитаемой антропологической территорией. Даже годами живущим среди туземных племен антропологам не удавалось систематически наблюдать, как эти племена воспитывали детей. Скорее, специалисты молчаливо допускали, что дикари понятия не имеют о воспитании детей, поэтому они растут «подобно детенышам животных» — представление, вызывающее у перегруженных обучением и воспитанием членов нашей культуры либо раздраженное презрение, либо романтический восторг.

Открытие «примитивных» систем детского воспитания ясно показывает, что примитивные сообщества не относятся ни к младенческим стадиям человечества, ни к вызванным задержкой отклонениям от принятых нами прогрессивных норм. Они являют собой совершенную форму зрелой человеческой жизни, гомогенность и простая цельность которой вполне могли бы вызвать у нас в ряде случаев чувство белой зависти. Давайте заново откроем для себя характерные особенности некоторых из этих форм жизни, изучая образцы, добытые в ходе наблюдений за жизнью американских индейцев.

Люди, собирательно называемые американскими индейцами, составляют сегодня весьма разнородное национальное меньшинство Америки. Как устойчивые сообщества индейские племена приходится признать вымершими. Правда, следы их неподвластных времени культур можно обнаружить и в древних реликтах на вершинах столовых гор, всего в нескольких милях от автобусных дорог, и в некоторых глубоко почитаемых, но мумифицированных с точки зрения культуры личностях. Однако там, где древние индейские обычаи терпеливо поддерживаются правительственными структурами или развиваются коммерцией ради туристского бизнеса, эти обычаи больше не составляют часть независимого общественного существования.

В таком случае можно спросить, почему я предпочитаю приводить племена американских индейцев в качестве иллюстрации к тому, что мне нужно рассказать, и не пользуюсь материалом, собранным другим исследователем в районах, которые до сих пор остаются первобытными? Мой ответ: потому что эта книга рассматривает не только факты, но и клинический опыт поиска этих фактов. За два моих самых поучительных опыта в этой области я благодарен антропологам, предложившим мне понаблюдать с ними их любимые племена американских индейцев. Скаддер Микил познакомил меня с полевыми исследованиями, взяв с собой в резервацию индейцев сиу в Южной Дакоте, а Альфред Крёбер позже помог мне создать образ сиу (которых слишком вольно считали самым индейским племенем) здраво компаративным. Он взял меня с собой к индейцам племени юрок, живущим на побережье Тихого океана и занимающимся ловлей рыбы и сбором желудей.

Эта обращенность к антропологии оказалась сто́ящей по ряду причин. Мои проводники предоставили в мое распоряжение свои личные записи и другие материалы, собранные еще до наших совместных поездок. Племена, о которых идет речь, были их первой и последней любовью в полевой работе. Эти два человека могли в личном общении спонтанно передать мне больше, чем успели подготовить к публикации во время своих первых исследований. У них были заслуживающие доверие и доверяющие им информанты среди старейших членов племени — единственных, кто мог помнить древние народные обычаи воспитания детей. И, что самое важное, оба моих наставника имели некоторую психоаналитическую подготовку и были полны желания интегрировать ее со своей антропологической работой. Если я отчасти служил интегратором, то лишь потому, что как детский психоаналитик был близок к формулированию тех проблем и решений, круг которых очерчен в предыдущей главе. Чувствуя, что вместе нам, возможно, удастся спасти некоторые обделенные вниманием факты современной истории американских аборигенов, оба сводили меня со своими любимыми и наиболее подготовленными информантами в данной области и убеждали их говорить со мной столь же откровенно, как с ними самими, знай они, что спрашивать по поводу круга значимых для детства и общества проблем.

Глава 3

Охотники прерий

1. Исторические сведения

Во время нашего путешествия в Южную Дакоту Скаддер Микил был полевым уполномоченным комиссара по делам индейцев. От нас крайне настоятельно и срочно требовали выяснить, откуда берется то ужасное безразличие, с каким дети индейцев сиу принимали, а затем отказывались от многих ценностей, которые пытались привить им в хорошо продуманном и дорогом эксперименте Федерального управления образования индейцев. В чем заключалась ошибочность работы с индейскими детьми, было достаточно очевидно. Для них существовало две правды: одна — белая, другая — индейская. Но именно благодаря изучению этого противоречия мы обнаружили следы того, что когда-то было правдой для детей прерии.

Чтобы сохранить верность клинической природе нашего исследования, я должен предварить материал о древнем детском воспитании, который будет здесь представлен, описанием множества привходящих обстоятельств. Чтобы лучше увидеть проблему младенчества и общества, я должен сначала провести читателя сквозь «колючий подлесок» современных расовых отношений, а потом выйти на «расчищенный участок леса».

Индейская резервация Пайн Ридж расположена вдоль границы со штатом Небраска в юго-западной части Южной Дакоты. Вот что говорится об этих бескрайних холмистых равнинах в народном предании[6]:

Медленное дыхание знойного лета

Иль леденящий вихрь зимней бури…

Ничто не остановит их круговращенья,

Они не просят позволенья, они — велят.

Восемь тысяч членов рода оглала племени сиу (или дакота) живут на земле, выделенной им властями. Когда индейцы поселились в этой резервации, они отказались от своей политической и экономической независимости в пользу правительства США на условиях, что оно не позволит белым охотиться и селиться на отведенных индейцам землях.

Вероятно, только самые неисправимые романтики еще надеются найти в сегодняшней резервации индейцев, похожих на старых дакота. Когда-то они были воплощением «настоящего индейца» — воина и охотника, наделенного силой духа, коварством и жестокостью. Изображение индейца сиу до недавнего времени украшало пятицентовую монету — странная дань странным отношениям, ведь побежденный предшественник занимает здесь место, зарезервированное для монархов и президентов. Но историческая действительность индейцев дакота связана с их далеким прошлым.

«Хорошей была жизнь на этих высоких равнинах Дакоты до того времени, пока сюда не пришли белые люди… Стада бизонов темными тучами проходили по пастбищам. Черные и Скалистые горы были густо населены оленями, бобрами, медведями и другой дичью… Голодная смерть обычно не навещала типи индейцев».

Организованные в гибкую систему отрядов, дакота в те давние времена преследовали бизонов в долгих скачках на лошадях по бескрайним просторам прерии. Периодически они собирались вместе в лагеря, где стояли легкие типи. Что они ни делали бы сообща — собирались ли лагерем, устраивали большую охоту или танцевали — все строго регламентировалось. Но малые группы, раскрашенные и шумные, часто поддавались искушению отделиться от основного племени, чтобы охотиться на мелкую дичь, красть лошадей и неожиданно нападать на врагов. Жестокость сиу вошла в поговорку у первых поселенцев. Сиу распространяли суровый образ жизни и на себя, когда, уединившись, подвергали себя мучениям, добиваясь указующего видения от Великого Духа.

Однако на этот некогда гордый народ обрушилась апокалипсическая череда катастроф, как будто природа и история объединились для тотальной войны со своим чересчур мужественным детищем. Не следует забывать, что сиу пришли на высокие равнины с верховий Миссури и Миссисипи и организовали свою жизнь вокруг охоты на бизонов всего за несколько столетий до появления в этих краях белых поселенцев. Сиу сравнительно недавно приспособились к местным условиям. Возможно, этим объясняются слова Уисслера: «Когда пропали бизоны, умер и сиу, этнически и духовно. Туша бизона давала не только пищу и материал для одежды, ложе и кров, тетиву для луков и нити для шитья, чашки и ложки. Из частей тела бизона изготавливали амулеты и украшения, а его помет, высушенный на солнце, служил топливом зимой. Сообщества и времена года, обряды и танцы, мифология и игры детей превозносили его имя и образ».

Исчезновение бизонов стало первой катастрофой. Белые, стремясь проложить торговые пути к более богатым пастбищам Запада, разрушали охотничьи угодья и без причины, забавы ради, тысячами убивали бизонов. В поисках золота они толпой хлынули в Черные горы — священные горы сиу, заказник и зимнее убежище одновременно. Сиу пытались оспаривать это нарушение ранних договоров с правительством, ведя переговоры с американскими генералами как «воин с воином», но убедились, что в пограничных фортах не знали ни федерального, ни индейского закона.

Последующие беспорядочные столкновения между индейцами и войсками не приводили к какому-то определенному результату вплоть до 1890 года. Тогда Седьмой кавалерийский полк отомстил за своего погибшего многими годами раньше товарища, генерала Картера, отличившегося излишним рвением в истреблении индейцев. В побоище у Вундед-Ни (Woonded Knee), или у Раненого Колена, сотни индейцев сиу были уничтожены хорошо вооруженными солдатами. На каждого солдата приходилось по четыре индейца, хотя большинство из них и не сопротивлялись. «Тела женщин и детей находили в двух-трех милях от места этой бойни, где их настигли и убили». В 1937 году приколотые кнопками фотографии растерзанных женщин и детей все еще можно было увидеть на стенах единственной лавки и киоска с газированной водой в Пайн Ридж.

В этот исторический период поиска новых принципов хозяйственной жизни сиу сталкивались с идущими одна за другой волнами новых американцев, которые олицетворяли собой беспокойные поиски белыми людьми пространства, власти и новой этнической идентичности. Кочующие сиу признавали странствующих охотников на пушных зверей и торговцев пушниной. Они разделяли установленное индейцами правило не причинять вреда зверю, снабжали их ножами и ружьями, бусами и чайниками, брали в жены индейских женщин и были нежными и преданными мужьями. Некоторые американские генералы тоже полностью были приняты индейцами и почти обожествлялись ими только за то, что храбро сражались. Даже негритянская кавалерия вписывалась в систему ценностей сиу. За впечатляющую внешность всадников индейцы почтительно называли кавалерию «Черные Бизоны». Демонстрируемая квакерами и первыми миссионерами священная вера в человека также не могла не произвести впечатление на благородных и религиозных вождей сиу. Однако в процессе поиска подходящих образов, связывающих прошлое с будущим, сиу нашли наименее приемлемым для себя именно тот класс людей, которым было суждено приучать их к благам цивилизации, а именно государственных служащих.

Молодая бурлящая американская демократия утратила мир с индейцами, когда, не сумев прийти к ясному плану — завоевать или колонизировать, обратить в свою веру или дать свободу, — предоставила вершить историю случайной веренице своих представителей. Они преследовали то одну, то другую из этих целей и демонстрировали тем самым очевидную непоследовательность, которую индейцы истолковывали как ненадежность и нечистую совесть. Бюрократия — плохая замена политики, и нигде расхождение между демократической идеологией и практикой не обнаруживается столь очевидно, как в иерархии централизованной бюрократии. Индейцы постарше, которых воспитали в духе демократии охотника, нивелирующей каждого потенциального диктатора и каждого потенциального капиталиста, имели зоркий, если не сказать злобный, глаз. Трудно представить себе ту незащищенную и тем не менее ответственную роль, которая досталась агентам правительства в те времена. Несмотря на это, часть из них хорошо справлялись со своей задачей благодаря одной только гуманности.

Затем последовала партизанская война за детей, которая, по воспоминаниям старых индейцев, сделала начальную стадию федерального образования далеко не привлекательной. В ряде мест «детей, по существу, похищали из дома, чтобы насильно засадить в государственные школы; волосы коротко стригли, а индейскую одежду выбрасывали. Им запрещали говорить на родном языке. Жизнь в такой школе подчинялась воинской дисциплине, а соблюдать правила учеников побуждали с помощью телесных наказаний. Тех же, кто упорно придерживался старого образа жизни, и тех, кто сбегал и был пойман, бросали за решетку. Выступавших против родителей также отправляли в тюрьму. Когда было возможно, детей держали в стенах школы, чтобы избежать влияния их семей». Эта общая установка полностью сохранялась до 1920 года.

В течение всего этого времени только один тип белого человека — ковбой — волновал воображение индейца до такой степени, что оказывал влияние на его одежду, манеру держать себя, привычки и игру детей. С 1900 по 1917 год сиу решительно пытались развивать скотоводство и стать владельцами стад крупного рогатого скота. Но Вашингтон, учитывая эрозию почв и интересы скотоводов Среднего Запада, был вынужден издать декрет, по которому сиу не могли быть ковбоями на отведенных им правительством землях. Потеря своих стад, быстро увеличившихся, а позднее — земельный бум, сделавший из неготовых к этому сиу мелких расточителей капитала, стали новыми катастрофами, по психологическому значению равными пропаже бизонов. Неудивительно, почему некоторые миссионеры убеждали орлиноносых сиу, что они последнее колено израилево и что на них лежит вечное Божье проклятие.

Вслед за этим наступил самый близкий к нашему времени период, когда индейцы сиу должны были становиться фермерами на отведенных им землях, уже настолько испорченных эрозией, что еще немного — и они стали превращаться в громадную пустыню. Даже сегодня только малая часть этих земель пригодна для посева пшеницы, кукурузы и других зерновых.

В таком случае понятно, почему сиу постоянно и безрезультатно обвиняли правительство США в нарушении обещаний и в административных ошибках прежних режимов. Что касается белых, то ошибки и вероломство никогда не отрицались даже теми, кто невольно или от бессилия допускал и то и другое. Доклады американских генералов правительству и отчеты комиссаров по делам индейцев Конгрессу США говорят о глубоком чувстве стыда, которое эти люди испытывали, выслушивая упреки старых индейцев. Совесть американского народа временами так легко пробуждалась, что сентименталисты и политические деятели использовали ее явно во вред реалистическому подходу к проблемам индейцев.

Правительство отозвало военных и создало для американских индейцев многообещающую гуманную организацию. Администратора заменили учитель, врач и социальный антрополог. Но годы разочарований и зависимости сделали равнинных индейцев недоверчивыми даже в тех случаях, когда у них едва ли могли быть основания для подозрений. Если когда-то индеец был просто обиженным человеком, то сейчас его состояние можно было сравнить с тем, что в психиатрии называют невротической компенсацией. Он черпал свое чувство безопасности и идентичности из статуса человека, которому что-то должны. Однако надо полагать, что даже если бы миллионы бизонов и добытое в Черных горах золото можно было возвратить индейцам, сиу не смогли бы отвыкнуть от зависимости или создать общину, адаптированную к современному миру, диктующему условия как победителям, так и побежденным.

Неудивительно, что посетитель резервации довольно скоро начинает чувствовать себя так, будто попал в замедленный фильм, как если бы груз истории затормозил жизнь вокруг него. Да, административный центр Пайн Ридж очень похож на центральную усадьбу сельского округа в каком-нибудь небогатом районе Среднего Запада. Административные постройки и школы — чистые, просторные и хорошо оборудованные. Учителя и служащие — индейцы и белые — хорошо выбриты и дружелюбны. Но чем дольше посетитель остается в резервации, чем больше бродит по ней и внимательнее присматривается, тем очевиднее становится, что сами индейцы владеют весьма немногим, да и это немногое содержат плохо. Внешне спокойные, обычно дружелюбные, но в целом медлительные и апатичные, индейцы обнаруживают неожиданные признаки недоедания и болезней. Только в редких ритуальных танцах и пьяных ссорах в находящихся за пределами резервации кафе, где тайно торгуют спиртным, можно заметить ту огромную энергию, которая скрывается под ленивой внешностью.

Во время нашего посещения Пайн Ридж нам казалось, что проблема индейцев состояла в том, чтобы удержаться где-то между великой сменой сезонов дождей и засухи, между многочисленными крайностями демократического процесса и энергичной жестокостью системы свободного предпринимательства. Но мы-то знаем, что тех, кто попался в эти жернова неподготовленным, мельница пролетаризации перемалывает быстро и мелко. Здесь индейский вопрос утрачивает древнюю патину и сливается с проблемами цветных меньшинств, сельских и городских, которые ждут, когда демократический процесс дойдет и до них.

2. Джим

Однажды Микил и я познакомились в оптовой лавке с Джимом, бедным и искренним молодым индейцем сиу. Он явно относился к тем выпускникам средней школы, которые, как мы уже научились предугадывать, чувствуют в душе напряжение и беспокойство. Джим покинул эту резервацию несколько лет назад, чтобы жениться на девушке, принадлежащей к другому, хотя и близко родственному племени равнинных индейцев, и жить среди ее народа. Когда за разговором выяснился род моих профессиональных занятий, Джим сказал, что недоволен тем, как воспитываются его дети, и что он хотел бы пригласить нас поехать к нему вместо Пайн Ридж, чтобы они с женой могли подробно обсудить это со мной. Мы пообещали вскоре приехать.

Когда мы подъехали к скромной, чистой усадьбе, маленькие сыновья Джима играли в любимую игру индейских мальчишек — набрасывали аркан на пенек дерева, а отец, посадив на колени маленькую девочку, терпеливо смотрел, как она забавляется с его руками. Жена Джима работала в доме.

Мы прихватили с собой запасы съестного, зная, что с индейцами ни в чем невозможно разобраться за несколько часов; скорее всего, наш разговор придется вести в медленной, осторожной и вдумчивой манере хозяев. Жена Джима пригласила на нашу встречу нескольких родственниц. Время от времени она подходила к двери и вглядывалась в прерию, которая простиралась во все стороны, сливаясь вдалеке с белыми владениями медленно плывущих облаков. Пока мы устраивались и понемногу болтали, у меня было время, чтобы обдумать возможное положение Джима среди его живущих ныне соплеменников.

Несколько длинноволосых старейшин среди нынешних обитателей этих резерваций помнили времена, когда их отцы были хозяевами прерии и встречались с уполномоченными правительства США как с равными. Тогда, после прекращения настоящей войны, индейцам довелось узнать то старшее поколение американцев, чей Бог был не столь уж далеким родственником Великого Духа индейцев и чьи идеалы агрессивной, но достойной и щедрой человеческой жизни не слишком сильно отличались от храбрости и благородства «достойного мужчины» в понимании индейцев.

Второе поколение индейцев знало об охоте и торговле пушниной только понаслышке. Они стали считать паразитическую жизнь, основанную на государственных пособиях, своим неотъемлемым правом по договору и «естественным» образом жизни.

Джим принадлежал к третьему поколению, которое пользовалось всеми преимуществами обучения в государственных школах-интернатах. Оно было уверено в том, что благодаря более качественному образованию оно лучше подготовлено для ведения дел с белым человеком. Однако поколение Джима не могло похвастаться каким-то существенным достижением, помимо довольно поверхностной адаптации, ведь у большинства из них было настолько ограниченное представление о будущем, насколько коротко (в их представлении) было прошлое. Это самое молодое поколение оказалось между выдающимися заслугами своих дедов, которые отказывались прямо признавать, что белый человек должен оставаться здесь, и позицией самих белых, которые считали, что индеец упрямо стремится оставаться бесполезным реликтом мертвого прошлого.

Через какое-то время, прошедшее в задумчивом ожидании, жена Джима известила нас о том, что ее родственницы на подходе. Это произошло за несколько минут до того, как мы смогли различить вдалеке две приближающиеся фигуры.

Когда они, наконец, подошли, последовал обмен робкими, но веселыми приветствиями, и мы уселись в кружок под сенью сосновых ветвей. Я случайно сел на самый высокий фруктовый ящик (стулья в прерии были редкостью). Шутливо заметив, что мне неудобно возвышаться над ними, подобно проповеднику, я перевернул ящик другой стороной. Но в этом положении он оказался менее прочным, поэтому пришлось вернуть его в прежнее положение. Тогда Джим молча развернул свое сиденье так, чтобы оказаться на одной высоте со мной. Я вспоминаю это лишь как один типичный эпизод присущего индейцам врожденного такта. В то время как Джим выглядел явно обеспокоенным предстоящей беседой, его жена имела вид человека, готовящегося к очень серьезному разговору, на который она уже решилась.

Микил и я договорились, что в беседе мы не будем прямо нацеливаться на домашние проблемы Джима, а попросим группу прокомментировать то, что мы уже слышали в Пайн Ридж о различных периодах жизни ребенка в прериях. Поэтому мы заговорили об обычаях, касающихся рождения и воспитания ребенка, пытаясь подкрепить фрагментарные сведения о том, что делалось в давние времена и что изменилось теперь. Женщины демонстрировали забавную откровенность на протяжении всей беседы, хотя их застенчивые улыбки показывали, что они не осмелились бы заводить разговор о некоторых вещах в присутствии мужчин. Но Микил оказался способным вставлять в диалог такие подробности, которые удивляли этих женщин и приводили в действие их память и критические способности. Они явно никогда не думали, что подобные подробности могут быть интересны белым людям или иметь отношение к миру, отражаемому в английском языке.

Джим не очень много добавил к этому разговору, продолжавшемуся несколько часов. Когда начали обсуждать середину первого десятилетия жизни ребенка, контраст между его мрачным молчанием и веселым одобрением женщинами различных способов, которыми дети предвосхищают занятия взрослых, стал еще более заметным.

Наконец, настало время перекусить и женщины пошли в дом, чтобы приготовить еду. Теперь подошла очередь Джима, и он сразу приступил к своей проблеме. Его дети, играя, употребляли сексуальную лексику, а он терпеть этого не мог. Жена смеялась и над детьми, и над ним, заявляя, что все дети употребляют такие слова и это не имеет никаких последствий. Он же болезненно реагировал на намеки белых, будто индейцы ведут себя непотребно и имеют нежелательные сексуальные привычки. Мы согласились, что белые мужчины действительно за глаза обвиняют индейцев в потакании своим сексуальным желаниям, но ведь все люди обвиняют ближних в извращениях, которых сами же больше всего и стыдятся. Фактически, им нравится называть чужими именами собственные извращения. Он считал, что сиу на самом деле были «сильными» мужчинами, которые могли справиться со своими сексуальными побуждениями и не позволяли детям употреблять непристойные слова. Поэтому нет никаких причин, почему его детям следует делать то, чего детям сиу делать не разрешалось. Тем самым он продемонстрировал, что всегда придерживался мнения, будто сиу существенно «сильнее» родственного племени его жены. Но фактически в отношении племени жены у него сложились те же самые предрассудки, что и у белых людей в отношении его родного племени — сиу. Такое отражение предрассудков доминирующей группы при обоюдной дискриминации подгрупп является, конечно, универсальным. Поэтому, вероятно, сиу со значительной примесью белой крови называют своих чистокровных собратьев «черномазые», а в ответ получают прозвище «белая рвань».

Подобно пациентам в психотерапевтических интервью, Джим противоречил сам себе. Все закончилось признанием: во время последнего посещения родительского дома в Пайн Ридж его расстроили неприличные выражения, которые употребляли дети родственников. «Такого просто не могло случиться, когда я был ребенком», — сказал Джим. Мы спросили, кто же мог бы пресечь это. «Мой отец», — ответил он.

Во время дальнейших расспросов выяснилось, что отец Джима провел бо́льшую часть детства в чужих краях. По мере того как Джим рассказывал об этом, становилось все очевиднее, что жизнь в чужой среде наложила отпечаток на личность отца. И он, возвратившись к своему народу, стал прививать собственным детям нормы поведения, отличавшиеся от норм других детей сиу. Поступая так, он возвел стену между своими детьми и детьми соплеменников, стену, которая теперь отделяла Джима от его детей и… от самого себя. Вследствие этой внутренней блокировки Джим оказался в положении человека, неизбежно провоцирующего конфликты в собственной семье. Он ведь настаивал, чтобы его добрая жена, используя прямой родительский запрет, препятствовала привычкам, на которые индейцы сиу, как и ее родное племя, смотрели довольно снисходительно. Употребление детьми сексуальной лексики воспринималось взрослыми скорее как повод для того, чтобы пристыдить их или, если необходимо, использовать авторитет бабушек и дедушек для спокойного предостережения.

Мы попытались растолковать Джиму силу конфликтов амбивалентности. Должно быть, он тайно восстал против желания отца отдалить его от партнеров по играм. Джиму удалось подавить открытый бунт лишь ценой переноса на собственных детей того, что некогда отец проделал с ним. Но поскольку Джим никогда не считал мотив отца своим, его действия лишь раздражали жену, досаждали детям и вызывали сомнение-ступор у него самого.

Над нашим объяснением Джим размышлял несколько минут, а затем сказал: «Полагаю, в ваших словах что-то есть», — высокая и многословная похвала от индейца. Обед был готов. Жена и ее союзницы церемонно ждали за дверью, пока хозяин дома и его гости не закончат разговор.

Несмотря на тяжелое душевное состояние, которое испытывали индейцы высоких равнин, разговоры с ними были искренними. Эти беседы стали одним из главных источников нашего материала, относящегося к детству индейцев сиу. Очевидно, что в этой области нет фактов, которые были бы свободны от дополнительных смыслов. Отчаянная попытка Джима заново обрести чувство добродетельности по отношению враждебным к себе и своим близким может дать нам первое представление о довольно странном механизме — компульсивной идентификации мужчины, родовая целостность которого была разрушена, с самим этим разрушителем. По-видимому, интуитивно люди всегда сознавали то, что мы научились концептуализировать лишь недавно. А значит, небольшие различия в воспитании детей имеют постоянное, а иногда и фатальное, значение в дифференциации у людей образа мира, чувства порядочности и идентичности.

3. Межэтнический семинар

Вторым важным источником данных стал небольшой семинар, участвовать в котором нас — меня и Микила — пригласили педагоги и социальные работники (белые и индейцы). Цель семинара — обсуждение различных мнений учителей Службы образования индейцев. С самого начала необходимо было отдавать себе отчет в том, что та информация о детстве, которая в невротических конфликтах подвергается подавлению и искажению, в диспуте представителей двух рас лежит в основе практически глухой обоюдной обороны. Каждая группа, независимо от природы, по-видимому, требует от своих детей жертв, которые они способны принести, только если твердо убеждены, что опирались на неоспоримые абсолюты поведения или что надо отказаться от чего-то. Усомниться в одном из этих имплицитных абсолютов — значит подвергнуть опасности все. Поэтому и случается так, что мирные соседи, отстаивая какие-то мелкие принципы в воспитании ребенка, испытывают крайнюю степень раздражения, подобно разъяренным медведям, встающим на задние лапы, когда медвежатам грозит смертельная опасность.

На первый взгляд жалобы, рассматриваемые на семинаре, звучали здраво и профессионально. Самой характерной была жалоба на школьные прогулы: испытывая сомнения, индейские дети просто убегали домой. Вторым по значению недугом, представленным в жалобах учителей, было воровство или грубое игнорирование прав собственности (как мы их понимаем). За воровством следовала апатия, включавшая весь спектр проявлений — от отсутствия честолюбия и интереса до своего рода вежливого пассивного сопротивления в ответ на вопрос, просьбу или требование. Наконец, отмечалась излишняя сексуальная активность. Этим термином обозначалось множество неприличных ситуаций — от ночных прогулок после танцев до обжимания тоскующих по дому девочек в интернатских койках.

Меньше всего жаловались на дерзость, но чувствовалось, что само отсутствие открытого сопротивления пугало учителей, как если бы это было секретным оружием индейцев. Через всю дискуссию красной нитью проходила жалоба, ставящая в тупик: будто независимо от того, что ты делаешь с этими детьми, они не дерзят. Индейские дети, мол, уклончивы и ко всему относятся стоически. В общении с ними часто кажется, что они понимают, чего от них хотят, пока вдруг не выясняется: они все сделали иначе. «Их невозможно понять», — говорили учителя.

Глубокая и часто неосознанная ярость, которую это обстоятельство постепенно вызывало даже у самых дисциплинированных педагогов и педагогов, имеющих добрые намерения, фактически прорывалась только в «личных» мнениях учителей, добавляемых к их официальной позиции. Гнев одного потрепанного жизнью пожилого педагога вызвал спокойное напоминание со стороны нескольких учителей индейского происхождения о любви индейцев к детям. Он резко возразил, будто индейцы не знают, что значит любить ребенка, и привел пример: родители-индейцы, не видевшие своих детей аж три года, приехав наконец навестить их, не плакали и даже не целовались с ними при встрече. Этот опытный педагог не мог согласиться с предположением, подтвержденным, кстати, не менее опытными наблюдателями, что подобная сдержанность с давних пор пронизывала встречи между индейцами-родственниками, особенно в присутствии чужих людей. Для него такие книжные знания опровергались двумя десятилетиями личных — вызывающих возмущение — наблюдений. Он настаивал, что родители-индейцы меньше сочувствуют своим детям, чем животные — своим детенышам.

Учитывая, что именно культурная дезинтеграция и невозможность экономически или духовно заботиться о детях могут привносить безразличие в личные отношения, было, конечно, ужасно столкнуться с таким радикальным заблуждением, которое никак нельзя считать пережитком менее сознательного периода. Полковник Уилер, сталкивающийся с сиу как завоеватель, а не как педагог, утверждал, что «едва ли на земле существует такой народ, который любил бы свои семьи больше американских индейцев». Кто же прав? Сделался ли полководец-победитель излишне сентиментальным или усталый учитель стал слишком циничным?

Самые серьезные мнения высказывались добровольно лишь в индивидуальном порядке. «На самом деле, труднее всего справиться с энурезом», — сказал учитель (наполовину индеец). А затем добавил: «Но мы, индейцы, не могли обсуждать энурез в группе, включающей женщин». Он считал, что отсутствие надлежащего приучения к туалету служило причиной большинства трудностей в воспитании индейцев. Белый служащий по собственной инициативе указал на другую проблему, в его глазах «действительно самую скверную». Ссылаясь на конфиденциальные высказывания специалистов-медиков из Службы образования индейцев, он заявил: «Родители-индейцы не только позволяют своим детям мастурбировать — они их этому учат». По его мнению, именно в этом сокрыт корень всех зол; однако он не хотел обсуждать проблему детского онанизма в присутствии индейцев. По тем фактам, которые удалось установить, и энурез, и мастурбация встречались в индейских школах не чаще, чем в любых других школах-интернатах или приютах. Фактически, мастурбация оказалась только предположением, ведь никто из упоминавших о ней не видел ничего, кроме того, что маленькие дети трогали себя за половые органы. Интересно отметить, что «подлинное», скрытое (неофициальное) недовольство касалось областей раннего обусловливания, которое вызвало внимание психоаналитиков в западной культуре и которое обсуждалось в разделе о прегенитальности.

Оказалось, активно участвующие в воспитании белые считают такое упущение в воспитании ребенка, как полное отсутствие внимания родителей-индейцев к анальным, уретральным и генитальным проблемам у маленьких детей, явно злонамеренным и преступным деянием. Индейцы, с другой стороны, будучи снисходительными к младшим детям и только на словах суровыми к старшим, считали активный подход белого человека к вопросам ухода за ребенком явно деструктивной и преднамеренной попыткой сбить с толку малыша. Белые, по их мнению, хотят отдалить своих детей от этого мира с тем, чтобы заставить их перейти на следующую ступень жизни предельно быстро. «Они учат своих детей плакать!» — с негодованием заметила одна индейская женщина, столкнувшись с практикой разлучения (из гигиенических соображений) матери и ребенка в государственной больнице. Особенно возмутило ее убеждение больничных сестер и докторов, будто младенцам полезно кричать, пока не побагровеют от напряжения. Пожилые индейские женщины обычно смиренно ждали появления на свет внука, подобно иудеям перед священной стеной, оплакивающим уничтожение своего народа. Но даже образованные индейцы не могли подавить ощущения, что весь этот дорогостоящий уход, предоставляемый их детям, есть не что иное, как дьявольская система национальной кастрации. Кроме того, среди индейцев было распространено странное предположение, будто белые испытывали необходимость в том, чтобы уничтожать своих детей. Со времени самых ранних контактов между двумя этими расами индейцы считали наиболее отвратительной чертой белых добиваться согласия детей шлепками или битьем. Индейцы обычно лишь пугают ребенка, говоря, что может прилететь сова (или прийти «белый человек») и забрать его. Какие конфликты они тем самым вызывали и как эти конфликты отражались в душах детей, индейцы, конечно, знать не могли.

Неофициальные жалобы предполагают (в согласии с нашими самыми передовыми теоретическими допущениями), что даже, казалось бы, произвольные моменты воспитания ребенка выполняют определенную функцию. Но в тайных жалобах используется большей частью прозрение (неожиданно найденный ответ) как средство выражения и распространения взаимных предубеждений и как прикрытие для индивидуальных мотиваций и бессознательных интенций. Здесь поистине нетронутое поле деятельности для групповой терапии того сорта, которая нацелена не на улучшение психиатрического статуса отдельного участника сеансов, а на улучшение культурных связей собранных вместе лиц.

Из вопросов, играющих важную роль в культурных предрассудках, я кратко проиллюстрирую три: отношение к собственности, чистоплотность и дееспособность.

Однажды школьный учитель принес с собой список своих учеников. В нем не было ничего примечательного, за исключением, пожалуй, поэтичности детских имен (Звезда-которая-появляется-на-небе, Утренняя Охота, Боящаяся лошадей). Все дети отличались благонравным поведением по отношению к белому учителю в том, что касалось учения, и следовали индейской семье в том, что было связано с домом. «У них две правды», — пояснил учитель, выражаясь более вежливо по сравнению с некоторыми его коллегами, убежденными, что индейцы «рождаются лгунами». В целом его удовлетворяли успехи учеников. Он хотел обсудить единственную проблему, связанную с мальчуганом, жившим относительно изолированно от других детей, как будто он был отверженным.

Мы исследовали положение семьи мальчика среди индейцев и белых. И те и другие характеризовали его отца тремя роковыми словами: «У него есть деньги». Регулярные посещения банка в ближайшем городке, по-видимому, придали ему тот «чужой запах», который приобретает муравей, пересекая территорию другого «племени», и за который его убивают по возвращении в свой муравейник. Здесь же, вероятно, изменник становится социально мертвым после того, как он сам и его семья раз и навсегда обретает порочную идентичность «того-кто-бережет-свои-деньги-для-себя». Она оскорбляет один из старейших принципов экономики сиу — щедрость.

«Идея длительного накапливания средств чужда индейцам дакота. Если у мужчины достаточно средств, чтобы не умереть от голода, по крайней мере, в ближайшем будущем, и к тому же он располагает резервом времени для медитации и еще чем-то, что можно дарить другим по случаю, он относительно доволен… Когда еды мало или вовсе нет, он может запрячь лошадей и отправиться со своей семьей в гости. Еда делится поровну, пока ее совсем не остается. Самый презираемый человек — тот, кто богат, но не делится своим богатством с окружающими его людьми. Вот он и есть действительно „бедный“».

Венцом принципа уравнивания богатства в экономической системе сиу было «раздаривание», то есть предложение всей собственности хозяина гостям на празднике в честь друга или родственника. Чтобы полнее почувствовать это противопоставление мерзкому образу скряги, нужно понаблюдать за индейским ребенком. Даже сегодня на каком-нибудь обрядовом празднике он раздаривает свои скудные сокровища (монетки или вещи), которые его родители скопили именно для такого случая. Он буквально излучает нечто такое, что позднее мы сформулируем как чувство идеальной идентичности: «Я действительно такой, каким вы меня видите сейчас, и такими же всегда были мои предки».

Экономический принцип раздачи (дарения) и высокий престиж щедрости были, конечно, в давние времена тесно связаны с необходимостью. Кочевники нуждаются в неприкосновенном минимуме домашнего имущества, который они способны переносить с собой, и не более того. Племена, живущие охотой, зависят от щедрости наиболее удачливых и умелых охотников. Однако насущные потребности изменяются гораздо быстрее истинных добродетелей. Одна из самых парадоксальных проблем человеческой эволюции заключается именно в том, что добродетели, первоначально служившие самосохранению индивидуума или группы, как бы застывают под давлением анахронического страха вымирания. Поэтому они могут сделать людей неспособными адаптироваться к изменившимся нуждам. Такие «окаменелости» былых добродетелей становятся неподатливыми и, в то же время, трудноустранимыми препятствиями к перевоспитанию. Однажды лишенные универсального экономического значения и всеобщего почтения, эти добродетели распадаются. При этом они сочетаются с устойчивыми чертами характера, которыми одни люди наделены в большей степени, другие — в меньшей, и сливаются с особенностями окружающей группы, такими, например, как расточительность и беззаботность белой бедноты. В конце концов, администратор и учитель могут и не понять, когда они имеют дело со старой добродетелью, а когда — с новым пороком. Взять хотя бы денежные пособия или продуктовую и техническую помощь, которые причитаются отдельным семьям на основе прошлых договоров и официально распределяются в соответствии с нуждой и заслугами. Так вот, всегда можно узнать, когда кто-то получил такие «дары», ибо со всей прерии в маленьких фургонах к нему съезжаются его менее удачливые (на данный момент!) родственники для законного участия в празднике первобытного коммунизма. Значит, несмотря на продолжавшиеся несколько десятилетий попытки посредством образования добиться включения индейцев в нашу монетарную цивилизацию, их древние установки господствуют по-прежнему.

Первый инсайт, который возник при обсуждении этих вопросов на нашем семинаре, состоял в следующем: нет ничего менее продуктивного во взаимоотношениях отдельных лиц или групп, чем подвергать сомнению идеалы противной стороны. Согласно логике сомневающегося, представитель противной стороны непоследователен в своей проповеди. Ведь совесть, индивидуальная или групповая, обладает не только специфическим содержанием, но и своей специфической логикой, которая сохраняет ее согласованность.

«Они безынициативны», — говорили обычно раздраженные белые учителя об индейских детях. И действительно, желание индейского мальчика выделяться и состязаться, вполне выраженное при одних обстоятельствах, может полностью исчезать при других. Члены легкоатлетической команды, например, могут колебаться на старте забега. «Почему мы должны бежать? — говорят они. — Ведь уже известно, кто собирается победить». Возможно, подсознательно они чувствуют, что того, кто выигрывает, ждет не слишком хорошее будущее. Ибо история Мальчика-Чей-Отец-Имел-Деньги имеет свои параллели в судьбе всех тех индейских мальчиков и девочек, которые показывают, что всерьез принимают требования своих педагогов и находят удовольствие и получают удовлетворение, выделяясь среди других в школьных занятиях. Их тянут назад, к среднему уровню, изощренные насмешки остальных детей.

Микил рассказал об особых проблемах индейской девочки, обратив внимание участников семинара на одну поистине трагическую подробность. Первое впечатление, с которым неизбежно сталкивается маленькая индейская девочка при поступлении в белую школу, связано с тем, что она (девочка) — «грязная». Некоторые учителя признаются, что они вряд ли способны скрыть свое отвращение к специфическому домашнему запаху индейского ребенка. Разборные типи североамериканских индейцев, конечно, легче освобождались от накопленного запаха, чем их сегодняшние каркасные дома. В школьные годы ребенка приучают к опрятности, личной гигиене и пользованию стандартным набором косметики. Не усвоив полностью других аспектов свободы действий и амбиций белых женщин, преподносимых ей с поразительной неизбежностью, девочка-подросток возвращается домой привлекательно одетой и чистой. Но скоро приходит тот день, когда родная мать и бабушки назовут ее «грязной девушкой». Ибо чистая, в индейском смысле, девушка — это такая девушка, которая научилась избегать определенных вещей в период менструации. Например, предполагается, что она не будет брать руками определенную пищу, поскольку та, мол, портится от ее прикосновения. Большинство девушек неспособны снова принять статус прокаженных на время менструального периода. И все-таки они еще недостаточно эмансипированны. Им почти никогда не дают возможности жить жизнью американской женщины. Да и сами они фактически не готовы и не хотят быть счастливыми в условиях замкнутого пространства, негигиеничной интимности и бедности окружения. Они способны на это лишь в редких случаях.

Прочно укоренившиеся образы мира не поддаются ни ослаблению посредством фактологии, ни согласованию путем идеологической аргументации. Несмотря на идеологические расхождения, продемонстрированные в этих примерах, многие родители-индейцы, по сообщениям учителей, предпринимают искренние и удачные попытки склонить своих детей к послушанию белому учителю. Однако дети соглашаются с таким давлением, просто делая уступку, не подкрепленную чувством высокого долга. Они часто реагировали на него с невероятным стоицизмом. И это был, на наш взгляд, самый удивительный факт, заслуживающий отдельного исследования. То есть индейские дети могли без открытого бунта или без каких-либо признаков внутреннего конфликта годами жить между двумя системами норм, которые отстояли друг от друга несравнимо дальше, чем нормы любых двух поколений или двух классов в нашем обществе. Нам не удалось найти у маленьких сиу признаков индивидуальных конфликтов, внутреннего напряжения или неврозов — всего того, что позволило бы применить наши знания психической гигиены, какими мы располагали, к решению индейской проблемы. То, что мы обнаружили, относилось к культурной патологии, которая иногда проявлялась в форме алкогольной делинквентности или мелкого воровства, но по большей части — в форме общей апатии и незаметного пассивного сопротивления дальнейшему и более решительному воздействию норм белого человека на совесть индейца. Лишь у нескольких «индейцев белого человека», обычно успешно работающих в органах федерального управления, обнаружили мы невротическое напряжение, выражавшееся в компульсиях, гиперответственности и общей ригидности. Однако среднему индейскому ребенку, по-видимому, было незнакомо то, что мы называем «нечистой совестью», когда в пассивном сопротивлении белому учителю он уходил в себя. Не терзался он и отсутствием сочувствия со стороны родственников, когда решал стать прогульщиком. Следовательно, в целом никакой истинно внутренний конфликт не отражал конфликта двух миров, в каждом из которых существовал индейский ребенок.

Казалось, жизнь такого ребенка вновь обретала свой былой тонус и темп только в те редкие, но яркие моменты, когда старшие члены семьи расхваливали прошлую жизнь; когда большая семья или остатки старого отряда укладывали свои повозки и съезжались вместе где-то в прерии на церемонию или празднество, чтобы обмениваться подарками и воспоминаниями, новостями и сплетнями, шутить и — теперь уже реже — танцевать старинные танцы. Именно тогда его родители, и особенно бабушки и дедушки, сильнее всего испытывали чувство идентичности, которое снова связывало их с далеким прошлым, где не было ничего, кроме индейца, игры и врага. Пространство, в котором индеец мог чувствовать себя свободно, по-прежнему не имело границ и давало возможность для разных накоплений и в то же время — для внезапной их раздачи. Индеец охотно принял такие элементы белой культуры, как лошадь и ружье, а позднее — легковой автомобиль и мечту о трейлерах. В остальном же могло существовать лишь пассивное сопротивление бессмысленному настоящему с мечтами о реставрации, когда будущее вело бы обратно в прошлое, время вновь стало бы историческим, пространство — безграничным, а запасы бизонов — неистощимыми. Племя сиу как целое все еще ждет, что Верховный суд США возвратит им Черные горы и вернет на прежнее место пропавших бизонов.

С другой стороны, федеральные педагоги продолжали проповедовать систему жизни с определенными и четкими целями: участок, очаг, счет в банке. Каждая из них приобретает смысл в таком пространстве-времени, где прошлое преодолевается и где полная мера осуществления в настоящем приносится в жертву все более высокому уровню жизни во все более отдаленном будущем. Путь к этому будущему — не внешняя реставрация, а внутренняя реформа и экономическая «модернизация».

Таким образом, мы узнали, что историко-географические перспективы и экономические цели и средства содержат в себе все то, что группа усвоила из своей истории, и поэтому характеризуют концепции действительности. Способы воспитания по возможности сохраняются в своем первоначальном виде, а при необходимости — даже в искаженных примерах, упорно указывая на то, что новому образу жизни, навязанному завоевателями, еще не удалось навязать образы новой культурной идентичности.

4. Воспитание ребенка индейцами сиу

А. Роды

Женщины племени дакота, снабжавшие нас сведениями о старых методах воспитания детей, поначалу вели себя весьма сдержанно. Ведь они были индеанками. Далее. Микил, которого они раньше знали как антрополога и друга, теперь был «государственным человеком». И наконец, считалось не вполне приличным говорить с мужчинами о вещах, касающихся человеческого тела. Тема неизбежного начала жизни, то есть беременности, всегда вызывала хихиканье. Хотя и говорят, что рвота и другие физиологические расстройства при беременности редки среди индейских женщин, последние, по-видимому, сознают радикальное изменение характера в течение этого периода и задним числом его стесняются. Утверждают, что только в состоянии беременности обычно кроткие индейские женщины бранят мужей, а иногда даже бьют детей. Таким образом, разные культурные системы имеют разные каналы для выражения глубокой амбивалентности, характерной для женщины в этом состоянии. Как бы радостно женщина ни принимала первые признаки беременности и как бы сильно ни хотела родить ребенка, она вдруг понимает, что в ней на девять месяцев поселилось маленькое и неизвестное, но диктующее свои условия существо.

Конечно, касающиеся родов обычаи теперь полностью изменились. Белые женщины обычно презрительно говорят о «негигиеничной» технике родов индеанок старшего поколения, которые устраивали себе ложе из песка прямо в доме или рядом с ним, где, стоя на коленях или лежа и упираясь ступнями в два колышка, вбитых в землю, а руками схватившись за два других колышка, тужились, чтобы произвести ребенка на свет. Однако это ложе, называемое белыми «кучей грязи», по-видимому, было важной деталью специфической системы гигиены обитателей равнин, в соответствии с которой любые отходы тела отдаются песку, ветру и солнцу. Проявления такой системы, вероятно, озадачивали белых людей: использованные прокладки и даже плаценты индейцы развешивали на деревьях, тела умерших клали на высокие деревянные помосты, а испражнялись в отведенных для этого сухих местах. С другой стороны, индейцам трудно увидеть гигиеническое превосходство уборной во дворе, которая считается более благопристойной, препятствует солнцу и ветру, но оставляет доступ мухам.

Белые и индейские женщины обычно отмечают, что не слышали «ни жалоб, ни стонов» от индеанок старшего поколения во время родов. Ходят предания об индейских женщинах, вынужденных сразу после родов несколько часов догонять своих родственников, оставивших их одних рожать прямо в прерии. По-видимому, прежняя бродячая жизнь, заставлявшая приспосабливаться к сезонным изменениям и внезапным перемещениям бизонов и врагов, часто не оставляла времени для послеродового ухода за женщиной и восстановления ее сил. Индейские женщины старшего поколения видят в изменениях обычаев деторождения у индеанок младшего поколения, связанных с гигиеной и родильными домами, не только угрозу традициям стойкости, но и несправедливость по отношению к ребенку, которого в результате таких перемен приучают плакать «подобно белому младенцу».

Б. Получение и взятие

Что касается представленного здесь перечня фактов, важных для системы детского воспитания сиу, то каждый из них обусловлен в основном желанием женщин сообщить нечто дорогое их традиционному этносу. Кроме того, некоторые факты, увы, потакают нашим теоретическим ожиданиям. В таком случае, подобный перечень просто не может быть исчерпывающим и окончательным. Однако, на наш взгляд, мы обнаружили удивительное сближение тех разумных объяснений, которые индейцы дают своим древним методам воспитания, и той психоаналитической аргументации, благодаря которой и мы сочли бы эти факты релевантными.

Обычно считалось, что молозиво (первое водянистое выделение молочных желез) ядовито для новорожденного, поэтому и грудь ему не давали до тех пор, пока не появлялась надежная струя настоящего молока. Индейские женщины утверждали, что нельзя позволять малышу самостоятельно выполнять эту первую «работу» только ради того, чтобы получить жидкую водянистую субстанцию. Скрытый смысл этих слов очевиден: как он мог бы доверять миру, который встретил его подобным образом? Взамен, в качестве радушного приема со стороны всей общины, первую еду новорожденному готовили родственники и друзья родителей. Они собирали лучшие ягоды и травы, какие только есть в прерии, и выжатый из них сок наливали в бизоний пузырь, приспособленный под детский рожок, напоминающий по форме материнскую грудь. Женщина, по общему мнению бывшая «хорошей женщиной», пальцем стимулировала рот новорожденного, а затем кормила его этим соком. Тем временем пожилые женщины отсасывали молозиво из груди роженицы, а саму грудь стимулировали для выработки грудного молока.

Как только индейский ребенок начинал питаться материнским молоком, ему давали грудь всякий раз, когда он хныкал (днем ли, ночью ли), и к тому же позволяли свободно играть с грудью. Подразумевалось, что малыш не должен реветь в состоянии беспомощной фрустрации, хотя крик в разъяренном состоянии позже мог «сделать его сильным». По общему признанию, индейские матери возвращаются к своим старинным «балующим» обычаям в тех случаях, когда могут быть уверены, что к ним не будут приставать белые медики.

При старых порядках выкармливание ребенка считалось настолько важным, что даже отцу с его сексуальными привилегиями не позволялось, по крайней мере в теории, нарушать либидинальное сосредоточение матери на кормлении. Говорилось, что понос у малютки — следствие водянистого молока матери, разжижение которого вызвано половым сношением с отцом ребенка. Мужа настойчиво убеждали держаться от жены подальше в течение всего периода выкармливания ребенка, продолжавшегося, как утверждали, от трех до пяти лет.

По словам индейцев, старшего сына выкармливали дольше всех, тогда как средний период выкармливания ребенка составлял три года. В наше время он намного короче, хотя случаи пролонгированного вскармливания имеют место к вящему ужасу тех, кто по должности призван поощрять здоровье и нравственность. Один учитель рассказывал нам, что совсем недавно мать-индеанка приходила в школу, чтобы на большой перемене покормить грудью восьмилетнего сына, который был простужен. И она кормила его с тем же полным беспокойства энтузиазмом, с каким мы пичкаем наших сопящих детей витаминами.

У старых сиу вообще не было систематического отлучения младенца от груди. Конечно, некоторым матерям приходилось прекращать кормление грудью по независящим от них причинам. В иных случаях дети отвыкали от грудного молока матери благодаря постепенному переключению на другую пищу. Однако, прежде чем окончательно и бесповоротно отказаться от груди, младенец, вероятно, многие месяцы ел другую пищу, давая матери время на то, чтобы родить следующего ребенка и восстановить запас молока.

В связи с этим я вспоминаю забавную сцену. Маленький индеец, примерно трех лет от роду, сидел на коленях у матери и с хрустом грыз сухое печенье, поэтому ему хотелось пить. С властным выражением лица он опытным движением лез под блузку матери (имевшую, как в прежние времена, по бокам — вниз от подмышек — разрезы), пытаясь добраться до груди. Из-за нашего присутствия мать смущенно, но отнюдь не возмущенно, осторожными движениями большого животного, отодвигающего в сторону своего детеныша, не позволяла ему достичь цели. Тем не менее он ясно давал понять, что имел обыкновение получать время от времени маленький глоток во время еды. Вид этой пары лучше любых статистических данных говорил о том, когда именно такие пареньки — в том случае, если они способны искать других приключений, — наконец перестают залезать под блузку матери или ради того же — под блузку любой женщины, у которой случайно есть молоко. Ведь материнское молоко, когда его запасы превосходят непосредственные потребности грудного младенца, является общинной собственностью.

В этом раю практически неограниченной привилегии ребенка в отношении материнской груди имелся и свой запретный плод. Чтобы быть допущенным до сосания, ребенку приходилось прежде научиться не кусать грудь. Бабушки сиу рассказывают о том, какие трудности они испытывали со своими избалованными малышами, когда те начинали сильно кусать соски. Они со смехом признаются, как бывало стукали ребенка по голове и как он приходил в бешенство. Именно в это время матери сиу обычно говорят то, что наши матери говорят намного раньше в жизни своих детей: пусть покричит — здоровее будет. Будущих хороших охотников можно было узнать по силе их младенческой ярости.

Переполненный яростью малыш сиу был связан в люльке по рукам и ногам. Он был лишен возможности выразить свой гнев обычными в таких случаях бурными движениями конечностей. Я не собираюсь делать из этого вывод, будто индейская люлька или тугие свивальники суть жестокие ограничения. Напротив, по крайней мере на первый взгляд, они бесспорно напоминают материнское лоно и достаточно прочны и удобны для того, чтобы укутывать младенца, укачивать и переносить его, когда мать занята работой. Предположение, которое я действительно хочу высказать, заключается в том, что особая конструкция люльки, ее обычное размещение в доме и продолжительность пользования ею — все это переменные, применяемые разными культурами в качестве усилителей базисного опыта и ведущих черт личности, развиваемых ими у молодого поколения.

Как связаны оральность ребенка племени сиу и этические идеалы этого племени? Мы уже упоминали щедрость как характерную добродетель, необходимую в жизни индейцев сиу. Первое впечатление таково, что спрос данной культуры на щедрость основан на существующей в раннем детстве привилегии пользования питанием и утешением, происходящим от неограниченного кормления грудью. Пару щедрости составляла другая добродетель — сила духа. У индейцев это качество более суровое и более стоическое, чем просто храбрость. Это качество включало в себя запас легко возбуждаемого и быстро пополняемого охотничьего и боевого духа, склонность наносить садистический вред врагу, способность выдерживать крайние лишения и боль как под пытками, так и в результате самоистязания. Способствовала ли необходимость подавления ранних желаний кусать проявлению свирепости индейцев сиу? Если да, то здесь не могло не сказаться одно обстоятельство: щедрые матери сами возбуждали «свирепость охотника» у своих малышей на стадии прорезывания зубов, поощряя эвентуальный перенос провоцируемой ярости младенца на идеальные образы преследования, окружения, захвата, убийства и похищения.

Речь здесь не о том, что характерное обращение с младенцами служит образованию групп взрослых людей с определенными чертами — как будто повернул несколько рычагов в своей машине воспитания ребенка и изготовил тот или иной тип родового или национального характера. На самом деле, мы не обсуждаем типологические черты как необратимые стороны характера. Мы ведем разговор о целях и ценностях, а также о той энергии, которая предоставляется в их распоряжение системами воспитания ребенка. Такие ценности сохраняются потому, что культурный этос продолжает считать их «естественными» и не допускает альтернатив. Они продолжают существовать, потому что стали неотъемлемой частью чувства индивидуума, которое он должен оберегать как ядро нормальной психики и дееспособности. Но ценности не могут устоять, если они не работают экономически, психологически и духовно. Я полагаю, что поэтому их нужно продолжать закреплять, поколение за поколением, в раннем детском воспитании. При этом детское воспитание, чтобы оно могло оставаться последовательным, нужно встраивать в систему непрерывного экономического и культурного синтеза. Ибо именно этот синтез, действующий в пределах культуры, имеет нарастающую тенденцию тематически сближать и обеспечивать взаимное развитие таких предметов, как климат и анатомия, экономика и психология, общество и воспитание детей.

Каким образом мы можем это доказать? Наше доказательство должно заключаться в ясном и непротиворечивом значении, которое, вероятно, можно придать иррациональным на вид фактам внутри одной культуры и аналогичным проблемам в сравнимых культурах. Поэтому мы покажем, каким образом собранные нами разнообразные сведения о культуре сиу получают такое значение исходя из наших допущений, а затем перейдем к сравнению этого племени охотников с племенем рыбаков.

Когда мы наблюдали за детьми сиу, сидящими в темных углах своих палаток, идущими по тропе или собравшимися большой группой на танцах в честь Дня независимости, то обратили внимание, что они часто держали пальцы во рту. Причем они (как и некоторые взрослые, обычно женщины) не сосали пальцы, а играли с зубами, щелкая и ударяя по ним чем-то, используя, например, жевательную резинку или наслаждаясь игрой, в которой участвуют зубы и ногти пальцев одной или обеих рук. Однако губы, даже если рука настолько глубоко проникала в рот, насколько вообще возможно, в такой игре не участвовали. Наши расспросы вызвали удивленный ответ: да, конечно, они всегда это делали. А разве все этого не делают? Как клиницисты мы не могли избежать вывода, что подобная особенность поведения — наследие тех желаний кусать, которые были столь безжалостно блокированы в раннем детстве. Аналогично, в нашей культуре мы предполагаем, что сосание пальца и другие сосательные привычки детей (и взрослых) компенсируют связанные с кормлением грудью удовольствия, упущенные или ненадежные вследствие непоследовательного ухода за грудным ребенком.

Это привело к интересному дополнительному вопросу: почему женщины оказались более склонными к проявлению такой особенности, чем в равной степени фрустрированные мужчины? Мы нашли на него двойной ответ: в былые времена женщины пользовались зубами не только для жевания, но и для того, чтобы разминать кожу и расплющивать иглы дикобраза, которые требовались им при вышивании. Тем самым они переключали позывы к кусанию на другую практическую функцию зубов. И действительно, я видел, как сидевшая в своей палатке древняя старуха в полузабытьи жевала кусок кинопленки немногими сохранившимися зубами так же, как, возможно, расплющивала иглы дикобраза много лет назад. «Зубные привычки» сохранились у женщин, вероятно, потому, что для них эти привычки считались «нормальными» даже тогда, когда перестали быть особо полезными.

Щедрость в более поздний период жизни ребенка сиу подкреплялась не запретами, а примером отношения старших (прежде всего, родителей и родственников) к собственности вообще и к детской собственности в частности. Родители индейского ребенка были готовы в любую минуту расстаться с утварью и другими сокровищами, стоило гостю восхититься чем-то, хотя, конечно, существовали обычаи, сдерживающие выражение восторга у гостей. Так, было дурным тоном обращать внимание на вещи и предметы, составляющие необходимый для жизни минимум. Ожидание, что взрослый должен был и хотел бы избавиться от излишка собственности, служило источником тревоги в те давние времена, когда «даритель-индеец» предлагал белому другу не то, в чем этот друг нуждался, а то, без чего индеец мог обойтись, и предлагал лишь чтобы унести с собой вещи, утрата которых, по его мнению, белого человека не тяготила. Правда, все это касалось только собственности взрослых. Родитель-индеец с притязаниями на доброту и честность не прикоснулся бы к имуществу ребенка, поскольку ценность собственности — в праве владельца освободиться от нее, когда он испытывал побуждение это сделать, то есть когда это увеличивало престиж его самого и того лица, которому он мог решить отдать свое имущество.

Поэтому собственность ребенка оставалась неприкосновенной до тех пор, пока он не обретал свободу волеизъявления, достаточную для принятия решения о раздаче имущества.

В. Удерживание и отпускание

Щедрость прививали детям не тем, что скаредность называли дурным качеством, а «деньги» — грязными, но тем, что всячески подчеркивали добродетельность дарения. Сама по себе собственность, за исключением вышеупомянутого минимума охотничьего снаряжения и домашней утвари, не обладала никакой ценностью. Торговцам не надоедает повторять истории о родителях-индейцах, которые приходят в город, чтобы купить важные припасы на заранее отложенные для этого деньги, но вместо этого с довольной улыбкой оплачивают каждый каприз своих детей, готовых развинтить на части новые технические безделушки.

В итоге возвращаются домой без припасов. В главе о прегенитальности много говорилось о клиническом впечатлении, согласно которому существует внутренняя связь между склонностью держаться за собственность или раздавать ее даром и возможностью ребенка распоряжаться экскрементами как собственностью своего тела.

Кажется, ребенку племени сиу предоставлена возможность самостоятельно достигать постепенного соответствия правилам скромности и опрятности. Лавочник и жаловался, что даже пятилетки никак не контролировали свои экскреторные нужды, находясь в магазине с родителями. Учителя же утверждают: как только самый маленький индейский ребенок узнает, чего от него ждут, и, самое главное, увидит, как это делают старшие дети, чрезвычайно редко случается, чтобы он испачкал или обмочил штаны в обычной школе. Жалобы на то, что индейские дети, подобно детям других культур, мочатся в постели в школах-интернатах, — это другой вопрос. Похоже, энурез относится к «нормальным» симптомам живущего в общежитии и тоскующего по дому ребенка. Следовательно, можно сказать, что эти дети, которым известны какие-то формы контроля, в состоянии приспособиться к двум нормам без компульсивных тенденций к ретенции или элиминации. Кишечник начинает регулироваться вследствие примера, подаваемого другими детьми, а не в результате мер, отражающих превратности взаимоотношений родителей и ребенка. Маленького ребенка, как только он овладевает ходьбой, старшие дети за руку отводят к месту, предназначенному для испражнений. Вероятно, именно в таком контексте маленький ребенок впервые учится подражать и избегать «позора», который столь характерен для первобытной морали. Ибо эти на вид «безнравственные дикари» зачастую обеспокоены слухами о том, что они не сделали чего-то надлежащего или сделали это ненадлежащим образом. Ребенок сиу несомненно начинает сознавать, как разносится такой слух, раньше, чем способен полностью разобраться в его содержании. Постепенно, но неумолимо этот слух его захватывает, подстрекает автономную гордость, побуждает его стремиться быть тем, на кого смотрят с одобрением, заставляет смертельно бояться разоблачения и изоляции, предотвращает его внутренний бунт. И вот уже ребенок сам участвует в распространении слухов о других.

Мы вправе сказать, что отношение индейцев сиу к анальному воспитанию в детстве не противоречит их отношению к собственности. В обоих аттитюдах акцент ставится на свободном избавлении, а не на строгом удерживании, и в обеих сферах окончательное регулирование отсрочивается до стадии развития эго, когда ребенок способен принять самостоятельное решение, которое придает ему непосредственный реальный статус в сообществе сверстников.

Г. «Делание» и делание

В детстве индейцев сиу первые строгие табу, выраженные в устной форме и неизбежные благодаря сплетению насмешливых слухов, касались не тела и его модусов, а скорее моделей социальной близости. По достижении определенной стадии развития (вскоре после пяти лет) брату и сестре нужно было научиться не смотреть друг на друга прямо и не обращаться друг к другу непосредственно. Девочку обычно побуждали придерживаться женских занятий и оставаться рядом с матерью и типи, тогда как мальчика поощряли присоединиться к компании старших мальчиков сначала в играх, а затем — в охотничьих упражнениях.

Несколько слов об игре. Любопытнее всего для меня было увидеть игрушки индейских детей и понаблюдать за их играми. Когда я первый раз подошел к лагерю индейцев, разбитому неподалеку от агентства, продвигаясь осторожно и не обнаруживая своего интереса, чтобы не помешать игре, маленькие девочки убежали в палатки и сели там около своих матерей, прикрыв колени и опустив глаза. Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять: они вовсе не испугались, а просто вели себя «прилично». В подтверждение этому они немедленно были готовы играть в «ку-ку», выглядывая из-за материнских спин. И все же одна из девочек, лет шести, осталась на месте, так как сидела за большим деревом и была слишком поглощена своей собственной игрой, чтобы обращать на меня внимание или подчиняться правилам женской скромности. Когда, полный нетерпения, я подкрался к этому ребенку прерий, то застал девчушку согнувшейся над игрушечной пишущей машинкой. Ее губы, равно как и ногти, были накрашены красной краской.

Даже самые маленькие девочки в своих играх испытывают влияние радикальных перемен, происходящих среди их старших сестер, — учениц школ-интернатов. Это стало очевидным, когда женщины лагеря, желая показать, во что они играли в детстве, наделали для меня маленьких типи, повозок и кукол. Все эти игрушки явно предназначались для того, чтобы воспитывать маленьких девочек по индейскому типу материнства. Однако одна такая девочка, играя с только что сделанной мамой игрушечной повозкой, уверенно разместила двух кукол-женщин на передке, побросала кукол-детей в заднюю часть повозки и повелела дамам «править в Шадрон, в кино». Тем не менее даже такие игры остаются пока феминными играми. Девочку безжалостно высмеяли бы, попробуй она увлечься «мальчишеской» игрой или посмей стать сорванцом.

В играх мальчиков развивались честолюбивые стремления, да и сами их игры меньше изменились по сравнению с играми девочек, хотя труд ковбоя и здесь в значительной степени вытеснил деятельность охотника на бизонов. Поэтому, пока я наблюдал «сбегающих в город» маленьких кукол, младший брат играющей девочки с ликующим удовлетворением заарканил пень, рядом с которым я расположился. Психологически старшие дети и взрослые считают такую игру важной тренировкой, хотя фактически она «бесполезна». Однажды я посмеялся, как мне казалось, вместе, а не над мальчиком, уверявшим мать и меня, что мог бы догнать и поймать дикого кролика голыми руками. Мне дали понять, что я совершил большую бестактность. Такие фантазии — не пустая забава. Они служат подготовкой к овладению мастерством, которое, в свою очередь, обеспечивает развитие идентичности охотника или ковбоя.

В этом отношении особый интерес представляет один очень старый обычай. Имеется в виду игра с «костяными лошадьми» — мелкими костями в три-четыре дюйма длиной. Мальчишки собирают их в тех местах, где забивали скот (а прежде — бизонов). В соответствии с формой кости назывались лошадьми, коровами или быками. Игра с ними заключалась в том, что либо мальчики непрерывно перебирали их пальцами в карманах, либо использовали в совместных играх в скачки или охоту на бизонов. Для мальчиков сиу эти кости имеют то же значение, какое маленькие игрушечные машинки имеют в жизни наших ребят. Фаллическая форма костей наводит на мысль о том, что они позволяют маленьким мальчикам, перебирая пальцами «лошадей», «бизонов», «коров» и «быков», культивировать в течение фаллической и локомоторной стадии фантазии соперничества и агрессии, свойственные всем мужчинам этого племени. На этой стадии на долю старших братьев выпадало ввести маленького мальчика в этос охотника и сделать братскую верность основным элементом общества индейцев дакота. Вследствие исключительной близости с хвастающимися своими победами старшими мальчиками младшие, должно быть, начинали довольно рано сознавать, что прямая фаллическая агрессивность уравнена с суровостью охотника. Считалось, что юноша может взять силой любую девушку, которую поймает за пределами отведенных для порядочных девушек мест. Та, которая не знала «своего места», становилась его законной добычей, и он был вправе хвалиться содеянным.

Все воспитательные средства использовались для развития у мальчика максимума уверенности в себе, сначала благодаря материнской щедрости и надежности, затем благодаря братскому воспитанию. Он должен был стать охотником с помощью игры, женщины, собственного духа. Освобождение мальчика от матери и рассеивание любой регрессивной фиксации на ней достигалось чрезвычайным подчеркиванием его права на автономию и собственную инициативу. При условии безграничного доверия, благодаря воздействию стыда, а не влиянию внутреннего торможения, мальчик постепенно научался сдержанно и крайне почтительно обращаться с матерью. По-видимому, он направлял все чувство неудовлетворенности и гнева в преследование дичи, врага и распущенных женщин, а также против себя самого, в поисках духовной силы. Подобными поступками ему позволялось хвалиться повсюду, открыто и громогласно, тем самым обязывая отца демонстрировать гордость за своего незаурядного отпрыска. Совершенно очевидно, что такое стремительное приглашение с младых ногтей быть мужчиной и хозяином делало необходимым введение уравновешивающих гарантий для девочек. Хотя устройство этих гарантий весьма искусно, невозможно избавиться от ощущения, что женщину подвергали эксплуатации во имя несломленного «духа» охотника. И действительно, если верить словам, самоубийства были нередки среди женщин сиу, но неизвестны среди мужчин.

Девочку сиу воспитывали быть помощницей охотника и матерью будущего охотника: учили шить, готовить еду и хранить провизию, а также ставить палатку. В то же время ее подвергали строгой дрессуре, чтобы выработать застенчивость и страх перед мужчинами. Приучали ходить размеренно-неторопливым шагом, не пересекать установленные вокруг стойбища границы и, с наступлением зрелости, спать ночью со связанными у бедер ногами, чтобы не допустить изнасилования.

Девушка знала: если мужчина мог заявить, что прикоснулся к вульве женщины, то считалось, будто он одержал победу над ее невинностью. Эта победа делала простое прикосновение похожим на его право на резкий переворот, то есть на притязание на новое перо в головном уборе в тех случаях, когда ему удавалось в сражении прикоснуться к опасному врагу. Насколько сходны эти две победы, можно до сих пор увидеть в колонке «Частная жизнь» школьной газеты, выпускаемой детьми индейской резервации: там указывается, сколько раз такие-то мальчики одержали «засчитанную победу» над такими-то девочками, то есть поцеловали их.

Однако в былые времена любое публичное бахвальство со стороны юношей наносило оскорбление девушке. Девушка знала, что во время праздника Девственницы ее могли вызвать защищать свою претензию на невинность против любого обвинения. Церемония этого праздника состояла из символических актов, явно принуждающих к правдивому признанию. Любой мужчина, который вознамерился бы и смог в церемониальной обстановке заявить, что ему удалось прикоснуться к гениталиям девушки, вполне мог добиться, чтобы ее удалили из круга элиты.

Все же было бы неверно предполагать, что такая ритуальная война препятствовала нежной половой любви. В действительности, парадоксальным на вид результатом подобного воспитания было развитие особенно глубокой привязанности друг к другу у тех, кто оказывался готовым пожертвовать вопросами престижа ради любви. У юноши нежность смиряла гордость настолько, что он ухаживал за девушкой, призывая ее флейтой любви и укутывая ее и себя особым, предназначенным для ухаживания, шерстяным одеялом, чтобы попросить выйти за него замуж. Девушка же отвечала на призыв, не сомневаясь в благородных намерениях ухажера и не хватаясь за охотничий нож, бывший всегда под рукой, на всякий случай.

Итак, девушку воспитывали таким образом, чтобы она прислуживала охотнику и одновременно была настороже по отношению к нему. Но кроме того, ее воспитывали так, чтобы она стала матерью, которая была бы не в силах уничтожить у сыновей характерные черты, совершенно необходимые охотнику. При помощи высмеивающей сплетни («люди делали такую-то неслыханную вещь») она постепенно, как это делала ее мать, будет обучать детей иерархии главных и второстепенных избеганий и обязанностей в отношениях мужчины с мужчиной, женщины с женщиной и особенно в отношениях между мужчиной и женщиной. Брату и сестре или тестю (свекру), теще (свекрови) и зятю (снохе) не позволялось, например, сидеть рядом друг с другом так же, как и беседовать наедине. Братьям и сестрам со стороны жены и мужа разрешалось говорить друг с другом только в шутливом тоне. Это же требование касалось отношений любой девочки и ее дяди по материнской линии.

Однако эти запреты и предписания сделались частью крайне важных и серьезных взаимоотношений. Девочка, повзрослевшая настолько, чтобы избегать брата, знала: в конечном счете она употребит свое умение шить и вышивать — на чем и должна была сосредоточиться с этого времени — для изготовления и украшения орнаментом красивых вещей для будущей жены и детей брата. «У него искусная сестра», — обычно было высокой похвалой для воина и охотника. Брат знал: он отдаст сестре лучшее из того, что добудет охотой или воровством. Самая жирная, самая упитанная добыча предлагалась для разделки сестре; и трупы его злейших врагов оставлялись ей же — для нанесения им увечий. Таким образом сестра, через силу духа и щедрость брата, тоже обретала возможность активно и агрессивно участвовать по крайней мере в некоторых кульминационных моментах охоты и войны, и прежде всего — в танце Солнца. Если она была целомудренна, то омывала раны брата, нанесенные им самому себе, и тем самым разделяла с ним духовный триумф его наиболее возвышенного мазохизма. Первое и основное избегание — в отношениях между сестрой и братом — стало моделью всех отношений уважения и эталоном щедрости и готовности помочь среди всех братьев и сестер, а верность братьев друг другу стала образцом всех товарищеских отношений.

Я полагаю, было бы излишним упрощением сказать, что такие избегания служили предупреждению «естественного» инцестуозного напряжения. Крайняя степень, до какой некоторые из этих избеганий доходят, и откровенные намеки на то, что поддразнивание между братьями и сестрами супругов должно носить сексуальный характер, указывают скорее на искусную провокацию, равно как и на отвод потенциального инцестуозного напряжения. Такое напряжение утилизировалось в рамках универсальной задачи создания социальной атмосферы уважения внутри группы (к каждому в соответствии с его семейным статусом), а также безопасного отвлечения на добычу, врага и, подспудно, потребности в манипулятивном контроле и генерализованной агрессивности, спровоцированной и фрустрированной еще на стадии кусания. В прежние времена существовала высоко стандартизированная система «должных» взаимоотношений, которая обеспечивала доброжелательность, дружелюбие и внимание к другим в пределах расширенной семьи. Чувство принадлежности целиком и полностью зависело от способности приобретать репутацию человека, заслуживающего похвалы за должное поведение. А тот, кто после постепенного усиления давления со стороны стыдящих его членов общины все же продолжал упорствовать и вести себя несоответствующим образом, становился жертвой безжалостно жалящей сплетни и убийственной клеветы, как если бы сам оказался врагом.

В наше время юноша сиу обыкновенно мельком видит ту жизнь, к которой ритуалы мальчишеских игр все еще готовят его; видит, наблюдая и (при возможности) присоединяясь к исполняющим обрядовые танцы старшим соплеменникам. Белыми людьми эти танцы часто характеризовались как «дикие» и «разнузданные», поскольку в них явно чувствовалась двойная опасность, вырастающая из постепенного подъема группового духа и нарастания «животного» (чувственного) ритма. Однако когда мы наблюдали старых танцоров сиу на одном из уединенных танцевальных сеансов, казалось, что с каждым уходящим часом ночи их возбужденные лица выражали только усиливающуюся концентрацию на ритме, который овладевал их телами с нарастающей точностью. Законность здесь шла в ногу с дикостью и необузданностью. Для сравнения: было просто неудобно смотреть на позднее прибывшую группу молодых мужчин, явно знакомых с танцами под джазовую музыку. Их танец выглядел совершенно «вывихнутым», а пристальный взгляд самодовольно блуждал по зрителям, что делало духовную концентрацию их старших соплеменников только более впечатляющей. Присутствовавшие на этом показе старые индейцы пытались ладонями прикрыть жалостливые улыбки.

Таким образом, танцы и церемонии до сих пор свидетельствуют о существовании мужчины с «отважным сердцем», который научился использовать орудия своей материальной культуры для экспансии охотничьих способностей за пределы ограниченных возможностей собственного тела. Владея лошадью, он получил прибавку в быстроте, на которую его ноги неспособны, чтобы приближаться к зверю и врагу с парализующей внезапностью. С помощью лука, стрел и томагавка он развил ловкость и увеличил силу своей руки. Приятный запах дыма священной курительной трубки завоевывал ему расположение мужчин, а голос любовной флейты — благосклонность женщин. Амулеты приносили любого рода удачу в большей степени, чем «голый» вздох, слово или желание. Однако он усвоил, что к Великому Духу надо обращаться только в состоянии тщательной концентрации человека, который, будучи нагим, одиноким и безоружными, отправляется в пустыню, чтобы поститься и молиться.

5. Сверхъестественное

А. Танец Солнца

Рай оральности и его утрата во время вспышек ярости на стадии кусания, как мы предположили в предыдущей главе, могут быть онтогенетическим источником того глубокого чувства испорченности, которое религия трансформирует в сознание первородного греха во всемирном масштабе. Молитва и искупление должны отвергать любое слишком алчное желание «мирских благ» и демонстрировать — покорной позой и интонацией настойчивой мольбы — возвращение к телесной ничтожности, физической беспомощности и добровольному страданию.

В жизни индейцев дакота религиозной церемонией огромного значения был танец Солнца, занимавший два четырехдневных периода лета, «когда бизоны нагуляли жир, ягоды поспели, а трава еще высока и зелена». Праздник начинался с ритуального пиршества, выражения благодарности Духу Бизона и демонстраций чувства товарищества среди соплеменников. Затем следовали обряды плодородия, сопровождаемые актами сексуальных вольностей, аналогичных тем, что служат отличительным признаком подобных обрядов во многих частях света. Потом шли охотничьи и военные игры, прославляющие состязательность среди мужчин. Мужчины шумно хвалились своими подвигами на войне, женщины и девушки вступали в общий хор, чтобы объявить всем о своем целомудрии. И наконец, взаимозависимость всех членов племени дакота возвеличивалась и утверждалась в обмене подарками и актах братания.

Кульминационный момент празднества наступал, когда избранные участники истязали себя во исполнение клятв, данных в критические моменты текущего года. В последний день церемонии «кандидаты четвертого танца» подвергали себя наивысшей разновидности самоистязания, протыкая мышцы груди и спины небольшими вертелами, прикрепленными к «солнечной оси» с помощью ремней. Пристально вглядываясь в солнце и медленно отступая назад от центра в ходе танца, мужчины могли освободиться от добровольной привязи, только вырывая куски плоти из груди. Так они становились духовной элитой года, которая своим страданием обеспечивала непрерывную благожелательность Солнца и Духа Бизона — основных источников плодородия и плодовитости. Этот специфический подвиг вскрытия собственной грудной клетки — всего лишь один из бесчисленных способов, которыми по всему свету искупается сознание греха и обеспечивается непрерывная щедрость вселенной, и это часто после соразмерно буйного прощания со всем плотским.

К значению институционализированной формы искупления следует подходить и онтогенетически, как к части типичной последовательности личного опыта большинства, и филогенетически, как к составной части религиозного направления. Для обсуждаемой здесь конкретной племенной разновидности я считаю продуктивным предположить связь между самой ранней, перенесенной в младенчестве, травмой (онтогенетической, но тем не менее характерной для большинства культур утратой рая) и итоговой особенностью религиозного искупления. В таком случае рассмотренная церемония могла бы быть кульминацией превратностей того умышленно культивируемого (хотя бы и давно забытого) гнева на грудь матери в период кусания, которое мешает продлению прав ребенка на сосание. Здесь верующие, вероятно, обращали садистические желания, некогда приписываемые матерями свирепости будущих охотников, на самих себя, делая собственную грудь специфическим центром самоистязания. Возможно, тогда данная церемония реализует старый принцип «око за око», за исключением того, что малыш, конечно же, был не способен совершить тех разрушений, которые он, став теперь мужчиной, искупает. Нашим рациональным умом, если только он не приучен к иррациональности, трудно постичь, что фрустрированные желания, особенно желания ранние, доречевые и чрезвычайно смутные, способны оставлять осадок греха, залегающий глубже следов любой вины за поступки, на самом деле совершенные и оставшиеся в памяти. В нашем мире только магические слова Иисуса приводят нас к сознанию греховности этих темных сущностей. Мы принимаем Его слова за идеал, согласно которому лелеемое в тайне от других желание столь же добродетельно или, скорее, столь же дурно, как и совершенный поступок. И любой орган, который может вызвать соблазняющие нас упорные желания, должен быть вырван с корнем.

Конечно, вовсе не обязательно, чтобы все племя или все прихожане следовали такому предписанию буквально. Скорее, культура должна предусматривать обычай магического верования и стойкую ритуальную систему, позволяющую нескольким исключительным личностям, которые чувствуют специфическое, связанное с их культурой клеймо внутреннего проклятия особенно глубоко и достаточно артистичны, чтобы сделать из этого величественное представление, воплотить в нем для всех остальных ту истину, что спасение существует. (В наше время убежденным скептикам и неверующим часто приходится находить убежище в болезни, случайном на вид увечье или, казалось бы, в неизбежном несчастье, чтобы выразить бессознательную идею: они хотели слишком многого в этом мире — и вот что получилось.)

Б. Путеводные сны и видения

Мы постепенно начинаем понимать, что гомогенные культуры располагают систематическим способом вознаграждения — в виде высшего одобрения и престижа — за те жертвы и фрустрации, которые ребенок должен принести и пережить в процессе становления добродетельным и сильным в традиционном смысле. А как же те, кто считает себя «иным», а предоставляемые возможности завоевать престиж — не отвечающими личным потребностям? Как обстоят дела с мужчинами, нежелающими быть героями, и с женщинами, которых нелегко уговорить стать супругами и помощницами героев?

Фрейд учил нас исследовать сновидения невротических личностей для того, чтобы установить, какому несовершенному поступку они не могли позволить оставаться несовершенным, какой мысли — непомысленной и какому воспоминанию — неприпомненным из-за своей неспособности адаптироваться. Мы используем такое знание для обучения страдающего индивидуума находить место в своей культурной среде или для критики системы воспитания за то, что она подвергает опасности слишком многих людей, требуя от них чрезмерной уступчивости, и тем самым подвергает опасности самое себя.

Сиу, подобно другим примитивным народам, использовали сновидения, чтобы направлять сильных, а также в целях предотвращения анархических тенденций. Но они не дожидались, пока взрослые сновидения нарушат их развитие. Подростки сиу уходили искать сновидения, а вернее, видения, когда еще было время для того, чтобы окончательно выбрать свой жизненный путь. Безоружным и голым, если не считать набедренной повязки и мокасин, подросток уходил в прерию, подвергая себя воздействию солнца, опасности и голоду, и там обращался к божеству, уверяя его в полном смирении и прося руководства. Оно обычно приходило на четвертый день в форме видения, которое, будучи затем истолковано специальной комиссией знатоков сновидений, поощряло подростка: а) очень хорошо выполнять обычные дела (охотиться, воевать, красть лошадей); б) вносить небольшие новшества в институты своего племени, придумывая песню, танец или молитву; в) сделать что-то особенное, например, стать врачом или священником; г) наконец, принять одну из тех немногих ролей, имеющихся в распоряжении закоренелых девиантов.

Вот пример: один человек, убежденный в том, что видел Птицу Грома, сообщил об этом советникам, и с этого времени во всех общественных мероприятиях исполнял роль beyoka. Он был обязан вести себя как можно глупее и смешнее до тех пор, пока советники не сочли его исцелившимся от проклятия. Уисслер описывает следующий поучительный случай beyoka у подростка:

«Однажды, в самом начале года (мне было тогда около тринадцати лет), солнце стояло низко, надвигался дождь с грозой, и моя родня укрылась в лагере из четырех типи. Мне привиделось, будто вся наша семья вместе с отцом сидела в типи, когда молния ударила прямо в середину их тесного круга. Все были оглушены. Я очнулся первым. Где-то поблизости от лагеря громко кричал сосед. Меня всего скрючило, когда я начал приходить в себя. Подошло время выводить лошадей, что я и сделал.

Постепенно приходя в себя, я начал понимать, что произошло. Стало ясно, что мне придется пройти церемонию beyoka, как только я полностью оправлюсь. Громкий голос вестника сообщил мне об этом, но я не уверен, что это было на самом деле. Я знал, что мне предназначено испытать beyoka. Я что-то кричал самому себе. Затем я сказал отцу, что видел Птицу Грома. „Что ж, сын, — ответил он, — ты должен пройти этот путь до конца“. Мне сказали, что я должен быть beyoka. Если я не пройду эту церемонию до конца, то буду убит молнией. После этого я отчетливо понял, что должен, соблюдая правила обряда, рассказать на церемонии именно то, что я пережил».

Как можно видеть, было важно, чтобы «сновидец» преуспел в донесении до слушателей такого впечатления от случившегося с ним во сне, которое совпадало бы с признаваемой формой явного содержания сновидения и, кроме того, передавало бы потрясение рецепиента. В этом случае предполагалось, будто высшие силы подали ему убедительный знак: они хотят, чтобы рецепиент определенным образом спланировал или изменил ход своей жизни.

Искупление могло состоять из противоестественного поведения в течение установленного периода или всей жизни, в зависимости от того, как истолковали видения советники. Абсурдная деятельность требовала от невезучего сновидца быть либо просто смешным и безобидным, либо наводящим ужас. Иногда ему даже выносили приговор убить кого-то. Друзья сновидца обычно убеждали его покориться этому, ибо защита от злых духов была важнее сохранения отдельной жизни.

Те, кто хорошо знаком с присущими эго искусными приемами преодоления тревоги и вины, не могут не признать в фиглярстве beyoka сходства с действиями детей, дурачащихся, унижающих собственное достоинство или иным путем наносящих себе ущерб, когда их пугает или мучает нечистая совесть. Один способ избежать оскорбления богов — унизить или выставить себя в дурном свете перед обществом. Любого человека можно заставить дурачиться и смеяться над ним, и духи забывают обиду, прощают (возможно, даже приветствуют). Грустный клоун, равно как и радиокомик, наживающий капитал на собственных недостатках, — это профессиональные примеры нашей культуры формирования защитного механизма. И среди индейцев сиу почти презираемый beyoka мог оказаться настолько ловким в своем фиглярстве, что в конечном счете становился вождем племени.

Другим могла присниться луна, бизон-гермафродит или двойная женщина, и таким образом они узнавали, что не должны больше следовать образу жизни, соответствующему их полу. Так, девушка (во сне) может неожиданно встретиться с двойной женщиной, которая приводит ее в одиноко стоящий типи.

«Когда девушка подходит ко входу в типи и заглядывает внутрь, она видит двух женщин-олених, сидящих в глубине у задней стенки. Они приказывают ей выбрать сторону, с которой она войдет внутрь. По одной стороне вдоль стены в ряд расположены инструменты для обработки кож, по другой — ряд мешков с праздничными головными уборами из перьев. Если девушка выберет первую сторону, женщины-оленихи скажут: „Ты выбрала неправильно, но ты станешь очень богатой“. Если же вторую — „Ты на правильном пути, и все, что ты будешь иметь, это пустой мешок“».

Такой девушке придется оставить традиционный образ жизни женщины сиу и заняться активным поиском мужчин. Ее обычно называли witko (сумасшедшей) и считали шлюхой. Но она также могла прославиться благодаря своей ловкости и достичь статуса гетеры.

Юноша мог увидеть:

«…луну с двумя руками: в одной — лук и стрелы, в другой — ремень, используемый женщиной для переноски тяжестей. Луна приказывает сновидцу сделать выбор. Когда юноша тянется за луком, руки луны неожиданно перекрещиваются и пытаются силой навязать ему женский ремень. Юноша отбивается, чтобы успеть проснуться раньше, чем луна заставит его взять этот ремень, или чтобы силой захватить лук. И в том, и в другом случае успех избавляет его от наказания. Если же он терпит неудачу и оказывается обладателем женского ремня, то обречен стать женоподобным существом».

Если такой юноша не предпочтет покончить жизнь самоубийством, он должен будет отказаться от карьеры воина и охотника и стать трансвеститом — мужчиной-женщиной, одевающимся как женщина и выполняющим женскую работу. Трансвеститы не были непременно гомосексуалистами, хотя говорят, что с некоторыми из них мужчины вступали в брак, а некоторых воины посещали перед сражением. Однако большинство из них походили на евнухов, считавшихся неопасными для женщин и, следовательно, их хорошими компаньонами и даже учителями, поскольку часто выделялись в искусстве приготовления пищи и вышивания.

Итак, гомогенная культура, такая как культура сиу, борется с девиантами, отводя им вторичную роль — шута, проститутки или мастера своего дела. Но при этом они по-прежнему не были полностью свободны от осмеяния и смешанного с ужасом отвращения со стороны подавляющего большинства соплеменников. Только так последние могли подавить в себе то, что девианты олицетворяют. Однако ужас и отвращение остаются направленными против могущества духов, внедряющихся в сновидения девиантной личности, и не настраивают остальных людей против пораженного индивидуума. Таким образом, «примитивные» культуры признают власть бессознательного. Если только девиант способен убедительно доказать, что видел соответствующий сон, считается, что его отклонение основывается на сверхъестественной «божьей каре», а не на индивидуальной мотивации. Как психопатологи, мы должны восхищаться способом, который эти «примитивные» сообщества выбрали для сохранения гибкого влияния там, где более изощренные общественные устройства часто терпят неудачу.

6. Резюме

Индеец сиу при травматических обстоятельствах лишился действительности, которой соответствовала последняя историческая форма его общинной целостности. До прихода белого человека он был воюющим кочевником и охотником на бизонов. Бизоны исчезли, истребленные оккупантами. Тогда сиу стал воином — защитником своих рубежей, но был разбит. Почти с радостью он научился сгонять скот вместо того, чтобы окружать бизонов. Но скот у него отобрали. Сиу смог стать оседлым фермером, но ценой превращения в тоскующего на оскудевшей земле человека.

Так, шаг за шагом, индейцам сиу отказывали в поддержке для формирования коллективной идентичности, а с ней и в источнике коллективной целостности, из которой индивидуум должен наследовать свое положение в качестве социального существа.

Страх голода заставил сиу уступить общинные функции кормящему завоевателю. Будучи далеко не переходным предметом договорного обязательства, федеральная помощь по-прежнему оставалась востребованной, причем все больше в форме пособия по безработице. Правительство не преуспело ни в примирении старых и новых имиджей, ни в формировании основы сознания, действительно нового и по форме, и по содержанию. Поэтому мы считаем, что воспитание ребенка остается чувствительным инструментом единого культурного синтеза, пока новый инструмент не окажется убедительным и неизбежным.

Проблема воспитания индейцев — это фактически проблема культурных контактов между группой служащих — представителей среднего класса общества свободного предпринимательства, с одной стороны, а с другой — оставшимися членами племени, которые, стоит им лишиться правительственной поддержки, всегда оказываются среди неимущих. В реальности древние принципы воспитания ребенка, еще действующие в племени, подрывают совокупность основ и господства белого сознания. Принцип развития в системе индейского воспитания утверждает, что ребенку следует позволять быть индивидуалистом, пока он мал. Родители не выказывают никакой неприязни к телу как таковому и практически не порицают, особенно у мальчиков, своеволия. Никто не осуждает инфантильных привычек, пока ребенок развивает ту систему коммуникации между собой и телом, а также между собой и родственниками, на которую опирается детское эго. И лишь тогда, когда появляется сила в теле и уверенность в себе, от него требуют подчинения, безжалостно пристыжая его с помощью общественного мнения, сосредоточенного на его актуальном социальном поведении, а не на телесных функциях или фантазиях. Он инкорпорируется в гибкую традицию, которая строго институционализированным образом заботится о его социальных нуждах, отводя опасные инстинктуальные побуждения на внешних врагов и всегда позволяя ему проецировать источник возможной вины на сверхъестественные силы. Мы видели, сколь неподатливой эта совесть осталась даже перед лицом грубой действительности исторических перемен.

В противоположность этому господствующие в западной цивилизации классы, представленные бюрократией, руководствовались убеждением, что систематическое регулирование функций и импульсов в самом раннем детстве есть твердая гарантия более позднего эффективного функционирования в обществе. Они насаждают никогда не смолкающий «метроном» режима восприимчивому младенцу и маленькому ребенку, чтобы регулировать его первые опыты познания собственного тела и непосредственного физического окружения. Только после такой механической социализации ребенка вновь поощряют развивать в себе сильного индивидуалиста. Он неотступно следует честолюбивым устремлениям, однако вынужденно остается внутри стандартизованного набора профессий, которые по мере усложнения хозяйственной жизни имеют тенденцию замещать более общие обязанности. Развившаяся до такой степени специализация привела западную цивилизацию к овладению техникой, но также и к сокрытому в глубинах души безграничному недовольству и дезориентации индивидуума.

Как и следовало ожидать, вознаграждения одной системы мало что значат для членов другой системы, хотя ее издержки даже слишком очевидны для них. Несломленный индеец сиу не в силах понять, к чему еще, кроме как к реставрации, стоит стремиться, когда этническая и индивидуальная история уже снабдила его богатым содержанием. С другой стороны, совесть белого человека требует его непрерывного усовершенствования в погоне за профессиональными достижениями, ведущими ко все более высоким стандартам. Это усовершенствование, в свою очередь, требует все более и более интериоризованного сознания, способного бороться с искушением автоматически и бессознательно в отсутствие критически настроенных наблюдателей. Индейское сознание, в большей степени озабоченное тем, как избежать соблазнов внутри системы четко определенных ситуаций славы и позора, обходится без ориентации в противоречивых ситуациях, разрешение которых зависит от «внутреннего голоса».

Система, лежащая в основе педагогики сиу, — это примитивная система. Она базируется на адаптации чрезвычайно эгоцентрической и относительно небольшой группы людей, считающих только себя релевантными роду человеческому, к одному сегменту природы. Примитивные культурные системы ограничиваются тем, что: а) помогают каждому ребенку сосредоточиться на одном главном профессиональном занятии, в данном случае — охоте на бизонов; б) совершенствуют ту область мира орудий, которая расширяет возможность добычи; в) используют магию в качестве единственного средства принуждения природы.

Такое самоограничение способствует гомогенности. Образуется устойчивый синтез географических, экономических и анатомических паттернов, которые в жизни сиу находят свой общий знаменатель в таких уже затронутых в нашем обсуждении вопросах, как: а) социальная организация в форме отрядов, способствующая легкому рассеиванию и миграции; б) рассеивание напряжения в системе расширенной семьи; в) кочевая технология, использование лошади и огнестрельного оружия; г) распределение собственности через дарение; д) переключение агрессии на охотничью добычу и чужаков.

Воспитание ребенка у индейцев сиу формирует прочную основу для подобной системы, создавая постоянный центр доверия — кормящую и доставляющую удовольствие мать, а затем регулируя вопросы прорезывания зубов, младенческого гнева и мышечной агрессии таким образом, что предельно возможная степень свирепости провоцируется, направляется в социальное русло и, в конечном счете, выпускается на добычу и врага. Мы полагаем, что имеем здесь дело не с простой причинностью, а с взаимной ассимиляцией соматических, ментальных и социальных паттернов, которые усиливают друг друга и делают культурный план жизни экономным и эффективным. Лишь такая интеграция дает возможность чувствовать себя уютно в этом мире. Однако при переносе в нашу систему такого проявления поведения (считавшегося некогда рациональным и аристократическим), как пренебрежение собственностью и отказ состязаться, ставит сиу на одну ступень с самым нижним слоем нашего общества.

7. Дальнейшее изучение детства индейцев сиу

В 1942 году, спустя пять лет после наших с Микилом полевых исследований, Гордон Макгрегор, работавший в 1937 году с нами в резервации, возглавил углубленное и обширное исследование 200 детей из Пайн Ридж. Оно было частью более широкого проекта изучения индейского воспитания, предпринятого с целью собрать подробный материал о детстве и родовой личности в пяти племенах американских индейцев. Кадровое обеспечение и финансирование этого проекта осуществлялось Чикагским университетом и Службой образования индейцев. Макгрегор и его группа имели возможность (которой мы были лишены) наблюдать индейских детей в школьной и домашней обстановке на протяжении всего года. Участники проекта имели опыт наблюдения за другими индейскими племенами, равно как и за белыми детьми, и к тому же располагали множеством адаптированных тестов. Поэтому исследование Макгрегора может служить и образцом верификации клинических впечатлений, и научным отчетом о результатах в данной области исследований.

Сначала я резюмирую данные, касающиеся ряда моментов традиционного воспитания ребенка, которые, согласно отчету Макгрегора, по-видимому, сохранились в той или иной форме, особенно у чистокровных или имеющих незначительные примеси чужой крови индейцев — жителей резервации Пайн Ридж.

По сообщению Макгрегора, малышей сиу туго пеленают. Держа на руках, их легонько, но непрерывно качают. Одних детей отнимают от груди уже в девять месяцев, других — только в тридцать шесть. Большинство же из них расстается с грудью матери где-то между одиннадцатью и восемнадцатью месяцами. Сосание пальца почти не встречается. Применение «успокоителей» наблюдалось в трех случаях: один «успокоитель» был куском резины, другой — куском свинины, третий — обычной сосиской. Привычка щелкать ногтем большого пальца по передним зубам широко распространена у индейцев дакота. Щелкание зубами встречается преимущественно у женщин и девочек.

Взрослые с удовольствием и должным терпением следят за ранним развитием ребенка. Никто не подгоняет малыша на пути овладения ходьбой и речью. С другой стороны, детская речь как таковая отсутствует. Первый язык, которому учат ребенка, — это индейский язык прежних времен; английский же до сих пор оказывается проблемой для многих детей, когда они поступают в школу.

Приучение к туалету совершается главным образом через подражание. Когда поблизости нет белых, малыш расхаживает без повязки или трусов. Однако отмечается тенденция ускорять умение контролировать стул и точно обозначать участки для отправления естественных надобностей.

Детей современных дакота заботливо приучают быть щедрыми. Им до сих пор дарят ценные подарки, например лошадей. Дети пяти, шести и семи лет дарят свободно и с удовольствием. «Как-то на похоронах, где много дарили, маленький мальчик из семьи умершего потратил свою единственную монету в 10 центов на покупку порошкового лимонада, чтобы в соответствии с обычаем выставить ведро оранжада для угощения приходящих навестить его семью мальчиков». Имущество иногда убирают, но в остальном никак не защищают от детей — факт, воспринимаемый белыми людьми «с недоумением и полным разочарованием».

Главные средства воспитания — предостеречь и пристыдить. Детям позволяют вопить от ярости, так как «это сделает их сильными». Шлепки хотя и встречаются, но все-таки редко. Стыдят же ребенка все сильнее, особенно если он продолжает дурно вести себя, причем и в семье взрослые выделяют в качестве проступков прежде всего эгоизм и соперничество, стремление извлечь выгоду из трудного положения других. Напряженные семейные ситуации гости предпочитают не замечать.

Маленькие мальчики (вместо игры с луком и стрелами, да костями бизона) увлечены арканами и рогатками, и ради торжества духа охотника их поощряют гоняться за петухами и другими мелкими животными. Девочки играют в куклы и принимают посильное участие в ведении хозяйства.

К пяти-шести годам ребенок племени дакота уже сознает, что в семье он нежно любим и находится в полной безопасности. Какое-то разделение полов вступает в силу, но от обычая избегания уже отказались, и это отмечается практически всеми наблюдателями как наиболее характерная перемена. Лишь в парных танцах братья и сестры продолжают избегать друг друга.

Школа используется как место общения, когда семейные узы отступают на второй план. Там дети смешанных кровей учатся получать удовольствие от состязания. Однако многие выходят из соревнования, а некоторые совсем отказываются отвечать на вызов. «Требование конкурировать в классе противоречит характеру ребенка дакота, и он осуждает соперничающих детей среди своих товарищей». Это препятствие в сочетании с неспособностью говорить по-английски и боязнью белого учителя зачастую приводит к замкнутости или побегам. Ребенка не наказывают, когда он сбегает домой: его родители сами имеют обыкновение бросать работу или покидать общину, когда испытывают растерянность или гнев.

Младшие мальчики бьют девочек больше, чем это обычно бывает в белых школах. Старших мальчиков соревновательные игры, такие как бейсбол, могут иногда приводить в замешательство из-за необходимости соревноваться. Однако среди мальчиков отмечается возросшая тенденция драться яростно, теряя контроль над собой, как в школе, так и дома.

Старшие девочки до сих пор ведут себя с опаской по отношению к юношам и мужчинам, путешествуют всегда в компании с другими девочками, отказываются ездить верхом и держатся совершенно обособленно от мальчиков.

Школа-интернат, которая, по сравнению с домом, оказывается местом материальной роскоши и богатых возможностей для реализации разнообразных интересов, несет с собой самые приятные годы в жизни индейского ребенка. Тем не менее подавляющее большинство учеников средней школы ее не заканчивают. Рано или поздно они начинают прогуливать уроки и, в конце концов, бросают учебу навсегда. Причина — опять-таки — состояние замешательства и растерянности в ситуациях, где проблемы стыда и конкуренции, чистокровности и нечистокровности, мужского и женского стали неразрешимыми вследствие изменения нравов. Кроме того, длительное обучение, по-видимому, не сулит в данном случае более определенной идентичности или более гарантированного дохода.

Исключая годы экономического бума, повзрослевшие мальчики и девочки склонны оставаться в резервации или возвращаться в нее. Вследствие полученного в раннем детстве воспитания их родной дом, вероятно, остается самым безопасным местом, несмотря на то, что школьные годы сделали старшее и младшее поколение менее совместимыми. Узнав, что нужды можно избежать, юноши уже не желают мириться с тем, что их отцы остаются безработными или просто бездельничают. Став более честолюбивыми, они порицают устойчивую тенденцию к зависимости от правительства. Привыкшие теперь в большей степени к образу жизни белых, они находят давление осуждающих сплетен деструктивным, особенно в тех случаях, когда оно разрушает то немногое, что им самим удалось получить от этого образа жизни. То, чему молодые люди научились в школе, подготовило их к гомогенному развитию племенной реабилитации, которая удерживается от соблазнов армейской службы, сезонного труда или работы на заводах. Последние тенденции ставят индейских юношей перед проблемами беднейших белых селян и цветных горожан. И только служба в армии придает новый блеск древней роли, да и то когда выпадает жребий побывать на войне.

Те, кто следует примеру своих учителей и поступает в колледж или готовится к должности государственного служащего, как правило, ищут работу в других резервациях, дабы избежать двойной морали, согласно которой их признают лучше подготовленными, но ожидают, что они будут молчать, когда говорят их более опытные и старшие соплеменники. Таким образом община теряет своих потенциальных лидеров. Молодые мужчины и женщины, отличающиеся цельной натурой и запасом жизненных сил, появляются до сих пор, однако они составляют исключение. Заслуживающие доверия новые модели для детей дакота еще не выкристаллизовались.

Мы отметили в общих чертах то, что согласно исследование Макгрегора, осталось неизменным в воспитании индейского ребенка. Теперь посмотрим, что меняется.

Самое большое изменение в жизни дакота, вероятно, коснулось статуса семьи в целом: вместо того чтобы служить укреплением самодостаточности, она стала прибежищем тех, кто ощущает себя изолированным и неумелым.

Братские узы, по-видимому, остаются самой прочной связью: здоровой, гибкой и удобной для устройства общинных дел. Самыми слабыми, вероятно, становятся взаимоотношения детей и отцов, не способных ничему научить сыновей и фактически переставших быть образцами для подражания. Взамен мальчики стремятся заслужить похвалу от сверстников. В среде девочек почти от всех старинных избеганий отказались или смягчили их до такой степени, что они оказываются лишь пустым актом уступчивости. Странная смесь уныния, гнева, опять-таки стыда и смущения проникла в разрыв этих старинных уважительных отношений. Получение образования и работы — это новые сильные стремления, однако они, по-видимому, быстро истощаются, так как не могут соединиться с конкретными ролями и функциями. Дети чувствуют то, что старшим хорошо известно, а именно (это мои слова): «Вашингтон», климат и рынок делают любой прогноз невозможным.

В исследовании Макгрегора использовалась широкая «батарея» анкет и тестов, чтобы сформулировать конструкт «личность дакота». По утверждению Макгрегора, это сводный портрет, который не изображает «личность какого-то одного ребенка или личность большинства индейских детей; о ней невозможно сказать, что она во всех своих элементах существует у кого-либо из детей, не говоря уже об их большинстве». Я не буду оспаривать или обсуждать методологию данного исследования, а лишь резюмирую некоторые его результаты, проливающие свет на внутреннюю жизнь этих детей.

Следует сразу разделаться с одним вопросом, который, я уверен, многие читатели давно хотели бы задать. Так вот, интеллект детей дакота немного выше интеллекта белых детей. Однако их здоровье соответствует здоровью непривилегированных белых деревенских детей. Хроническое голодание определенно служит причиной апатии и в значительной степени — медлительности и отсутствия честолюбивых устремлений. Гнетущая тяжесть жизни резервации также вызвана голодом. Исследователи группы Макгрегора после исчерпывающего изучения проблемы полагают, что общая апатия — настолько же причина, насколько и следствие голода, ибо она обычно служила помехой инициативе и трудолюбию в ситуациях, которые предоставляют возможности улучшить положение.

Результаты тестов тематического воображения и спонтанные истории, придумываемые детьми племени дакота, отражают их образ мира. Нужно иметь в виду, что подобные тесты не содержат вопросов типа «Каким ты видишь мир?» или «Как ты смотришь на происходящее?», поскольку найдется немного взрослых, а еще меньше — детей, тем более индейских, знающих, что ответить. Поэтому те, кто проводит тестирование, рассказывают историю, показывают сюжетную картинку или листы с чернильными пятнами неопределенных очертаний и спрашивают: «Что ты здесь видишь?» Такая процедура заставляет ребенка забывать о действительности, но тем не менее бессознательно выдавать свои настоящие разочарования, желания и, прежде всего, базисную позицию (или аттитюд) в отношении человеческого существования.

Дети индейцев дакота, как утверждают исследователи после тщательного количественного анализа продуцированных тем и обнаруженных апперцепций, характеризуют мир как опасный и враждебный. Нежные отношения в ранней семейной жизни вспоминаются с тоской по прошлому. В остальном мир для них, по-видимому, почти не имеет определенности и значения. В рассказах детей дакота персонажи не имеют имен, нет ясно очерченного действия и определенного исхода. Соответственно, осторожность и негативизм оказываются главными характеристиками высказываний этой группы детей в целом. Их комплекс вины и гнева выражается в историях, сводящихся к мелочной и тривиальной критике, бесцельному битью или импульсивному воровству просто из мести. Подобно всем детям, они любят истории, в которых можно уйти от настоящего, однако творческое воображение ребенка дакота возвращается к временам до прихода белого человека. Фантазии о прежней жизни «подаются детьми не как истории о былых подвигах и славе дакота, а как рассказы о том приятном, что может возвратиться, дабы компенсировать лишения и страхи настоящего». В рассказах детей действие большей частью инициируется другими, и обычно это необдуманное, ненадежное и враждебное поведение, ведущее к дракам и уничтожению игрушек и имущества и вызывающее у рассказчика печаль, страх и гнев. Действие, совершаемое рассказчиком, почти всегда приводит к драке, порче имущества, нарушению правил и воровству. Животные также изображаются дерущимися, и речь не только о гремучих змеях, бродячих собаках и злобных быках, но и о лошадях, с которыми эти дети в действительности учатся обращаться довольно рано и с удовольствием. По частоте тем тревога по поводу смерти других людей, их болезни или отъезда занимает второе место, уступая только описаниям враждебности, исходящей от людей или животных. На положительном полюсе имеет место универсальное желание пойти в кино, на ярмарку и родео, где, по интерпретации проводивших исследование специалистов, дети могут быть вместе со многими людьми, а не с кем-то отдельным.

В данном исследовании делаются выводы, что дети самой ранней возрастной группы (от 6 до 8 лет) обещают в перспективе стать более организованной личностью, чем они станут впоследствии на самом деле. Возрастная группа от 9 до 12 лет кажется (относительно остальных) наиболее свободной и непринужденной, хотя уже отстает от белых детей в неудержимости и живости. С наступлением половой зрелости дети начинают глубже уходить в себя и утрачивать интерес к окружающему миру. Они смиряются и становятся безразличными и пассивными. Мальчики, однако, демонстрируют больше экспрессии и честолюбия, хотя и в несколько неуравновешенной манере. Девочки же, вступив в пору полового созревания, склонны проявлять ажитацию, за которой следует своего рода паралич действия. В подростковом возрасте количество совершаемых краж утраивается, а страх перед недоброжелательностью общества включает, по-видимому, боязнь взрослых и институтов — белых и индейских.

Принимая во внимание все эти наблюдения, трудно понять, как группа Макгрегора могла прийти к главному выводу: «деформированное и пессимистическое» состояние личности ребенка племени дакота и неприятие такой личностью динамизма жизни, волнения души и спонтанности обусловлено «репрессивными силами, приводимыми в действие на ранних этапах жизни ребенка». Мой вывод, как и прежде, заключался бы в том, что раннее детство индейцев дакота в границах нищеты и общего безразличия остается относительно богатым и непринужденным существованием, позволяющим ребенку школьного возраста выйти из семьи с относительной интеграцией, то есть с выраженным доверием к миру, некоторой автономией и определенной инициативой. В возрасте от 9 до 12 лет эта инициатива оказывается еще наивной и не слишком успешно прилагается к игре и работе. Но именно в период полового созревания, не раньше, подросткам становится совершенно ясно: спасенная инициатива не обеспечит им обретения идентичности. Эмоциональная отрешенность и общий абсентеизм есть результат такого осознания.

Данные Макгрегора делают особенно ясным и значительным то обстоятельство, что распад уважительных отношений вместе с отсутствием целей для приложения инициативы оставляют неиспользованной и непереключенной инфантильную ярость, до сих пор провоцируемую ранним воспитанием ребенка. Результат — апатия и депрессия. Аналогично этому, без баланса достижимых наград обычай срамить становится просто садистической привычкой, реализуемой скорее из мести, а не ради руководства.

Восприятие взрослого мира как враждебного, понимаемого так на основе социальной действительности, видимо, получило мощное подкрепление со стороны проекции внутренней ярости ребенка. Именно поэтому окружающая среда изображается не только запрещающей, но и деструктивной, при этом ребенок боится, что его любимые люди исчезнут или умрут. Здесь я совершенно уверен, что ребенок дакота в наше время проецирует в тех случаях, когда в своем старом мире он отводил агрессивные импульсы. Замечательным примером могла бы быть лошадь, некогда дружественное животное, которое теперь становится объектом проекции. И в то же самое время образ враждебного хищного зверя, как мне кажется, относится к неадекватному объекту и безнадежно искажается. В прежнюю эпоху существовали бизоны, на которых можно было сконцентрировать все эти рано провоцируемые образы охоты и убийства; в наши дни подобную инициативу направить не на кого. Индивидуум пугается собственной неиспользованной агрессии, и этот страх находит свое выражение в опасностях, которые он видит во внешнем мире, но которые не существуют или сильно преувеличены благодаря фантазии. В социальной действительности импульсивное и мстительное воровство становится в конечном счете единственным выражением «хватающей и кусающей» свирепости, бывшей некогда верно направленной силой, поддерживающей охотящегося и воюющего. Страх по поводу смерти или потери родных служит, вероятно, признаком того, что домашняя жизнь, при всей ее бедности, представляет остаток когда-то интегрированной культуры; даже как простая мечта реставрации она обладает большей реальностью, чем сама реальность. Тогда вовсе не эта система воспитания как таковая и не ее «репрессивные силы» останавливают развитие ребенка, а то обстоятельство, что в течение последней сотни лет никто не стимулировал механизмы детского воспитания поддерживать новую многообещающую систему важных социальных ролей, как это делалось прежде, когда индейцы дакота становились охотниками на бизонов.

Мы рады узнать от Макгрегора, что разведение крупного рогатого скота индейцами дакота неуклонно развивается наряду с восстановлением почвы и возвращением богатых пастбищ. Однако создание процветающего скотоводческого хозяйства снова потребовало правительственных дотаций, которые по причине исторической забывчивости утрачивают свой первоначальный характер права по договору и становятся обычной подачкой. Заманчивые возможности промышленности все еще отвлекают индейца от сосредоточения на общинной реабилитации, несмотря на то, что завод предлагает неумелым индейцам только низшие идентичности в американской системе успеха. И все же там, по крайней мере, хорошо платят, причем платят за выполненную работу, а не за сражения, проигранные в прошлом столетии. В конечном счете, при всем уважении и понимании особого положения и натуры индейцев, равно как и при горячем желании их успешной реабилитации, вывод остается неизменным: в долгосрочной перспективе им может помочь только улучшение культурного и политического положения сельской бедноты и небелого населения всей страны. Системы детского воспитания меняются к лучшему лишь в том случае, когда поддерживается универсальная тенденция к такому изменению в более крупных культурных сущностях.

Глава 4

Рыбаки лососевой реки

1. Мир племени юрок

Для сравнения давайте от мрачных «воинов без оружия» перейдем к племени рыбаков и собирателей желудей — индейцам юрок, живущим на тихоокеанском побережье.

Основные формы существования сиу и юрок, по-видимому, были диаметрально противоположными. Сиу кочевали по равнинам, поэтому главным для них при ведении хозяйства были представления о перемещении в пространстве. Горизонтами им служили бредущие стада бизонов и передвигающиеся отряды врага. Юрок жили в узкой, гористой, густо поросшей лесом долине реки и вдоль побережья — там, где эта река впадала в Тихий океан. Более того, они сами произвольно установили для себя границы, чтобы изолироваться от остального мира. Индейцы юрок считали, что круг диаметром около 150 миль, разрезанный пополам их рекой Кламат, включал в себя все, что было в этом мире. Они игнорировали остальную часть вселенной и подвергали остракизму как «безумца» или как «выродка» любого, кто решался проникнуть в запредельные территории. Юрок молились своим горизонтам, где, по их представлению, находились сверхъестественные «жилища», откуда щедрые духи посылали им все необходимое для жизни. Это озеро в верховьях реки (не существующее в действительности), откуда течет Кламат; земля за океаном, где находится дом лосося, область неба, которая посылает оленя, и местность на севере побережья, откуда берутся ракушки, служащие деньгами. Востока и запада, юга и севера не существовало, только «вверх по течению» и «вниз по течению», «к реке» и «от реки», а на краю мира (то есть там, где живут соседние племена) действовало эллиптическое «вдалеке и поблизости». Перед нами мир, настолько стремящийся к объединению, насколько его можно таким сделать.

Эти ограниченные пределы существования отличались крайней степенью локализации. Старый индеец попросил меня подвезти его до дома своих предков. Когда мы приехали, он гордо указал на едва видный колышек, торчащий в земле, и сказал: «Вот откуда я родом». Такие колышки хранят родовое имя веками. Фактически участки территории юрок существуют только под именами, поскольку история и мифология увековечили их. В этих мифах не упоминаются горные пики и гигантские калифорнийские мамонтовые деревья, которые производят столь сильное впечатление на белых путешественников. Юрок обычно указывают на ничем не примечательные скалы и деревья как на «источник» событий, чреватых самыми серьезными последствиями. Приобретение и сохранение собственности есть и всегда было тем, о чем индеец племени юрок думает, говорит и молится. Каждый человек, любое родство и каждый поступок может быть точно оценен и стать предметом гордости или нескончаемого спора. Еще до встречи с белыми людьми юрок использовали ракушки разной величины в качестве денег. Индейцы носили их в продолговатых кошелях. Эти ракушки выменивали у другого племени, живущего на удаленной от моря территории. Сами юрок, конечно, никогда не «бродили» поблизости от тех мест на северном побережье, где они могли бы найти такие ракушки в обесценивающем подобную «валюту» количестве.

Маленький, строго очерченный мир юрок, разделенный надвое рекой Кламатом, имеет, если можно так сказать, «открытый в направлении океана рот». Ежегодно в нем происходит мистическое событие — появление несметных стай могучего лосося, которые входят в устье (то есть «рот») Кламата, поднимаются выше сквозь бурные пороги и скрываются в верховьях реки. Там лосось мечет икру и погибает. Спустя несколько месяцев его крохотные потомки спускаются вниз по реке и исчезают в океане, чтобы через два года вернуться к месту своего рождения зрелыми лососями и завершить свой жизненный цикл.

Индейцы юрок говорят о «чистом» образе жизни, а не о «твердом и энергичном» характере, как сиу. Чистота состоит в том, что надо избегать нечистых связей и осквернения, а также в постоянном очищении от возможного загрязнения. Совершив половой акт или даже просто переночевав в одном доме с женщинами, рыбак должен пройти испытание «домом потения». Он входит в такой «дом» через «дверь» — овальную дыру, в которую мог бы пролезть и полный человек. Однако покинуть «дом потения» рыбак может лишь через очень маленькое отверстие, позволяющее только умеренному в еде мужчине, к тому же покрытому потом от священного огня, проскользнуть наружу. Завершить свое очищение мужчина должен купанием в реке. Совестливый рыбак проходит это испытание каждое утро.

Испытание «домом потения» — всего лишь один пример из серии действий, выражающих образ мира, в котором разные каналы природы и анатомия должны находиться в изоляции друг от друга. Ибо говорится: что течет по одному каналу жизни, оскверняется контактом с содержимым других каналов. Лососю и реке не нравится, когда что-то едят в лодке. Моча не должна попадать в реку. Олень будет обходить западню стороной, если пища для него так или иначе соприкоснулась с водой. Лосось требует от путешествующих вверх или вниз по реке женщин соблюдения особых ритуалов, поскольку у женщин может быть менструация.

Только раз в году, когда идет лосось, об этих избеганиях на время забывают. Тогда, соблюдая сложный церемониал, строится прочная запруда, преграждающая путь лососю вверх по реке и позволяющая индейцам заготовить богатые запасы рыбы на зиму. Строительство этой запруды — «крупнейшая техническая затея, предпринимаемая индейцами юрок, или, коли на то пошло, калифорнийскими индейцами вообще, и к тому же — настоящее коллективное занятие» (А. Крёбер). После десяти дней коллективного лова рыбы на берегах реки начинается веселье и разгул сексуальной свободы, напоминающие древние языческие праздники в Европе и аналогичные вольности сиу перед танцем Солнца. Церемония, венчающая сооружение запруды для лова рыбы, есть не что иное, как двойник танца Солнца у сиу. Она начинается грандиозной массовой инсценировкой сотворения мира и содержит живые картины, воспроизводящие прогресс этоса юрок от вольницы к строго очерченному объединению. Оно в конечном счете становится законом и вновь обретенной гарантией непрерывного снабжения со стороны сверхъестественных «поставщиков».

К этим церемониям мы вернемся, когда установим связь между ними и младенчеством индейцев юрок. Сказанного, вероятно, достаточно, чтобы показать: по размерам и структуре мир юрок был весьма не похож на мир сиу или, точнее, был почти полной его противоположностью.

И какие же они разные люди, даже сегодня! После встреч с апатичными хозяевами прерий, прибыв в почти недосягаемую деревню юрок, испытываешь облегчение, смешанное с потрясением от того, что с тобой обращаются как с непрошеным представителем белого меньшинства: велят идти и жить со свиньями.

В низовьях Кламата есть несколько поселений индейцев юрок. Самое крупное из них и самое позднее (со времен золотой лихорадки) — это объединение ряда очень старых поселений. До него, расположенного на солнечном, расчищенном от леса участке, можно добраться только на моторной лодке со стороны побережья или по темным опасным тропам. Решив провести здесь несколько недель, чтобы собрать и проверить сведения о детстве юрок, я сразу же натолкнулся на «подозрительный характер, способный оказать сопротивление», который присущ, по-видимому, индейцам юрок как группе. По счастливой случайности я уже сошелся и работал с несколькими индейцами этого племени, живущими в дельте Кламата. Да и Крёбер подготовил меня к восприятию таких черт характера юрок, как скупость, подозрительность и раздражительность. Поэтому мне удалось удержаться от выражения претензий к их поведению, или, что действительно важно, не дать себя обескуражить. Итак, я поселился в заброшенном лагере у реки в надежде разузнать, что мешало нашему сближению. Оказалось, что на побережье океана я останавливался у смертельных врагов одной влиятельной семьи, живущей выше по реке, и питался у них же. Их длительная вражда началась в восьмидесятые годы прошлого века. Кроме того, эта изолированная община, по-видимому, не могла поверить в мои научные цели. Жители деревни воспринимали меня как агента, приехавшего для проведения расследования по таким делам, как споры о земельной собственности, вызванные обсуждением Акта Говарда-Уилера. Согласно старинным картам, существующим только в памяти народа, земля юрок — это картинка-головоломка, состоящая из общинных земель, земель с общим владением и частной земельной собственности. Сопротивление Акту Говарда-Уилера, запрещавшему индейцам продавать свои земли «неиндейцам», приняло форму споров о том, на что каждый индеец племени юрок мог претендовать и что он мог продать, если Акт будет отменен. Вероятно, в связи с этим жители деревни приписывали мне в качестве одной из моих секретных миссий намерение обманным путем установить права земельной собственности членов общины, что не удалось сделать государственным чиновникам. Вдобавок, смертельная болезнь молодого шейкера[7] и визит высокопоставленного шейкера с севера обострили религиозные проблемы. Шумные моления и танцы наполнили ночной воздух. Против шейкеризма выступал не только государственный врач, осматривавший меня в низовьях реки, плюс те немногие, оставшиеся в живых после того, как испробовали на себе древнее искусство юрокской медицины, но и недавно прибывший в общину миссионер. Он принадлежал к адвентистам седьмого дня и был единственным, помимо меня, белым в этой общине. Любезно раскланиваясь со мной, миссионер, впрочем, не скрывал, что осуждает мое курение, чем дополнительно компрометировал меня в глазах туземцев. Потребовался не один день одинокого ожидания, прежде чем я смог обсудить с некоторыми индейцами их подозрения и найти респондентов, которые дали мне дополнительные сведения, проясняющие общие черты традиционного детства юрок. Но как только конкретный индеец узнает, что ты друг, он теряет свою основанную на давней традиции подозрительность и становится информантом, который держится с большим достоинством.

Я полагаю, устойчивое и откровенно циничное отношение большинства индейцев юрок к белому человеку следует отнести на счет гораздо меньшей внутренней дистанции между юрок и белыми, чем между белыми и сиу. В жизни юрок, стремившихся объединиться вокруг центра, было много такого, что не требовало переучивания с приходом белых. Индейцы племени юрок жили в прочных каркасных деревянных домах, наполовину врытых в землю. Каркасные дома теперешних жителей деревни ставятся рядом с ямами, которые некогда вмещали подземную часть жилищ предков. В отличие от индейца сиу, который внезапно утратил центр своей экономической и духовной жизни с исчезновением бизонов, юрок до сих пор видит и ловит лосося, ест его и разговаривает с ним. Когда в наши дни мужчина племени юрок сплавляет лес по реке, а женщина выращивает овощи, их занятия мало чем отличаются от того, что они делали раньше — изготовления выдолбленных из бревен лодок (бывшего экспортного промысла), собирания желудей и выращивания табака. Главное же, юрок всю свою жизнь имел дело с собственностью. Он знает, как обсудить дело на языке долларов и центов, причем действует с соблюдением всех ритуалов и весьма убедительно. Ему не нужно отказываться от этого «первобытного» умения в ориентированном на деньги мире белых. Поэтому его обиды на США находят иное выражение, чем молчаливая, затаенная форма пассивного сопротивления жителя прерий.

Четвертого июля, когда для участия в продолжавшемся всю ночь ритуальном танце нанимались «плакальщики года», у меня была возможность наблюдать за детьми, собравшимися посмотреть танец, кульминация которого ожидалась лишь к рассвету. Они выглядели сильными, энергичными, но в то же время грациозными и спокойными и на удивление примерно вели себя на протяжении долгой ночи.

2. Юрокская детская психиатрия

Фанни, одна из старейших информантов Альфреда Крёбера, называла себя «доктором». Впрочем, так ее называли и другие. Но я не мог вести с ней профессиональный диалог на равных, когда дело касалось лечения ею соматических расстройств и применения юрокской физиотерапии. Однако Фанни занималась еще психотерапией с детьми, и это давало реальную возможность обменяться мнениями. Она от души смеялась над психоанализом, главные терапевтические принципы которого, как вскоре будет видно, легко поддаются выражению на ее профессиональном языке. Дружелюбие и сердечность этой очень старой женщины излучали какой-то особенный, теплый свет. Когда грусть заставляла ее скрывать быстрый взгляд и улыбку словно за высеченным из камня узором морщин, это была драматичная грусть, абсолютная погруженность в себя, а не та застывшая маска уныния, которую иногда можно увидеть на лицах индейских женщин.

Когда мы приехали, у Фанни как раз было весьма мрачное настроение. За несколько дней до этого, уходя с огорода и бросив беглый взгляд на местность, расположенную в ста футах ниже, где Кламат впадает в океан, она увидела, как небольшой кит заплыл в реку, немного поиграл и пропал из виду. Это происшествие просто потрясло ее. Разве Создатель не установил, что только лососю, осетру и подобной рыбе можно пересекать пресноводную границу? Нарушение границы китом могло означать лишь то, что мировой диск постепенно утрачивал горизонтальное положение, соленая вода входила в речку, и приближался подъем воды, сравнимый с потопом, который уничтожил в давние времена род человеческий. Фанни рассказала об этом только нескольким близким друзьям, давая понять, что катастрофы, возможно, и не будет, если не говорить о ней слишком много.

С этой старой женщиной было очень легко беседовать, так как обычно она находилась в веселом расположении духа и высказывалась откровенно, за исключением случаев, когда обсуждаемый вопрос граничил с табуированными темами. Во время наших бесед Крёбер сидел позади нас, слушая и иногда вступая в разговор. На второй день я вдруг заметил, что он на какое-то время отлучился из комнаты, и спросил, куда он ушел. Фанни весело рассмеялась и сказала: «Он дает тебе шанс спрашивать самому. Теперь ты хозяин».

Каковы причины детских неврозов (плохого настроения, отсутствия аппетита, кошмаров, делинквентности и т. д.) в культуре юрок? Если ребенок после наступления темноты увидит одного из «мудрых людей» — расы маленьких существ, которая предшествовала роду человеческому на земле, — у него развивается невроз. И если его не вылечить, такой ребенок со временем умрет.

«Мудрых людей» описывают так. Ростом они не выше маленького ребенка, всегда бодры, поскольку не знают половых сношений. Они достигают совершеннолетия в шесть месяцев и живут вечно. Потомство производят орально: зачатие происходит, когда женщина съедает вшей мужчины. Что служит родовым отверстием, непонятно, хотя не приходится сомневаться, что у «мудрой женщины» нет «женских внутренностей», то есть влагалища и матки, с наличием которых, как будет показано ниже, связывается грех и нарушение общественного порядка в этом мире.

Отметим еще раз, что «мудрые люди» похожи на детей. Они маленькие, способны к оральному зачатию и обладают навыками магии. Им незнакомы генитальность, вина и смерть. Их видят только дети и опасными они могут быть только для них, поскольку дети еще фиксированы на более ранних стадиях и могут двигаться в обратном направлении в тех случаях, когда сила дневного света идет на убыль. Тогда, начиная грезить, они могут прельститься ребячливостью «мудрых людей» и их интуитивным, даже анархическим образом действий, ведь «мудрые люди» обходятся без социальной организации. Они существа, сотворенные Богом, однако не знают генитальности и, следовательно, того, что значит быть «чистым». Таким образом, «мудрые» человечки вполне могли бы служить проекцией прегенитального состояния детства на филогению (историческое развитие организма) и доисторический период.

Если ребенок жалуется на боль или ведет себя беспокойно (признаки того, что он, возможно, видел «мудрых людей»), его бабушка идет на огород, к ручью или куда-то еще, где, как ей сказали, он играл в сумерках, и там громко плачет и обращается к духам: «Это наш ребенок, не причиняйте ему вреда». Если это не помогает, тогда просят соседскую бабушку «спеть ее песню» больному ребенку. У каждой бабушки есть своя собственная песня на такой случай. В культурах американских индейцев, по-видимому, развито удивительное понимание амбивалентности. Именно она указывает на то, что во время некоторых кризисов близкие родственники оказываются бесполезными в плане воспитания или терапии. Если и соседская бабушка не в силах помочь, обращаются к Фанни, а за лечение назначается цена. Фанни говорит, что чувствует «приближение» пациента: «Иногда я не могу заснуть. Значит, кто-то разыскивает меня, чтобы я шла и лечила. Я не пью воду и, конечно, кто-нибудь приходит. „Фанни, я пришел за тобой, я дам тебе десять долларов“. — Я говорю: „Я стою пятнадцать“. — „Хорошо“».

Ребенка приносят всей семьей и кладут на пол в «гостиной» Фанни. Она курит свою трубку, чтобы «войти в силу». Затем, если это необходимо, мать и отец удерживают ребенка, пока Фанни высасывает первую «хворь» из его пупка. Эти «хвори», соматические «причины» болезни (хотя они, в свою очередь, могут быть вызваны дурными желаниями), выступают в мысленном воображении как своего рода слизистая, окровавленная материя. Чтобы подготовить себя к этому, Фанни должна воздерживаться от воды в течение установленного срока. По сообщениям одного информанта, «когда она начинает высасывать, ее подбородок как бы обшаривает ваш позвоночник, косточка за косточкой, но это не приносит никакого вреда». Однако каждая «хворь» имеет «пару»: нить слизи ведет Фанни к местонахождению такой «пары», которая также высасывается.

Мы видим, что для индейцев юрок болезнь является двуполой. Они представляют, что болезнь одного пола находится рядом с центром тела, который наиболее чувствителен к колдовству. А болезнь другого пола забредает в поврежденный орган, подобно блуждающей матке в древнегреческой теории истерии или катексису в психоаналитической теории.

Проглотив две или три «хвори», Фанни идет в угол и садится лицом к стене. Затем засовывает четыре пальца (исключая большой) в рот, вызывая рвотные позывы и удаляя из себя слизь в корзину. Когда Фанни чувствует, что проглоченные ею «хвори» подступают к горлу, она подносит руки, сложенные «наподобие двух ракушек», ко рту и отхаркивает «хворь» ребенка в ладони. Затем Фанни танцует, заставляя «хвори» исчезнуть. Она повторяет эту процедуру до тех пор, пока не почувствует, что все «хвори» ушли из ребенка.

Затем начинается интерпретация по-юрокски. Фанни снова курит, танцует и входит в транс. Она видит огонь, облако, дымку; опять садится, снова набивает трубку, делает большую затяжку. После этого ее посещает видение, наполненное бо́льшим внутренним смыслом. И тогда Фанни сообщает собравшейся семье, например, такое: «Я вижу старуху, сидящую на Лысых холмах и желающую плохого другой женщине. Вот почему этот ребенок заболел». Едва она успевает сказать это, как бабушка больного ребенка встает и признается в том, что именно она однажды сидела на Лысых холмах и насылала порчу на другую женщину. Или Фанни говорят: «Я вижу мужчину и женщину, занимающихся делом (то есть совершающих половой акт), хотя мужчина просил у духов удачи и не должен прикасаться к женщине». На этот раз отец или дядя ребенка встают и сознаются в грехе. Иногда Фанни приходится обвинять в колдовстве или порочности умершего, и тогда сын или дочь покойного со слезами признают его вину.

Похоже, Фанни имеет некий список грехов (сопоставимый с перечнем «типичных событий» наших психотерапевтических школ), которые в ритуальных обстоятельствах она связывает с определенными расстройствами. Таким образом она заставляет людей признавать в качестве фактов их намерения и стремления, вполне предсказуемые, если принять во внимание структуру культуры юрок. А подобное признание благоприятно влияет на внутреннее спокойствие любого человека. Занимая высокое положение в примитивном сообществе, Фанни, конечно же, пользуется слухами, чтобы узнавать о слабости своих пациентов еще до встречи с ними. Кроме того, она достаточно опытна, чтобы читать их лица во время своих магических занятий. Когда она связывает чувство вины, производное от скрытой агрессии или порочности, с симптомами болезни конкретного ребенка, то делает это с достаточными психопатологическими основаниями. Поэтому неудивительно, что невротические симптомы обычно исчезают после того, как Фанни точно указала главный источник двойственности в данной семье и спровоцировала публичное признание.

3. Воспитание ребенка индейцами юрок

Вот некоторые сведения о детстве в мире юрок. Рождение ребенка охраняется оральными запретами, помимо соблюдаемых сиу генитальных запретов. Во время родов мать должна держать рот закрытым. Отец и мать не едят ни оленины, ни лосося до тех пор, пока у новорожденного не заживет пупок. Нарушение этого табу, по мнению индейцев юрок, служит причиной судорожных припадков у ребенка.

В течение первых десяти дней новорожденного кормят не грудью, а дают ему ореховый суп из маленькой скорлупки. Кормление грудью начинается с традиционной индейской щедростью и частотой. Однако, в отличие от сиу, юрок устанавливают срок, когда младенца следует отнимать от груди. Это примерно шесть месяцев или приблизительно в период прорезывания зубов. Таким образом, у юрок, в отличие от других американских индейцев, период кормления грудью сокращен до минимума. Отнятие от груди называется «забывание матери» и при необходимости мать уходит от малыша на несколько дней. Первая твердая пища — лосось или оленина, крепко просоленные с морской водорослью. У юрок соленая пища — это «сладкое». Попытка ускорить достижение ребенком самостоятельности путем раннего отнятия от груди является, по-видимому, частью общей тенденции, когда малыша поощряют оставлять мать и отказываться от ее поддержки как можно раньше. Это начинается еще в утробе матери. Беременная женщина мало ест, собирает и носит дрова и вообще предпочитает делать работу, заставляющую ее нагибаться вперед, чтобы плод «не опирался на позвоночный столб», или, иначе говоря, не расслаблялся и не полулежал на опоре. Она часто массирует живот, особенно когда естественное освещение становится тусклым. Таким образом она заставляет плод бодрствовать и предупреждает тем самым раннее стремление вернуться к доисторическому периоду, в котором, как мы видели, кроется начало всех неврозов.

Чтобы дать свободу матери, потребуется не только раннее отнятие от груди. Колыбель малыша устроена таким образом, что ноги его остаются открытыми, и, начиная с двенадцатого дня, бабушка массирует их, стимулируя ребенка к раннему ползанию. Как только малыш достигает значительных успехов в ползании, родители могут возобновить прерванные половые сношения. Это обязательное правило. Младенцу не дают спать в конце дня и ранним вечером, опасаясь, как бы сумрак не поселился в его глазах навсегда. То есть первый постнатальный кризис ребенка юрок качественно отличается от аналогичного кризиса, переживаемого маленьким сиу. Он характеризуется близостью во времени таких событий, как прорезывание зубов, принудительное отнятие от груди, поощрение ползания и раннее возвращение матери к половой жизни и новым родам.

Мы указывали на связь между оральным воспитанием младенца сиу и желаемыми чертами характера охотника прерий. И ожидали, что новорожденный юрок встречает совершенно иной прием. Действительно, ребенка здесь подвергают раннему, а если необходимо, то и резкому отнятию от груди перед или сразу за наступлением стадии кусания. Это происходит уже после того, как с помощью целого арсенала средств у него отбивают охоту чувствовать себя слишком комфортно в чреве матери и рядом с ней. Его готовят быть рыбаком — тем, у кого сети расставлены для добычи, которая придет к нему, если только он ведет себя хорошо и умеет вовремя попросить. Установка индейца юрок в отношении сверхъестественных «поставщиков» — это пожизненное пылкое «пожалуйста», подкрепляемое, по-видимому, остатками инфантильной тоски по матери, от которой его так быстро оторвали. Хороший юрок характеризуется способностью плакать во время молитвы, чтобы расположить к себе потусторонние силы, которые посылают пищу. Полные слез слова «я вижу лосося», произносимые с верой в вызванную им же самим галлюцинацию, как считает юрок, привлекут к нему лосося. Однако рыбак должен делать вид, что не слишком нетерпелив в своем желании, чтобы добыча не ускользнула от него, и должен убеждать себя, что не собирается причинять лососю реального вреда. Согласно представлениям юрок, лосось говорит: «Я буду путешествовать по всей реке. Я буду оставлять чешую на сетях, и она превратится в лосося, но я, сам я, пройду мимо и не буду убит».

Этой концентрации на источниках питания нельзя достичь без второй фазы орального воспитания, которая начинается в том возрасте, когда ребенок «понимает смысл», то есть способен повторить то, что ему сказали. Утверждают, что когда-то принятие пищи у юрок было настоящей церемонией ограничения. Ребенка постоянно предостерегали, чтобы он не хватал съестное поспешно ни при каких обстоятельствах, никогда не брал еду без спроса, всегда ел медленно и никогда не просил добавки. Подобное пищевое пуританство вряд ли существовало у других первобытных племен. Во время принятия пищи поддерживался строгий порядок размещения едоков. А ребенка учили предписанным манерам еды, например, захватывать ложкой небольшое количество пищи, медленно подносить ложку ко рту, опускать ее одновременно с пережевыванием и прежде всего — мечтать разбогатеть в течение всего процесса. Есть полагалось молча, дабы каждый мог сосредоточиться на своих мыслях о деньгах и лососе. Возможно, именно это ритуальное поведение помогло подняться до уровня галлюцинаций той жажде потребления, окрашенной тоской по прошлому, которая могла быть вызвана ранним отнятием от груди и отлучением от матери на стадии сильного желания кусать. «Принятие желаемого за действительное» целиком было поставлено на службу экономическим стремлениям. Индеец племени юрок мог заставить себя видеть деньги, развешанные на деревьях, или лосося, плывущего по реке во время мертвого сезона. Он верил, что эта вызванная им галлюцинация приведет к соответствующему действию «поставщиков». Позднее энергия генитальных фантазий используется все для того же экономического стремления. В «доме потения» юноша будет постигать два искусства — думать о деньгах и не думать о женщинах.

Рассказываемые детям мифы особо подчеркивают ненормальность нехватки сдерживающего начала в человеке. Они выделяют одну характерную черту в облике животных и используют ее в качестве аргумента в пользу «чистого поведения». Плешивость канюка — результат того, что он от нетерпения сунул голову в миску с горячим супом. Азартный угорь проиграл все свои кости в карты. Хохолок вечно бранящейся голубой сойки — это ее клитор, который она оторвала и приладила к голове, когда однажды настолько позавидовала мужу, что разозлилась на него.

Вечно голодный медведь женился на голубой сойке. Как-то раз они развели огонь, и медведь послал сойку раздобыть еды. Она принесла один-единственный желудь. «И это все?» — спросил медведь. Голубая сойка рассердилась и бросила желудь в огонь. Это действительно был единственный желудь в их лесу, хотя она обшарила все вокруг. Медведь выхватил из огня горящий желудь и тут же проглотил его. Ему стало ужасно плохо. Птицы пробовали петь для него, но это не помогало. Ничто не помогало. Тогда колибри сказала: «Ложись и открой рот». И она пулей пролетела сквозь медведя. Ему сразу полегчало. Вот почему у медведя такой большой анус. И вот почему он не может удерживать фекалии.

Это приводит нас к анальной фазе. В детстве юрок, по-видимому, не придают какого-то особого значения фекалиям или анальной зоне. Скорее, имеет место общее избегание любых осквернений, вызываемых контактом противодействующих жидкостей и веществ. Ребенок рано узнает, что нельзя мочиться в реку или любой связанный с ней ручей, так как лососю, живущему в ней, не понравилось бы плавать в моче человека. Значит, смысл этого запрета не только в том, что моча — «грязная», но и в том, что разные проводящие системы человеческого организма вырабатывают жидкости, враждебные и разрушающие друг друга. Такое пожизненное систематическое избегание требует специальных защитных механизмов, связанных с личностью и идентичностью индейцев юрок. И действительно, формальное поведение юрок обнаруживает все характерные особенности, которые, как показал психоанализ, по Фрейду и Абрахаму, имеют символическое значение у пациентов с «анальной фиксацией»: компульсивную ритуальность, мелочное пререкание, недоверчивую скупость, сбережение накоплений и т. д. В нашем обществе компульсивность часто служит выражением как раз такого общего избегания загрязнений, которое матери, страдающие фобиями, фокусируют на анальной зоне. Но в нашей культуре компульсивность усиливается пунктуальностью и аккуратностью, отсутствующим в жизни племени юрок.

Фундамент генитальных установок юрок закладывается в более раннем условно-рефлекторном обучении ребенка, в результате которого он подчиняет все инстинктивные влечения экономическим соображениям. Девушка знает, что «наградой» за целомудрие, или, как сказали бы мы, за безупречную репутацию, будет муж, способный заплатить за нее хороший выкуп. А ее последующее положение и положение ее детей и внуков будет зависеть от той суммы, которую будущий муж, сватаясь, предложит ее отцу. С другой стороны, юноша стремится накопить капитал, достаточный для того, чтобы купить достойную жену и расплатиться полностью. Если бы приличная девушка забеременела от него раньше, чем он смог заплатить за нее весь выкуп, ему пришлось бы влезть в долги. Среди индейцев юрок все нарушения характера и антиобщественное поведение взрослых объясняется тем, что за мать, бабушку или прабабушку правонарушителя «не было заплачено полностью». По-видимому, это означает, что мужчина, о котором идет речь, настолько сильно хотел жениться, что взял жену «в кредит», уплатив лишь первый взнос и не будучи способным платить дальше. Тем самым он доказал, что (употребляя нашу терминологию) его эго оказалось чересчур слабым, чтобы объединить половые потребности и экономические возможности. Однако там, где секс не конфликтует с богатством, к удовлетворению половых потребностей относятся снисходительно и с юмором. На то, что половая связь неизбежно влечет за собой процедуру очищения, реагируют скорее как на обязанность или неудобство, но сама необходимость очищения не бросает тень ни на секс как таковой, ни на особенности женского организма или отдельных женщин. Среди индейцев юрок вообще отсутствует чувство стыда за обнаженное тело. Если молодая девушка между менархе и замужеством избегает купаться обнаженной с другими, то только чтобы не раздражать остальных признаками менструации. В остальных случаях каждая вольна купаться, как ей нравится, в любой компании.

Как мы уже знаем, дети индейцев сиу учились соединять двигательные и генитальные модусы с охотой. Индеец сиу в своей кажущейся сексуальности имел фаллически-садистическую ориентацию в том смысле, что преследовал все, что бродило по прерии: дичь, врага, женщину. Индеец юрок в этом отношении оказывается скорее фобическим и подозрительным, недоверчивым. Он избегает быть пойманным в ловушку, ведь даже бог не уберегся от этого. Создатель мира юрок был необычайно сильным и крепким малым, который странствовал повсюду, подвергая мир опасности, и никто не мог усмирить его. Сыновья уговаривали его покинуть этот мир. Он обещал быть хорошим богом. Но однажды он рискнул спуститься по побережью дальше, чем это сделал бы любой благоразумный и благовоспитанный человек, и увидел женщину-ската, которая лежала на мели, зазывно раскинув ноги. (Рыба-скат, говорят юрок, похожа на «внутренности женщины».) И бог не смог устоять перед ней. Но как только он вошел в нее, она зажала его член влагалищем, обвила его тело ногами и насильно увлекла с собой в океан. Это предание показывает, куда заводит страсть, необузданная и блуждающая в поисках. В законно ограниченном мире юрок, который был создан сверхсознательными сыновьями бога-правонарушителя, здравомыслящий мужчина избегает быть «пойманным в ловушку» дурной женщиной или оказаться в неподходящее время в неподходящем месте, причем под «дурными» и «неподходящими» понимаются любые обстоятельства, подвергающие риску его блага как экономической единицы. Научиться избегать этого значит стать «чистым» человеком, человеком «со здравым смыслом».

4. Сравнительный обзор мира юрок

В соответствии с ранее применявшимися критериями классификации, миры сиу и юрок — это примитивные миры. Они высоко этноцентричны, озабочены исключительно племенным самоуправлением в отношении ограниченного сегмента природы и созданием достаточного количества орудий, а также использованием соответствующей магии. Мы установили, что мир индейцев юрок ориентирован по предостерегающе-объединяющим линиям, тогда как мир сиу характеризуется мощной направленностью от центра к периферии.

Как общество индейцы юрок почти не имели иерархической организации. Ставка делалась на взаимную бдительность в ежедневном соблюдении мельчайших различий в преимуществе. Практически у юрок не существовало «национального» чувства и, как я забыл указать, никакого стремления воевать. Индеец юрок мог верить в то, что «видеть» лосося означало заставить его прийти. Точно так же он, по-видимому, принимал на веру, что способен не допустить войны, просто «не видя» потенциальных врагов. Известно, что живущие в верхнем течении Кламата племена юрок игнорировали враждебные индейские племена, которые пересекали их территорию, чтобы вести войну с другими юрок в низовьях реки. Война была делом тех, кого она непосредственно затрагивала, а не вопросом национальной или племенной лояльности.

Итак, индейцы юрок чувствовали себя безопасно в созданной ими системе избеганий, а именно избеганий быть втянутыми в драку, в осквернение, в невыгодную сделку.

Жизнь каждого индейца начиналась с раннего отлучения от материнской груди и последующего предписания мальчикам избегать матери, не заходить на ее жилую половину и вообще остерегаться коварных женщин. В мифах юрок создатель изгоняется из этого мира, потому что его поймала в ловушку и насильно похитила женщина. Хотя страх быть пойманным в ловушку таким образом господствовал в их избеганиях, индейцы юрок жили с постоянным намерением вырвать преимущество у другого.

В мире юрок реку Кламат можно уподобить пищевому каналу, а ее устье — рту и горлу, постоянно открытым в направлении горизонта, откуда приходит лосось. И образ мира юрок настоятельно предлагает оральный модус включения. На протяжении всего года молитвы племени юрок уходят к горизонту, уверяя в смирении и отрицая желание принести вред. Однако раз в год юрок слезными мольбами приманивают своего бога обратно в этот мир, и продолжается это ровно столько, сколько нужно для того, чтобы расположить бога к себе и… поймать его лосося. Так же как мир сиу находит свое высшее выражение в представлениях, сопровождающих танец Солнца, мир юрок инсценирует все стоящее за ним в течение тех наполненных восторгом дней, когда община строит запруду для рыбы. Постепенно смыкаясь, как гигантские челюсти, две части запруды строились с противоположных берегов реки. Челюсти смыкаются — и добыча в ловушке. Создатель в очередной раз омолаживает этот мир, без особой охоты передавая ему свои способности, чтобы в итоге оказаться изгнанным еще на год. Опять же, как и в случае племени сиу, эта обрядовая кульминация наступает за циклом ритуалов, которые касаются зависимости людей от сверхъестественных «кормильцев». В то же время обряд представляет собой грандиозную коллективную игру, отражающую самую раннюю опасность в жизненном цикле индивидуума: онтогенетическая утрата материнской груди на стадии кусания соответствует филогенетической опасности потерять прямые «поставки» лосося из океана. Здесь неизбежно напрашивается вывод, что важные темы плодовитости и плодородия находят свое символическое выражение в приравнивании священного лосося к отцовскому фаллосу и соску материнской груди — органам, один из которых порождает жизнь, а другой питает ее.

Во время празднеств омоложения, то есть когда молитва юрок подкреплялась «искусственными челюстями», никому не разрешалось плакать, потому что каждый, кто заплачет, не проживет и года. Но «с окончанием строительства запруды наступает период свободы. Шуткам, насмешкам и брани дают волю, а хорошее настроение не допускает преступления. С приходом ночи воспламеняются страсти любовников» (Крёбер). Единственный раз в это время индеец юрок ведет себя столь же распущенно, как и его фаллический создатель, гордясь тем, что благодаря хитроумной смеси инженерного искусства и покаяния ему снова удалось совершить подвиг своего народа: поймать лосося — и все равно получить его в следующем году.

Чтобы быть в должной степени избегающим и одновременно пристойно ненасытным, индеец племени юрок должен быть чистым, то есть должен смиренно молиться, правдиво плакать и верить в вызываемые им самим галлюцинации, поскольку дело касается сверхъестественных «кормильцев». Он должен научиться плести хорошие сети, правильно их ставить и принимать участие в постройке запруды, как того требует технология его племени. Занимаясь бизнесом со своими земляками, должен торговать и торговаться с выдержкой и упорством. Должен научиться управлять входами, выходами и внутренними проводящими путями своего тела таким образом, чтобы природные пути жидкости и маршруты поставок пищи (которые недоступны научному пониманию и техническому воздействию) поддавались магическим силам. Следовательно, в мире юрок гомогенность основывается на объединении хозяйственной этики и магической морали с географическими и физиологическими типами. В общих чертах мы обрисовали то, каким образом это объединение подготавливается в процессе воспитания молодого индейца.

Пытаясь получить доступ к значению или даже просто к типам поведения индейцев юрок, мы не избежали аналогий с девиантным или пограничным поведением, как определяется нашей культурой. В рамках обычного поведения индеец юрок, «подобно младенцу», криком и плачем привлекает внимание своих богов. В состоянии медитации он галлюцинирует «как психотик». Сталкиваясь с загрязнением, ведет себя «как больной фобией» и вообще старается вести себя в отличающейся уклончивостью, недоверчивостью и скупостью манере, «подобно компульсивному невротику». Берусь ли я утверждать, что индеец племени юрок и есть все это вместе взятое или что он ведет себя так, «как если бы» он был таким?

Антрополог, проживший достаточно долго среди какого-то народа, способен поведать нам о том, о чем его информанты любят распространяться, и действительно ли описанное в их рассказах поведение соответствует тому, которое можно наблюдать в ежедневной и ежегодной жизни данного народа. Наблюдений, которые подтверждали бы, что такие традиционные черты, как тоска по прошлому, алчность или склонность к накопительству, являются также и личными качествами типичных индивидуумов, очень мало. Да, в течение нескольких минут одного вечернего семинара Крёбер, характеризуя институционализированную претензию юрок на воздаяние, употреблял такие выражения, как «плакаться повсюду», «раздраженно жаловаться», «пререкаться», «оправдания, достойные ребенка», «кричать во всеуслышание», «жалость к себе», «надоедливые претенденты» и т. д. Означает ли это, что юрок везде, в пределах племенного устройства, будут более беспомощными и печальными, чем члены племени, которое не развивает эти «черты характера»? Конечно, нет, ибо институционализированная беспомощность в силу этого не является ни чертой характера, ни невротическим симптомом. Она не служит помехой дееспособности индивидуума при удовлетворении технологических требований, адекватных сегменту природы, в котором живут индейцы юрок. Его крик и плач основаны на приобретенном и закрепленном условно-рефлекторном умении инсценировать инфантильный аттитюд, который данная культура решает сохранить и предоставить в распоряжение индивидуума, чтобы он и его соплеменники пользовались им в пределах ограниченной области магического. Такой институционализированный аттитюд не распространяется за отведенную ему границу и не блокирует развития во всей полноте его противоположности. Возможно, действительно преуспевающий юрок мог издавать душераздирающие вопли или наиболее эффективно торговаться в одних ситуациях и проявлять высшую силу духа в других. То есть был таким индивидуумом, чье эго было достаточно сильным, чтобы синтезировать оральность и «здравый смысл». Для сравнения: оральный и анальный «типы», доступные, я полагаю, наблюдению в нашей сегодняшней культуре, — это попавшие в тупик люди, оказавшиеся жертвами чрезмерно развитых модусов органа при отсутствии соответствующей однородной культурной реальности.

Форма склонности к накопительству у юрок, по-видимому, является настолько же алиментарной, насколько и анальной. К ней относятся «требующий» рот и «складирующий» желудок, равно как и скупые сфинктеры. Поэтому она оказывается прототипом и для анальной тенденции созидательного накопления ради приобретения большей части собранных ценностей, принадлежащих всей социальной системе. И в этой системе они служат источником коллективного развлечения, престижа и прочного положения.

Там, где в нашей культуре анальный характер приближается к невротическому, это часто происходит в результате влияния на ребенка, обладающего цепкой памятью, определенного, характерного именно для западной цивилизации типа материнского поведения, а именно нарциссической и фобической сверхозабоченности вопросами выделения. Эта установка содействует чрезмерному развитию ретентивных и элиминативных потенциальностей в анальной зоне. Она вызывает у ребенка мощную социальную амбивалентность и остается изолирующим фактором в его социальном и сексуальном развитии.

Получаемое индейцем юрок «удовольствие от заключительного опорожнения и показа запасенного материала» более всего заметно во время танцев, когда под утро юрок со светящимся лицом предъявляет свои сказочные сокровища из обсидиана или головной убор, украшенный скальпами дятлов. Именно здесь институционализированное упорство, благодаря которому он накопил эти сокровища, по-видимому, нейтрализуется высокосоциальным опытом осмотра его богатств, увеличивающих престиж целого племени. Моя же цель — убедить читателя в том, что невроз — это индивидуальное состояние, при котором иррациональные тенденции непримиримо отделяются от относительно важной рациональности. Примитивность же (то есть первобытность) — это состояние человеческой организации, при котором дорациональное мышление интегрируется с той рациональностью, какая возможна при данном уровне развития техники.

Магические образы и импульсы используются как иррациональной, так и дорациональной «логикой», и Фрейду удалось пролить свет на вторую, когда он расшифровывал первую. Тем не менее изучение эго — как и изучение взаимозависимости внутренней и социальной организации, я думаю, — еще должно установить функцию магического мышления в индивидуальных и коллективных состояниях человека.

Кроме того, если мы знаем, какого формального поведения требует успешное участие в традиционном спектакле определенной культуры, значит, мы находимся лишь в самом начале выяснения «характера» отдельных его участников. Для того чтобы узнать, насколько щедр или бережлив народ либо отдельный человек, мы должны опираться на сведения не только о сформулированных и скрытых ценностях его культуры, но и о тех «уловках», которые данная культура создала, чтобы согрешивший человек мог «выкрутиться из трудного положения». Каждая система так или иначе стремится сделать всех своих членов похожими друг на друга. Но одновременно в каких-то отношениях она дает «скидки» и освобождает от тех требований, которые предъявляет индивидуальности эго конкретного человека. Ясно, что эти послабления менее логичны и гораздо менее очевидны, чем официальные правила, даже для самого народа, не говоря уже о стороннем наблюдателе.

Оговорим особо: описывая концептуальные и поведенческие типы у юрок и сиу, мы не стремились установить соответствующие «базовые структуры характера». Скорее, мы отдавали предпочтение типам, с помощью которых эти два племени пытаются обобщить свои концепты и идеалы в ясном и последовательном плане жизни. Такой план повышает коэффициент полезного действия их примитивных технологий и магии и защищает от индивидуальной тревоги, которая могла бы привести к панике. Охотников прерий он защищает от тревоги по поводу утраты силы и мобильности, а тихоокеанских рыбаков — от тревоги по поводу возможности остаться без пищи. Для достижения этого примитивная культура по-разному использует детство: а) наделяет особым значением ранний телесный и межперсональный опыт, чтобы создать правильное сочетание модусов органа и сделать должный акцент на социальных модальностях; б) заботливо и систематически распространяет по всем каналам замысловатый пример повседневной жизни, тем самым возбуждая и перераспределяя энергию; в) придает стойкое сверхъестественное значение инфантильным тревогам, которые развились в результате такой стимуляции.

Делая все это, общество не может позволить себе быть деспотическим или анархическим. Даже «примитивные» общества должны избегать того, что, в соответствии с нашим аналогическим рассуждением, они должны были бы делать. Они действительно не могут позволить себе создавать сообщества безумных чудаков, инфантильных личностей или невротиков. Чтобы воспитывать людей, способных эффективно действовать в качестве массы, в роли энергичных лидеров или полезных девиантов, даже самая «дикая» культура должна стремиться к тому, чтобы у большинства тех, кто причастен к ней, или, по крайней мере, у господствующего меньшинства, было «сильное эго», как мы неопределенно называем ядро индивидуума. Так вот, любая культура должна стремиться к формированию такого ядра — достаточно твердого, но эластичного. Это нужно для того, чтобы сглаживать неизбежные в любой человеческой организации противоречия, интегрировать индивидуальные различия, а главное, чтобы выйти из долгого и наполненного неминуемыми страхами младенчества с чувством идентичности и идеей целостности. Бесспорно, каждая культура создает также и типы характеров, отмеченные ее неповторимой смесью дефекта и эксцесса. Каждая культура формирует свои ограничения и иллюзии, которые защищают ее от неожиданной догадки, что совсем не идеальное, вовсе не безопасное и далеко не долговременное общественное устройство может появиться из намеченного на ощупь проекта. Тем не менее хорошо было бы попытаться понять существо этих «инстинктивных» набросков. Ведь они возникают как раз тогда, когда человечество прокладывает себе дорогу к адаптации иного рода, на первый взгляд, более рациональной, более сознательной и более универсальной.

В третьей части мы намерены подойти к проблеме детства и общества в целом с совершенно другой позиции. Мы временно выберем эго индивидуума в качестве истинной меры всех вещей, «телесных и социальных», и пройдем вместе с ним путь от аморфного эго начальной стадии до оформленного в слове осознания им себя самого.

Фрейд говорил, что изучение сновидений — это царский путь к бессознательному взрослого человека. По аналогии с этим, лучшим ключом к пониманию детского эго служит изучение игры ребенка — «фантазий, сплетаемых вокруг реальных объектов» (Вельдер). Поэтому давайте перейдем от предопределявшего людские судьбы хитростей первобытной магии к игре наших детей.

Часть III

Развитие эго

Введение

Нас ожидает ряд сюрпризов, когда в моменты легкого, не имеющего, казалось бы, определенной причины нарушения внутреннего равновесия мы останавливаемся и спрашиваем себя, о чем мы в последнее время мечтали, занимаясь своими разумными делами. Если наша способность адекватно воспринимать себя перевешивает способность к самообману, мы обнаружим, что наши мысли и чувства постоянно совершали возвратно-поступательное движение (с большей или меньшей частотой и/или амплитудой) относительно состояния неустойчивого равновесия, наподобие движений детской доски-качалки. В одном направлении наши мысли бегут за вереницей фантазий о том, что нам хотелось бы иметь возможность сделать или видеть уже сделанным. Часто, выходя за рубежи и возможности нашего ограниченного существования, мы воображаем, как это было бы или могло быть в том случае, если бы мы реализовали фантазии о своем всемогуществе, абсолютной свободе или сексуальной распущенности. Невинность таких фантазий заканчивается, когда в погоне за своими мечтами мы хладнокровно игнорируем или беззаботно манипулируем самыми дорогими нам людьми, бездумно вредим им или отвергаем их.

Опускание нашей «доски-качалки» часто следует с необъяснимой внезапностью и стремительностью. Мы еще не сознаем перемены настроения, а нас уже охватывают мысли о «должном»: что нам следовало бы сделать вместо того, что мы сделали; что нам сейчас следует делать, чтобы исправить то, что мы уже натворили; и что нам следует делать в будущем вместо того, что нам хотелось бы делать. И здесь безрассудные терзания по поводу «пролитого молока», боязнь того, что мы абсолютно разочаровали и настроили против себя прекрасно относившихся к нам людей, воображаемое искупление своей вины и ребяческие репетиции его возможных вариантов вполне могут застать нас врасплох.

Третье положение — «точку покоя», или равновесия между двумя крайними положениями «доски-качалки», — вспоминать труднее, хотя оно наименее противно. Именно в нем мы не столь импульсивны и не чувствуем ни желания, ни обязанности делать что-то отличное от того, что должны были бы, хотели бы и могли бы делать. Именно здесь, где мы менее всего осознаем себя, мы оказываемся ближе всего к тому, чтобы быть собой. Только многим из нас трудно долго предаваться мечтам и не впасть рано или поздно в крайности, не нарушая чужих границ. И тогда мы снова покидаем «точку покоя», незаконно захватывая и возмещая ущерб (искупая вину).

Таким образом, мы, вероятно, имеем возможность довольно часто наблюдать то, что полностью обнаруживается лишь во время сновидения, являющегося результатом глубочайшего сна. Легко сказать, что мы «вовсе не хотим» того, что видим «на закрытом просмотре» в нашем внутреннем «кинотеатре». К несчастью для нашего самолюбия (но мы надеемся, в конечном счете к счастью для рода человеческого) психоаналитический метод Фрейда показал, что мы способны сознавать, объяснять и нейтрализовывать посредством фантазии, игры и сновидений лишь малую толику этих взлетов и падений. Остаток недоступен сознанию и вместе с тем обладает заметным влиянием. Оставаясь бессознательным, он находит способ перейти в иррациональное личное действие или в коллективный круговой процесс узурпирования и искупления.

Практика психоаналитического наблюдения формирует привычку отыскивать точки наибольшего внутреннего сопротивления и сосредоточиваться на них. Наблюдающий за взрослым пациентом психоаналитик просит его свободно говорить обо всем, что приходит в голову. Он следит за порогом вербализации не только тех тем, которые легко переходят в слова в форме прямого аффекта, ясного воспоминания или решительного утверждения, но и тем, которые трудно уловить. Такие темы могут попеременно быть то полузабытыми и замаскированными, как во сне, то резко отвергаемыми и бесстыдно проецируемыми на других, то вяло вымучиваемыми и неловко избегаемыми, то сопровождаемыми молчаливым замешательством. Другими словами, психоаналитик ищет маски и пропуски, следит за изменением количества и качества сознавания в том виде, в каком оно отражается в добровольной и осторожной вербализации.

Рассматривая различные культуры, наблюдатель-психоаналитик оценивает темы, которые предстают перед ним в подвижных критериях коллективного поведения: в одном варианте — как историческая память, в другом — как мифологическая теология; в одной маске — возобновляемые в серьезных ритуалах, в другой — выплескиваемые в веселых играх, в третьей — полностью выражаемые в строгом избегании. Целые комплексы таких тем, вероятно, можно распознать в общих культурных особенностях сновидений, как и в индивидуальных, в комических или злобных проекциях на соседа, неразумных существ или животных. К тому же они могут репрезентироваться в отклоняющемся поведении, доступном либо избранным, либо про́клятым, либо тем и другим.

Применяя именно такой общий подход к племенам сиу и юрок, мы установили связующее звено между инфантильными темами и темами, имеющими огромное коммунальное и религиозное значение. Мы засвидетельствовали тот факт, что индеец сиу, находясь в высшей точке религиозных испытаний, протыкает себе грудь маленькими колышками, привязывает их к кожаному ремню, ремень — к вкопанному в землю столбу, а затем в состоянии характерного транса пятится в танце до тех пор, пока ремень не натягивается. Колышки разрывают мышцы груди, так что льющаяся ручьями кровь свободно сбегает по его телу. Мы попытались найти смысл в таком экстремальном поведении. Как уже было сказано, этот ритуал, возможно, является символической реституцией — восстановлением прав. Необходимость ее обусловлена решающим событием, когда-то вызвавшим у сиу сильный конфликт между его гневом, направленным на фрустрирующую мать, и той частью его самого, которая постоянно чувствует себя зависимой и нуждающейся в верности. Причем верность обеспечивается любовью родителей в этом мире и родительскими силами в сверхъестественном.

Индейцы племени юрок, собравшись раз в году на великий подвиг перекрытия реки запрудой, в результате которого они запасают продовольствие на зиму, дают себе волю в сексуальных отношениях и перестают заботиться об искуплении и очищении. Вследствие этого они достигают отрезвляющей стадии насыщения и восстанавливают в правах самоограничение, которое гарантирует еще на один год божественное право преследовать и ловить священного лосося.

В обоих случаях, как мы полагаем, цикл узурпации и искупления воспроизводит коллективные магические средства, принудительные по своей природе.

Мы считаем, что благодаря психоанализу научились в определенной степени разбираться в этом цикле, поскольку постоянно наблюдаем его в индивидуальных историях болезни. У нас есть названия для подавления чрезмерных желаний («оно») и для деспотического гнета совести (супер-эго). Мы располагаем адекватными теориями двух экстремальных фаз, когда люди или народы находятся во власти одной из этих сил. Но если мы попытаемся определить состояние относительного равновесия между хорошо известными нам крайностями, если спросить, что характеризует «спокойного» индейца, полностью поглощенного выполнением домашних сезонных работ, то для описания этого позитивного состояния мы будем использовать одни только отрицания. Мы стремимся отыскать малейшие признаки того, что он продолжает находить в мельчайших эмоциональных и мыслительных изменениях того же самого конфликта. Этот конфликт, по выражению Фрейда, проявляется в изменении настроения от неопределенной тревожной депрессии через некую промежуточную стадию к состоянию преувеличенного благополучия и обратно. Поскольку психоанализ развивался как психопатология, сначала ему практически нечего было сказать об этой «промежуточной стадии», за исключением того, что ни маниакальная, ни депрессивная тенденция в это время явно не проявляются и что супер-эго временно не находится в состоянии войны, «оно» согласилось на короткое перемирие и, таким образом, на полях сражений эго царит кратковременное затишье.

Давайте сделаем небольшое отступление, чтобы проследить историю термина «эго» до его истоков в психоанализе. «Оно», по Фрейду, есть древнейшая провинция души, как в индивидуальном плане (он полагал, что маленький ребенок есть «сплошное оно»), так и в филогенетическом (поскольку «оно» — отражение в нас эволюционной истории). «Оно» включает в себя все то, что оставляют в нашем теле реакции амебы и импульсы обезьяны, слепые спазмы нашего внутриутробного существования и нужды нашей постнатальной жизни. Иначе говоря, все, что делает нас «простыми тварями». Название «оно», конечно, предполагает, что эго как бы прикреплено к этому аморфному, животному слою, как верхняя, человеческая часть кентавра к его лошадиной части. Но разница в том, что эго считает такую комбинацию опасной и навязанной, тогда как кентавр использует ее по максимуму. То есть «оно» обладает определенными пессимистическими качествами «воли» Шопенгауэра, вожделениями, которые нужно побороть, прежде чем мы можем заявить о себе как о настоящем человеке.

Другая внутренняя инстанция, обнаруженная и описанная Фрейдом, есть супер-эго, своего рода автоматический регулятор, ограничивающий выражение «оно» путем противопоставления ему требований совести. И здесь акцент поначалу ставился на том чуждом бремени, которое супер-эго возлагает на эго. Это накладываемое сверху «старшее эго» было «интериоризованной суммой всех ограничений, которым эго должно подчиняться». Но следы жестокого подавления в человеческой истории, то есть угроза увечья или изоляции, сохранились в совести. В моменты самобичевания и депрессии супер-эго использует против «эго» столь архаические и варварские методы, что их трудно отличить от методов безрассудно импульсивного «оно». Точно так же в жестокостях религиозной или политической инквизиции трудно увидеть, где заканчивается простое садистское извращение и начинается совершенно искреннее благочестие.

Таким образом, эго обитает между «оно» и супер-эго. Постоянно балансируя между этими крайностями и отражая их экстремистские методы, эго по-прежнему настроено на историческую действительность, проверяя образы восприятия, отбирая воспоминания, направляя действия и интегрируя способности индивидуума к ориентировке и планированию другими способами. Чтобы обезопасить себя, эго использует «защитные механизмы». Если в разговоре «защитная позиция» выражена открыто, то «защитные механизмы» представляют собой бессознательные образования, которые позволяют индивидууму отсрочивать удовлетворение, находить замены и иными путями достигать компромиссов между побуждениями «оно» и принуждениями супер-эго. Такие компромиссы мы встречали в «контрфобической» защите Сэма — в его склонности нападать в тех случаях, когда он испуган. Мы распознали в абстиненции морского пехотинца защитный механизм «самоограничения» и истолковали его преувеличенную добродетельность как «сверхкомпенсацию» всей той ярости и злобы, которую он накопил в течение своего полного лишений детства. Другие защитные механизмы будут описываться по мере нашего обращения к соответствующим клиническим случаям. Однако при изучении этой области нам хотелось бы выйти за пределы только защитных аспектов эго, которые были столь убедительно сформулированы Анной Фрейд в ее книге «Эго и механизмы защиты».

«Эго становится победоносным, когда его защитные меры… дают ему возможность ограничивать развитие тревоги и так преобразовывать инстинкты, что даже в трудных обстоятельствах удовлетворение хотя бы отчасти, но достигается, и тем самым устанавливаются наиболее гармоничные (из возможных) отношения между „оно“, супер-эго и силами внешнего мира».

В таком случае эго есть «внутренний институт», сформировавшийся для охраны того порядка внутри индивидуумов, от которого зависит весь внешний порядок. Эго — это не «индивидуум» (то есть отдельный человек) и не его индивидуальность, хотя для нее эго необходимо. Чтобы прояснить природу этой необходимости, мы опишем в следующей главе трагическую неудачу эго, образчик психопатологии, относящийся к тяжелому нарушению порядка внутри индивидуума. Мы увидим борьбу еще совсем неопытного эго за связность и согласованность и… его поражение. Далее, обратившись к играм нормального детства, мы проследим за тем, как дети первое время не справляются, а затем добиваются устойчивого успеха в преодолении худшей из своих детских тревог.

Глава 5

Джин: крах незрелого эго

Никакие другие случаи, с которыми может столкнуться в своей практике психотерапевт, не вызывают у него столь благоговейного трепета, как встреча лицом к лицу с ребенком-«шизофреником». И вовсе не странности поведения больного ребенка превращают эту встречу в прямой вызов терапевту, требуя от него безотлагательных действий, а скорее сам контраст такого поведения с привлекательностью ряда больных шизофренией детей. Их черты лица часто правильны и приятны, а глаза «полны чувства» и, кажется, выражают глубокое отчаяние и одновременно смирение, которого у детей не должно бы быть. Это совокупное впечатление сначала ранит сердце, но тотчас же убеждает лечащего врача, что подходящий человек и надлежащий терапевтический режим могли бы вернуть такого ребенка на путь последовательного улучшения. Подобное убеждение влечет за собой более или менее ясное следствие: этот ребенок находился в дурных руках и фактически имеет все основания не доверять своим «отвергающим» родителям. (Мы уже видели, как далеко заходили индейцы и белые, обвиняя друг друга в причинении умышленного вреда собственным детям; наш же профессиональный предрассудок — «отвергающая мать».)

Я впервые встретился с Джин, когда ей было уже почти шесть лет. К сожалению, я не видел ее раньше, поэтому не мог судить о том, насколько прогрессировала ее болезнь. Мой дом был для нее совершенно чужим, а чтобы добраться сюда, Джин с матерью пришлось ехать на поезде. Как мне удалось мельком разглядеть (она вихрем носилась по саду и дому), Джин была изящно сложена, но напряжена и резка в движениях. У нее были красивые темные глаза, походившие на мирные островки среди тревожных гримас лица. Она бегала по всем комнатам дома, снимая покрывала со всех кроватей, какие смогла обнаружить, как будто что-то искала. Оказалось, целью ее поисков были подушки, которые она сжимала в объятьях и, деланно смеясь, хриплым шепотом что-то говорила им.

Да, Джин страдала шизофренией. Ее отношения с другими людьми были направлены от них. Мне довелось наблюдать этот странный феномен «центробежного подхода», часто интерпретируемый как полная неконтактность, несколькими годами раньше в поведении другой маленькой девочки, о которой говорили, будто она «никого не замечает». Когда та девочка спускалась по лестнице, идя ко мне, ее взгляд рассеянно перемещался по находящимся в поле зрения вещам, описывая концентрические окружности вокруг моего лица. Она сосредоточивала на мне свое внимание, так сказать, негативно. Подобное бегство является общим знаменателем для множества других симптомов, таких как поглощенность отсутствующими и воображаемыми вещами, неспособность сосредоточиться на любой насущной задаче, отчаянный протест против любого близкого контакта с другими, если только они не вписываются в некоторую воображаемую систему, и поспешное, паническое бегство от речевого общения, когда случается войти в более тесный контакт. Смысловая коммуникация быстро сменяется бессмысленным («попугайским») повторением стереотипных фраз, сопровождаемым горловыми звуками отчаяния.

Джин, бешено носясь по моему дому, снова и снова останавливалась, чтобы отыскать и одарить «любовью» очередную кроватную подушку. Мать Джин рассказала мне, что, заболев туберкулезом, оказалась прикованной к постели, и именно после этого у ее дочери наступила глубокая дезориентация. Врачи разрешили матери оставаться дома в своей комнате, но ребенок мог разговаривать с ней только через дверной проем спальни, когда добродушная, но «грубая» няня держала ее на руках. В этот период у матери сложилось впечатление, будто происходило что-то такое, о чем девочка очень хотела ей сообщить. Тогда же она пожалела, что незадолго до своей болезни позволила первой няне Джин, кроткой мексиканской девушке, уйти от них. Новая няня, Ядвига, как и мать Джин, с беспокойством заметившая что-то, всегда спешила, энергично переносила малышку с места на место и слишком сильно выражала свои неодобрения и предупреждения. Ее излюбленным замечанием было: «Ах ты, маленькая грязнуля!» Ядвига вела священную войну за чистоту младенца и прилагала все силы, чтобы ребенок не ползал по полу и не запачкался. Стоило девочке слегка запачкаться, няня терла ее щеткой так, будто драила палубу.

Когда после четырехмесячной разлуки Джин (которой было уже тринадцать месяцев) позволили войти в комнату матери, девочка говорила только шепотом. «Она буквально отпрянула от кресла, покрытого узорчатым вощеным ситцем, и заплакала; пыталась уползти с украшенного узором ковра. При этом она выглядела очень напуганной и плакала, не переставая. Ее ужасно пугал большой мягкий мяч, катившийся по полу, и сильный хруст бумаги». Эти страхи ширились с каждым днем. Сначала Джин не осмеливалась трогать пепельницы и другие грязные предметы; затем стала избегать прикосновений старшего брата или уклоняться от них, а постепенно и от большинства окружавших ее людей. Хотя девочка в положенное время научилась самостоятельно есть и ходить, она постепенно превратилась в печального и молчаливого ребенка.

Возможно, безумная привязанность Джин к подушкам имела связь с тем периодом, когда девочке не позволяли подходить к постели матери. Возможно, по какой-то причине она, не в силах принять свое отлучение, «приспособилась» к нему посредством перманентной системы уклонения от любых контактов с людьми и теперь выражала свою любовь к матери, прикованной к постели болезнью, в форме любви к подушкам.

Мать подтвердила, что у Джин был фетиш — маленькая подушка или простынка, которые она обычно прижимала к лицу, когда ложилась спать. Со своей стороны, мать, казалось, жаждала возместить дочери то, в чем, как она чувствовала, отказывала ей, и это было связано не только с ее болезнью. Она стремилась искупить то, что теперь казалось похожим на отсутствие заботы о детях вообще в результате пренебрежения материнскими обязанностями. Эта мать отнюдь не испытывала недостатка привязанности к ребенку, однако считала, что не смогла быть для дочери источником нежной и безмятежной любви как раз в то время, когда та больше всего нуждалась в такой любви.

Подобное материнское отдаление можно обнаружить в каждом случае детской шизофрении. Дискуссионным остается следующий вопрос: может ли такое поведение матери, как относительное ее отсутствие и тотальное присутствие няни, послужить «причиной» столь радикального нарушения деятельности ребенка? Или такие дети в силу внутренних и, возможно, системных причин имеют весьма своеобразные потребности, которые никакая мать не могла бы понять без профессиональной помощи? А профессионалы еще совсем недавно не могли даже выявить этих детей, потому что они еще достаточно малы, чтобы их можно было спасти индивидуальными дозами правильно спланированной материнской любви.

Что касается детей, то их прошлое часто наводит на мысль о ранней оральной травме. Взять хотя бы историю кормления Джин. Мать пыталась кормить ее грудью в течение недели, но была вынуждена прекратить из-за грудной инфекции. Малышка срыгивала пищу, кричала больше обычного и казалась вечно голодной. Когда Джин исполнилось десять дней, она заболела молочницей, которая протекала в острой форме на протяжении трех недель, а затем, в форме уже вялотекущей инфекции, сохранялась до конца первого года жизни. Питье часто причиняло боль. В первом полугодии инфицированный слой кожи с нижней стороны языка пришлось удалять. Ранние киноматериалы показывают нам маленькую девочку с тяжелой нижней губой и высунутым наружу, гиперактивным языком. Не остается сомнений, что девочка перенесла тяжелую оральную травму. Здесь следовало бы заметить, что главным фетишем Джин была простынка, которую она сжимала в комок и прижимала ко рту, зажав кусок зубами. Помимо упомянутых подушек, Джин любила только инструменты и механизмы — взбивалки для яиц, пылесосы и радиаторы. Глядя на них, она улыбалась, что-то им шептала и крепко обнимала. Само их наличие приводило девочку в движение — что-то вроде возбужденного танца — и тем не менее она оставалась абсолютно равнодушной к людям, если только они не посягали на ее занятия или она сама не хотела вмешиваться в их дела.

В ранних заметках матери было еще одно свидетельство, показавшееся мне высокорелевантным. Мать дала мне прочитать заключение психолога. Он, тестируя девочку в четырехлетнем возрасте, отметил, что у него сложилось впечатление, будто «ребенок восстал против речи». Важно понимать, что эти дети отвергают свои собственные органы чувств и жизненные функции как враждебные и «посторонние». У них повреждена фильтрующая система между внутренним и внешним миром, и их сенсорным входам не удается справиться с лавиной впечатлений, равно как и с беспокоящими импульсами, навязывающими себя сознанию. Поэтому дети на собственном опыте узнают и квалифицируют свои органы чувств и коммуникации как врагов, как потенциальных нарушителей границ «себя», которое ушло «под кожу». Именно по этой причине такие дети закрывают глаза, затыкают уши, прячут голову под одеяло в ответ на неудачные контакты. Таким образом, только осторожно дозируемое и исключительно последовательное материнское ободрение могло бы дать эго ребенка возможность, так сказать, вновь подчинить себе свои собственные органы и с их помощью воспринимать социальное окружение и более доверчиво контактировать с ним.

Когда я познакомился с Джин, она уже много месяцев как не жила с родителями, находясь на попечении опытной профессиональной воспитательницы. Бо́льшую часть времени девочка казалась безразличной. Однако в предыдущее Рождество, возвращаясь от родителей, где она гостила, Джин выбросила все родительские подарки на улице рядом с приемным домом, топтала их ногами и исступленно кричала. Может быть, ей, наконец, стало не все равно. Я предложил семье съехаться вместе, а матери взять на себя заботу о Джин, причем в течение достаточно длительного времени, естественно, под моим руководством, осуществляемым в ходе регулярных посещений их дома в университетском городке. Я считал, что этот план лечения семьи должен быть реализован до начала непосредственной терапевтической работы с ребенком.

Когда Джин вернулась в свою семью, к матери, не пресыщенной уходом за детьми, она выразила свою признательность решительными попытками восстановить близкие контакты. Но эти попытки оказались слишком решительными и слишком специфическими по своим целям. Ее стали прельщать органы тела. Шокированные братья Джин (старший и младший) обнаружили, что их пытались схватить за половой член, и вежливо взяли назад свое искреннее согласие сотрудничать в деле лечения сестры. Отец заметил горячее желание девочки ходить вместе с ним в душ, где она дожидалась удобного случая, чтобы схватить его за половые органы. Поначалу он не смог скрыть забавного испуга, сменившегося затем несколько нервным раздражением. Когда он был одет, Джин принималась за шишку на его руке, которую она называла «бугорчиком», и за сигареты, которые она выхватывала из его губ и выбрасывала в окно. Она знала уязвимые места людей. Эти дети, столь уязвимые сами, мастера диагнозов.

К счастью, наивысший «органистический» интерес Джин приходился на грудь матери. К счастью — потому что мать могла проявлять снисходительность к этому интересу в течение какого-то времени. Девочка любила сидеть у матери на коленях и исподтишка тыкать пальцем в груди и соски. Забираясь к матери на колени, она обычно повторяла что-то вроде «влезаю на тебя». Мать позволяла ей сидеть у себя на коленях часами. Это «влезаю на тебя» постепенно разрослось в монотонно распеваемую импровизацию (я цитирую по дневнику матери): «Влезаю на тебя, влезаю на тебя, не повреди грудь — не трогай запрет — не трогай лифчик — выброси грудь — повреди грудь».

Вероятно, эта «песня» означала, что ребенок находился во власти идеи, будто прикасание к лифчику матери могло причинить ей вред. Отчаянная сила и бесконечное повторение этих пустых слов даже вызвали у нас подозрение, что девочка сообщала, будто именно она причинила вред матери. Поток слов Джин, по-видимому, указывал на то, что «выбрасывание», о котором она упоминала, в действительности означало, что (вы)бросили ее; и здесь мы снова видим самые глубинные, основные образы изгнания и искупления. Конечно, нужно понимать, что труднее всего этим детям, даже если они овладели богатым запасом слов, дается вербальное (и, может быть, концептуальное) различение активного и пассивного, «я» и «ты», то есть базисная грамматика двоичности. По мере развития этой игры с матерью можно было услышать, как Джин шепчет себе: «шлепать тебя», «не отрывать тебе палец».

Она явно связывала свои атаки на пенисы с атаками на груди матери, ибо продолжала: «У брата есть пенис. Будь хорошей. Не делай больно. Не обрезай ногти. Вульва. У Джин есть вульва». Постепенно она стала прямо выражать аутопунитивные тенденции и просить, чтобы ее «бросили». В уединенных играх Джин возвращалась к своим старым страхам грязи и действовала так, будто счищала паутину или выбрасывала что-то противное.

Давайте прервемся, чтобы прокомментировать следующее: Джин уже завершала на этом этапе базисный цикл инфантильного шизофренического конфликта. Почти не приходится сомневаться в том, что девочка, получив возможность общаться с матерью в своей собственной манере, вернулась назад к тому времени, пятью годами раньше, когда ее мать была больна. Эти дети обладают отличной памятью на отдельные события и прежде всего — на уязвимые положения. Однако их память не поддерживает зачатки чувства идентичности. А их словесная продукция, подобно образам сновидений, дает понять, о чем они хотят сказать, но не показывает, какая причинная связь существует между сообщаемыми темами. В таком случае мы должны сделать вывод: говоря о болезни матери, Джин намекала на возможность того, что она и повредила грудную клетку матери, что в доказательство своего нездоровья мать носила лифчик и что по этой причине ребенка бросили (не позволяли подходить и крепко обнимать маму). Путаницу с тем, что было повреждено — палец ребенка или грудная клетка матери, — мы можем отнести как на счет семантических трудностей, так и на счет разрушенной границы между «собой» и «другим». От взрослых мало пользы в этих вопросах, когда они говорят: «Не трогай это, ты его повредишь», а затем резко меняют направление мысли: «Не трогай это, иначе повредишь пальцы». Однако можно сказать, что смешение изречений взрослых отлично совпадает с той ранней стадией эго, когда вся боль переживается как «внешняя», а всякое удовольствие — как «внутреннее», независимо от того, где находится его действительный источник. Возможно, Джин так и не переросла эту стадию. Тем не менее ей очень рано пришлось испытать на собственном опыте, что значит быть оставленной матерью на попечение няни, фанатично приверженной методу «не трогать!».

Конечно, лишь для того, чтобы заново проверить действие былого запрещения, ей пришлось проделать то, что она делала с мужчинами в своей семье. С матерью ей повезло больше. Но тут вступает в действие важный фактор, а именно мощная аутопунитивная тенденция этих загнанных детей. Их закон — «все или ничего», и они воспринимают изречение «если же глаз твой соблазняет тебя, вырви его» буквально и совершенно серьезно. Поэтому может случиться, что маленький мальчик в шизофреническом приступе со всей искренностью просит своих шокированных родителей отрезать ему пенис, потому что он (пенис) нехороший.

Мать продолжала терпеливо объяснять Джин, что та не была виновата в ее болезни. Она позволяла дочери спать с ней, сидеть на коленях и вообще проявляла по отношению к девочке внимание и заботу, как если бы та была младенцем. Джин, казалось, начала доверять ей. После нескольких месяцев у нее наступило заметное улучшение. Она стала более грациозной в движениях; ее словарный запас увеличился, или, как следовало бы говорить в таких случаях, обнаружился, поскольку обычно при шизофрении его наличие предполагается и до его активного употребления. И она начала играть! Джин укладывала маленькую черную игрушечную собачку в кровать и говорила: «Спи, собака, засыпай; не раскрывайся, закрой глаза, а то придется тебя, собака, отшлепать». Кроме того, она начала строить из кубиков длинные поезда, которые «шли на восток». Во время одной из таких игр она посмотрела матери в глаза редким, совершенно ясным взглядом и сказала: «Не поедем долго на поезде, как раньше». — «Нет, — ответила мать, — мы будем жить вместе».

Такие улучшения казались высшей наградой за все усилия. Обычно они прерывались кризисами, которые приводили к срочным вызовам. Я навещал семью и говорил со всеми, пока не выяснял, что происходило в жизни каждого из них. В этом санатории для одного пациента проблемы возникали одна за другой. С шизофреническим мышлением можно ужиться, только если вы способны сделать своей профессией его понимание. Мать взяла на себя эту задачу, которая требует особого дара эмпатии и в то же время способности оставаться интактным. В противном случае вы должны опровергать такое мышление, чтобы защитить себя от него. Тогда каждый член этого семейства, будучи вынужденным соприкасаться с мыслями и намерениями Джин, характеризуемыми, по существу, колебаниями между голой импульсивностью и отчаянным самоотрицанием, подвергался опасности потерять собственное душевное равновесие и самоуважение. На это приходилось неоднократно обращать внимание, поскольку Джин то и дело изменяла направление своих провокаций. А сама часто замыкалась в себе без видимой причины.

Следующего эпизода будет достаточно, чтобы проиллюстрировать воздействие первых попыток матери побудить Джин спать одной. Внезапно у девочки развилась патологическая привязанность к ложкам, которая приняла такие размеры, что привела к первому кризису отчаяния и у самой Джин, и у ее родителей. Джин упорно повторяла предложения типа «не спать при свете в комнате Джин», «свет в ложке», «крематорий в ложке», «одеяла в ложке» и т. д. Во время обеда она часто сидела и только смотрела на «свет в ложке». Не в силах объяснить свое поведение другим, девочка стала уединяться и проводить в постели часы и даже дни. Но при этом отказывалась ложиться спать вечером. Родители срочно вызвали меня и попросили разобраться в происходящем. Когда я попросил Джин показать мне «свет в ложке», она показала мне штепсельную вилку за этажеркой. Несколько недель назад она отбила кусок от этой вилки и вызвала короткое замыкание. Когда я пошел с Джин в ее комнату для осмотра имеющихся там бытовых электроприборов, то обнаружил матовую лампочку с прикрепленным к ней маленьким, напоминающим ложку защитным экраном, предназначенным для того, чтобы помешать прямому свету попадать на кровать девочки. Это и был подлинный «свет в ложке»? Джин дала понять, что да. Тогда все стало ясно. По возвращении домой Джин первое время спала в постели матери. Позже мать вернулась в свою спальню, а Джин осталась в своей комнате, дверь которой была приоткрыта в холл, где всю ночь горел свет. Наконец, свет в холле тоже выключили, оставив гореть только маленькую лампочку («свет в ложке») в комнате Джин. И, по-видимому, ночью девочка смотрела на этот свет как на свое последнее утешение — последний «орган» своей матери, адресуя ему ту же органистическую любовь и тот же органистический страх, которые она демонстрировала в отношении материнской груди, половых органов отца и братьев, а также всех фетишей до этого. Именно в то время она притронулась к штепсельной вилке в гостиной пальцами, что вызвало короткое замыкание, и погрузила все во тьму, включая и «свет в ложке». Опять она навлекла несчастье тем, что только притронулась к какой-то штуковине, вызвала кризис, грозивший оставить ее одну в темноте.

Итак, обстоятельства рецидива полностью выяснены, ложке-фетишу дана отставка, а процесс восстановления продолжен. Однако нельзя не поразиться живучести патогенетического паттерна и силе его прорыва, ведь Джин была теперь на год старше (ей было около семи). Казалось, она начала ощущать, что ее пальцы могли и не наносить непоправимого вреда и что она могла бы не только сдерживать, но и использовать их, чтобы чему-то научиться и создавать красивые вещи.

Впервые девочку стала приводить в восторг игра с пальцами, состоявшая в придумывании каждому пальцу — «поросеночку» — своего занятия: «этот поросенок делает одно», «тот поросенок делает другое» и т. д. Джин заставляла своих «маленьких поросят» делать то, что сама делала в течение дня, например, «идти в продуктовый магазин», «идти в десятицентовую лавку», «ехать на лифте» или «плакать всю дорогу до дома». Таким образом, обращаясь к связной и ясной последовательности своих пальцев, она училась интегрировать время и устанавливать преемственность и непрерывность многих «я», которые делали разные вещи в разное время. И все же она не могла сказать: «Я сделала это» и «Я сделала то». Конечно, я не отношу это на счет одних только умственных способностей. Эго шизоида (равно как и шизофреника) всецело поглощено необходимостью проводить неоднократную проверку и интегрирование личного опыта именно потому, что он дает неадекватное чувство достоверности событий в то время, когда они происходят. Джин совершенствовала такую реинтеграцию вместе с коммуникацией, используя свои пальцы, которые теперь, после снятия с них запрета, могли быть снова допущены к телесному эго. Она выучила буквы алфавита, рисуя их сначала пальцами, а затем изучая азбуку с помощью тактильного метода Монтессори. И научилась исполнять мелодии на ксилофоне, используя ногти. Вот что рассказала мать Джин.

«После того как Джин начала проявлять такой беспокоящий, с виду бессмысленный, интерес к ксилофону, я заметила, что она фактически играет на нем ногтями. Она делала это так тихо, что невозможно было разобрать, что она играет. Однако вечером я обнаружила, что Джин исполнила „Water, Water, Wild Flower“ от начала до конца. Эта песня требует использования всех нот гаммы. Я попросила повторить и проследила за ее рукой, перемещавшейся вверх и вниз по гамме. Я была поражена и стала восторгаться, говоря, как это было чудесно. Потом сказала: „Давай спустимся вниз к остальным и ты сыграешь это для них“. Джин пошла охотно, хотя слегка волновалась и одновременно испытывала явное удовольствие. Теперь она громко сыграла эту песню для них и все были поражены. Затем исполнила несколько других вещей: „Rain is Falling Down“, „ABCDEFG“ и др. Мы все хвалили ее, а она как будто впитывала наши похвалы. Джин не хотела возвращаться к себе наверх. Казалось, она хотела остаться, чтобы играть для публики и испытать новое, восхитительное чувство».

Так Джин «сублимировалась» и приобретала друзей. Но по мере того как она заново обретала части себя, она новыми способами создавала и новых врагов. Например, использовала свои пальцы, чтобы тыкать ими в глаза другим, и достигла в этом такой опасной ловкости, что при появлении в доме гостей за ней приходилось следить и энергично пресекать ее намерения. Особенно нравилось ей тыкать в глаза отца, очевидно, вследствие развития хватательной активности, направленной на пенис и сигареты. Когда же на этой стадии развития болезни Джин отец был вынужден уехать в служебную командировку, она опять вернулась к хныканью, к фетишу-простыне (говоря «одеяло штопают»), разговаривала только тихим голосом и почти не ела, отказываясь даже от мороженого. Ведь она снова заставила кого-то уйти, прикасаясь к нему! Девочка казалась доведенной до полного отчаяния, поскольку фактически начала, наконец, отвечать на постоянные попытки отца помочь ей.

На пике этого нового кризиса Джин лежала в кровати рядом с матерью и, безутешно плача, снова и снова повторяла: «Нет вульвы у Джин, нет баклажана, сними это, сними это, нет бакла-жана, не сажай жана, отрежь палец, возьми ножницы, отрежь это». Очевидно, это представляло собой старую глубокую аутопунитивную реакцию.

Мать объяснила Джин, почему «исчез» ее отец. Она также убедила девочку, что ее «баклажан» исчез вовсе не из-за того, что она трогала себя (фактически, она еще сохраняла свой прежний образ действий внутри). Джин снова стала играть с пальцами. Ей пришлось заново прокладывать себе путь сквозь предыдущие стадии существования, монотонно распевая: «Эта маленькая девочка спит в холодильнике, эта маленькая девочка спит в пылесосе» и т. д. Постепенно у нее появился интерес к животным, затем — к другим детям, и теперь ее пальцы изображали следующее: «Этот маленький мальчик прыгает, этот маленький мальчик бежит… идет… гонится» и т. д. В то время ее интерес к ловкости пальцев был ориентирован на различные виды локомоции у детей и животных. Джин научилась читать и перечислять названия разных домашних животных и, опять-таки используя пальцы рук, повторять по памяти дни недели, а добавляя пальцы ног, считать до двадцати. Одновременно ее репертуар игры на ксилофоне стал включать более сложные французские народные песни, причем каждую из них она исполняла с большой легкостью и самозабвением, всегда зная точно, где взять первую ноту. Об удовольствии, получаемом Джин от использования возвращенных себе пальцев, можно судить на основании следующего сообщения ее матери.

«В прошлое воскресенье Джин нарисовала маленькую девочку в желтом платье. Вечером она молча подошла к своей повешенной на стену „картине“ и стала ее внимательно изучать. Надолго задержалась на руках. На каждой из них было пять тщательно прорисованных пальцев и каждая была больше самой девочки. Потом Джин сказала: „Хорошие руки“. Я согласилась, повторив ее слова. Спустя минуту она сказала: „Прелестные руки“. Я снова одобрительно поддакнула. Не отрывая глаз от рисунка, Джин отошла к кровати и села, продолжая смотреть на него. Затем громко воскликнула: „Восхитительные руки!“»

В течение всего этого периода Джин время от времени играла на ксилофоне и пела песни. Наконец, родителям посчастливилось найти учителя музыки (фортепьяно), который был готов опираться в своей работе на слуховую одаренность Джин и ее точность в подражании. В свой очередной визит, устраиваясь в отведенной мне комнате, я услышал, что кто-то разучивает фразы Первой сонаты Бетховена, и наивно высказался по поводу энергичного и точного туше. Я-то думал, что играл талантливый взрослый. Обнаружить за фортепьяно Джин стало как раз одним из тех сюрпризов, которые настолько же пленяют в работе с такими больными, насколько оказываются обманчивыми. Они снова и снова заставляют поверить в тотальный прогресс ребенка там, где есть основание верить лишь в отдельные и слишком быстрые улучшения специальных способностей. Это я говорю, опираясь на собственный опыт, ибо фортепьянная игра Джин, будь то Бетховен, Гайдн или буги-вуги, была поистине изумительной… пока девочка не восстала против этого дара так же, как в раннем детстве она «восстала против речи», если воспользоваться выражением первого психолога, который ее обследовал.

Этим заканчивается один эпизод в улучшении состояния Джин, касающийся ее отношения к своим рукам. На этом же заканчивается и наш пример, предлагаемый здесь в качестве иллюстрации существенной слабости эго, которая заставляет таких детей терять равновесие то из-за неодолимого влечения к какой-то части тела другого человека, то вследствие безжалостной аутопунитивности и парализующего перфекционизма. И вовсе не потому, что им недостает сил усваивать, запоминать и добиваться высоких результатов обычно в какой-то художественной деятельности, которая несет в себе сенсорную копию их в основном оральной фиксации, а потому, что они неспособны интегрировать все это: их эго бессильно.

Вы захотите узнать, как сложилась дальнейшая жизнь Джин? Когда Джин стала старше, разрыв между ее возрастом и поведением оказался настолько заметным, что общение с детьми ее возрастной группы стало невозможным. Возникли другие трудности, которые вынудили прервать, по крайней мере на какое-то время, ее обязательное специальное обучение. Она быстро растеряла то, что приобрела за годы героических усилий своей матери. Позже ее лечение было продолжено в лучшем стационаре под руководством одного из самых увлеченных и творческих детских психиатров в этой специфической области.

Роль, которую «материнское отвергание» или особые обстоятельства оставления ребенка играют в таких заболеваниях, как случай Джин, все еще составляет предмет спора. Я полагаю, следовало бы принимать во внимание, что эти дети могут очень рано и едва заметно ослаблять ответную реакцию на взгляд, улыбку и прикосновение матери. То есть они обнаруживают изначальную сдержанность, вызывающую, в свою очередь, непреднамеренный уход матери. Трюизм, согласно которому исходную проблему нужно искать во взаимоотношениях «мать — ребенок», имеет силу лишь в том случае, если эти взаимоотношения трактуются как эмоциональный пулинг, способный не только умножать благополучие обоих партнеров, но и подвергать их опасности, когда связь ослабевает или прерывается помехами. В наблюдаемых мною случаях детской шизофрении имела место явная нехватка «передающей мощности» у ребенка. Однако вследствие этой самой ранней неспособности поддерживать коммуникацию ребенок, возможно, лишь обнаруживает в более злокачественной форме ту непрочность эмоционального контакта, которая уже существует у родителей, хотя у них она может компенсироваться в других взаимоотношениях, особым складом характера или превосходными интеллектуальными способностями.

Что касается описанной в данной главе процедуры, то очевидно, что мать Джин отличалась способностью к исключительным целительным усилиям, которые являются необходимым условием всякого эксперимента на этой границе человеческой веры и ответственности.

Глава 6

Забавы и заботы

Перефразируя Фрейда, мы назвали игру царским путем к пониманию усилий детского эго, направленных на синтез. Мы только что видели картину краха, который потерпело при этом эго ребенка. Теперь мы обратимся к ситуациям детства, иллюстрирующим способность эго восстанавливать силы и самоисцеляться в игровой деятельности, а также к тем терапевтическим ситуациям, в которых удача оказалась на нашей стороне и мы смогли помочь эго ребенка поддержать себя.

1. Игра, работа и развитие

Давайте начнем эту оптимистичную главу с эпизода игры, описанного очень известным психологом. Случай явно не патологический, хотя и назвать его веселым нельзя: мальчик по имени Том Сойер по решению своей тетки должен белить известкой забор вместо того, чтобы наслаждаться жизнью этим прекрасным утром. Его не слишком приятное положение усугубило появление сверстника по имени Бен Роджерс, который был полностью поглощен игрой. Бен, праздный человек, и есть та фигура, за которой мы хотим понаблюдать глазами Тома, человека работающего.

«Он взял кисть и спокойно принялся за работу. Вот вдали показался Бен Роджерс, тот самый мальчишка, насмешек которого он боялся больше всего. Бен не шел, а прыгал, скакал и приплясывал — верный знак, что на душе у него легко и что он многого ждет от предстоящего дня. Он грыз яблоко и время от времени издавал протяжный мелодичный свист, за которым следовали звуки на самых низких нотах: „дин-дон-дон, дин-дон-дон“, так как Бен изображал пароход. Подойдя ближе, он убавил скорость, стал посреди улицы и принялся не торопясь заворачивать, осторожно, с надлежащей важностью, потому что представлял собою „Большую Миссури“, сидящую в воде на девять футов. Он был и пароход, и капитан, и сигнальный колокол в одно и то же время, так что ему приходилось воображать, будто он стоит на своем собственном мостике, отдает себе команду и сам же выполняет ее. (…)

— Стоп, правый борт! Дилинь-динь-динь! Стоп, левый борт! Вперед и направо! Стоп! Малый ход! Динь-дилинь! Чуу-чуу-у! Отдай конец! Да живей, пошевеливайся! Эй ты, на берегу! Чего стоишь? Принимай канат! Носовой швартов! Накидывай петлю на столб! Задний швартов! А теперь отпусти! Машина остановлена, сэр! Дилинь-динь-динь! Шт! шт! шт! (Машина выпускала пары.)

Том продолжал работать, не обращая на пароход никакого внимания. Бен уставился на него и через минуту сказал:

— Ага! Попался!.. Что, брат, заставляют работать?»

В клиническом отношении Бен Роджерс производит на меня самое благоприятное впечатление «по всем трем пунктам обвинительного акта»: организм, эго и общество. Грызя яблоко, он заботится о теле. Одновременно он наслаждается воображаемым управлением целым комплектом разнообразных элементов, ведь он — одновременно пароход и его части, капитан этого парохода и судовая команда, подчиняющаяся капитану. При этом он мгновенно оценивает социальную реальность, когда, выполняя сложный маневр, замечает работающего Тома. Недолго думая, он разыгрывает сочувствие, хотя, несомненно, считает, что сложное положение Тома повышает цену его собственной свободы.

Гибкий парнишка, сказали бы мы. Однако Том оказывается лучшим психологом: он собирается заставить Бена работать. А это значит, что по крайней мере для кого-то психология — отличная вещь, а при неблагоприятных обстоятельствах она даже лучше простого приспособления. Учитывая, что Бену пришлось работать, кажется почти неприличным усугублять его поражение интерпретацией и спрашивать, что может означать его игра. И все-таки я задал этот вопрос группе студентов — социальных работников, специализирующихся в психиатрии. Большинство ответов, конечно, было связано с травматическими обстоятельствами, иначе зачем было бы делать Бена объектом анализа на семинаре? И большинство студентов сошлось на том, что Бен должен был быть фрустрированным мальчиком, чтобы играть столь усердно. Предполагаемые фрустрации колебались от угнетения деспотичным отцом (Бен спасается от него, уходя в фантазии, когда представляет себя капитаном, отдающим команды), до обмоченной постели или какой-то другой травмы, относящейся к туалету. Теперь из-за этой травмы он захотел быть судном, «сидящим в воде на девять футов». Несколько ответов затрагивали лежащее на поверхности обстоятельство: он хотел быть большим и, само собой разумеется, капитаном — кумиром того времени.

При обсуждении я высказал соображение, что Бен растет. Расти означает делиться на различные части, которые развиваются с разной скоростью. Растущему мальчику трудно справляться со своим неуклюжим телом, да и со своей разъединенной на части душой тоже. Он хочет быть хорошим хотя бы потому, что это выгодно, и всегда понимает, что был плох. Он хочет протестовать — и обнаруживает, что уступил почти против своей воли. Когда его временна́я перспектива позволяет бросить взгляд на приближающуюся взрослость, оказывается, что он ведет себя, как ребенок. Одно из «значений» игры Бена могло заключаться в том, что эго ребенка получает временную победу над своим неуклюжим телом и самим собой. При этом формируется хорошо функционирующее целое из мозга (капитан), нервов и мышечной энергии (система связи и машина), а также основной массы тела (корпус судна). Игра позволяет ему быть организованной системой, внутри которой он сам себе хозяин, так как выполняет свои собственные приказы. В то же самое время Бен выбирает для себя сравнения из мира машин и предвосхищает идентичность машинного бога своего времени, капитана «Большой Миссури».

Получается, игра есть функция эго, попытка синхронизировать соматические и социальные процессы с собственной личностью. Вполне возможно, что фантазия Бена содержит фаллический и локомоторный элементы: мощное судно на могучей реке — хороший символ. Капитан же — подходящий образ отца и, сверх того, образ строго очерченной патриархальной власти. Однако особое значение, я считаю, должно придаваться потребности эго подчинить себе разные сферы жизни и особенно те из них, в которых индивидуум находит себя, свое тело и свою социальную роль, когда он нуждается в этом. Вызвать галлюцинацию власти эго и к тому же начать действовать в промежуточной реальности между фантазией и действительностью — это и есть назначение игры. Но, как мы вскоре увидим, к сфере игры бесспорно относится лишь тонкая граница нашего существования. Что есть игра, а что — не игра? Давайте обратимся к нашему языку, а затем вернемся к детям.

Солнечный свет, переливающийся на поверхности моря, можно с полным правом назвать «игривый», так как он соответствует правилам игры. И он действительно не изменяет химический состав волн, а требует лишь «общения» видимостей. Образующиеся при этом узоры изменяются с непринужденной быстротой и той бесконечной повторяемостью, которая обещает приятные зрительные впечатления в пределах определенного диапазона, никогда, однако, не создавая одну и ту же конфигурацию дважды.

Когда человек играет, он должен общаться с вещами и людьми в такой же ненавязчивой и легкой манере. Он должен делать что-то такое, что выбрал сам, без принуждения со стороны настоятельных потребностей или сильной страсти. Он должен чувствовать себя в какой-то степени праздным и свободным от любого страха или предвкушения серьезных последствий. Он отдыхает от социальной и экономической действительности или, как это чаще всего подчеркивается, не работает. Именно это противопоставление работе придает игре ряд значений. Одно из них — игра есть «просто забава», независимо от того, сложная она или нет. Как заметил Марк Твен, «делать искусственные цветы… — это работа, тогда как карабкаться на Монблан — всего лишь развлечение». Однако у пуритан простая забава всегда означала грех; квакеры предупреждали, что мы должны «срывать цветы удовольствия на полях долга». Близкие пуританам по духу люди могли позволить себе играть только потому, что считали: «облегчение высоконравственной деятельности само по себе является моральной необходимостью». Поэты же расставляют акценты по-другому. «Человек бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет», — говорил Шиллер. Таким образом, игра — это пограничный феномен относительно целого ряда занятий человека. Стоит ли удивляться, что игра как таковая с трудом поддается определению?

Верно, что даже самая напряженная и опасная игра по определению не есть работа, так как при этом не производится товар. Когда же это происходит, игра «становится профессиональной». Но именно это обстоятельство с самого начала делает сравнение игры взрослого и игры ребенка довольно бессмысленным, поскольку взрослый производит и обменивает товары, а ребенок только готовится к этому. Для работающего взрослого игра является отдыхом. Она позволяет ему периодически выходить за пределы тех строго очерченных возможностей, которые составляют его социальную реальность.

Рассмотрим силу тяжести. Жонглирование, прыжки или восхождение на горную вершину помогают нам узнать свое тело с необычной стороны. Игра дарит нам ощущение божественной свободы действия, ощущение дополнительного пространства.

Теперь — время. Занимаясь пустяками и болтаясь без дела, мы лениво «делаем нос» времени — нашему эксплуататору. Игривость исчезает там, где каждая минута оказывается на счету. Поэтому спортивные соревнования перемещаются к границе игры. Спортивные «игры», по-видимому, уступают давлению пространства и времени, отвоевывая у них крохотные доли ярда или секунды, но только чтобы нанести поражение этому давлению.

Возьмем судьбу и причинность, которые определяют, кто мы, что мы и где мы. В азартных играх мы восстанавливаем равенство перед судьбой и даем реальный шанс каждому игроку, готовому соблюдать несколько правил, кажущихся при сравнении с нормами действительности произвольными и бессмысленными. Тем не менее эти правила достаточно убедительны, как реальность сновидения, и требуют абсолютного соблюдения. Но стоит играющему забыть, что такая игра должна оставаться его свободным выбором, стоит ему оказаться во власти демона легкой наживы, и игривость снова исчезнет. Теперь он уже «игрок», а не играющий человек.

Рассмотрим социальную реальность и ее строго определенные элементы. Играя роли, мы можем быть такими, какими в жизни никогда не были и не могли бы быть. Но когда такой «актер» начинает верить в свое ролевое воплощение, он приближается к состоянию истерии, если не к чему-то похуже. Но если он корысти ради пытается заставить других верить в его «роль», то становится мошенником.

О наших органических влечениях. Бо́льшая часть рекламных роликов американцев эксплуатирует наше желание играть с необходимостью, чтобы заставить нас поверить во что-то. Например, будто затягиваться табачным дымом и есть с аппетитом — это не приятное удовлетворение потребностей, а прихотливая игра со все более и более новыми и тонкими оттенками ощущений. Там, где нужда в этих чувственных нюансах становится навязчивой, она вызывает общее состояние умеренного пристрастия и ненасытности, которое блокирует передачу чувства насыщения и фактически вызывает скрытое состояние неудовлетворенности.

В амурных делах, хотя и последних по порядку, но не по значению, сексуальную игру мы характеризуем как предшествующую финальному акту беспорядочную активность, которая позволяет партнерам выбирать части тела, силу и темп. Сексуальная игра заканчивается с началом финального акта, так как он сужает выбор, задает темп и дает волю «натуре». В тех случаях, когда один из подготовительных случайных актов становится настолько непреодолимым, что полностью замещает собой финал, исчезает игривость и начинается перверзия.

Этот перечень игровых ситуаций в разных человеческих устремлениях очерчивает ту узкую область, в которой наше эго чувствует себя выше ограничений пространства-времени и безусловности социальной реальности, то есть свободным от угрызений совести и побуждений иррациональности. Тогда только в границах этой области человек и может чувствовать себя в согласии со своим эго. Неудивительно, что он чувствует себя «вполне человеком лишь тогда, когда играет». Но это включает в себя еще одно условие, самое важное: играть человек должен редко, а работать — бо́льшую часть времени. В обществе у него должна быть определенная роль. Повесы и картежники вызывают у работающего человека как зависть, так и возмущение. Нам нравится, когда их разоблачают или высмеивают, когда мы подвергаем их худшему, чем работа, наказанию, заставляя жить в роскошных клетках.

Играющий ребенок не может не озадачивать нас, ведь каждый, кто не работает, не должен бы и играть. Поэтому, чтобы терпимо относиться к игре ребенка, взрослые вынуждены изобретать теории, доказывающие, что: а) детская игра по сути и есть работа; б) ее вообще не стоит принимать в расчет. Самая популярная и самая удобная для стороннего наблюдателя теория состоит в том, что у ребенка, в сущности, еще нет никаких достоинств, и неразумность его игры как раз и отражает это. Ученые пытались найти другое объяснение причудам детской игры, считая их свидетельством того, что этап детства оказывается нецелесообразным. Согласно Спенсеру, игра способствует расходу излишков энергии детенышей ряда млекопитающих, которым не нужно добывать корм или защищать себя, поскольку за них это делают родители. Однако Спенсер отмечал, что всюду, где обстоятельства делают возможным существование игры, в ней «воспроизводятся» именно те стремления, которые «готовы без промедления проявиться и столь же легко пробудить взаимосвязанные с ними чувства». Ранний психоанализ добавил к этому взгляду «катарсическую» теорию, утверждающую, что в игре растущий человек выплескивает запертые эмоции и облегчает в воображении груз прошлых фрустраций.

Чтобы оценить эти теории, давайте обратимся к игре другого мальчика (моложе Тома). Он жил рядом с другой могучей рекой, Дунаем, а его игру описал другой великий психолог, Зигмунд Фрейд:

«Не имея в виду охватить все многообразия проявлений игры, я использовал представившийся мне случай разъяснить первую самостоятельно созданную игру полуторагодовалого ребенка. Это было больше, чем мимолетное наблюдение, так как я жил в течение нескольких недель под одной крышей с этим ребенком и его родителями и наблюдение мое продолжалось довольно долго, пока это загадочное и постоянно повторяемое действие не раскрыло передо мной свой смысл.

Ребенок был не слишком развит интеллектуально <…>, но хорошо понимал родителей и единственную прислугу, и его хвалили за его „приличный“ характер. Он не беспокоил родителей по ночам, честно соблюдал запрещение трогать некоторые вещи и ходить куда нельзя, и прежде всего он никогда не плакал, когда мать оставляла его на целые часы, хотя он был нежно привязан к матери, которая не только сама кормила своего ребенка, но и без всякой посторонней помощи ухаживала за ним и нянчила его. У этого славного ребенка обнаружилась тревожная привычка закидывать все маленькие предметы, которые ему попадались, в угол комнаты, под кровать и проч. Поэтому, чтобы найти и собрать его игрушки, надо было приложить немало усилий. При этом он произносил с выражением заинтересованности и удовлетворения громкое и продолжительное „о-о-о-о!“, которое, по единогласному мнению матери и наблюдателя, было не просто междометием, но означало „прочь“. Я наконец заметил, что это игра и что ребенок все свои игрушки использовал только для того, чтобы играть ими, отбрасывая их прочь. Однажды я сделал наблюдение, которое подтвердило мое предположение. У ребенка была деревянная катушка, обвитая ниткой. Ему никогда не приходило в голову, например, тащить ее за собой по полу, то есть пытаться играть с ней, как с тележкой. Но он, держа катушку за нитку, бросал ее с большой ловкостью за сетку своей кроватки, так что катушка исчезала, и произносил при этом свое многозначительное „о-о-о-о!“. Затем снова вытаскивал катушку за нитку из-за кровати и, видя ее, издавал радостное „тут“. Это была законченная игра, исчезновение и появление, из которых по большей части можно было наблюдать только первый акт, который сам по себе повторялся без устали в качестве игры, хотя большее удовольствие, безусловно, связывалось со вторым актом <…>.

Это толкование было потом вполне подтверждено дальнейшим наблюдением. Однажды мать отсутствовала несколько часов, но, возвратившись, была встречена известием „Беби о-о-о“, которое сначала осталось непонятым. Скоро обнаружилось, что ребенок во время этого долгого одиночества нашел для себя средство исчезать. Он увидел свое изображение в вертикальном зеркале, доходившем почти до полу, затем стал приседать на корточки, так что изображение в зеркале уходило „прочь“».

Для понимания того, что Фрейд увидел в этой игре, нужно отметить, что его интересовал странный феномен «навязчивого повторения», то есть потребность вновь и вновь проигрывать болезненные личные переживания в словах или действиях. Всем нам по собственному опыту знакома возникающая от случая к случаю потребность беспрерывно говорить о тягостном событии (оскорблении, ссоре или операции), которое, как можно ожидать, хотелось бы поскорее забыть. Мы знаем о травмированных людях, которые вместо того, чтобы восстанавливаться во сне, неоднократно просыпаются из-за сновидений, потому что заново переживают в них первоначальную травму. Мы также подозреваем, что далеко неслучайно некоторые люди совершают одни и те же ошибки по много раз, например «по стечению обстоятельств». Они в полном ослеплении вступают в брак с партнером того же типа, с каким только что развелись. И неслучайно череда сходных происшествий или несчастий обрушивается именно на их головы. Во всех подобных случаях, пришел к заключению Фрейд, индивидуум бессознательно подготавливает варианты первоначальной темы, поскольку так и не научился справляться с ней, равно как и жить. Он пытается овладеть ситуацией, которая в своем первоначальном виде оказалась ему не по силам, а для этого добровольно и неоднократно встречается с ней.

В процессе работы над текстом о «навязчивом повторении» Фрейд пришел к пониманию описанной выше игры в одиночестве и осознанию того факта, что частота повторения главной темы (что-то или кто-то исчезает и возвращается) соответствовала силе переживания жизненно важного события, а именно ухода матери утром и ее возвращения вечером.

Эта инсценировка происходит в сфере игры. Используя свою власть над предметами, ребенок может приспособить их так, что он подумает, будто способен справляться со своим затруднительным положением в жизни точно так же, как управляется с другими вещами. Ведь когда мать оставляла его одного, она уходила из сферы действия его крика и требований и возвращалась назад только тогда, когда это ей было удобно. Однако в игре у этого малыша мать привязана. Он заставляет ее уходить, даже «выбрасывает» ее, а затем заставляет возвращаться по его желанию. Мальчик, по выражению Фрейда, превратил пассивность в активность: в игре он делает то, что в действительности делали с ним.

Фрейд упоминает три момента, которые помогут нам сориентироваться в дальнейшей социальной оценке этой игры. Сначала ребенок отбрасывает предмет от себя. Фрейд усматривает в этом возможное выражение отмщения («Если ты не хочешь оставаться со мной, то и мне ты не нужна») и дополнительное увеличение активного господства над ситуацией благодаря явному увеличению эмоциональной самостоятельности. Однако во втором акте игры этот ребенок идет еще дальше. Он полностью отказывается от объекта и, глядя в зеркало, в котором он отражается в полный рост, «уходит прочь» от себя самого и к себе же возвращается. Такая у него игра. Теперь он и тот, кого оставляют, и тот, кто оставляет. Малыш становится хозяином положения благодаря тому, что объединяет не только неподвластного ему в жизни человека, а всю ситуацию, с обоими участниками.

Фрейд интерпретирует данную ситуацию как раз до этого места. А мы можем поставить в центр тот факт, что ребенок встречает возвращающуюся мать следующим сообщением: он научился «уходить прочь» от самого себя. Эта игра в одиночку, судя по описанию Фрейдом, вполне могла стать началом усиливающегося стремления ребенка уединяться, переживая жизненные события, и исправлять их в фантазии и только в фантазии. Предположим, что в момент возвращения матери ребенок хочет показать ей свое полное безразличие, распространяя свою месть на жизненную ситуацию. Он дает матери понять, что фактически может позаботиться о себе сам и не нуждается в ней. Такое часто случается после первых уходов матери: она спешит назад, страстно желая обнять своего малыша и ожидая получить в ответ радостную улыбку, но нарывается на вежливую сдержанность. Тогда она может почувствовать себя отвергаемой и возмутиться или отвернуться от ребенка, который ее не любит. Тем самым она дает ему понять, что месть в игре с отбрасыванием предметов и его последующее достижение (которым он гордился) нанесли слишком сильный удар по мишени и что он, по сути, заставил мать уйти навсегда, хотя пытался всего лишь справиться с чувством покинутости ею. Поэтому основную проблему оставленного и оставляющего вряд ли можно решить в игре в одиночку. Однако допустим, что наш маленький мальчик сообщил матери о своей игре и она, ничуть не обидевшись, проявила к ней интерес, а возможно, даже испытала чувство гордости за его изобретательность. Тогда он становится богаче во всех отношениях: приспособился к трудной ситуации, научился манипулировать новыми объектами и получил признание любви за свой игровой прием. Все это происходит в «игре ребенка».

Но всегда ли игра ребенка — именно так часто ставят вопрос — «подразумевает» существование чего-то сугубо личного и зловещего? Что если десяток ребятишек в эпоху кабриолетов начнет играть с привязанными за нитку катушками, волоча их за собой и исполняя роль лошадок? Будет ли эта игра означать для одного из них нечто большее, чем она значит для всех?

Как мы уже говорили, дети, даже если они травмированы, выбирают для своих инсценировок материал, который доступен им в их культуре и который поддается воздействию ребенка их возраста. Что именно доступно — зависит от культурных условий и, следовательно, относится ко всем детям, живущим в данных условиях. Сегодняшние Бены не играют в пароход, а используют велосипеды в качестве более осязаемых объектов координации. Это вовсе не мешает им по дороге в школу или бакалейную лавку воображать, что они проносятся над землей или разят пулеметным огнем врага, либо представлять себя Одиноким Странником верхом на славном Сильвере.

Однако игровой материал поддается воздействию ребенка в зависимости от его способности к координации и, следовательно, от достигнутого на данный момент уровня созревания. Представление о том, что катушка с ниткой символизирует живое существо на привязи, может иметь как общее значение для всех детей какого-то сообщества, так и особенное значение для некоторых из них (то есть всех тех, кто только что научился манипулировать катушкой с ниткой и поэтому может легко войти в новую область культуры и общинной символизации). Но такая простая игра, помимо этого, может иметь и уникальное, единичное значение для тех детей, которые переживают потерю человека или животного. Поэтому наполняют игру с катушкой и ниткой индивидуальным смыслом. То, что эти дети «держат на привязи», есть не просто какое-то животное, а персонификация конкретного, значимого и… потерянного животного или человека. Чтобы оценить игру, наблюдатель, конечно, должен знать, во что обычно играют все дети данного возраста в данном сообществе. Только так он может определить, выходит ли единичное значение за пределы общего. А чтобы понять само это единичное значение, требуется тщательно наблюдать не только за содержанием и формой игры, но и за сопровождающими ее словами и видимыми эмоциями, особенно за теми, которые ведут к «распаду игры». Это явление мы опишем в следующем разделе.

Для того чтобы подойти к проблеме тревоги в игре, давайте рассмотрим деятельность по сооружению и разрушению башен. Не одна мать считает, что ее маленький сын находится на «деструктивной стадии» или даже имеет «деструктивную личность». Так она начинает думать, когда мальчик, соорудив огромнейшую башню, игнорирует слова матери. Она хочет, чтобы папа, вернувшись, тоже полюбовался постройкой. Но сын непременно должен ударить по башне ногой, чтобы она рухнула. Почти маниакальное удовольствие, с которым дети наблюдают мгновенное разрушение плодов своего долгого игрового труда, озадачивало многих. Однако ребенку вовсе не нравится, если его башня падает случайно или от руки дядюшки, который ему помогает. Он, строитель, должен разрушить ее сам. Скорее всего, эта игра берет начало в недавнем опыте внезапных падений малыша в то самое время, когда он, стоя на шатких ногах, открывал для себя новый увлекательный вид на все окружающее. Ребенок, который впоследствии научается строить башню, которая будет «стоять», получает удовольствие, заставляя ту же башню качаться и падать. К активному овладению прежде пассивным событием добавляется крепнущая уверенность мальчика в том, что есть кто-то слабее его. К тому же башни, в отличие от маленьких сестер, не могут плакать и звать маму. Но поскольку таким образом демонстрируется пока еще ненадежное овладение пространством, становится понятно: наблюдение за кем-то другим, толкающим его башню, может заставить ребенка вообразить себя башней, а не «толкачом», и тогда все веселье разом пропадает. Позже ребенок увидит, что цирковые клоуны принимают на себя роль такой башни, когда услужливо падают на ровном месте от «явной неумелости». Тем не менее они с неиссякаемым простодушием продолжают бросать вызов силе тяжести и причинности. Значит, даже взрослые люди могут быть смешными, глупыми и плохо стоять на ногах. Однако те дети, которые слишком сильно идентифицируют себя с клоуном, не могут вынести его падений, потому что им это «не смешно». Пример с клоуном проливает свет на происхождение многих тревог в детские годы, когда тревога, связанная со стремлением ребенка установить господство эго, находит непрошеную «поддержку» со стороны взрослых. При этом взрослые обходятся с ним грубо или развлекают его занятиями, которые нравятся ему лишь в том случае, если он сам их начал.

Игра ребенка начинается с изучения его собственного тела и сосредоточивается на нем. Мы будем называть эту первоначальную форму игры аутокосмической игрой. Она возникает еще до того, как мы начинаем замечать, что это игра, и заключается в исследовании посредством повторения чувственных восприятий, кинестетических ощущений, вокализаций и т. д. Затем ребенок начинает играть с окружающими людьми и доступными ему предметами. Он может без какой-либо серьезной причины кричать на разный манер, чтобы понять, какой именно крик чаще всего заставляет мать возвращаться к нему, или получать удовольствие, изучая на ощупь тело матери, «рельеф», так сказать, ее лица. Это и есть первое знакомство ребенка с «географией», а основные «карты», составленные в таком взаимодействии с матерью, несомненно, остаются путеводителями для первой ориентации эго в мире. Здесь мы призываем в свидетели Сантаяну:

«Далеко-далеко в неясном прошлом, как если бы это было в другом мире или в материнской утробе, Оливеру вспоминалась давно утраченная привилегия сидеть на коленях матери. Это был такой островок безопасности и уюта, такой удобный пункт наблюдения! С вами носились и вас окутывали обилием надежных покровов, наподобие короля на троне, с верными телохранителями, которые окружают его рядами. А глашатаи и открывающийся ландшафт с его пестрыми картинами становились самым занимательным зрелищем. Все было неожиданным и захватывающим, но было не так, как если бы мать рассказывала вам сказку. А эти картины, только иллюстрирующие ее, сами возникали в вашей внемлющей душе».

Микросфера, то есть маленький мир послушных ребенку игрушек, служит тихой гаванью, в которую он возвращается тогда, когда у него возникает нужда в «капитальном ремонте» эго. Но в этом внешнем мире существуют свои законы: он может сопротивляться реконструкции или просто разбиться на куски, а может оказаться так, что он принадлежит кому-то еще и им завладеют старшие. Часто микросфера толкает ребенка на неосмотрительное выражение опасных тем и аттитюдов, которые вызывают тревогу и приводят к внезапному распаду игры. В реальной жизни она является двойником тревожного сновидения и может удерживать детей от попыток играть так же, как страх перед кошмарным сном не дает им заснуть. Таким образом, ребенок, напуганный или разочарованный микросферой, может регрессировать к аутосфере: грезам, сосанию пальца, мастурбированию. С другой стороны, если первое пользование вещным миром проходит успешно и направляется должным образом, то удовольствие от овладения игрушечными вещами ассоциируется с преодолением травм, которые были спроецированы на них, и с наградой, завоеванной благодаря такому овладению.

Наконец, в ясельном возрасте игривость распространяется на макросферу, то есть мир, разделяемый с другими. Сначала ребенок обращается с этими другими, как с вещами: обследует, сталкивается с ними или заставляет быть «лошадками». Требуется обучение, чтобы понять, какое содержание потенциальной игры возможно только в воображении или только аутокосмической игре, какое содержание может быть успешно представлено только в микрокосмосе игрушек и вещей, а какое можно разделить с другими и навязать им.

Когда ребенок научается этому, каждая сфера наделяется собственным смыслом реальности и владения. Потом в течение долгого времени игра в одиночестве остается тихой гаванью, необходимой для «капитального ремонта» чувств, разбитых ударами невзгод в плавании по социальным морям. Это и тот факт, что ребенок, как правило, вводит в специально организованную для него такую игру любой аспект своего эго, который пострадал более всего, и образуют основное условие использования нами игровой терапии в диагностических целях (мы обсудим это в следующем разделе).

Тогда что же такое детская игра? Мы видели, что она не равнозначна взрослой игре и не является отдыхом. Играющий взрослый уходит в сторону от действительности и попадает в другую реальность; играющий ребенок делает новые шаги в овладении этим миром и собой. Я предполагаю, что детская игра есть инфантильная форма человеческой способности осваивать жизненный опыт, создавая модели ситуаций, и овладевать действительностью через эксперимент и планирование. Ведь и взрослый в определенных фазах своей работы проецирует прошлый опыт на переменные, которые кажутся управляемыми. В лаборатории, на сцене и за чертежной доской он оживляет прошлое и таким образом высвобождает остаточные эмоции. Воссоздавая ситуацию в модели, он исправляет свои промахи и укрепляет надежды. Он предвосхищает будущее с точки зрения исправленного и разделенного прошлого. Никакой мыслитель не способен достичь большего и никакой играющий ребенок не может согласиться на меньшее. Как пишет Уильям Блейк, «забавы ребенка и заботы старика — плоды двух времен года».

2. Игра и лечение

В основе современной игровой терапии лежит следующее наблюдение. Ребенок, утративший ощущение безопасности и надежности своего положения из-за скрытой ненависти или страха в отношении защитников его игры в семье, по-видимому, может воспользоваться поддержкой понимающего взрослого для того, чтобы вновь обрести мир и спокойствие в игре. В прошлом роль такого взрослого, возможно, играли бабушки и любимые тетушки. А профессиональное развитие этой роли в наше время привело к появлению игротерапевтов. Самое очевидное условие игровой терапии состоит в том, что в распоряжении ребенка должны быть игрушки и взрослый. Ни соперничество между детьми, ни ворчание родителей, ни любая другая внезапная помеха не нарушают развитие его игровых целей, какими бы они ни оказались. Ибо возможность, так сказать, «выиграться» — это наиболее естественная мера самоисцеления, предоставляемая детством.

Давайте вспомним здесь простой факт из жизни взрослых, часто смущающий их. Будучи травмированными, они склонны снимать свое напряжение, «выговариваясь». Их неодолимо тянет описывать тягостное событие по нескольку раз, и это, кажется, заставляет их «чувствовать себя лучше». Системы, предназначенные исцелять душу или психику, предполагают ритуальное использование этой склонности. Помогает им в этом посвященный в духовный сан (или другое духовное лицо), который уделяет безраздельное внимание страждущему, клянется не осуждать и не выдавать тайну исповеди, отпускает грехи (дарует прощение), объясняя, какой смысл проблема конкретного человека приобретает в более широком контексте, будь это грех, конфликт или болезнь. Но такой подход ограничен в тех случаях, когда «клиническая» ситуация утрачивает обособленность, при которой только и можно размышлять о жизни, и сама становится острым конфликтом между доверием и враждебностью. С психоаналитической точки зрения ограничения устанавливаются склонностью (особенно сильной у невротиков) переносить базисные конфликты из первоначальной детской обстановки в каждую новую ситуацию, включая и терапевтическую. Именно это имел в виду Фрейд, когда говорил, что в начале само лечение становится «неврозом перенесения». Пациент, который таким образом переносит свой конфликт, в то же самое время сопротивляется любым попыткам заставить его бесстрастно посмотреть на ситуацию и сформулировать ее значение. Он оказывает сопротивление и более чем когда-либо втягивается в войну, чтобы покончить со всеми войнами. Именно здесь непсихоаналитическая терапия часто прекращается. Говорят, что пациент не может или не хочет стать здоровым либо неспособен понять свои обязанности в курсе лечения. Однако терапевтический психоанализ как раз и начинается с этого момента. Он предполагает систематическую опору на знание о том, что желание невротика выздороветь и его непреодолимая потребность перенесения своих зависимостей и враждебных актов на процесс лечения и терапевта неразделимы. Психоанализ признает такие «сопротивления» и извлекает из них полезную информацию.

Феномен перенесения у играющего ребенка, равно как и у вербализующего свои проблемы взрослого, отмечает собой точку, где обычные меры оказываются неэффективными. То есть душевное возбуждение усиливается настолько, что разрушает игривость, помимо воли переходя в игру или в отношения с наблюдателем игры. Этот «эмоциональный пробой» характеризуется тем, что в данном случае можно описать как распад игры, то есть внезапную и полную или медленно распространяющуюся неспособность играть. Мы уже видели такой распад игры, когда в ответ на мою провокацию Энн ушла от меня и моих интересных игрушек, чтобы возвратиться к матери. Мы также видели Сэма, охваченного неодолимыми эмоциями в середине игры. В обоих случаях наблюдение за игрой выступало в качестве побочного диагностического инструмента. А сейчас я расскажу о маленькой девочке, которую привели для установления диагноза и благодаря которой я прошел полный цикл распада и триумфа игры. Она показала великолепный образец того способа, с помощью которого затопленное страхом эго может вновь обрести свою синтезирующую способность через вовлечение в игру и выход из нее.

Нашей пациентке, Мэри, три года. Она неяркая брюнетка, выглядит (и является таковой) смышленой, хорошенькой и довольно женственной. Говорят, однако, что при нарушении душевного равновесия Мэри становится упрямой, по-младенчески капризной и замкнутой. На днях ее запас экспрессивных выражений пополнился описаниями кошмаров. К этому добавились сильные приступы беспокойства в игровой группе, к которой недавно присоединилась. Все, что могут сообщить воспитатели игровой группы, сводится к следующему: у Мэри странный способ поднимать вещи и напряженное тело, причем ее напряженная неловкость, кажется, возрастает в связи с режимными моментами отдыха и посещения туалета. Получив такую информацию, мы и пригласили Мэри в наш кабинет.

Здесь, возможно, следует сказать несколько слов о весьма затруднительной ситуации, возникающей, когда мать приводит ребенка на обследование. Как правило, ребенок не хочет идти: часто он вообще не чувствует себя больным, так как не понимает, что у него есть симптом, от которого ему хотелось бы избавиться. Но он осознает: некоторые вещи и особенно некоторые люди заставляют его чувствовать себя неуютно, поэтому он хочет, чтобы мы сделали что-то с этими вещами и людьми, а не с ним. Часто ребенок думает, что что-то не так с его родителями, и в большинстве случаев он оказывается прав. Однако чтобы выразить это, ему не хватает слов. Но даже если бы у него их было достаточно, у малыша нет оснований доверять нам такую важную информацию. С другой стороны, он не знает, что нам рассказали о нем родители, и одному богу известно, что они наговорили о нас ребенку. Родителям, полезным, когда они хотят быть информантами, и, когда они выступают в роли первоисточников информации, нельзя полностью доверять в этих вопросах. Их первоначальная история очень часто искажается желанием оправдать (либо скрыто наказать) себя или наказать (и бессознательно оправдать) кого-то еще, скажем, бабушку и дедушку, которые «натворили тут невесть что».

Тогда мой кабинет находился в больнице. Мэри сказали, что она едет ко мне, чтобы поговорить о своих кошмарах со мной, человеком, которого она никогда до этого не встречала. Мать консультировалась по поводу ее кошмаров с педиатром и обсуждала с ним возможные показания для удаления миндалин у девочки. Мэри слышала это. Поэтому я надеялся, что девочка обратит внимание на обстановку моего кабинета, явно непохожую на больничную, и даст мне шанс просто и честно объяснить ей, что я не врач и собираюсь лишь поиграть вместе с ней, чтобы мы могли познакомиться. Конечно, подобные объяснения полностью не рассеивают опасений ребенка, но хотя бы позволяют ему заняться игрушками и что-то делать. А коль скоро он что-то делает, мы можем наблюдать за тем, что он отбирает и что отвергает в нашем стандартном наборе игрушек.

Мэри входит в мой кабинет, держась за мать. Девочка протягивает мне руку (напряженную и холодную), затем дарит короткую улыбку и отступает к матери, обхватывая ее руками и оставаясь рядом с еще открытой дверью кабинета. Она зарывается лицом в материнскую юбку, как будто хочет там спрятаться, и отвечает на все мои предложения, лишь поворачивая голову в мою сторону, причем глаза ее плотно зажмурены. Все же Мэри улучила момент, чтобы бросить на меня лукавый взгляд, который, казалось, выражает интерес, как будто она хотела оценить, сможет ли этот новый взрослый понять шутку. То, что ее взгляд был замечен мною, по-видимому, заставляет девочку поспешно и несколько театрально вернуться под защиту матери. Та, в свою очередь, пытается привлечь внимание дочери к игрушкам, но Мэри снова прячет лицо в материнской юбке и чисто по-детски заводит: «Мама, мама, мама!» Маленькая актриса! Я даже не вполне уверен, что при этом она не прячет улыбку, и поэтому решаю подождать.

Мэри принимает решение. Все еще держась за мать, она показывает на куклу (девочку) и несколько раз, преувеличенно сюсюкая, быстро повторяет: «Что это? Что это?» Мать терпеливо объясняет ей, что это кукла. Мэри повторяет: «Кукла, кукла, кукла», — и, используя непонятные мне слова, предлагает матери снять с куклы туфельки. Мать пытается заставить ее сделать это самостоятельно, но Мэри просто повторяет свое требование. Голос девочки становится довольно тревожным, кажется, скоро на нас хлынут слезы.

В этот момент мать спрашивает, не пора ли ей выйти из комнаты и подождать в приемной, как они договаривались с Мэри, когда ехали сюда. Я спрашиваю Мэри, можем ли мы сейчас отпустить маму, и неожиданно не слышу от нее никаких возражений, даже когда мы остаемся одни. Пробую завести разговор от имени той куклы, которую до сих пор держит Мэри. Девочка решительно берет куклу за ноги и вдруг, озорно улыбаясь, начинает тыкать головой куклы в разные предметы, находящиеся в комнате. Когда с полки падает игрушка, Мэри оглядывается на меня, чтобы узнать, не зашла ли она слишком далеко. Видя мою снисходительную улыбку, она заливается смехом и начинает толкать — всегда головой куклы — игрушки помельче, так что все они тоже падают. Ее возбуждение нарастает. С каким-то особым ликованием Мэри наносит удар головой куклы по игрушечному поезду, стоящему на полу в середине комнаты. Признаки почему-то слишком возбуждающего веселья становятся более явными; она опрокидывает все вагоны. Когда падает и локомотив, Мэри внезапно останавливается и бледнеет. Прислонясь спиной к дивану, она держит куклу вертикально у нижней части своего живота, а затем роняет ее на пол. Снова поднимает, держит ее в том же положении и в том же месте, и снова роняет. Повторив это несколько раз, девочка начинает сначала хныкать, а потом кричит: «Мама, мама, мама!»

Входит мать. Она уверена, что общения не получилось, и спрашивает Мэри, не хочет ли она пойти домой. Я говорю девочке, что она может идти домой, если хочет, но я, мол, надеюсь, что через несколько дней она придет еще раз. Быстро успокоившись, Мэри уходит с матерью, говорит секретарю в приемной «до свидания», как если бы у нее состоялся приятный визит.

Может показаться странным, но я тоже считал, что ребенок провел успешную коммуникацию, хотя она и прервалась. Когда дело касается маленьких детей, слова не всегда нужны в самом начале общения. Я считал, что игра Мэри постепенно подготавливала диалог. Во всяком случае, я надеялся, что девочка передала мне посредством контрфобической активности информацию о том, что ей угрожало. Факт вмешательства озабоченной матери был, конечно, столь же знаменательным, как и прекращение игры ребенка. Вместе они, вероятно, объясняют инфантильную тревогу девочки. Но что она хотела сообщить мне этим эмоциональным выступлением, этой внезапной веселостью и неожиданно нахлынувшей агрессивностью, как и одинаково неожиданным торможением и тревожной бледностью?

Видимое содержание модуса состояло в том, чтобы толкать предметы, но не рукой, а куклой как удлинителем руки, и затем, держа куклу в области гениталий, ронять ее.

Кукла как продолжение руки была, так сказать, толкающим орудием. Это давало возможность предположить, что Мэри не осмеливается трогать или толкать предметы голой рукой. Я вспомнил о наблюдении ее воспитателя, утверждавшего, что девочка трогает и поднимает предметы особым способом. А это и общая напряженность ее конечностей наводили меня на следующую гипотезу: Мэри беспокоят ее руки, возможно, как агрессивные орудия.

То, что девочка располагает куклу у нижней области живота, а потом странным образом постоянно и многократно ее роняет, привело к дополнительному предположению: девочка инсценировала потерю агрессивного орудия, толкающего инструмента. Похожее на припадок состояние, охватившее ее в тот момент, отчасти напоминает мне то, о чем я давно знал: сильные истерические припадки у взрослых женщин интерпретировались как инсценировки, в которых оба партнера участвуют в воображаемом скандале. Так, одна рука, срывая одежду пациентки, может тем самым символизировать нападение агрессора, тогда как другая, хватая и удерживая первую, может изображать попытку жертвы защититься. У меня создалось впечатление, что приступ Мэри имеет именно такую природу: казалось, она хочет изображать и ограбленную, и грабителя, испуганно и в то же время как бы навязчиво роняя куклу по несколько раз.

Но что у нее могли украсть? Для ответа нам потребовалось бы знать, какое значение она придавала кукле в данном случае. То есть использовалась ли кукла в качестве агрессивного инструмента или символизировала младенца. За время этой игры роняемая кукла сначала побывала в роли удлинителя конечности и толкающего инструмента для выражения агрессии, а затем представляла собой что-то утраченное в нижней области живота при обстоятельствах крайнего беспокойства. Считает ли Мэри пенис таким агрессивным оружием? И не инсценирует ли она тот факт, что у нее его нет? По рассказам матери, вполне вероятно, что при поступлении в детский сад у Мэри появилась первая возможность ходить в туалет вместе с мальчиками, а посещения туалета, как уже говорилось, служили поводом для тревоги.

Мать Мэри стучится в дверь в тот момент, когда я думаю о ней. Она оставила ребенка, теперь уже совершенно успокоившегося, снаружи и вернулась, чтобы сообщить еще кое-что о дочери. Мэри родилась с шестым пальцем, который ей удалили примерно в шесть месяцев, но на левой руке у нее остался шрам. Как раз до появления ее приступов тревоги Мэри неоднократно «и настойчиво» спрашивала об этом шраме («Что это? Что это?») и получала шаблонный ответ: «Комар укусил». Мать согласилась с тем, что ранее девочка вполне могла присутствовать при разговорах, в которых упоминалась ее врожденная аномалия. А недавно, добавила она, Мэри стала столь же настойчивой в своем сексуальном любопытстве.

Теперь мы можем лучше осмыслить тот факт, что Мэри беспокоит агрессивное использование собственной руки, которую лишили пальца, и что, возможно, она ставит знак равенства между рубцом на руке и своим генитальным «рубцом», то есть между утраченным пальцем и отсутствующим пенисом. Кроме того, такая ассоциация, вероятно, связана с наблюдением половых различий во время игр в детском саду и безотлагательным вопросом об угрожающей операции.

До того как привести ко мне девочку во второй раз, мать рассказала еще об одном происшествии. Недавно по сексуальному любопытству Мэри был нанесен особый удар. Ее отец, ставший раздражительным из-за страха потерять работу, проявил нетерпимость по отношению к дочери, которая по обыкновению пришла к нему в ванную комнату. Как отец сам мне потом рассказывал, фактически он вытолкал девочку из ванной, сердито повторяя: «Не лезь сюда!» Ей нравилось наблюдать, как отец бреется. Кроме того, в связи с последними событиями она расспрашивала отца (к легкой досаде последнего) о его половых органах. Строгое соблюдение заведенного порядка, когда она могла делать, говорить и спрашивать об одном и том же много раз, всегда было необходимым условием внутренней безопасности Мэри. Девочка была «убита горем», потому что ее лишили возможности наблюдать за туалетом отца (умыванием, причесыванием и т. д.).

Мы с матерью обсудили также и тот факт (о котором я уже упоминал), что педиатр отнес нарушение сна и дурной запах изо рта Мэри на счет плохого состояния ее миндалин и что мать и врач обсуждали в присутствии ребенка необходимость срочной операции. Тогда операция (удаление) и сепарация (отделение), как можно увидеть, являются событиями одного ряда: фактическое удаление пальца на руке, ожидаемое удаление миндалин и мифическая операция, посредством которой мальчики становятся девочками; разлучение с матерью на время посещения детского сада и отделение от отца. Это и было тем минимальным расстоянием после первого сеанса наблюдения за игрой, на какое нам удалось приблизиться к значениям, на которых, казалось, сходились все элементы игры и биографические данные Мэри.

Полной противоположностью распаду игры является насыщение игрой, то есть такая игра, из которой ребенок выходит восстановленным, как спящий из сновидений, «возымевших должное действие». Распад и насыщение легко заметить, но понятны они лишь в редких случаях. Чаще они размыты и их приходится устанавливать путем тщательного исследования. Но с Мэри все было иначе. Во время второй нашей встречи она порадовала меня образцом игрового насыщения, столь же впечатляющим, как и образец распада ее игры.

Сначала Мэри снова застенчиво улыбалась мне и опять отворачивалась, держась за руку матери и настаивая, чтобы та вошла с ней в кабинет. Однако стоило им оказаться в комнате, как девочка отпустила материнскую руку и, забыв о нашем — матери и моем — присутствии, начала оживленно, с очевидной решимостью и целеустремленностью, играть. Я быстро закрыл дверь и жестом пригласил мать присесть, поскольку не хотел разрушать игру.

Мэри направляется в угол комнаты, где на полке лежат кубики. Она выбирает два кубика и устанавливает их так, чтобы можно было вставать на них всякий раз, когда приходится возвращаться за другими кубиками. Таким образом, игра снова начинается с удлинения конечностей, на этот раз ее ног. Без заминок совершая путь в угол и обратно, Мэри приносит кучу кубиков в центр комнаты. Затем опускается на колени и строит на полу домик для игрушечной коровы. Около четверти часа она полностью поглощена задачей сложить домик так, чтобы он был строго прямоугольным и в то же время точь-в-точь соответствовал размерам игрушечной коровы. Потом она пристраивает пять кубиков к одной длинной стороне дома и экспериментирует с шестым, пока он не встает так, как она хочет (рис. 10).

Рис. 10

На этот раз доминирующим эмоциональным тоном стала спокойная сосредоточенность (с оттенком материнской заботы и порядка) на игре. Нарастания возбуждения здесь нет, и игра заканчивается на ноте насыщения: Мэри что-то построила, ей это нравится, и теперь игра окончена. Она встает с сияющей улыбкой, которая внезапно сменяется озорным огоньком в глазах. Я еще не сознаю «опасности», жертвой которой мне предназначено стать, так как совершенно заворожен тем фактом, что точно подогнанный к размерам коровы хлев выглядит как кисть руки… с шестью пальцами! В то же время он выражает «инклюзивный» модус, присущую женскому полу защитную форму, соответствующую корзинкам, коробкам и колыбелькам, которые девочки разного возраста приспосабливают для удобного хранения мелочей. Думаю, мы наблюдаем здесь две реконструкции в одной: эта форма как бы возвращает на место удаленный палец руки, а ее структура, к счастью, свойственная женскому полу вообще, опровергает ранее инсценированную «потерю из генитальной области». Таким образом, игра второго тура служит выражением восстановления и сохранности, — и это касается тех же частей тела (руки, области гениталий), которые в фазе распада игры первого тура представлялись как подверженные опасности.

Но, как я говорил, Мэри начала озорно посматривать на меня. Теперь она смеется, берет мать за руку и тянет из комнаты, решительно говоря: «Мама, пойдем!» Я выжидаю какое-то время и выглядываю в приемную, откуда неожиданно раздается громкое и торжествующее: «Той там!». Я быстро отхожу назад, после чего Мэри с грохотом захлопывает дверь. Две мои следующие попытки выйти из комнаты закончились тем же. Она загнала меня в тупик.

Ничего не оставалось, как только включиться в игру. Я слегка приоткрыл дверь, быстро просунул в щель игрушечную корову, заставил ее пропищать и отдернул назад. Мэри вне себя от удовольствия и настойчиво требует повторить игру несколько раз. Она добивается своего, но наступает время идти домой. Уходя, она победоносно, но любяще смотрит на меня и обещает прийти еще. Мне же остается трудная задача — разгадать, что произошло.

От тревоги в аутосфере в первом игровом эпизоде Мэри перешла к насыщению в микросфере и добилась победы в макросфере. Она вывела мать из моего пространства и заперла меня в нем. Именно в этом и заключалась суть игры: не выпускать (в шутку) мужчину из его комнаты. И только в связи с этим шуточным превосходством Мэри решилась заговорить со мной, причем не в какой-то там вежливо-неопределенной форме. «Той там!» («Не выходи!») — вот ее первые слова, с которыми она когда-либо обращалась ко мне! Слова эти были произнесены четко и громко, как будто она ожидала момента, когда будет достаточно свободной, чтобы произнести их. Что все это означает?

Я полагаю, мы наблюдаем здесь завершение игрового эпизода через «перенесение отца». Уместно вспомнить, что с того момента, как Мэри вошла в мою комнату первый раз, она обнаружила несколько кокетливое и робкое любопытство ко мне, которое тут же попыталась скрыть, крепко зажмурив глаза. Можно было бы ожидать, что она перенесет на меня (мужчину с игрушками) конфликт, разрушивший ее обычные игровые отношения с отцом. Тогда понятно, почему в этой игре Мэри повторяла — «Той там!», то есть «Не выходи оттуда!», хотя владела ситуацией. А при изменении векторов («оттуда — туда») повторяла и ту ситуацию отлучения, пассивной жертвой которой она стала дома («He входи сюда!»).

Возможно, кому-то покажется, что это излишне сложное и хитроумное рассуждение для такой маленькой девочки. Но здесь хорошо бы осознать, что эти вопросы трудны лишь для рационального мышления. Придумать такую последовательность игровых трюков действительно сложно. Трудно даже распознать и проанализировать ее. Но когда все это происходит бессознательно и автоматически, никогда не следует недооценивать силу эго даже у такой маленькой девочки.

Этот эпизод приведен для того, чтобы показать тенденции к самоисцелению в спонтанной игре, так как игровая терапия и игровой диагноз должны систематически использовать процессы такого самоисцеления. Они могут помочь ребенку оказать помощь самому себе и помочь нам консультировать родителей. Там же, где самоисцеления не происходит, должны применяться более сложные методы лечения (детский психоанализ), которые не обсуждались в этой главе. Ребенок становится старше, и место игры обычно занимает длительная беседа. Однако здесь я хотел продемонстрировать, что несколько сеансов игры могут снабдить нас информацией о проблемах, которые ребенок никогда не смог бы высказать. Подготовленные наблюдатели, располагающие многочисленными данными о жизни ребенка, способны из нескольких игровых контактов получить информацию о том, какие из этих данных действительно соответствуют конкретному ребенку и почему. В случае с Мэри распад игры и игровое насыщение, рассмотренные в рамках всех известных обстоятельств, определенно говорят о том, что множество прошлых и будущих, реальных и воображаемых событий были включены в систему взаимоотягчающих угроз и опасностей. На втором сеансе своей игры она устранила их все разом: «восстановила» собственный ампутированный палец, успокоила себя, вновь подтвердила свою женственность и… дала хороший урок взрослому мужчине. Тем не менее обретенный таким образом игровой мир необходимо подкрепить новым пониманием со стороны родителей.

Родители Мэри приняли (а частично и сами предложили) следующие рекомендации. Любопытство дочери относительно ее шрама, половых органов и возможного удаления миндалин требовало правильной установки и правдивой позиции. Девочке нужно, чтобы другие дети, особенно мальчики, приходили играть к ней домой. Вопрос о миндалинах требовал решения специалиста, которое затем можно было бы честно сообщить ребенку. По-видимому, неразумно будить и давить на девочку, когда ей снятся кошмары. Возможно, ей нужно было довести борьбу со своими сновидениями до конца. Необходимо было лишь немного подержать и успокоить ее, когда она сама просыпалась. Ребенку требовалось активная деятельность. Игровое обучение ритмическим движениям могло бы несколько уменьшить напряженность ее конечностей, которая, независимо от первоначальной причины, вероятно, усугублялась наполненным страхом ожиданием с тех пор, как девочка впервые услышала о таинственной ампутации ее пальца.

Когда через несколько недель Мэри нанесла мне короткий визит, она была совершенно спокойной и ровным громким голосом спросила меня о цвете поезда, на котором я ездил в отпуск. Вспомним, что Мэри опрокинула игрушечный паровоз в свой первый приход. Но теперь она могла разговаривать о паровозах. Удаление миндалин оказалось ненужным; кошмары прекратились. Девочка свободно и без ограничений контактировала с новыми товарищами по игре как у себя дома, так и по соседству. Восстановились игровые отношения с отцом. Ему интуитивно удалось как нельзя лучше использовать внезапно захватившее Мэри восхищение сияющими локомотивами. Он регулярно ходил с ней гулять к локомотивному депо, где они вместе любовались могучими машинами.

Здесь тот символизм, который наполнял собой рассматриваемый клинический эпизод, приобретает новый смысл. В связанном с распадом игры состоянии отчаяния игрушечный локомотив, по-видимому, имел деструктивное значение на фоне фаллически-локомоторного беспокойства. Когда Мэри опрокинула его, она, вероятно, испытывала вселяющее благоговейный страх чувство из разряда «Адам, где ты?», которое мы уже наблюдали у Энн.

В это время игровые отношения Мэри с отцом были разрушены из-за его тревог по поводу возможной потери работы и соответствующего социально-экономического статуса. Девочка, конечно, не могла знать, а тем более понять то, что творилось в душе отца. По-видимому, она истолковала все исходя из своих возрастных возможностей и реальных изменений своего статуса. И все же реакция ребенка была в определенном смысле связана с неосознаваемым значением действий отца. Нависшая угроза потери статуса, угроза оказаться на грани существования часто становятся результатом бессознательной попытки посредством более строгого самоконтроля и свободных норм вновь обрести утраченную почву под ногами или, по крайней мере, удержаться от дальнейшего падения. Я полагаю, это и заставило отца менее терпимо реагировать на исследовательскую активность маленькой дочери. Тем самым он обижал и пугал ее, подрывая ту сферу, которая была уже и так подорвана. Именно эта сфера в концентрированной форме проявилась потом в ее игре, хотя девочка и пыталась из-за ужаса изоляции пробиться назад к игровой взаимности. Таким образом, дети действительно отражают в игре исторические и экономические кризисы, возникающие в жизни родителей. А там, где это не удается, переносят кризисы в собственную жизнь.

Ни игра Мэри, ни обеспеченный этой игрой инсайт не могли изменить экономических забот ее отца. Но в тот момент, когда он признал, что его тревоги влияют на развитие дочери, он осознал: в дальней перспективе ее тревоги будут иметь гораздо большее значение, чем грозившее изменение его рабочего статуса. Впрочем, реальные события не подтвердили его опасений потерять работу.

Идея отца совершать прогулки к локомотивному депо была удачной, поскольку теперь настоящие паровозы стали символами могущества. Это признавали и отец, и дочь. Кроме того, они поддерживались всей системой образов той машинной культуры, в которой этому ребенку суждено было стать женщиной.

Таким образом, по окончании любой терапевтической встречи с ребенком родитель должен поддерживать то, чего взрослый пациент вынужден добиваться для себя сам, а именно перестройку в соответствии с образами и силами, направляющими культурное развитие в его эпоху, а с ней — и возросшую перспективу чувства идентичности.

И здесь, наконец, мы подходим к описанию и определению того, что мы понимаем под идентичностью.

3. Истоки идентичности

А. Игра и социальная среда

Неожиданно появляющаяся идентичность соединяет стадии детства, когда телесному «я» и родительским образам придаются их культурные смыслы. Она же соединяет переходами и стадии ранней взрослости, когда множество социальных ролей становятся доступными, но принудительными. Мы попытаемся прояснить этот процесс, сначала рассматривая некоторые шаги ребенка в направлении идентичности, а затем — препятствия, воздвигаемые культурой на трудном пути ребенка к обретению идентичности.

Ребенка, который только что открыл в себе способность ходить, более или менее поощряемую или игнорируемую теми, кто его окружает, тянет повторять акт ходьбы из чисто функционального удовольствия и из потребности довести до совершенства недавно освоенную функцию. Но он также действует под влиянием непосредственного осознавания им нового статуса и фигуры «того, кто может ходить», какое бы значение этому ни придавалось. Он существует в координатах пространства-времени его культуры и относится и к «тому, кто далеко пойдет», и к «тому, кто сможет твердо стоять на своих ногах», и к «тому, кто будет прямым» или к «тому, за кем нужен глаз да глаз, поскольку он может зайти слишком далеко». Усвоение конкретной версии «того, кто может ходить» — один из многих шагов в развитии ребенка. Посредством личного опыта, подтверждающего физическое овладение и культурное значение, функциональное удовольствие и социальный престиж, они с каждым пройденным отрезком пути способствуют более реалистичной самооценке. Эта самооценка вырастает до убежденности в том, что он учится результативным шагам, которые ведут к реальному будущему, и развивается в четко очерченное «я» внутри социальной действительности. Растущий ребенок должен на каждом шагу извлекать воодушевляющее чувство реальности из сознавания того, что его индивидуальный путь овладевающего опытом (его эго-синтез) — успешный вариант групповой идентичности и соответствует пространству-времени и жизненным планам группы.

В этом детей невозможно обмануть пустой похвалой и снисходительным ободрением. Они могут быть вынуждены принимать искусственную поддержку самооценки за неимением чего-то лучшего. Но их эго-идентичность приобретает силу только от искреннего и последовательного признания реального достижения, то есть такого достижения, которое имеет значение в данной культуре. Мы пытались выразить эту мысль при обсуждении проблем воспитания индейцев, однако сейчас пришло время для более ясного изложения вопроса.

«Доктор Рут Андерхилл рассказывала мне, как сидела с группой стариков племени папаго (Аризона), когда хозяин дома попросил свою трехлетнюю внучку закрыть дверь. Дверь была тяжелой и закрывалась с трудом. Ребенок старался, но ничего не получалось. Несколько раз дед повторял: „Да, закрой дверь“. Никто не встал, чтобы помочь ребенку, и никто не освободил ее от этого поручения. С другой стороны, никто не проявлял и нетерпения, ведь ребенок был совсем маленький. Старики важно сидели в ожидании, когда девочка достигнет цели и дедушка степенно ее поблагодарит. Предполагалось, что ей не дали бы задания, если она не могла бы его выполнить. А раз оно дано, она обязана была выполнить его сама, без посторонней помощи, как взрослая женщина.

Существенный момент такого детского воспитания заключается в том, что ребенка с младенчества постоянно приучают к ответственному участию в социальной жизни. Но в то же самое время предполагаемые этим подходом задания адаптируются к его возможностям. Контраст с нашим обществом очень велик. Ребенок не вносит никакого трудового вклада в наше индустриальное общество, конкуренция со взрослым исключается. Его работа измеряется не собственной силой и ловкостью, а точно выверенными производственными требованиями. Даже когда мы хвалим ребенка за достижения в работе по дому, нас оскорбляет, если такую похвалу истолковывают как похвалу взрослого. Ребенка хвалят, потому что родители видят его старания. И неважно, хорошо или нет, по взрослым меркам, выполнено задание, поэтому ребенок не получает приемлемого эталона для измерения своих достижений. Праздничная церемония, которую устраивает семья индейцев из племени шейеннов по поводу первой охотничьей добычи (дрозда-рябинника) маленького мальчика далека от нашего обычного поведения. При рождении мальчику дарили игрушечные лук и стрелу, а когда он мог играть — пригодные для стрельбы и подходящие по росту лук и стрелы, которые специально делались для него главой семьи. Животных и птиц мальчик узнавал в определенной последовательности, начиная с тех, кого легче всего было добыть. И когда он приносил свою первую добычу, его семья должным образом праздновала это событие, принимая его вклад столь же серьезно, как и бизона, добытого его отцом. Когда он, наконец, убивал бизона, то это была только заключительная ступень детства, подготавливающая ребенка к взрослой жизни, а не новая взрослая роль, с которой его детский опыт находился бы в противоречии».

Становится ясно, что выдвигаемые в нашей культуре теории игры, предполагающие, будто и у детей игра определяется через противопоставление труду, являются фактически лишь одним из многих предубеждений, вследствие которых мы лишаем наших детей раннего источника чувства идентичности.

У «примитивов» дело обстоит иначе. Их культуры эксклюзивны. Их образ человека строится на идее сильного сиу или чистого юрок, причем в строго очерченных сегментах природы. В нашей цивилизации образ человека расширяется. По мере того как этот образ становится более индивидуированным, он стремится объединить как можно больше людей из новых регионов, государств, континентов и классов. Новые возможности соединения экономической и эмоциональной безопасности люди ищут в образовании новых национальных и социальных организаций, основанных на более всесторонних идентичностях.

Примитивные племена напрямую связаны с источниками и средствами производства. Их орудия труда суть «надстройки» к органам тела, а их магия — проекция представлений о собственном теле. Дети в этих группах принимают непосредственное участие в повседневной работе и занятиях магией. Человек и среда, детство и культура могут быть полны опасностей, однако все это — один мир. Такой мир может быть маленьким, но он культурно связан. С другой стороны, расширение цивилизации наряду с ее расслоением и специализацией делают невозможным для детей включение в их эго-синтез чего-то большего, чем отдельные сегменты того общества, которое соответствует их существованию. Сама история стала продолжением среды обитания, к которой надлежит приспосабливаться. Машины, ставшие уже не только инструментами и расширителями физиологических функций человека, заранее обрекают целые организации на выполнение функции приставок и расширителей технических устройств. У некоторых классов детство становится обособленной частью жизни со своим собственным фольклором и литературой.

Однако изучение современных неврозов указывает на важность этого мостика между воспитанием детей и социальной действительностью.

По нашему убеждению, неврозы содержат в себе бессознательные и тщетные попытки приспособиться к неоднородному настоящему с помощью магических представлений однородного прошлого, фрагменты которого все еще передаются через воспитание ребенка. А механизмы приспособления, некогда помогавшие эволюционной адаптации, интеграции племени, кастовой объединенности, национальному единообразию и т. д., в индустриальной цивилизации остаются не у дел.

Поэтому неудивительно, что некоторые из наших беспокойных детей постоянно убегают из своей игры в порочащую их деятельность. Нам кажется, что они «вредят» нашему обществу, хотя анализ показывает, что они хотят лишь продемонстрировать свое право на поиск в нем идентичности. Они отказываются получать профессию «ребенка», который должен играть роль взрослого, потому что ему не дают возможности быть маленьким партнером в большом мире.

Б. Сын бомбардировщика

Во время последней войны мой сосед, мальчик пяти лет, испытал изменение личности от «маменькина сынка» до отчаянного, упрямого и непокорного ребенка. Самым же тревожным симптомом у него стало влечение к поджогам.

Родители мальчика разошлись как раз перед началом войны. Мать с сыном переехала на квартиру к каким-то родственникам, а отец поступил на службу в военно-воздушные силы США. Эти родственники часто неуважительно отзывались о его отце и развивали у мальчика не по возрасту детские черты характера. Таким образом, «маменькин сынок» грозил оказаться более сильным элементом идентичности, чем «сын своего отца».

Однако отец стал героем. Во время первого отпуска отца маленький мальчик увидел, как тот мужчина, от подражания которому его предостерегали, стал центром восхищенного внимания всей округи.

Мать заявила, что уже не намерена разводиться с ним. Отец вернулся на фронт, а вскоре его самолет был сбит над территорией Германии.

После отъезда отца и его гибели у этого нежного и зависимого мальчика стали развиваться все более и более тревожные симптомы разрушительности и открытого неповиновения, достигшие кульминации в поджогах. Он дал подсказку к произошедшим переменам. Когда мать шлепала его, он показал на штабель дров, которые поджег, и воскликнул (используя детские языковые средства): «Если бы это был немецкий город, ты любила бы меня за это!» Тем самым он показал, что, совершая поджоги, воображал себя бомбардировщиком, как его отец, который рассказывал о своих подвигах.

Мы можем только догадываться о природе беспокойства этого мальчика. Но я считаю, что перед нами идентификация сына с отцом, истоки которой уходят к конфликту, внезапно усилившемуся в самом конце эдиповой стадии. Отец, сначала успешно замещенный «хорошим» маленьким мальчиком, вдруг снова становится живым идеалом и конкретной угрозой — соперником в борьбе за любовь матери. Тем самым он радикально обесценивает феминные идентификации сына. Чтобы уберечься от половой и социальной дезориентации, мальчик за минимально короткое время должен перегруппировать свои идентификации. Но затем могущественный соперник погибает от рук врага — обстоятельство, которое усиливает чувство вины за соперничество и компрометирует новую мужскую инициативу, оказывающуюся неадаптивной.

Ребенок имеет довольно много возможностей идентифицироваться с привычками, чертами характера, занятиями и идеалами реальных или вымышленных людей разного пола, используя метод проб и ошибок. Явные кризисы заставляют его производить радикальный отбор. Однако историческая эпоха, в которой он живет, предлагает лишь ограниченное количество социально значимых моделей для реально осуществимых комбинаций фрагментов идентификации. Их полезность зависит от того, в какой степени они отвечают требованиям возрастной стадии развития организма и привычным способам синтеза эго.

Моему маленькому соседу роль бомбардировщика, вероятно, подсказала возможный синтез разнообразных элементов, которые входят в состав многообещающей идентичности. К ним относятся его темперамент (энергичный); стадии созревания (фаллическо-уретрально-локомоторной); социальную стадию (эдипову) и стадию социального положения; его возможности (мышечные, технические); темперамент отца (скорее отличного солдата, чем преуспевающего штатского) и современный исторический прототип (агрессивный герой). Там, где такой синтез имеет успех, объединение конституциональных, темпераментных и выученных реакций может вызвать бурное развитие и неожиданное завершение. Там же, где синтез проходит неудачно, все разрешается в неизбежном сильном конфликте, который часто проявляется в непослушании или делинквентности. Если ребенок чувствует, что окружение пытается радикальным образом лишить его всех тех перспектив, которые позволяют ему развиваться и переходить на следующую ступень в своей идентичности, он будет защищаться с удивительной силой, встречающейся разве что у животных, неожиданно вынужденных защищать свою жизнь. В самом деле, в социальных джунглях человеческого существования невозможно чувствовать себя живым без эго-идентичности. Лишение идентичности способно толкнуть на убийство.

Я не осмелился бы делать предположения о конфликтах маленького бомбардировщика, если бы не видел собственными глазами свидетельств в пользу нашей интерпретации. Когда самая худшая из опасных инициатив этого мальчика сошла на нет, его можно было видеть «пикирующим» с холма на велосипеде. Он подвергал опасности, пугал и все же ловко объезжал других детей. Они визжали, хохотали и, в известном смысле, восхищались им. Наблюдая за мальчиком и прислушиваясь к странным звукам, которые он издавал, я не мог удержаться от мысли, что он снова воображал себя самолетом, сбрасывающим бомбы. Но в то же время он прибавил в игровом двигательном мастерстве, развил осмотрительность в атаке и стал вызывать восхищение сверстников виртуозным владением велосипеда.

Из этого примера нам следует усвоить, что перевоспитание не должно упускать возможность использовать силы, мобилизованные для игровой интеграции. С другой стороны, неистовую мощь многих симптомов следует понимать как защиту того шага в развитии идентичности, который обещает данному ребенку интеграцию быстрых изменений, существующих во всех сферах его жизни. Что для наблюдателя выглядит особенно мощным проявлением чистого инстинкта, в действительности часто оказывается лишь отчаянной мольбой разрешить синтез и сублимацию единственно возможным способом. Поэтому можно ожидать, что наши юные пациенты будут принимать только те терапевтические меры, которые помогут им приобрести предпосылки для успешного завершения синтеза их идентичности. Можно попытаться с помощью терапии и наставления замещать менее желательные моменты более желательными, но целостная конфигурация элементов развивающейся идентичности вскоре не будет поддаваться изменению. Из этого следует, что терапия и руководство со стороны профессионалов обречены на неудачу там, где культурой не обеспечивается ранняя основа для идентичности и где благоприятные возможности для целесообразных, но более поздних корректировок упускаются.

Наш пример с маленьким сыном бомбардировщика иллюстрирует основную проблему. Психологическая идентичность развивается из постепенной интеграции всех идентификаций. Однако целое обладает свойством, отличным от свойства суммы его частей. При благоприятных обстоятельствах у детей формируются ядра своей особой, отдельной идентичности в довольно раннем возрасте. Часто им приходится даже защищать ее от вынужденной сверхидентификации с одним или обоими родителями. Эти процессы трудно исследовать на пациентах, поскольку сам невротик, по определению, стал жертвой сверхидентификаций, которые изолируют маленького индивидуума и от его формирующейся идентичности, и от его социальной среды.

В. Черная идентичность

А что если «среда» оказывается настолько жесткой и непреклонной, что позволяет жить только за счет постоянной утраты идентичности?

Рассмотрим, к примеру, шансы на неразрывность связей идентичности у американского темнокожего ребенка. Я знаю одного цветного мальчика, который, как и наши сыновья, каждый вечер слушает по радио передачу о Красном всаднике. Потом он сидит в постели, не в силах сразу заснуть, и воображает себя Красным всадником. Но вот наступает момент, когда он видит себя несущимся галопом за преступниками в масках и вдруг замечает, что в его фантазии Красный всадник — цветной. И мальчик прекращает фантазировать. Несмотря на малый возраст, этот ребенок был чрезвычайно эмоционален как в радостях, так и в печалях. Сегодня он — спокойный и всегда улыбающийся, его речь мягкая и неоднозначная; и никто не может заставить его спешить или беспокоиться, как, впрочем, и обрадоваться. Белым людям он нравится.

Темнокожие младенцы часто получают чувственное удовлетворение, которое с избытком обеспечивает им остаточный запас оральности и чувственности в течение целой жизни, как это ясно видно по их манере двигаться, смеяться, говорить и петь. В результате их вынужденного симбиоза с феодальным Югом, который воспользовался этим орально-сенсорным сокровищем, и возникла идентичность раба — тихого, покорного, зависимого, несколько ворчливого, но всегда готового служить, проявляя время от времени сочувствие и неискушенную мудрость. Однако где-то в фундаменте идентичности появилась опасная трещина. Неизбежная идентификация негра с господствующей расой и потребность расы господ защитить свою собственную идентичность от чувственных и оральных соблазнов, исходящих от низшей расы (откуда родом их няни-негритянки), упрочили в обеих группах цепь ассоциаций: «светлый — чистый — умный — белый» и «темный — грязный — глупый — ниггер». Следствием для негров, особенно для тех, кто покинул убогий приют южных семей, часто было чрезвычайно поспешное и суровое воспитание чистоплотности, что подтверждается биографиями чернокожих писателей. Все происходит так, как если бы наведением чистоты можно было достичь идентичности с белыми. Сопутствующее разрушение иллюзий происходит на фаллическо-локомоторной стадии, когда ограничения в отношении того, девочку какого цвета кожи можно представлять в своих фантазиях, мешают свободному переносу первоначальной нарциссической чувственности в генитальную сферу. Формируются три идентичности: 1) орально-чувственный «малыш-медок» матери или няни-негритянки — нежный, эмоциональный, гармоничный; 2) порочная идентичность грязного, анально-садистического, фаллического насильника — «ниггера»; 3) чистый, анально-компульсивный, сдержанный, дружелюбный, но всегда грустный «негр белого человека».

Так называемые благоприятные возможности, предлагаемые негру-переселенцу, часто оборачиваются лишь более хитроумным вариантом лишения свободы («только для черных»), подвергающим опасности его исторически успешную идентичность (идентичность раба) и неспособным обеспечить восстановление вышеупомянутых фрагментов другой идентичности. Эти фрагменты становятся доминирующими в расовых карикатурах, которые подчеркиваются индустрией развлечений, давая ложные представления об особенностях людей. Уставший от своей собственной карикатуры, цветной индивидуум часто переживает ипохондрическое расстройство. Это состояние можно сравнить с его подчиненным положением и относительной безопасностью, которую обеспечивали своим рабам рабовладельцы южных штатов. Иначе говоря, в этих условиях он совершает невротическую регрессию к эго-идентичности раба.

Я уже упоминал о том, что нечистокровные индейцы в районах, где им едва ли когда-нибудь приходилось видеть негров, говорят о своих чистокровных братьях как о «черномазых», тем самым показывая силу господствующих национальных образов, которые служат точкой отсчета для идеальных и порочных образов в перечне доступных прототипов. Ни один человек не может избежать противодействия образов, которое распространяется повсюду: среди мужчин и женщин, большинств и меньшинств, вообще всех классов данной национальной или культурной единицы. Психоанализ доказывает, что бессознательная порочная идентичность (смесь всего того, что вызывает негативную идентификацию, то есть желание не походить на это) состоит из образов изнасилованного (кастрированного) тела, этнической аут-группы и эксплуатируемого меньшинства. Поэтому обычный настоящий мужчина в своих сновидениях и предрассудках может смертельно испугаться так или иначе проявляющейся сентиментальности женщины, покорности негра или интеллектуальности еврея. Ведь эго в ходе своих синтезирующих усилий пытается категоризировать порочные и идеальные прототипы (соперников-финалистов, так сказать), а с ними — и все существующие образы высшего и низшего, хорошего и плохого, маскулинного и феминного, свободного и рабского, обладающего потенцией и импотентного, прекрасного и безобразного, быстрого и медленного, высокого и низкого, в форме простой альтернативы. Это дает возможность увидеть одно сражение и одну стратегию во вводящих в заблуждение столкновениях между многочисленными мелкими группами.

Если дети могут думать, что цветные стали темными из-за какого-то загрязняющего процесса, то цветные могут считать белых обесцвеченными цветными. В обоих случаях присутствует идея стирающегося слоя.

«Все народы родились черными, ну а те, что стали белыми, так у них просто ума было побольше. Пришел Ангел Господень и сказал всем собраться на четвертую пятницу в новолуние и омыть себя в Иордане. Он объяснил им, что все они станут белыми, а завитки их волос распрямятся. Ангел долго поучал их, но эти глупые черномазые не вняли его словам. Ангел ничему не может научить черномазого. Когда наступила четвертая пятница, лишь немногие из них вошли в реку и принялись оттирать себя. Воды в реке было очень мало. Это вам не старушка Миссисипи. Хотя и была она рекой Господа, воды в ней было не больше, чем в ручье. Вы только видели бы, как толпа черномазых, усевшихся у изгороди, потешалась над теми, кто начал мыться. Гоготала и отпускала крепкие шутки.[8] Черномазых собралось больше, чем вам когда-либо приходилось видеть в Виксбурге, когда туда приезжает цирк.

Те же, кто вошел в реку, все скребли и мыли себя, особенно свои волосы, чтобы они распрямились. Старая тетушка Гринни Грэнни, прабабка всех этих черномазых, целый день просидела на бревне, поедая сыр с печеньем да понося тех, кто мылся. Когда стало быстро темнеть, она вскочила и захлопала в ладоши: „Бог — свидетель! Эти черномазые белеют!“ Гринни Грэнни сдернула с головы косынку и кубарем скатилась по берегу мыть свои волосы, а за ней и все эти глупые черномазые. Однако всю воду уже израсходовали, осталось лишь чуть-чуть на самом дне, только чтобы смочить ладони да подошвы. Вот почему у ниггера эти места белые».

Здесь фольклор использует фактор, являющийся общим как для расовых предрассудков (одинаково разделяемых белыми и черными), так и для сексуальных (так же разделяемых, но глубоко внутри, и мужчинами, и женщинами). Предполагается, что дифференцирующим фактором, будь то более темный цвет кожи или немужская форма гениталий, наделено меньшее количество людей, по оплошности или в наказание; и к нему более или менее откровенно относятся как к позорному пятну.

Конечно, негры — это лишь самый вопиющий пример американского меньшинства, которое под давлением традиции и вследствие ограничения возможностей было вынуждено идентифицироваться с порочными фрагментами собственной идентичности и тем самым поставить под угрозу любое участие в американской идентичности.

Таким образом то, что можно назвать пространством-временем эго индивидуума, сохраняет социальную топологию среды его детства, а также образ собственного тела с его социальными смыслами. Весьма важно изучать и то и другое, чтобы установить взаимосвязь истории детства пациента с историей оседлого проживания его семьи в прототипических (восточных), «отсталых» (южных) или «передовых» (западные и северные границы) областях, по мере того, как эти области входили в американский вариант англосаксонской культурной идентичности. Это связано с миграцией его семьи из, через и в области, которые в различное время, возможно, олицетворяли собой оседлый и кочующий полюса развивающегося американского характера, с обращением семьи в ту или иную веру либо с вероотступничеством и классовыми последствиями всего этого, с бесплодными попытками достичь уровня жизни какого-то определенного класса и утратой или добровольным отказом от такого уровня. Наиболее важным является тот отрезок семейной истории, который обеспечивает самое современное и устойчивое чувство культурной идентичности.

Все это поражает нас количеством опасностей, подстерегающих группу, состоящую из меньшинства американцев. Успешно пройдя заметную и находящуюся под надлежащим контролем стадию автономии, они переходят на решающую стадию американского детства — стадию инициативы и трудолюбия. Как уже говорилось, группы-меньшинства, в меньшей степени подвергшиеся американизации, часто обладают привилегией наслаждаться более эмоциональным ранним детством. Кризис наступает, когда их матери, теряя веру в себя и прибегая к поспешным коррективам, чтобы приблизиться к неясному, но всепроникающему англосаксонскому идеалу, устраивают резкие переломы. Или когда дети фактически сами учатся отказываться от своих чувственных и склонных к гиперпротекции матерей как от соблазнов и препятствий на пути к формированию американской личности.

В целом можно сказать, что американские школы успешно справляются с проблемой воспитания «приготовишек» и учащихся младших классов в духе уверенности в своих силах и предприимчивости. Дети этого возраста кажутся в высшей степени свободными от предрассудков и опасений, как бы ни были они поглощены взрослением и учением, да и новыми удовольствиями от общения вне своих семей. И это, предупреждая чувство личной неполноценности, должно приводить к надежде на «промышленную ассоциацию», на равенство со всеми теми, кто искренне отдает свои силы и умения учению. С другой стороны, индивидуальные успехи лишь ставят открыто поощряемых детей смешанного происхождения и отчасти одаренных детей под удар американского понимания особенностей подросткового возраста — стандартизации индивидуальности и нетерпимости к «различиям».

Мы уже говорили, что прочная эго-идентичность не может появиться и существовать без доверия на первой оральной стадии. Она также не может стать полной без перспективы осуществления, которая от доминирующего образа взрослости уходит к истокам младенчества и которая, благодаря социальному здоровью, вызывает нарастающее ощущение силы эго. Поэтому, прежде чем приступить к дальнейшему рассмотрению современных проблем идентичности, мы должны определить место идентичности в цикле человеческой жизни. В следующей главе как раз и представлен перечень качеств эго, которые появляются в критические периоды развития, или перечень критериев (идентичность — это первый), в соответствии с которыми индивидуум демонстрирует, что его эго на данной стадии обладает достаточной силой, чтобы интегрировать график роста и работы организма со структурой социальных институтов.

Глава 7

Восемь возрастов человека

1. Базисное доверие против базисного недоверия

Первое проявление малышом социального доверия обнаруживается в легкости его кормления, глубине сна и ненапряженности внутренних органов. Опыт согласования его непрерывно возрастающих рецептивных возможностей с материнскими приемами обеспечения постепенно помогает ему уравновешивать дискомфорт, вызываемый незрелостью врожденных механизмов гомеостаза. С увеличением времени бодрствования он обнаруживает, что все больше и больше прикосновений, связанных с переживаниями, вызывают чувство дружеской близости, совпадения с ощущением внутреннего благополучия. Формы успокоения и люди, которые их применяют, становятся столь же привычными, как и тревожащий кишечник. Первым социальным достижением младенца в это время оказывается его способность без особой тревоги или гнева переносить исчезновение матери из его поля зрения, поскольку она дает ему и внутреннюю уверенность, и предсказуемое поведение. Такая согласованность, непрерывность и тождественность личного опыта обеспечивают зарождающееся чувство эго-идентичности. Я полагаю, оно зависит от «понимания» того, что существует внутренний набор хранящихся в памяти ощущений и образов, которые прочно связаны с внешним набором знакомых и ожидаемых вещей и людей.

То, что мы здесь называем доверием, соответствует тому, что Тереза Бенедек назвала уверенностью. Если я предпочитаю слово «доверие», то именно потому, что в нем заключено больше наивности и взаимодействия. Про младенца можно сказать: «он доверяет(ся)» в тех случаях, когда было бы слишком сказать, что «он обладает уверенностью (твердо верит)». Кроме того, общее состояние доверия предполагает не только то, что малыш научился полагаться на идентичность и постоянство внешних кормильцев, но и то, что он может доверять себе и способности собственных органов справляться с настойчивыми побуждениями. Поэтому он вправе считать себя настолько надежным, что этим «кормильцам» не стоит опасаться того, что их укусят.

Постоянное опробование и испытание взаимоотношений между внутренним и внешним доходит до решающей проверки во время приступов ярости на стадии кусания. Режущиеся зубы причиняют боль изнутри, а доброжелатели извне оказываются бесполезными либо уходят от единственного сулящего облегчение действия — кусания. Маловероятно, чтобы само по себе прорезывание зубов становилось причиной тех ужасных последствий, которые ему иногда приписывают. Как уже было сказано в общем, в это время младенцу больше хочется «поймать», но он, вероятно, чувствует, что самое желанное — сосок и грудь, внимание и забота матери — ускользают от него. Прорезывание зубов, по-видимому, имеет основное значение и вполне может быть моделью для мазохистской склонности обеспечивать себе мучительное успокоение, получая удовольствие от собственной боли каждый раз, когда не удается предотвратить важную потерю.

В психопатологии отсутствие базисного доверия может быть лучше всего изучено на материале детской шизофрении, хотя постоянная основная слабость такого доверия прослеживается и у взрослых личностей, для которых уход в шизоидное и депрессивное состояние является привычным. Было установлено, что восстановление состояния доверия — главное требование к терапии в этих случаях. Независимо от того, какие условия послужили возможной причиной психотического расстройства, в поведении многих серьезно больных за эксцентричностью и тревогой скрывается попытка добиться социального взаимодействия, стараясь установить границы между сознанием и физической реальностью, между словами и социальными значениями.

Психоанализ признает ранний процесс дифференциации между внутренним и внешним, дающий начало проекции и интроекции, одним из самых глубинных и наиболее опасных механизмов защиты. При интроекции мы чувствуем и действуем так, как будто внешняя добродетель стала внутренней уверенностью. При проекции мы переживаем внутренний грех как внешнее зло, то есть наделяем значимых для нас людей теми пороками, которые на самом деле принадлежат нам. Можно предположить, что эти два механизма — проекция и интроекция — функционируют по образу и подобию того, что происходит у младенцев, когда им хотелось бы экстернализовать страдание и интернализовать удовольствие, — намерение, которое со временем должно уступить место признакам развивающихся (органов) чувств и в конечном счете — доводам рассудка. Эти механизмы обычно возвращаются, когда взрослые переживают периоды острых кризисов любви, доверия и веры и могут служить отличительным признаком отношения к соперникам и врагам у большей части «зрелых» индивидуумов.

Решительное введение устойчивых образцов разрешения нуклеарного конфликта «базисное доверие против базисного недоверия» в жизнь есть первая задача эго и, следовательно, материнского ухода за ребенком. Однако скажем сразу: по-видимому, степень доверия, усвоенного в самом раннем младенческом опыте, зависит не от количества пищи или проявлений любви к малышу, а скорее от качества материнских отношений с ребенком. Матери вызывают чувство доверия такого рода у своих детей, исполняя свои обязанности. Оно сочетает в себе чуткую заботу об индивидуальных потребностях малыша с непоколебимым чувством верности, обусловленных свойственным данной культуре образом жизни. Возникающее у ребенка чувство доверия образует базис чувства идентичности, которое позднее объединяет в себе три чувства: во-первых, что у него «все в порядке»; во-вторых, что он является самим собой; в-третьих, что он становится тем, кого другие люди надеются в нем увидеть. Поэтому в известных границах, заранее определенных как «должное» в уходе за ребенком, ни на этой, ни на последующих стадиях почти не существует фрустраций, которых растущий ребенок не может перенести. Это происходит в том случае, если фрустрация ведет к постоянно пополняемому опыту переживания большей идентичности и непрерывности развития, к конечной интеграции индивидуального жизненного цикла с увеличивающейся принадлежностью к значимым социальным группам и сферам. Родители должны не только управлять поведением ребенка посредством запрещения и разрешения, но и уметь передать ему глубокое, почти органическое убеждение, будто в том, что они делают, есть определенное значение. В конечном счете дети становятся невротиками не из-за фрустраций как таковых, а из-за того, что теряют социальный смысл в этих фрустрациях.

Но даже при самых благоприятных обстоятельствах эта стадия, по-видимому, вносит в психическую жизнь ощущение внутреннего раскола и общей тоски по утраченному раю (и становится прототипической для этих чувств). Именно такому мощному сочетанию чувств лишенности, разделенности и покинутости и должно противостоять базисное доверие на всем протяжении жизни.

Каждая следующая стадия и соответствующий ей кризис определенным образом связаны с одним из базисных элементов общества, так как цикл человеческой жизни и институты человека эволюционировали одновременно. В этой главе после описания каждой стадии мы лишь упомянем о том, какой базисный элемент социальной организации согласуется с ней. Такая связь всегда имеет двусторонний характер: человек привносит в эти институты остатки детского склада ума и юношеского пыла, а от них (пока они остаются актуальными) получает подкрепление навыков и умений, приобретенных в детстве.

Родительская вера, которая поддерживает появляющееся у новорожденного базисное доверие, всегда надеялась на охрану социальных институтов. Но случалось, находила своего сильнейшего врага в религии. Доверие, рожденное заботой, является, по сути, пробным камнем сущности определенной религии. Всем религиям свойственны следующие особенности: периодическая, по-детски непосредственная капитуляция перед Поставщиком (Кормильцем) или Поставщиками, которые раздают как земное богатство и удачу, так и духовное здоровье; демонстрация ничтожности человека, для чего используются покорные позы, смиренные жесты и мимика; признание в молитве и песнопениях проступков, пагубных мыслей и дурных намерений; пламенный призыв к внутреннему объединению под божественным руководством; наконец, постижение того, что личное доверие должно стать общей верой, а личное недоверие — выраженным в виде общего правила грехом. Восстановление же и укрепление индивидуума должно стать частью ритуальной практики многих, а также знаком доверительной атмосферы в данном конкретном обществе. Ранее мы показали, как племена, имеющие дело с одним сегментом природы, развивают коллективную магию, которая, по-видимому, так «ведет переговоры» со сверхъестественными Поставщиками пищи и удачи, как если бы они были разгневаны и их необходимо было умилостивить молитвой и самоистязанием. Первобытные религии — первозданный пласт во всех религиях и религиозная составляющая в каждом индивидууме — изобилуют попытками искупления. Они призваны компенсировать смутные прегрешения против материнской основы и восстановить веру в добродетельность сил вселенной.

Каждое общество и каждое поколение должно находить закрепленную институтами форму почитания, которая получает жизнеспособность из его образа мира — от предопределения до непредсказуемости. Клиницисту остается лишь наблюдать, что гордятся существованием без религии как раз те, чьи дети не в состоянии жить без нее. С другой стороны, много таких, кто, по-видимому, черпает жизненную веру в общественной деятельности или научных занятиях. Опять-таки, немало и тех, кто открыто исповедует веру, но фактически каждым вздохом выражает недоверие и к жизни, и к людям.

2. Автономия против стыда и сомнения

При описании возрастного развития и кризисов человеческой личности как последовательности альтернативных базисных установок (таких, как «доверие против недоверия») мы используем термин «чувство». Подобно «чувству здоровья» или «чувству нездоровья» такие «чувства» пронизывают нас полностью, до самых глубин, наполняют собой сознание и бессознательное. Они одновременно выступают и как механизмы переживания опыта, доступные самонаблюдению, и как образцы поведения, доступные наблюдению других, и как бессознательные внутренние состояния, которые выявляются посредством тестов и психоанализа. В дальнейшем важно иметь в виду все эти три критерия «чувства».

Развитие мышц предоставляет арену для экспериментирования с двумя синхронными наборами социальных модальностей — удерживанием и отпусканием. Как это бывает со всеми социальными модальностями, их основные конфликты могут в конечном счете привести либо к враждебным, либо к доброжелательным ожиданиям и установкам. Поэтому удерживание может стать деструктивным и жестоким захватом или ограничением, а может принять характер заботы — иметь и сохранять. Отпускание тоже может превратиться во враждебное высвобождение разрушительных сил или стать расслабленным «а-а…» и «пусть себе».

Следовательно, внешний контроль на этой стадии должен безоговорочно убеждать ребенка в собственных силах и возможностях. Малыш должен почувствовать, что базисному доверию к жизни, единственной ценности, лишенной вспышек ярости оральной стадии, ничто не угрожает со стороны резкого поворота на его жизненном пути — внезапного страстного желания получить право выбора, требовательно присваивать и упорно уничтожать. Постоянство внешней поддержки должно защищать ребенка от потенциальной анархии его еще неокрепшего чувства различения, его неспособности удерживать и отпускать осмысленно. Когда окружающие поощряют малыша «стоять на своих ногах», они должны оберегать его от бессмысленного и случайного опыта переживания стыда и преждевременного сомнения.

Последняя опасность известна нам лучше всех других. Если постепенно и умело не направлять попытки самостоятельного выбора ребенка (или если самостоятельность ослаблена первоначальной утратой доверия), то он обратит против себя свое стремление различать и воздействовать. Он будет сверх всякой меры воздействовать на самого себя, и у него разовьется не по годам требовательная совесть. Вместо овладения предметами в ходе их исследования путем целенаправленного повторения[9] он станет заложником своего собственного влечения к повторению. Конечно, благодаря такой навязчивости ребенок позже заново научится владеть окружающей средой и добиваться влияния посредством упорного и детального контроля там, где он не мог добиться крупномасштабного совместного регулирования. Эта ложная победа — детская модель для компульсивного невроза. Кроме того, она служит источником инфантильности позднейших попыток во взрослой жизни руководствоваться скорее буквой, нежели духом «закона». Стыд — эмоция недостаточно изученная, поскольку в нашей цивилизации чувство стыда довольно рано и легко поглощается чувством вины. Стыд предполагает, что некто стоит перед другими и понимает, что все на него смотрят. Одним словом, ему неловко. Все видят этого некто, но он не готов быть у всех на виду. Вот почему мы представляем, что стыд — это ситуация, в которой на нас пялят глаза, когда мы неполностью одеты, в ночной рубашке, «со спущенными штанами». Стыд рано выражается в стремлении закрыть лицо или в желании тут же «провалиться сквозь землю». Но, по-моему, это есть не что иное, как обращенный на себя гнев. Тот, кому стыдно, хотел бы заставить мир не смотреть на него, хотел бы, чтобы не замечали его «наготы». Ему хотелось бы уничтожить «глаза мира». Вместо этого он вынужден желать собственной невидимости. Эта потенциальная возможность широко используется воспитательным методом, известном как «пристыживание» (высмеивание), применяемом исключительно «примитивными» народами. Воображаемый стыд предшествует слышимой вине — голосу супер-эго, который говорит о его чувстве собственной никудышности. Его испытывает человек, когда на него никто не смотрит и все вокруг спокойно. Такое пристыживание влияет на усиливающееся чувство собственной ничтожности, которое может развиться, только когда ребенок встает на ноги и когда его способность сознавать позволяет ему сопоставлять относительные возможности своего организма и усилий.

Чрезмерное пристыживание приводит не к действительно правильному поведению, а к скрытой решимости выкрутиться из этого положения, незаметно уйти от него, если, конечно, эта чрезмерность не заканчивается вызывающей наглостью. Есть одна показательная американская баллада, повествующая о том, как убийца, которого собирались вздернуть на виселице перед всей общиной, вместо того чтобы переживать заслуженное возмездие, начинает поносить зрителей, завершая каждую тираду дерзости словами: «Будь прокляты ваши глаза!» Многие маленькие дети, пристыженные сверх меры, могут оказаться хронически предрасположенными бросать вызов подобным образом (хотя для этого им недостает ни должной смелости, ни подобных слов). Я имею в виду лишь то, что существует предел выносливости ребенка (как и взрослого) в отношении требований считать себя, свое тело и свои желания дурными и грязными, равно как и предел веры в непогрешимость тех, кто высказывает на его счет такие суждения. Ребенок может легко переменить взгляд на сложившееся положение и считать злом только то, что это положение существует: удача придет к нему, когда неблагоприятные обстоятельства исчезнут или когда он уйдет от них.

Сомнение стоит в одном ряду со стыдом. Там, где стыд зависит от сознания собственной ответственности и открытости перед другими, сомнение, как показывают мои клинические наблюдения, связано с осознанием своего фронта и тыла — и особенно «зада». Эту обратную сторону тела, с ее агрессивным и либидинальным фокусом в сфинктерах и ягодицах, самому ребенку не дано даже видеть, но другие вполне могут навязывать ей свою волю. «Зад» — это неизведанная область тела маленького человека, где могут безгранично властвовать и куда могут «с боем» вторгаться те, кто обычно стремится уменьшить право малыша на самостоятельность и кто упорно хочет изобразить «гадкими» те продукты кишечника, которые считались бы вполне удовлетворительными, если бы не доставляли хлопот. Это базисное чувство сомнения во всем, что человек оставил сзади, составляет основу более поздних и вербализованных форм компульсивного недоверия. Когда человек становится взрослым, оно находит свое выражение в паранойяльных страхах скрытых преследователей и тайных преследований, угрожающих откуда-то сзади (и изнутри «зада»).

Поэтому исход этой стадии главным образом зависит от соотношения любви и ненависти, сотрудничества и своеволия, свободы самовыражения и ее подавления. Из чувства самоконтроля как свободы распоряжаться собой без утраты самоуважения берет начало устойчивое чувство доброжелательности, готовности к действию и гордости своими достижениями. А ощущение утраты свободы распоряжаться собой и ощущение сверхконтроля со стороны становятся источниками несокрушимой склонности к сомнению и стыду.

Если кому-то из читателей «негативные» силы наших стадий кажутся во всех отношениях преувеличенными, напомним ему: это не только итог работы с клиническими данными. Взрослые, с виду зрелые и отнюдь не невротичные люди, очень чувствительно относятся к возможной позорной «потере лица» и страшатся нападения «сзади». А это не только весьма неразумно и противоречит доступной им информации, но может иметь роковое значение, если соответствующие настроения повлияют, к примеру, на национальную и международную политику.

Мы определили соотношение между базисным доверием и институтом религии. Постоянная потребность индивидуума в том, чтобы его желание снова подтверждалось и определялось существующим порядком вещей, который в то же самое время утверждает и устанавливает пределы желания других, обусловлена институциональным принципом правопорядка. В повседневной жизни так же, как в высоких судебных инстанциях — государственных и международных, — этот принцип определяет привилегии и ограничения, обязанности и права каждого. Чувство справедливого достоинства и законной самостоятельности окружающих ребенка взрослых дают ему, готовому к проявлению инициативы, твердую надежду на то, что поощряемый в детстве вид самостоятельности не приведет к излишнему сомнению или стыду в более позднем возрасте. Таким образом, чувство самостоятельности, воспитываемое у малыша и изменяющееся в ходе жизни, служит сохранению в экономической и политической жизни чувства справедливости, которое поддерживается последним.

3. Инициатива против чувства вины

На каждой стадии развития ребенка происходит развертывание нового качества, которое дает новую надежду и устанавливает новую ответственность для всех. Таким новым качеством, существующим как в форме чувства, так и в форме широко распространенной особенности поведения, является инициатива. Критерий для распознавания всех этих новых чувств и качеств один — кризис. Неумелые действия и страх ребенка, в той или иной степени подавлявшие его активность, помогают разрешению кризиса в том смысле, что кажется, будто ребенок сразу «повзрослел и душой, и телом». Теперь он выглядит «в большей степени самим собой», более любящим, расслабленным и свободным в суждениях, более активным и жизнерадостным. Он волен распоряжаться излишками энергии, что позволяет ему быстро забывать неудачи и приближаться к желаемому (даже если оно кажется сомнительным и, более того, опасным) не приблизительным, а более точным путем. Инициатива добавляет к самостоятельности предприимчивость, навыки планирования и стремление «атаковать» задачу, чтобы быть активным и энергичным. Раньше же своеволие почти всегда подталкивало ребенка к открытому неповиновению или, во всяком случае, к вызывавшей протест независимости.

Я знаю, что слово «инициатива» для многих звучит чисто по-американски и с предпринимательским оттенком. И все-таки инициатива — это необходимая часть любого дела. Человеку необходимо чувство инициативы независимо от того, что он делает и чему учится — от собирания плодов до свободного предпринимательства.

Стадия хождения и стадия инфантильной генитальности добавляют к перечню основных социальных модальностей модальность «делания», то есть «быть занятым чем-то исключительно в корыстных (личных) целях». Нет более простого и более сильного слова для обозначения этой модальности, чем «делать». Оно предполагает получение удовольствия от того, что человек что-то предпринимает (или что-то/кого-то атакует) и достигает цели (побеждает). У мальчиков акцент сохраняется на фаллически-интрузивных модусах, у девочек он переносится на модусы «захватывания». Они проявляются в более агрессивных формах, таких как «вырывание» («похищение»), или в более мягких, например придании себе привлекательности и внушение любви к себе. Опасность этой стадии заключается в возникновении чувства вины за предполагаемые цели и инициируемые поступки. Все это происходит в ходе бурного наслаждения ребенка новым двигательным и ментальным могуществом, актами агрессивного обращения и принуждения. Они быстро выходят далеко за пределы возможностей детского организма и ума, а потому требуют энергичного сдерживания направленной на определенную цель инициативы ребенка. Благодаря самостоятельности ребенок сосредоточивается на том, чтобы держать в стороне потенциальных соперников. Это может приводить к вспышкам ревнивого гнева, чаще всего направленного против посягательств младших братьев и сестер. Инициатива же несет с собой заранее представляемое соперничество с теми, кто оказался первым и, следовательно, может занять то поле деятельности, на которое направлена инициатива данного ребенка. Детская ревность и соперничество, то есть те ожесточенные, хотя по существу тщетные попытки разграничить сферу безоговорочного преимущества, достигают кульминации в финальном состязании за привилегированное положение с матерью. Обычное в этом случае поражение ведет к покорности, чувству вины и тревоги. Ребенок позволяет себе удовольствие быть в фантазиях великаном и тигром, но в сновидениях он изо всех сил убегает от ужасов. В таком случае это стадия «комплекса кастрации», усилившегося страха обнаружить свои половые органы (сейчас уже сильно эротизированные) поврежденными как наказание за фантазии, которые связаны с их возбуждением.

Инфантильная сексуальность и табу инцеста, комплекс кастрации и супер-эго — все соединяется здесь и вызывает тот специфически человеческий кризис, в течение которого ребенок должен уйти от особой, прегенитальной привязанности к родителям и встать на путь медленного превращения в родителя, носителя традиции. Именно здесь происходит самое важное по последствиям разъединение и трансформация эмоциональной позиции, разделение потенциального триумфа человека и потенциального тотального разрушения. И именно здесь ребенок навсегда как бы делится внутри себя. Внутренние органы, которые до этого кризиса в целом отвечали за рост его детского тела и развитие сознания, теперь оказываются разделенными на зачаточный набор, навсегда сохраняющий множество возможностей роста, и основной, поддерживающий и усиливающий самоконтроль, самоуправление и самонаказание.

Итак, совместное регулирование оказывается важной задачей. Ребенок будет получать удовольствие от достижений в усвоении навыка действовать руками и в овладении разными предметами, от умелого обращения с игрушками и от ухода за младшими детьми в том случае, если сейчас он получает удовольствие от управления собой. Тогда он может постепенно развивать чувство моральной ответственности и накапливать некоторые представления об институтах, функциях и ролях, которые будут благоприятствовать его возможному участию в делах.

Конечно, основной набор оказывается сначала детским по природе: то, что на протяжении всей жизни человека его совесть остается частично инфантильной, составляет самую суть человеческой трагедии. Ведь супер-эго ребенка способно быть грубым, безжалостным и непреклонным. Это можно заметить в тех случаях, когда дети слишком жестко контролируют себя и сжимают свое «я» до точки самоуничтожения; когда их послушание становится чрезмерным, более педантичным, чем то, которого хотели добиться родители; или когда у них развиваются глубокие регрессии и стойкие обиды, так как сами родители, оказывается, не живут по законам этой новой совести. Один из глубочайших конфликтов в человеческой жизни — ненависть к тому из родителей, кто служил образцом и исполнителем воли супер-эго, но сам, как выяснилось, пытается выйти сухим из воды, если совершил какие-то проступки, которые ребенок больше не мог терпеть у себя. Подозрительность и способность изворачиваться, образуя смесь с таким качеством супер-эго, как «все или ничего» (характерным для этого выразителя моральной традиции), делает человека морального (точнее, морализирующего) более опасным для его собственного эго, да и для эго всех его окружающих.

Во взрослой патологии резидуальный (остаточный) конфликт, порожденный чрезмерной инициативой, выражается либо в истерическом отрицании, которое вызывает отказ от желания или частичное его исполнение, либо в сверхкомпенсаторном порыве, когда испуганный индивидуум так страстно желает «исчезнуть», что вместо этого «высовывается». Погружение в психосоматическую болезнь также становится обычным делом, как если бы культура вынудила человека рекламировать себя, не зная меры, и настолько идентифицироваться со своей собственной рекламой, будто только болезнь может принести ему спасение.

И здесь мы снова должны считаться не только с индивидуальной психопатологией, но и с той внутренней силой гнева, которая должна быть ослаблена на этой стадии. Точно так же подавляются и сдерживаются излишне оптимистичные надежды и дикие фантазии. Окончательная уверенность в своей правоте — часто главная награда за добропорядочность — позднее может быть обращена на других как постоянный и совершенно нетерпимый поучающий контроль. В этом случае доминирующим стремлением человека становится запрещение, а не направление инициативы. С другой стороны, даже инициатива, которую проявляет нравственный человек, может выходить за пределы самоограничения. Тогда он позволяет другим делать на своей или чужой территории то, что он никогда не сделал бы или не потерпел бы по отношению к самому себе.

Ввиду опасных потенций долгого детства человека было бы неразумно забывать об общем плане этапов человеческой жизни и возможностях руководства «племенем младым», пока оно еще действительно младое. И здесь мы видим, что в соответствии с мудростью основного плана ребенок никогда не учится так быстро и жадно, никогда так стремительно не взрослеет в смысле разделения обязанностей и дел, как на этой стадии своего развития. Он хочет и может заниматься совместными делами, объединяться с другими детьми для придумывания и планирования таких дел, и он стремится получать пользу от своих учителей и подражать идеальным прототипам. Конечно, он по-прежнему идентифицирует себя с родителем своего пола, но теперь уже ищет благоприятные для себя возможности там, где идентификация с делом, вероятно, обещает простор для инициативы без слишком сильного детского конфликта или эдиповой вины и оказывается более реалистической, основанной на духе равенства, который постигается на личном опыте совместной деятельности. Во всяком случае, результат «эдиповой» стадии — не только введение жесткого правления морального чувства, ограничивающего горизонты дозволенного. Она также задает направление движения к возможному и реальному, которое позволяет связать мечты раннего детства с целями активной взрослой жизни. Поэтому социальные институты предлагают детям этого возраста экономический этос в образе идеальных взрослых, узнаваемых по особой форме и функциям и достаточно привлекательных, чтобы заменить собой героев книжек с картинками и волшебных сказок.

4. Трудолюбие против чувства неполноценности

Может показаться, что внутренне ребенок полностью подготовлен для «вступления в жизнь», но тут надо учесть одно обстоятельство: жизнь сначала должна быть школьной жизнью, независимо от того, происходит ли обучение в поле, джунглях или классе. Ребенку приходится забывать былые надежды и желания по мере того, как он учится укрощать свое буйное воображение с помощью законов объективного мира и даже посредством чтения, письма и арифметики. А до того, как ребенок, в психологическом отношении уже готовый к простой роли родителя, способен стать биологическим родителем, он должен побывать в роли работника и потенциального кормильца. С наступлением латентного периода нормально развитый ребенок забывает, или, вернее, сублимирует, настоятельную потребность «делать» людей путем открытого нападения либо поспешно стать «папой» и «мамой». Теперь он учится завоевывать признание, занимаясь полезным и нужным делом. Он овладел ходьбой и модусами органов, убедился на собственном опыте, что в кругу семьи нет осуществимого будущего. Поэтому он охотно соглашается приложить усилия к освоению трудовых навыков и решению задач, которые уводят гораздо дальше, чем простое игровое выражение модусов органа или получение удовольствия от функционирования конечностей. У него развивается усердие, трудолюбие, то есть он приспосабливается к не связанным внутренне законам орудийного мира. Он способен стать крайне прилежной и впитывающей знания составной «частью» производительного труда. Довести производственную ситуацию до завершения — вот цель, которая постепенно вытесняет прихоти и желания игры. Эго ребенка включает в свои границы его рабочие инструменты и навыки, так как принцип работы (Ив Хендрик) приучает его получать удовольствие от завершения работы благодаря устойчивому вниманию и упорному старанию. Во всех культурах дети получают на этой стадии систематическое обучение, хотя, как мы видели в главе об американских индейцах, оно отнюдь не всегда существует в виде привычного нам школьного обучения, которое организуют учителя, уже обученные тому, как учить грамоте. У дописьменных народов и в не требующих грамотности занятиях многое передают взрослые, которые становятся учителями благодаря особому дару и склонностям, а не по назначению. Возможно, еще больше перенимается от старших детей. Таким образом, основы технологии распространяются по мере того, как ребенок оказывается готов к обращению с домашней утварью, рабочим инструментом и оружием, используемым взрослыми. У образованных народов, отличающихся большей специализацией профессий, ребенка обучают прежде всего тем предметам, которые делают его грамотным и обеспечивают, по возможности, самое широкое базовое образование, чтобы можно было расширить выбор возможных профессий. Однако чем более развитой становится профессиональная специализация, тем более неясными оказываются конечные цели инициативы. А чем больше усложняется социальная действительность, тем более туманной оказывается роль отца и матери в ней. По-видимому, школа представляет собой совершенно обособленную, отдельную культуру со своими целями и границами, своими достижениями и разочарованиями.

Опасность, подстерегающая ребенка на этой стадии, состоит в чувстве неадекватности и неполноценности. Если он разочаровывается в своих орудиях труда и рабочих навыках или занимаемом им положении среди товарищей по осваиваемой деятельности, то это может отбить у него охоту к идентификации с ними и определенным сегментом, связанным с рабочими инструментами. Утрата надежды на членство в такой «промышленной» ассоциации может вернуть его назад к более изолированному и менее инструментально-сознательному внутрисемейному соперничеству времен эдипова комплекса. Ребенок испытывает отчаяние от оснащения своего мира орудиями и от своих знаний анатомии, поэтому считает себя посредственным или неадекватным. Именно на этой стадии более крупное общество становится важным, поскольку оно может предоставить ребенку возможности для понимания значимых ролей в технологии и экономике данного общества. Развитие многих детей нарушается, когда в семейной жизни не удалось подготовить ребенка к жизни школьной или когда школьная жизнь не подтверждает надежды ранних стадий.

Говоря о периоде развития трудолюбия, я указывал на внешние и внутренние препятствия в использовании новых возможностей ребенка и не упоминал об обострениях новых человеческих влечений, равно как и о подавленных вспышках гнева, вызванного их фрустрацией. Эта стадия отличается от более ранних тем, что здесь отсутствует естественный переход от внутреннего переворота к новому овладению ситуацией и мастерству. Фрейд называет ее латентной стадией, поскольку бурные влечения в данное время обычно находятся в спячке. Но это лишь временное затишье перед бурей полового созревания, когда все более ранние влечения вновь появляются в новом сочетании, чтобы подчиниться генитальности.

С другой стороны, латентная стадия — самая решающая в социальном отношении стадия. Поскольку трудолюбие влечет за собой выполнение работы рядом и вместе с другими, здесь появляется и развивается осознание технологического этоса культуры. Ранее мы уже указывали на опасность, угрожающую индивидууму и обществу в тех случаях, когда школьник начинает чувствовать, что цвет кожи, происхождение родителей или стиль его одежды, а не желание и воля учиться будут определять его ценность как ученика, а значит, и его чувство идентичности, которым мы непосредственно займемся в следующем разделе. Но существует и другая, более существенная опасность — ограничение человеком самого себя и сужение своих горизонтов до границ области своего труда, на который, как сказано в Библии, он был осужден после изгнания из рая. Если он признает работу своей единственной обязанностью, а профессию и должность — единственными критериями ценности человека, то может легко превратиться в конформиста и неразумного раба техники и ее хозяев.

5. Идентичность против смешения ролей

С установлением добрых первоначальных отношений с множеством навыков и инструментов и наступлением пубертатного периода детство в узком смысле слова подходит к концу. Начинается отрочество, а за ним — и юность. Но в отрочестве и ранней юности все идентичности и непрерывности, на которые эго опиралось до этого, снова в той или иной степени подвергаются сомнению вследствие интенсивного физического роста, соизмеримого со скоростью роста тела ребенка в раннем возрасте. Все это усугубляется половым созреванием. Растущих и развивающихся подростков, в организмах которых происходит физиологическая «революция» и которым необходимо решать реальные взрослые задачи, прежде всего заботит то, как они выглядят в глазах других по сравнению с их собственными представлениями о себе, а также то, как связать роли и навыки, освоенные и ценимые ранее, с профессиональными прототипами дня сегодняшнего. В поисках нового чувства идентичности и преемственности молодым людям приходится вновь вступать в схватку с прошлым, даже если для этого им требуется определить вполне приличных людей на роли своих противников. И они всегда готовы признать незыблемость идолов и идеалов как стражей окончательной идентичности.

Интеграция, теперь уже проходящая в форме эго-идентичности, есть нечто большее, чем сумма детских идентификаций. Она представляет собой сборный опыт способности эго интегрировать все идентификации с опытом либидо, с талантами, развившимися из задатков, и с возможностями, предлагаемыми социальными ролями. В таком случае чувство идентичности эго есть определенная уверенность в том, что внутренняя идентичность и постоянство, подготовленные прошлым индивидуума, сочетаются с идентичностью и постоянством значимости индивидуума для других, которая выявляется в реальной перспективе «карьеры».

Опасность этой стадии заключается в смешении ролей. Если ему предшествует сильное сомнение в собственной половой идентичности, нередки делинквентные и психотические эпизоды. Эти случаи не имеют того фатального значения, которое они получают в другие периоды жизни, если поставлен точный диагноз и применяется адекватное лечение. Однако в большинстве случаев жизнь отдельных молодых людей нарушается неспособностью установить именно профессиональную идентичность. Чтобы уберечься от распада, они временно, так сказать, сверхидентифицируются до внешне полной утраты идентичности с героями банд и компаний. Так открывается период «влюбленности», который никоим образом, даже изначально, не имеет сексуальной подоплеки, за исключением тех случаев, когда нравы предполагают наличие сексуальных отношений. Юношеская любовь — это в значительной степени попытка добиться четкого определения собственной идентичности. При этом расплывчатый образ собственного эго проецируется на другого, чтобы можно было наблюдать его уже отраженным и постепенно проясняющимся. Вот почему в юношеской любви так много разговоров.

Кроме того, молодые люди могут замкнуться в своем кругу и грубо отвергать всех «чужаков», отличающихся от них цветом кожи, происхождением и уровнем культуры, вкусами и талантами, а часто — забавными особенностями одежды, макияжа и жестов, временно выбранных в качестве опознавательных знаков «своих». Важно понимать, но не мириться или разделять, такую нетерпимость как защиту от «помрачения» сознания идентичности. Это связано с тем, что подростки, формируя группировки и принимая шаблоны поведения для себя, своих идеалов и своих врагов, не только помогают друг другу временно справляться с тяжелым положением, в которое они попали, но и извращенно проверяют способность друг друга хранить верность. Готовность к такому испытанию объясняет также и ту привлекательность, которая отличает простые и жестокие тоталитарные доктрины. В умах молодежи тех стран и социальных классов, где она утратила или утрачивает свою групповую идентичность (феодальную, аграрную, родовую, национальную) и сталкивается с глобальной индустриализацией, эмансипацией и расширяющейся коммуникацией, такая привлекательность занимает значительное место.

Подростковый ум есть по существу «замороженный» ум. Это психологическая стадия между детством и взрослостью, между моралью, уже усвоенной ребенком, и этикой, которую еще предстоит постигнуть взрослому. Это идеологический ум. И действительно, общество откровенно обращается с планами на будущее к тем молодым людям, которые полны желания быть принятыми сверстниками в роли «своих». Для этого они готовы пройти процедуру утверждения, участвуя в ритуалах и принимая символы веры и программы, определяющие, что считать злым (порочным), сверхъестественным и враждебным. В поисках социальных ценностей, служащих основанием идентичности, они неизбежно сталкиваются лицом к лицу с проблемами идеологии и элиты в их самом широком смысле. Смысл этот состоит в том, что в пределах конкретного образа мира и предопределенного хода истории к власти всегда приходят лучшие люди, а сама эта власть развивает в людях самое лучшее. Чтобы не впасть в цинизм или апатию, молодые люди должны каким-то образом убедить себя в том, что те, кто преуспевает в ожидающем их взрослом мире, берут на себя обязательство быть лучшими из лучших. Позднее мы обсудим опасности, которые возникают из человеческих идеалов, используемых для управления гигантскими партиями и организациями. Причем безразлично, какими идеологиями при этом они руководствуются — националистическими или интернационалистическими. В последней части этой книги мы обсудим способ, с помощью которого современные революции пытаются разрешить и, кроме того, использовать в своих целях глубокую потребность молодежи в переопределении своей идентичности в индустриализованном мире.

6. Близость против изоляции

Позитивное качество, приобретаемое на любой стадии, необходимо превзойти на следующей. При этом индивидуум должен иметь возможность рискнуть тем, что на предыдущей стадии было для него особо оберегаемой ценностью. Поэтому новоиспеченный взрослый, появившийся в результате поисков и упорного отстаивания собственной идентичности, полон желания и готов объединить свою идентичность с идентичностью других. Он готов к близким связям или, другими словами, способен брать на себя обязательства, касающиеся отношений интимного и дружеского характера. Он может проявлять также нравственную силу, оставаясь верным таким отношениям, даже если они потребуют значительных жертв и компромиссов. Тело и эго должны теперь быть хозяевами модусов органа и справляться с нуклеарными конфликтами. Это необходимо для того, чтобы не дрогнуть перед страхом утраты эго в ситуациях, требующих отказа от себя, как, например, при полной групповой солидарности, в брачных союзах, во время физического единоборства, при попытке воздействия со стороны наставников и прорыве в сознание тайных мыслей и чувств. Избегание такого личного опыта из-за страха утратить эго может привести к глубокому чувству изоляции и последующему самопоглощению.

Обратная сторона близости есть дистанцирование: готовность отделить, а если необходимо — уничтожить те силы и тех людей, чье существование опасно для нас самих и чья «территория», кажется, захватывает пространство наших близких отношений. Проявляемые таким образом предрассудки, находящие применение и поддержку в политике и войнах, — просто более старые отростки на древе того слепого неприятия, которое во времена борьбы за идентичность резко и безжалостно разграничивает «свое» и «чужое». Опасность этой стадии заключается в том, что человек устанавливает интимные, соперничающие и враждебные отношения с теми же самыми людьми. Но по мере того как вырисовываются зоны взрослых обязанностей и когда столкновение соперников освобождается от сексуальных отношений, недруги со временем становятся подвластными тому этическому чувству, которое служит отличительным признаком взрослого человека.

Строго говоря, только теперь и может полностью проявиться истинная генитальность. Значительная часть половой жизни, предшествовавшей этим обязательствам, относится к деятельности, нацеленной на поиск идентичности, либо находится во власти фаллических или вагинальных поединков, которые делают половую жизнь своего рода битвой гениталий. С другой стороны, генитальность все еще слишком часто изображают как постоянное состояние взаимного сексуального блаженства. На этом и можно было бы закончить наше обсуждение генитальности.

Чтобы задать основное направление в данном вопросе, я приведу самое краткое, насколько мне известно, высказывание Фрейда. Очень часто говорят (а злая молва, по-видимому, согласна с этим), что психоанализ как метод лечения заключается в том, чтобы убедить пациента, будто перед Богом и людьми у него есть только одна обязанность — получать полноценные оргазмы с подходящим «объектом», причем регулярно. Конечно, это неправда. Однажды Фрейда спросили, что, по его мнению, обычному человеку следовало бы уметь делать хорошо. Спрашивавший, вероятно, ожидал пространного ответа. Но, как утверждают, Фрейд в отрывисто-грубой стариковской манере сказал: «Любить и работать». Краткость окупается возможностью поразмыслить над этой простой формулировкой: она обретает глубину по мере того, как мы думаем над ней. Когда Фрейд говорил «любить», он, конечно, подразумевал генитальную любовь тоже. Когда он говорил «любить и работать», то имел в виду такую продуктивность работы, которая не поглощала бы индивидуума настолько, что он потерял бы право быть способным к деторождению и любящим человеком. Мы можем только рассуждать так, но мы не в состоянии усовершенствовать формулировку профессора.

Выходит, генитальность дает беспрепятственную возможность проявляться силе оргазма, настолько свободной от прегенитальных помех, что генитальное либидо (а не результат полового акта, или сток, по Кинзи[10]) выражается в гетеросексуальной взаимности с полной чувствительностью пениса и вагины и с судорогообразной разрядкой напряжения во всем теле. Это конкретный способ сказать нечто о процессе, которого мы в действительности не понимаем.

Другими словами, сам факт обретения — через нарастающее волнение от оргазма — истинного опыта взаимодействия двух существ несколько ослабляет враждебность и потенциальный гнев, вызываемые противоположностью мужского и женского, действительности и фантазии, любви и ненависти. Таким образом, доставляющие удовлетворение сексуальные отношения делают секс менее навязчивым, гиперкомпенсацию — менее необходимой, а садистические рычаги управления — излишними.

Озабоченному лечебными аспектами психоанализу никак не удавалось выразить сущность генитальности в виде «формулы», в известном смысле значимой для социальных процессов, затрагивающих все классы, народы и уровни культуры. Та взаимозависимость оргазма, которую имеет в виду психоанализ, по-видимому, легко достигается в социальных классах и культурах, волею судеб оказавшихся ее простым олицетворением. В более сложно организованных обществах этой взаимозависимости мешает такое множество факторов, имеющих отношение к благосостоянию, традициям, возможностям и темпераменту, что скорее подошла бы следующая формула сексуального здоровья. Человек должен, по возможности, уметь добиваться взаимного оргазма, но при этом еще и переносить определенные моменты фрустрации взаимности без чрезмерной регрессии во всех тех случаях, где эмоциональное предпочтение или соображения долга и верности требуют этого.

Иногда психоанализ заходил слишком далеко в своем подчеркивании генитальности как универсального лекарства для общества. Тем самым он подтолкнул к новой (пагубной) привычке и снабдил новым предметом потребления тех, кто хотел именно так интерпретировать его учение. Но он не всегда указывал все цели, которые генитальность фактически должна бы, а теоретически — обязана заключать в себе. Для того чтобы получить прочное социальное значение, мечта о генитальности должна включать взаимность оргазма с любимым партнером другого пола, с которым человек может и хочет разделить взаимную верность и с которым он может и охотно готов регулировать циклы:

• работы;

• воспроизведения потомства;

• отдыха.

И все это для того, чтобы обеспечить все стадии удовлетворительного развития и для потомства.

Очевидно, что такое утопическое достижение в больших масштабах не может стать индивидуальной, да и терапевтической задачей тоже.

Но нельзя считать генитальность и чисто сексуальной проблемой. Она есть неотъемлемая составляющая присущих данной культуре регулируемых способов подбора сексуальных партнеров, сотрудничества и соперничества.

Опасность этой стадии — изоляция, то есть избегание контактов, которые обязывают к близости. В психопатологии это нарушение может приводить к проблемам «тяжелого характера». Но существуют и формы партнерства, равнозначные изоляции вдвоем. Они ограждают обоих партнеров от необходимости напрямую столкнуться со следующим критическим событием — развитием генеративности.

7. Генеративность против стагнации

В этой книге акцент делается на стадиях детства, иначе раздел о генеративности стал бы центральным, так как это понятие связано с эволюционным развитием, которое сделало человека существом, способным обучать, создавать и обучаться. Характерное для наших дней упрямство в преувеличении зависимости детей от взрослых часто скрывает от нас зависимость старшего поколения от младшего. Взрослому человеку необходимо быть нужным, и на стадии зрелости он нуждается в поощрении и ободрении со стороны тех, кого произвел на свет и о ком должен заботиться.

С этой точки зрения генеративность — это прежде всего заинтересованность в обустройстве жизни и наставлении нового поколения. Хотя существуют отдельные лица, которые вследствие жизненных неудач или особой одаренности в какой-то области деятельности этим не озабочены. И действительно, подразумевается, что понятие генеративности можно отчасти объяснить с помощью таких синонимов, как продуктивность и креативность, которые, однако, не могут заменить его.

Психоаналитикам потребовалось какое-то время, чтобы понять: способность самозабвенно погружаться в игру тел и душ ведет к постепенному расширению интересов эго и к либидинальному вкладу в то, что за этим следует. Поэтому генеративность — весьма важная стадия как психосексуального, так и психосоциального сроков развития. В тех случаях, когда такого обогащения не удается достичь, возвращается навязчивая потребность в псевдоблизости, часто — с глубоким чувством застоя и обеднением личной жизни. Тогда эти люди начинают баловать себя, как если бы каждый из них был своим собственным и единственным ребенком. А там, где для этого есть благоприятные условия, ранний упадок сил — физический или психологический — становится средством сосредоточения заботы на самом себе. Однако сам факт наличия детей или даже желание иметь их еще не генеративность. На деле некоторые молодые родители страдают, по-видимому, от того, что их умение развивать эту стадию формируется с опозданием. Причины отставания часто можно обнаружить во впечатлениях раннего детства; в чрезмерном себялюбии, основанном на слишком напряженной актуализации себя как преуспевающей личности; и наконец (здесь мы снова возвращаемся к истокам), в недостатке веры, «доверия к роду человеческому», которое побуждало бы ребенка чувствовать себя так, будто он желанная надежда и единственная забота общества.

По поводу институтов, охраняющих и укрепляющих генеративность, можно лишь сказать, что все социальные институты систематизируют этику преемственности. Даже там, где философская и духовная традиции предполагают отречение от права производить потомство или продолжать свой род, такое преждевременное обращение к «вечным заботам» — непременному атрибуту монашеских орденов — стремится одновременно решить вопрос о своей связи с заботой о тварях земных и с милосердием, которое, как считается, превосходит генеративность.

Если бы это была книга о взрослости, было бы необходимо и весьма полезно сравнить здесь экономические и психологические теории (начиная с неожиданных конвергенций и дивергенций Маркса и Фрейда) и перейти к обсуждению отношения человека к продуктам своего труда и потомству.

8. Целостность эго против отчаяния

Только тот, кто заботится о делах и людях и адаптировался к победам и поражениям, неизбежным на пути человека — продолжателя рода или производителя материальных и духовных ценностей, только тот может со временем получить результат, пройдя все семь стадий. Я не знаю лучшего слова для обозначения такого результата, чем целостность эго. Не располагая четким определением, я укажу несколько составляющих этого душевного состояния. Это уверенность эго, сохранившая свое стремление к порядку и смыслу. Это постнарциссическая любовь человеческого эго — не себя(!) — как переживание опыта, который передает некий мировой порядок и духовный смысл, независимо от того, дорого ли за него заплачено. Это принятие своего единственного и неповторимого цикла жизни как чего-то такого, чему суждено было произойти и что не допускало никаких замен. В свою очередь, это подразумевает новую, отличную от прежней, любовь к своим родителям. Это товарищеские отношения прошлых лет, когда формировался определенный образ жизни, занятия и увлечения. Даже сознавая относительность разных стилей жизни, которые придавали смысл человеческим устремлениям, обладатель целостности эго готов защищать достоинство собственного стиля от всех физических и экономических угроз. Он знает, что отдельная жизнь есть лишь случайное совпадение одного-единственного жизненного цикла с одним и только одним отрезком истории, что для него вся человеческая целостность сохраняется или терпит крах вместе с тем единственным типом целостности, которым ему дано воспользоваться. Поэтому для отдельного человека тип целостности, принятый в его культуре или цивилизации, становится «вотчиной души», гарантией и знаком моральности его происхождения (как говорил Кальдерон, «…но честь / Это покровительство души»).

При таком окончательном сплочении смерть теряет свою мучительность.

Отсутствие или утрата объединенного в одно целое эго выражается в страхе смерти: единственный и неповторимый жизненный цикл не принимается как завершение жизни. Отчаяние выражает сознание того, что времени осталось мало, слишком мало, чтобы попытаться начать новую жизнь и найти иные пути к целостности. Отвращение скрывает отчаяние, хотя часто — только когда накопится «масса мелких отвращений», которые так и не складываются в одно большое раскаяние: «Тысяча небольших разочарований в себе не вызывает угрызений совести, но происхождение их малопонятно». (Ростан)

Чтобы стать действительно взрослым, каждый индивидуум должен в достаточной степени развить у себя все вышеупомянутые качества эго. Так что мудрый индеец, истинный джентльмен и коренной крестьянин выделяют и узнают конечную стадию целостности друг друга. Но каждый субъект культуры, развивая свой особенный тип целостности, обусловленный конкретными историческими обстоятельствами, использует особую комбинацию противоречий наряду со специфическими поощрениями и запрещениями инфантильной сексуальности. Инфантильные конфликты становятся созидательными, только если получают постоянную и надежную поддержку культурных институтов и определенных прогрессивных классов, их представляющих. Для того чтобы приблизиться к состоянию целостности или испытать его, индивидуум должен уметь следовать представителям образа в религии и политике, экономике и технологии, аристократической жизни, искусствах и науке. Следовательно, целостность эго предполагает эмоциональную интеграцию, которая благоприятствует причастности человека как посредством следования лидерам, так и через принятие ответственности лидерства.

Словарь Вебстера поможет нам закончить этот очерк, ссылаясь на прием обрамления. Доверие (первая из ценностей нашего эго) определяется в нем как «гарантированная уверенность в честности другого», то есть как твердая уверенность в последней из наших ценностей.

Я подозреваю, что Вебстер имел в виду бизнес, а не младенцев, и скорее хорошую репутацию, чем веру. Но сама формулировка остается в силе. И, по-видимому, об отношениях между целостностью взрослого и младенческим доверием можно сказать по-другому: здоровые дети не будут бояться жизни, если окружающие их старики обладают достаточной целостностью, чтобы не бояться смерти.

9. Эпигенетическая карта

В нашей книге особое значение придается стадиям детства. Однако упомянутая выше концепция жизненного цикла еще ждет систематического анализа, поэтому я закончу эту главу диаграммой. В ней, как и на диаграмме прегенитальных зон и модусов, главная диагональ представляет собой установленную правилами последовательность психосоциальных приобретений. Они осуществляются по мере того, как на каждой стадии еще один нуклеарный конфликт добавляет новое качество эго, новый критерий накопленной человеческой силы. Пространство ниже диагонали отводится для предшествующих вариантов разрешения каждого из этих нуклеарных конфликтов, и каждый раз они разрешаются с начала. Выше диагонали указываются производные этих приобретений и их трансформаций в созревающей и зрелой личностях.

В основе такого картирования лежат следующие предположения.

1. Человеческая личность развивается поэтапно. Переход на следующий этап предопределяет проявление стойкого интереса растущего индивидуума к расширяющейся социальной среде, желание познавать ее и взаимодействовать с ней.

2. Общество стремится к подобному устройству, когда оно соответствует такой готовности и поощряет эту непрерывную цепь возможностей взаимодействия, а также старается обеспечивать и стимулировать надлежащую скорость и последовательность их раскрытия.

В этом и состоит «поддержание человеческого общества».

Однако карта — это лишь инструмент мышления и поэтому не может быть предписанием, которое требуется неукоснительного выполнять на практике, воспитывая и обучая ребенка, в психотерапии или же в методологии исследования детей. Представляя психосоциальные стадии в виде эпигенетической карты, аналогичной той, что использовалась во второй главе для анализа психосексуальных стадий по Фрейду, мы фиксируем в сознании определенные разграниченные методологические действия. Единственная цель этой работы — облегчить сравнение стадий, впервые распознанных Фрейдом как сексуальных, с другими сроками развития (физического, когнитивного). Но любая отдельная карта очерчивает границы только одного явления. Поэтому нашему эскизу психосоциального развития вовсе не следует вменять в вину, что в него намеренно включены туманные утверждения общего характера, касающиеся других сторон развития, или, если угодно, существования. Хотя на этой карте, например, и отражена последовательная цепь конфликтов или кризисов, мы не сводим все развитие к ряду кризисов. Мы лишь утверждаем, что психосоциальное развитие происходит посредством критических действий, то есть поворотных пунктов, моментов выбора между прогрессией и регрессией, интеграцией и задержкой.

Сейчас было бы полезно расшифровать методологические предпосылки эпигенетической матрицы. Выделенные квадраты главной диагонали одновременно означают и последовательность стадий, и постепенное развитие органических компонентов. Иначе говоря, наша карта придает определенную форму временной прогрессии разделения органов. Она показывает, во-первых, что каждый критический пункт психосоциального «штатного расписания» методически связан со всеми остальными, а они все, в свою очередь, зависят от правильного развития в правильной последовательности каждого такого пункта. Во-вторых, каждый пункт существует в определенной форме до того, как обычно наступает его критическое время.

Я говорю, например, что преобладание базисного доверия над недоверием есть первый шаг в психосоциальной адаптации, а преобладание автономной воли над стыдом и сомнением — второй такой шаг. Поэтому соответствующее схематическое изображение выражает ряд фундаментальных отношений, существующих между двумя этими шагами, равно как и некоторые значимые для них обстоятельства. На схеме отражены доминирующее влияние каждого пункта, его кризис и неизменное разрешение на протяжении обозначенной стадии. Но все эти действия должны существовать с самого начала в какой-то форме, так как каждое из них требует интеграции всех остальных. Так, младенец с самого начала может демонстрировать нечто подобное «самостоятельности» в ее специфической форме, когда яростно пытается освободиться, если его чересчур крепко держат. Однако в нормальных условиях только на втором году жизни он начинает сознавать критическую противоположность быть независимым созданием и зависимым существом. Только тогда он готов для окончательной встречи со своим окружением. А оно, в свою очередь, считает себя обязанным передать ребенку собственные представления и понятия о независимости и принуждении, используя для этого способы, которые вносят существенный вклад в характер и жизнеспособность его личности в его культуре. Именно это столкновение и наступающий в результате кризис мы описали на основе опыта для каждой стадии. Говоря о продвижении вперед от одной стадии к следующей, отметим, что главная диагональ указывает ту последовательность, которой обычно придерживаются. Однако и здесь остаются варианты, связанные с темпом и интенсивностью. Индивидуум или культура могут слишком долго оставаться на доверии и продвигаться от ступени I_1 через I_2 к ступени II_2 либо ускоренно идти вперед от ступени I_1 через II_1 к ступени II_2. Но каждое такое ускорение или отставание (относительное) предположительно видоизменяет все более поздние стадии.

Рис. 11

Таким образом, эпигенетическая диаграмма представляет собой систему зависящих друг от друга стадий. Возможно, отдельные стадии изучены более или менее основательно (или же обозначены более или менее точно), но диаграмма предполагает, что их исследование всегда должно вестись с учетом полного изображения стадий. В этом случае диаграмма привлекает мысль исследователя ко всем ее пустым клеткам. Если мы занесли базисное доверие в клетку I_1, а целостность — в клетку VIII_8, то оставляем открытым вопрос о том, каким могло бы стать доверие на стадии, где господствует потребность в целостности. Точно так же мы оставили открытым вопрос о том, на что оно может походить и как, собственно, его называть на стадии, где доминирует стремление к автономии (II_1). Все, что мы намереваемся подчеркнуть, сводится к следующему: доверие, вероятно, развивается по своему собственному плану до того, как оно становится чем-то бо́льшим в том критическом столкновении, где развивается самостоятельность. И так далее, вверх по вертикали эпигенетической матрицы. Если мы предположим, что на последней стадии (VIII_1) доверие перешло в зрелую веру, какая только могла сформироваться у пожилого человека в его социальной среде и исторической эпохе, наша карта позволит увидеть не только то, каким мог бы быть такой человек, но и то, какие подготовительные стадии он должен был бы пройти. Из всего этого должно быть ясно, что карта эпигенеза предполагает глобальную форму мышления и переосмысливания, которая оставляет детали методологии и терминологии для последующего изучения.

Впрочем, если оставить этот вопрос совершенно открытым, пришлось бы затем опровергать неправильные применения всей этой концепции в целом. Среди них — предположение о том, что чувство доверия (как и все другие постулированные нами «положительные» чувства) является достижением, которого индивидуум добивается на данной стадии раз и навсегда. Действительно, некоторые авторы так настойчиво стремятся сделать из этих стадий шкалу достижений, что беззаботно пренебрегают всеми «отрицательными чувствами» (базисным недоверием и пр.), которые динамически дополняют «положительные» чувства на протяжении всей жизни.

Предположение, что на каждой стадии достигается ценное качество, невосприимчивое к новым внутренним конфликтам и к изменяющимся условиям, по-видимому, представляет собой проекцию на развитие ребенка той идеологии успеха, которая может быть опасной. Ведь она пропитывает наши личные и общественные мечты и делает нас неспособными к усиленной борьбе за наполненное смыслом существование в новой, индустриальной эпохе истории. Личность постоянно борется с опасностями существования, равно как метаболизм тела борется с распадом. Когда мы сталкиваемся с состоянием относительной стойкости и симптомами ее ослабления у одного и того же человека, мы просто более легко относимся к парадоксам и трагическим возможностям человеческой жизни.

Очищение данных стадий от всего, кроме их «достижений», имеет свою противоположность, которая отражается в тенденции описывать или тестировать их в качестве «черт» или «стремлений» (личности). Причем делается это без какой-либо предварительной попытки установить связь между развиваемой на протяжении этой книги концепцией и близкими другим исследователям понятиями. Хотя сказанное выше и звучит отчасти как сетование, я не намерен замалчивать тот факт, что сам побудил других к ошибочным толкованиям и применениям данной концепции. Я дал этим позитивным силам человека названия, которые благодаря своему прошлому приобрели бесчисленные значения надуманных достоинств, показной воспитанности и всемерных добродетелей. Тем не менее я убежден, что между эго и языком существует внутренняя связь и что вопреки происходящим с ними злоключениям главные слова сохраняют значения, составляющие их сущность.

Впоследствии я попытался составить для книги Джулиана Хаксли (Julian Huxley, Humanist Frame) предварительный перечень ценных качеств, которые эволюция заложила как в основной план стадий жизни, так и в фундаментальный план институтов человека (более подробное обсуждение этого вопроса представлено в главе IV моей книги Insight and Responsibility). Хотя я и не могу обсуждать здесь связанные с этим методологические проблемы (усугубляемые, к тому же, употреблением с моей стороны термина «базисные добродетели»), я все же приведу в качестве приложения перечень этих ценных качеств, потому что они фактически являются несомненными последствиями тех «благоприятных соотношений», которые на каждом шагу упоминаются в главе о психосоциальных стадиях. Вот этот перечень.

• Базисное доверие против Базисного недоверия: Энергия и Надежда.

• Автономия против Стыда и сомнения: Самоконтроль и Сила воли.

• Инициатива против Чувства вины: Направление и Целеустремленность.

• Трудолюбие против Чувства неполноценности: Система и Компетентность.

• Идентичность против Смешения ролей: Посвящение и Верность.

• Близость против Изоляции: Аффилиация и Любовь.

• Генеративность против Стагнации: Производство и Забота.

• Целостность эго против Отчаяния: Самоотречение и Мудрость.

Восемь последних слов (выделенных курсивом) названы базисными добродетелями, поскольку без них и без их восстановления от поколения к поколению все другие, более изменчивые, системы человеческих ценностей утрачивают смысл и актуальность. Из всего этого перечня я смог пока дать более подробную характеристику только одной ценности — верности. (См.: Youth, Change and Challenge, E. H. Erikson, editor, Basic Books, 1963.) Таким образом, и данный перечень представляет собой общую концептуальную схему, внутри которой остается масса возможностей для обсуждения терминологии и методологии.

Рис. 12

Часть IV

Юность и эволюция идентичности

Введение

Предприняв попытку сформулировать понятие целостности как зрелого качества, обязанного своим происхождением всем стадиям развития эго и либидинальным фазам, мы, по-видимому, вышли за рамки книги о детстве и обществе, а заодно и за рамки психоаналитической детской психологии в том виде, как она сейчас определяется. Ведь психоанализ последовательно описывал неожиданные перемены бессознательного и эго только до наступления ранней юности, начиная с которой, как предполагалось, рациональная генитальность поглощает инфантильные фиксации и иррациональные конфликты или позволяет им вновь и вновь проявляться в разных видах. Таким образом, главная, периодически повторяющаяся тема касалась отражения фрустрации, которое накладывало детство на последующую жизнь индивидуума и на его общество. В этой книге мы высказываем предположение, что для понимания как детства, так и общества нам необходимо расширить наши психоаналитические границы, чтобы охватить изучение способа, с помощью которого общество облегчает неизбежные конфликты детства, обещая определенную безопасность, идентичность и целостность. Подкрепляя таким образом именно те ценности, благодаря которым и существует эго, общество создает единственное условие, делающее человеческое развитие возможным.

Можно также показать, что сменяющие друг друга цивилизации, эксплуатируя нужный синдром инфантильных страхов, поднимают соответствующие ценности детского эго до уровня высших коллективных устремлений. Религия, например, может придавать организованную форму нуклеарному конфликту между чувством доверия и чувством злобы, культивируя в совокупности доверие в форме веры и придавая злу форму греха. Такая организация может стать эпохой в истории, поскольку она укрепляет эту конкретную ценность эго обрядовой силой, которая может давать надежду цивилизациям и пополнять ряды своих последователей, предлагая им форму единой человеческой целостности. Другой вопрос, что организации обладают способностью переживать время своего исторического влияния. По мере того как некоторые ценности эго (например, независимость) становятся центрами коллективных устремлений, более древние организации могут опираться лишь на еще более жесткую эксплуатацию инфантильных страхов. Неудивительно, что церковь использует систему идеологической обработки умов, цель которой — убедить людей в реальном существовании зла особого рода, чтобы потом объявить, будто она одна обладает ключом от врат к спасению.

Социальная история ведет список взлетов и падений высших классов, элит и духовенства, которые культивировали те или иные ценности эго в своих интересах, давая людям настоящее утешение и обеспечивая истинный прогресс. Но затем, ради выживания своих собственных малочисленных иерархий, они выучивались эксплуатировать те самые инфантильные тревоги, которые сначала успешно смягчали. Короли, бывшие в период своего величия героями драмы патриархата, впоследствии защищали себя и свою власть, опираясь на табу отцеубийства. Феодальные общества, бывшие во времена своего расцвета образцами распределения ответственности между лидерами и ведомыми, продлевали свое существование, пророча анархию и неотвратимую потерю престижа раскольниками. Политические системы процветали, провоцируя многочисленные сомнения и беспочвенные подозрения, экономические системы — связывая с чувством вины нерешительность начать какие-либо перемены. Тем не менее политическая, экономическая и техническая элиты всюду, где они в подходящий исторический момент принимали на себя обязательство совершенствовать новый образ жизни, обеспечивали людям сильное чувство идентичности и вдохновляли их на достижение новых уровней цивилизации. Вообще, можно сделать вывод, что сопутствующие страдания — слишком высокая цена за подобные успехи, но это уже предмет для чисто философских размышлений.

Таковы мои впечатления. Знаниями, необходимыми для сколько-нибудь систематического рассмотрения отношений между характеристиками эго, социальными институтами и историческими эпохами, я, увы, не располагаю. Но если воспроизвести суть этих отношений в более жесткой догматической форме, то получается следующее. Подобно тому, как проблема базисного доверия обнаруживает глубокую близость к институту религии, проблема независимости находит свое отражение в основном политическом и правовом устройстве общества, а проблема инициативы — в экономической системе. Аналогично этому, трудолюбие связано с техническим развитием общества, идентичность — с социальной структурой общества, близкие отношения — с моделями взаимосвязей и родства, генеративность — с образованием, искусством и наукой. Наконец, целостность эго связана с философией. Наука об обществе должна интересоваться не только взаимоотношениями между этими институтами, но и подъемом и упадком каждого из них как социального организма. Однако я считаю, что в долгосрочной перспективе такая наука поплатилась бы одним из своих самых продуктивных предположений, не обрати она внимание на то, каким образом и в какой связи конкретное поколение может и должно возвращать к жизни каждый институт всякий раз, когда оно развивается в нем. Я могу продолжать идти только в одном конкретном направлении, подтвержденном и подсказанном мне моими собственными наблюдениями. Я сосредоточил все свое внимание на проблеме эго-идентичности и ее фиксации в культурной идентичности, поскольку считаю идентичность именно тем элементом эго, который в конце ранней юности интегрирует все стадии детского эго и нейтрализует независимость инфантильного супер-эго. Эго-идентичность есть единственный внутренний механизм, предотвращающий долговременный союз супер-эго с непроявившимися следами инфантильной ярости.

Я прекрасно знаю, что этот сдвиг концептуального акцента продиктован исторической случайностью, то есть теми резкими переломами, которые происходят на нашем веку и затрагивают наши судьбы, как и симптомы наших пациентов вместе с их бессознательными запросами в наш адрес. В прежней форме эту мысль можно выразить так: сегодня пациент страдает больше всего от отсутствия ответа на вопрос, во что ему следует верить и кем он должен или мог бы быть или стать. А на заре психоанализа пациент страдал больше всего от запретов, которые мешали ему быть тем и таким, кем и каким, как ему казалось, он по сути своей являлся. Взрослые пациенты и родители будущих пациентов-детей часто надеются найти в психоаналитической системе островок безопасности, чтобы скрыться от разрывов непрерывности существования, отступить и возвратиться к патриархальным, более простым и близким отношениям. Особенно часто такое случается у нас, в Америке.

Еще в 1908 году Фрейд указал на источник неврозов, заключавшийся в двойном стандарте для двух полов и в чрезмерных требованиях, предъявляемых в условиях городской жизни лицемерной моралью высших классов к женам и матерям. Фрейд признавал как частично значимое и негативное влияние быстрых перемен в социальной роли, которые испытывали те, кто переезжал из деревни в город или поднимался из среднего класса на вершину общества. Однако за всем этим он видел в качестве главного источника психопатологии глубокое расстройство сексуальной организации индивидуума вследствие обмана и подавлений полового влечения, навязанных ему.

Людям, страдающим от этих произвольных стандартов, Фрейд предложил психоаналитический метод (разновидность полного самообразования), который вскоре прорвал границы нейропсихиатрии. С помощью этого метода он обнаружил в глубинах душ своих «заторможенных» пациентов остатки и аналоги запретов и условностей всех времен и народов. Помимо объяснения симптомов, типичных для того времени, психоанализ описал вневременную элиту рефлексирующих невротиков — более поздние версии «Царя Эдипа», «Гамлета» и «Братьев Карамазовых» — и взял на себя обязательство разрешать их трагические конфликты в рамках частного метода самообразования. Заключая мир с комплексами, происходящими из демонического «оно», пациенты обретали тем самым не только здоровье, но и победу на пути разума и индивидуации.

В истории цивилизации наверняка будет отражено, что Фрейд, пытаясь решить вопросы, связанные с его неврологической практикой, сам того не ведая, продолжил революцию в человеческом сознании, которая во времена Античности вывела трагического индивидуума из безымянного хора устаревшего мира и сделала сознающего себя человека «мерой всех вещей». Научное исследование, которое прежде направлялось на объективные обстоятельства, было перенацелено Фрейдом так, чтобы включать и человеческое сознание (мы вернемся в заключении к дилемме, вызванной переориентацией исследования его собственного органа и источника). Между прочим, тематическое родство основных фрейдовских конфликтов с мотивами греческой трагедии очевидно как в терминологическом, так и в смысловом отношениях.

Работа Фрейда, несмотря на язык и приемы, ассоциирующиеся с физиологической и физической лабораториями XIX столетия, предшествовала мировым войнам и революции, да и подъему индустриальной культуры в Америке. Сам Фрейд оставался в стороне от всех этих событий. Штурмовики, производившие обыск в его доме (а он окружил себя лучшими произведениями искусства из еще лишенной полного понимания своего значения эпохи архаической античности), по-видимому, только подтвердили оригинальный подход Фрейда к групповой психологии. Он пришел к выводу, что любая организованная группа является замаскированной ордой и потенциальным врагом духа индивидуации и разума.

Высшая ценность того, что Фрейд называл «первенством интеллекта», служила основой идентичности для первого психоаналитика. Именно она стала точкой опоры эпохи Просвещения, а также зрелой интеллектуальности его народа.

Лишь однажды в обращении к еврейскому объединению Б’наи Б’рит Фрейд употребил трудно переводимый оборот «Heimlichkeit der gleichen inneren Konstruktion»: «Тайное знание идентичной психологической конструкции». Я считаю, он содержит в себе тот же смысл, который мы пытаемся передать термином «идентичность» (и действительно, Фрейд употребляет такой термин в этом контексте).

В таком случае, уверенно опираясь на основную предпосылку интеллектуальной целостности, Фрейд мог принимать на веру определенные фундаментальные принципы морали, а вместе с моралью — и культурную идентичность. Для него эго было похоже на осторожного и временами практичного аристократа, стоявшего не только между анархией первобытных инстинктов и неистовством архаической совести, но и между гнетом условностей высшего класса и анархией орды. Носитель такой идентичности мог с благородным негодованием отрешиться от массовых событий, которые угрожали бросить тень сомнения на самоопределение его эго. Поэтому, полностью занятый изучением симптомов, характерных для защитных механизмов уже определившегося эго, психоанализ поначалу почти ничего не мог сказать о том, каким образом синтез эго вырастает — или не вырастает — из почвы социальной организации.

Основатели психоанализа и первые практикующие психоаналитики целиком сосредоточились на одном-единственном стремлении — стремлении к интроспективной честности в области самопросвещения. С тех пор как это стало господствующей позицией психоаналитического метода и серьезным испытанием для всех без исключения его сторонников и пациентов, мы на удивление мало узнали о жизненных ценностях современников, которые обещали маленьким Эдипам и Электрам других культур заинтересованное участие в жизни определенного типа. Союз супер-эго с сильным чувством культурной идентичности оставался без внимания, а вместе с ним и те способы, посредствам которых социальное окружение поощряет и культивирует отказ от себя. Это может происходить в формах страстей или рассудочности, свирепости или сдержанности, пиетета или скептицизма, непристойности или пристойности, изящества или грубой силы, милосердия или спеси, практицизма или честной игры. Все достаточно распространенные разновидности культурной экспрессии, за исключением имеющих отношение к интеллектуальному обучению, частью которого был психоанализ, стали восприниматься как лицемерные маски и защиты, служащие весьма дорогостоящими укреплениями против «оно» и (подобно супер-эго) находящимися в близком родстве и рискованно вступающими с ним (то есть с «оно») в союз. Хотя, конечно, и верно, что эти направляющие жизнь ценности во все времена были тесно связаны с брутальностью и ограниченностью, они тем не менее воздействовали на культурное развитие человека, и их нельзя не включать в психологический «баланс» прошлого, настоящего или будущего.

И так уж получается, что мы начинаем теоретически осмысливать вопросы идентичности именно в тот период истории, когда они становятся реальной проблемой. Мы предпринимаем это в США, которые пытаются создать суперидентичность из всех идентичностей, привносимых населяющими ее иммигрантами. К тому же мы делаем это в то время, когда быстронарастающая механизация угрожает в основном аграрным и аристократическим идентичностям и на их исторической родине.

Исследование идентичности в наше время становится такой же стратегической задачей, какой во времена Фрейда было изучение сексуальности. Однако подобная историческая относительность в развитии области исследования, по-видимому, не препятствует постоянству базального плана и сохраняемой близости к наблюдаемому явлению. Выводы Фрейда, касающиеся сексуальной этиологии невротических расстройств, столь же справедливы для наших пациентов, как и для его собственных. А бремя утраты идентичности на фоне наших размышлений, вероятно, было столь же тягостным для пациентов Фрейда, как и для сегодняшних, о чем можно судить по реинтерпретациям. Таким образом, разные периоды позволяют нам наблюдать во временны́х преувеличениях разные аспекты по существу неразделимых частей личности.

В этой четвертой (и последней) части я буду исследовать проблемы идентичности, связанные с приходом промышленной революции в три великие страны — Америку, Германию и Россию. Особое внимание будет сосредоточенно на потребности молодежи всех этих стран в новой, основанной на согласии совести, а также на всеобъемлющей индустриальной идентичности. Я начну с Америки, хотя делаю это не без серьезных колебаний. В последние годы во множестве книг и статей по структуре национального характера довольно ясно было показало, что это все еще самый спорный предмет в этой стране вообще и почти недоступный в частности.

Дело в том, что практически невозможно писать в Америке об Америке для американцев (исключая беллетристику). Вы можете как американец отправиться на Острова Южного моря и написать об этом путешествии по возвращении. Вы можете как иностранец посетить Америку и написать о ней на прощание. Как иммигрант вы можете написать о том, как вы устраиваетесь на новом месте. Можно перебраться из одной части страны (или из одного «класса» в другой) и написать об этом, пока еще не забыто прошлое и не приелось новое. Но в конечном счете вы всегда пишете о том пути, который вам пришлось пройти, когда вы приезжали или уезжали, и благодаря которому изменялись и начинали вести оседлый образ жизни. Вы пишете о процессе, более или менее желанном, но всегда приятно волнующем и небезразличном, и вскоре из-под вашего пера начинают стремительно вылетать восторженные похвалы или оскорбительные замечания.

Единственно разумный американский способ писать об Америке для американцев — открыто высказаться о проблеме и преувеличить ее. Этот способ, однако, требует особого дарования и особой родословной, причем и то и другое дается нелегко. Поэтому я ограничусь изложением с точки зрения человека, практиковавшего и преподававшего психоанализ в этой стране, — особенностей чувства идентичности и ее утраты в том виде, как они обнаруживают себя у американских пациентов, больших и маленьких.

Глава 8

Размышления об идентичности американцев

1. Полярные качества национального характера

Стало уже банальным говорить о том, что какую бы черту мы ни выбрали в качестве чисто американской, всегда можно доказать, что она имеет свою противоположность.

И это, как мы подозреваем, справедливо для всех «национальных характеров» или, как я предложил бы их называть, национальных идентичностей. Настолько справедливо, что, рассматривая этот вопрос, надо начинать, а не заканчивать следующим утверждением. Идентичность нации производна от тех путей, какими история достигла, так сказать, сочетания определенных противоположных потенциальностей, и от тех способов, какими она возвышает этот противовес до уникального типа цивилизации или позволяет ему дезинтегрироваться в простое противоречие.

На протяжении жизни отдельного человека или поколения наша динамичная страна[11] подвергает свое население более резким контрастам и крутым переменам, чем это обычно бывает с другими великими народами. Большинство ее населения в течение жизни сталкивается с альтернативами, представленными разными полюсами. Это открытые пути иммиграции и заботливо хранимые островки традиции, страстный интернационализм и вызывающий изоляционизм, неистовая конкуренция и доходящее до полного забвения собственных интересов сотрудничество, и множеством других полюсов. Влияние этих несовместимых друг с другом позиций на развитие эго индивидуума, вероятно, зависит от совпадения стадий нуклеарного эго с критическими переменами в географических и экономических условиях семьи. Процесс формирования идентичности американца, по-видимому, поддерживает эго-идентичность индивидуума до тех пор, пока тот способен сохранять определенный элемент основанного на опыте самостоятельного выбора. Индивидуум должен иметь возможность убедиться в том, что следующий шаг остается за ним и что независимо от того, где он находится или куда идет, у него всегда есть шанс бросить все или повернуть в другую сторону, если он сам того пожелает. В Америке иммигранту не нужен приказ, чтобы двигаться дальше, равно как и постоянно проживающему в ней жителю — чтобы оставаться там, где он живет. В образе жизни (и семейной истории) каждого есть элемент потенциальной альтернативы, которую он хочет считать своим в высшей степени личным и самостоятельным решением.

Таким образом, окончательная эго-идентичность американца, действующего как наследника истории резких контрастов и внезапных перемен, основана на некоторой экспериментальной комбинации динамических полярных качеств, таких как миграция и оседлость, оригинальность и шаблонность, религиозность и свободомыслие, ответственность и цинизм и т. д.

Мы сталкиваемся с крайней степенью развития одного или другого из этих полюсов у местных, профессиональных и типичных представителей населения. Но при анализе обнаруживается, что подобная крайность (твердости или непостоянства) содержит в себе внутреннюю защиту от всегда подразумеваемого, внушающего сильный страх или втайне желанного противоположного полюса.

Чтобы оставить выбор за собой, американец живет с двумя наборами «истин», а именно с набором религиозных или религиозно-политических принципов пуританского свойства и с набором сменных призывов. Они показывают, как в данный момент можно выйти из положения на основе одного только предчувствия, настроения или идей. Так, например, от одного и того же ребенка могли последовательно или попеременно требовать выполнения противоположных решений, скажем, «Уйдем отсюда к дьяволу!» и тут же «Останемся и не пустим этих ублюдков!». Это если говорить только о двух самых радикальных призывах. Лозунги не претендуют на логику или принципиальность, но достаточно убедительны для тех, кого они затрагивают, чтобы оправдать законное или выходящее за рамки закона действие (в той степени, в которой закону случается быть навязанным или забытым в зависимости от меняющейся обстановки на местах). Наивные на первый взгляд лозунги содержат в себе пространственно-временные перспективы, столь же прочно укоренившиеся, как и аналогичные перспективы, выработанные в системах индейцев сиу и юрок. Они представляют собой опыт, накопленный в коллективном пространстве-времени, по которому координируются индивидуальные защитные механизмы эго. Однако эти перспективы часто радикально изменяются на протяжении детства.

Подлинной истории американской идентичности пришлось бы устанавливать соотношение между наблюдениями Паррингтона за следованием высказанной мысли с богатой историей нарушений преемственности американских призывов, которыми буквально пропитано общественное мнение. Оно существует везде: в школах и на рабочих местах, в судах и ежедневной прессе. Ведь в принципах и понятиях тоже, по-видимому, существует стимулирующая полярность, с одной стороны, между интеллектуальной и политической аристократией, которая, будучи всегда внимательной к прецеденту, стоит на страже согласованности мысли и неразрушимого духа, а с другой — между аристократией и мобократией (властью толпы), которая, очевидно, предпочитает изменяющиеся лозунги сохраняющимся в веках принципам.

Такая локальная полярность аристократии и мобократии (столь замечательно представленная Франклином Д. Рузвельтом) пронизывают американскую демократию более явно, чем это, вероятно, осознают защитники и критики многочисленного американского среднего класса. Этот американский средний класс, осуждаемый некоторыми как олицетворение консервативности всего корыстного и обывательского в нашей стране, возможно, представляет собой лишь преходящую серию сверхкомпенсаторных усилий попробовать обосноваться вблизи «главной улицы»: усесться у камина, открыть банковский счет и купить машину подходящей марки. Он не предотвращает (как положено классу) высокой мобильности и потенциальной культурной неопределенности своей окончательной идентичности. В более мобильном обществе статус выражает иное соответствие: он похож скорее на эскалатор, нежели на платформу, и является скорее средством, чем целью.

Все страны, а особенно большие, осложняют собственное развитие, каждая на свой лад, начиная с предпосылок их образования. Мы должны попытаться четко сформулировать, каким образом внутренние противоречия в истории Америки могут подвергать ее детей эмоциональному и политическому «короткому замыканию» и тем самым угрожать ее динамическому потенциалу.

2. «Мамочка»

В последние годы наблюдения и предостережения американских специалистов в области психиатрии чаще всего касались двух понятиях — «шизоидной личности» и «материнского отвергания». По существу это означает, что помимо многих несчастных, которые сходят с дистанции и оказываются в полосе отчуждения в результате психотического разобщения с реальностью, слишком большому количеству людей, официально не причисленных к категории больных, все же недостает определенного выражения эго и определенной взаимности в социальных связях. Кто-то может смеяться над этим предположением и ссылаться на дух индивидуализма и живость и веселое дружелюбие, характеризующие значительную часть социальной жизни населения Америки. Но психиатры (особенно после шокирующего опыта последней войны, когда они признавали негодными или отправляли домой сотни тысяч «психоневротиков») смотрят на него иначе. Хорошо отработанная улыбка в сочетании с точно настроенным выражением лица и внутренними определенными способами демонстрации владения собой не всегда скрывают ту истинную непосредственность, которая и сохраняет личность здоровой и достаточно гибкой для участия в чем-либо.

В этом психиатры склонны винить «мамочку». Одна история болезни за другой констатируют, что у пациента была холодная мать, доминантная мать, отвергающая мать или, наоборот, мать-собственница и чрезмерно опекающая. Они предполагают, что пациенту во времена его младенчества не давали чувствовать себя уютно в этом мире за исключением тех случаев, когда он вел себя определенным образом, несовместимым с графиком нужд и возможностей малыша, да к тому же еще и внутренне противоречивым. Они также предполагают, что мать подавляла отца и что он относился к детям с большей нежностью и пониманием, чем мать. Но в конечном счете и отец разочаровывал своих детей, «заражаясь той же болезнью» от их матери. Постепенно то, что было зафиксировано в тысячах медицинских карточек как спонтанное явление, стало официальным видом литературного развлечения, когда американских матерей поносили в печати как «мамочек» и «гадючье племя».

Кто же эта «мамочка»? Как она потеряла свое доброе, свое простое имя? Как она могла оказаться оправданием всего прогнившего в этой стране и объектом литературных вспышек раздражения? Виновата ли «мамочка» на самом деле?

Конечно, винить в клиническом смысле — значит просто указывать на то, что знающий специалист искренне считает первичной причиной бедствия. Однако в значительной части нашей психиатрической работы существует подтекст мстительного торжества, как если бы главный злодей был обнаружен и загнан в угол. Вина, которую сваливают на матерей в Америке (а именно что они сексуально фригидны, отвергают своих детей и чрезмерно властвуют в семьях), содержит в себе особое моральное возмездие. Не приходится сомневаться, что как пациентов, так и психиатров чрезмерно обвиняли в то время, когда они были детьми; теперь они винят всех матерей, потому что всякая причинность оказалась связанной с виной.

Разумеется, было бы верхом несправедливости давать имя «мамочка» в известном смысле опасному типу матери, характеризуемому, по-видимому, рядом фатальных противоречий в материнстве. Такую несправедливость можно объяснить и оправдать только пристрастием журналистов к сенсационному противопоставлению — одной из сторон публицистских нравов нашего времени. Верно, что в тех случаях, когда американский солдат «психоневротического» склада ощущал себя недостаточно подготовленным к жизни, он часто косвенно, а еще чаще — бессознательно, винил в этом свою мать, и что психиатр чувствовал себя вынужденным согласиться с ним. Но также верно и то, что путь от Главной улицы к стрелковой ячейке был явно длиннее — географически, культурно и психологически — дороги к передовым позициям из городских семей тех стран, которые были не защищены от нападения и подверглись ему, или тех, которые готовили себя к нападению на чужое отечество и теперь опасались за судьбу своего. По-видимому, бессмысленно (да и жестоко) винить американскую семью в этих неудачах, только чтобы свести на нет ее вклад в великий человеческий подвиг преодоления такой дистанции.

Тогда «мамочка», подобно сходным прототипам в других странах (см. прототип «немецкий отец» в следующей главе), есть не что иное, как составной образ характерных черт, которые невозможно было бы обнаружить одновременно ни у одной живой женщины. Нет такой женщины, которая сознательно стремилась бы быть «мамочкой», хотя вполне вероятно, что конкретная женщина может обнаружить приближение к этому гештальту, как если бы ее вынуждали принять на себя некую роль. Для клинициста «мамочка» есть нечто сопоставимое с «классическим» психиатрическим синдромом, который вводится в употребление как мерило, хотя никто и никогда не видел его в чистом виде. В комиксах «мамочка» становится карикатурой, смысл которой сразу доходит до всех. Поэтому прежде чем анализировать «мамочку» как исторический феномен, давайте посмотрим на нее с точки зрения патогенетических требований, которые она предъявляет своим детям и благодаря которым мы и распознаем ее присутствие в нашей клинической практике.

1. «Мамочка» — бесспорный авторитет в вопросах нравов и нравственности в своем доме и (через клубы) в своей общине. Тем не менее она так или иначе позволяет себе оставаться тщеславной в своем облике, эгоистичной в своих требованиях и инфантильной в своих эмоциях.

2. В любой ситуации, где происходит утрата почтения к матери, которого она требует от своих детей, она винит детей, но никогда не винит себя.

3. Таким образом, она искусственно поддерживает то, что Рут Бенедикт назвала разрывом между статусом ребенка и статусом взрослого, без наделения этой дифференциации более высоким смыслом, проистекающим из высшего примера.

4. Она демонстрирует непреклонную враждебность к любому свободному выражению самых наивных форм чувственного и сексуального удовольствия со стороны своих детей и достаточно ясно дает понять, что их отец с его сексуальными притязаниями смертельно ей наскучил. Однако сама, по-видимому, вовсе не расположена с возрастом жертвовать такими внешними знаками сексуальной конкуренции, как молодежные наряды, ужимки эксгибиционизма и макияж. Вдобавок у нее развивается жадный интерес к сексуальным проявлениям в книгах, фильмах и разговорах.

5. Она учит воздержанию и самоконтролю, но сама не способна ограничить потребление лишних калорий хотя бы для того, чтобы влезать в те самые наряды, которые она предпочитает.

6. Она ожидает, что ее дети не будут давать себе никаких поблажек, тогда как сама ипохондрически обеспокоена собственным благополучием.

7. Она стоит стеной за высшие ценности традиции, хотя сама не хочет становиться «старушкой». На самом деле она смертельно боится того статуса, который в прошлые времена был плодом богатой жизни, а именно статуса бабушки.

Пожалуй, этого будет достаточно, чтобы показать: «мамочка» — это образ женщины, в жизненном цикле которой остатки инфантильности соединяются с рано наступившей старостью, вытесняя средний диапазон женской зрелости, в результате чего она становится эгоцентричной и косной. Фактически, как женщина и как мать она не доверяет своим собственным чувствам. Даже ее сверхозабоченность вызывает вместо доверия прочное недоверие. А это позволяет сказать, что «мамочка», точнее, любая женщина, напоминающая себе и другим стереотип «мамочки», — несчастлива. Она не нравится самой себе, ее одолевает тревога, что жизнь потрачена впустую. Она знает, что дети на самом деле не любят ее, несмотря на подарки в День матери. «Мамочка» — жертва, а не победитель.

Тогда, если предположить, что «мамочка» — это «тип», собирательный образ, достаточно релевантный для эпидемиологии невротического конфликта в этой стране, то его объяснение, очевидно, потребовало бы сотрудничества историка, социолога и психолога, равно как и нового вида истории — того самого, что в настоящее время находится в импрессионистской и сенсуальной стадиях. Конечно, «мамочка» — это лишь стереотипная карикатура существующих противоречий, появившихся в результате интенсивных, быстрых и все еще неинтегрированных перемен в американской истории. Чтобы отыскать истоки этого образа, вероятно, пришлось бы проследить историю страны назад до того времени, когда американской женщине предстояло развить на основе множества импортированных традиций одну общую и на ней основать воспитание детей и стиль домашней жизни; когда ей предстояло установить новые обычаи оседлой жизни на континенте, первоначально населенном мужчинами, которые в своих родных краях по той или другой причине не захотели жить «за забором». Теперь же, боясь когда-либо снова уступить внешней или внутренней автократии, эти мужчины настойчиво утверждали и отстаивали новую культурную идентичность, доходя в своих пробах и ошибках до грани, где уже женщинам приходилось становиться автократичными в требованиях хотя бы некоторого порядка.

В поселениях колонистов американская женщина была объектом сильного соперничества со стороны грубых и часто не останавливающихся ни перед чем мужчин. Тогда же ей пришлось стать культурным цензором, религиозной совестью, эстетическим арбитром и, конечно, учительницей. Во времена, когда первые переселенцы с огромным трудом отвоевывали у суровой природы свою хозяйственную нишу, именно женщина придавала жизни утонченность и духовность, без чего община распалась бы. В своих детях она видела будущих мужчин и женщин, которым предстояло столкнуться с неподвижной оседлостью и движущейся кочевой жизнью. Они должны быть подготовлены к любому количеству противоположностей в своей среде и всегда быть готовыми ставить новые цели и отстаивать их в беспощадной борьбе. Ибо, в конце концов, быть сосунком еще хуже, чем грешником.

Мы предположили, что матери индейцев сиу и юрок обладали инстинктивной способностью к адаптации, которая позволяла им создавать методы воспитания детей, подходящие для воспроизводства охотников и их жен в кочевом обществе или рыбаков и сборщиков желудей в оседлом обществе. Я полагаю, американская мать реагировала на историческую ситуацию на этом континенте сходным бессознательным приспособлением, когда совершенствовала англосаксонские модели детского воспитания таким образом, чтобы избежать ослабления потенциальных колонистов в результате чрезмерной материнской опеки. Другими словами, я считаю то, что сейчас называют «отвергающим» аттитюдом американской женщины, всего лишь современным недостатком характера, основанным на историческом достоинстве, соответствовавшем обширной новой стране, главным признаком которой была граница продвижения поселенцев, независимо от того, стремились ли к ней, избегали или пытались пережить ее существование.

От пограничного форта моему историку-социологу и мне пришлось бы вернуться к пуританству как решающей силе в создании американского типа материнства и его современной карикатуры — «мамочки». Не следует забывать, что это многократно оклеветанное пуританство было некогда системой ценностей, предназначенной для того, чтобы сдерживать мужчин и женщин, отличающихся вулканической энергией, сильными инстинктивными влечениями, равно как и ярко выраженной индивидуальностью. В связи с примитивными культурами мы обсуждали тот факт, что живая культура обладает внутренними уравновешивающими механизмами, которые делают ее устойчивой и терпимой для большинства ее носителей. Но изменяющаяся история угрожает этому равновесию. В течение короткой американской истории быстрые перемены соединялись с пуританством таким образом, что приводили к эмоциональному напряжению матери и ребенка. Среди этих перемен были непрерывная миграция местного населения, беспрепятственная иммиграция, индустриализация, урбанизация, классовая стратификация и женская эмансипация. Они наряду с другими переменами и стали теми событиями, которые привели пуританство в состояние обороны, а системе свойственно обретать жестокость, когда она становится оборонительной.

Выйдя за пределы обозначения сферы сексуального греха для полных жизни и решительных людей, пуританство постепенно распространилось на всю область телесной жизни, компрометируя всякую чувственность (включая супружеские отношения) и разнося свою фригидность повсюду, включая беременность, роды, выкармливание и воспитание ребенка. В результате стали рождаться мужчины, неспособные научиться от матерей любить благо чувственности до того, как они выучивались ненавидеть ее греховные цели. Вместо того чтобы ненавидеть грех, они выучивались недоверию к жизни. Многие становились святошами без твердой веры или внутреннего огня. Конечно, граница оставалась решающим фактором, который послужил упрочению в идентичности американца крайней поляризации, столь характерной для нее и сейчас. Первоначальная полярность представляла собой развитие полюсов оседлости и миграции. Ибо одни и те же семьи, одни и те же матери были вынуждены подготавливать будущих мужчин и женщин, которые закреплялись бы в жизни общины и постепенно образующихся социальных классов новых деревень и городов, и одновременно готовить этих детей к тяжелым физическим испытаниям на участках пограничных поселений. Города тоже развивали оседлое существование и ориентировали свою внутреннюю жизнь на рабочее место и конторку, камин и алтарь, хотя через них по дорогам и рельсам нескончаемым потоком шли чужаки, хвастаясь бог знает какими зелеными пастбищами. Приходилось либо соглашаться и идти с ними дальше, либо держаться за свое и хвастать еще громче. Дело в том, что зов границы, соблазн продолжать движение заставлял тех, кто остановился, обретать оборонительную оседлость и развивать защитную гордость. В мире, где господствовал лозунг «Если вам видна труба соседа, самое время идти дальше», матерям приходилось так воспитывать сыновей и дочерей, чтобы они были полны решимости игнорировать зов границы, но с той же решимостью отправлялись в путь, если их вынуждали бы к этому обстоятельства или они сами хотели этого. Но когда они становились слишком старыми, выбора не было, и им оставалось поддерживать самую фанатичную и наиболее стандартизованную верность оседлости. Я полагаю, что именно боязнь оказаться слишком старым для выбора способствовала дурной репутации старости и смерти в этой стране. (Лишь недавно старые пары нашли решение — национальную систему трейлеров, которая позволяет им жить в вечных странствиях и умирать на колесах.)

Мы знаем, как проблемы иммигрантов и мигрантов, эмигрантов и беженцев накладывались одна на другую по мере того, как большие области этого континента заселялись и постепенно обретали прошлое. Для нового американца с региональной традицией стратификации основной характеристикой пришельцев все больше и больше становилось то, чего им удалось избежать, по сравнению с ним, а не те общие ценности, к которым они стремились. К тому же существовала масса невежественных и обманутых «рабов» расширяющегося рынка промышленного труда. Для и против всех этих более поздних американцев американским матерям приходилось вводить новые моральные нормы и строгие испытания для продвижения по социальной лестнице.

Когда Америка стала вошедшим в поговорку тиглем для переплавки национальностей, именно решительность англосаксонской женщины способствовала тому, что из всех смешиваемых ингредиентов пуританство (в том виде, каким оно тогда было) оказалось самой распространенной чертой характера. Старый англосаксонский тип становится еще более строгим, чем раньше, но в то же время по-своему милым и добрым. Однако и дочери иммигрантов вовсю старались соответствовать нормам поведения, которым они не выучились в раннем детстве на своей исторической родине. Здесь, я думаю, и зародилась личность, обязанная всем самой себе, как женская копия мужчины, добившегося успеха своими силами; и именно здесь мы обнаруживаем источник популярной американской идеи светской «личности» — «личности» напоказ, которая является своим собственным организатором и арбитром. Психоанализ детей иммигрантов ясно показывает, в какой степени они, как первые настоящие американцы в своих семьях, становятся культурными родителями своих биологических родителей.

Идея самосозидаемого эго в свою очередь была подкреплена, хотя и несколько видоизменена, индустриализацией и классовой стратификацией. Индустриализация, например, принесла с собой идею воспитания «механического» ребенка. Как если бы этот новый, созданный человеком мир машин, который должен был заменить собой «сегменты природы» и «хищных животных», предлагал свое могущество только тем, кто уподоблялся ему, так же как сиу «становился» бизоном, а юрок — лососем. В детском воспитании возникло движение, которое стремилось с самого начала отрегулировать человеческий организм до точности часового механизма, чтобы сделать его стандартизованным придатком индустриального мира. Но ни в Америке, ни в странах, желающих ради развития промышленного производства походить на нее, это не было единственным последствием такого воспитания. В погоне за приспособлением к машине и за властью над машиной американские матери (особенно из среднего класса) оказались стандартизирующими и жестко программирующими детей, которые, как ожидалось, должны были затем становиться воплощением той ярко выраженной индивидуальности, что в прошлом была одной из характерных черт американца. В результате возникла угроза создания серийно производимой маски индивидуальности вместо подлинного индивидуализма.

Как если бы и этого было мало, усиливающаяся классовая дифференциация в некоторых не больших, но влиятельных группах и регионах объединилась с остатками образцов европейской аристократии, чтобы создать идеальную леди — женщину, которая не только не должна работать сама, но, в силу детской неискушенности и полной неосведомленности, не способна даже понять, зачем вообще нужно работать. Такому образу женщины в большинстве американских штатов, за исключением южных, вскоре был брошен вызов со стороны идеала эмансипированной женщины. Казалось, новый идеал требует равенства возможностей; однако хорошо известно, как вместо этого он стал довольно часто представлять претензии на одинаковость в «оснащении» и на право мужеподобного поведения.

По своим первоначальным качествам американская женщина была достойной и героической спутницей послереволюционного мужчины: одержимой идеей свободы от автократии любого мужчины и преследуемой страхом, что тоска по родине и капитуляция перед каким-нибудь вождем все же могла вынудить ее партнера согласиться на политическое рабство. Мать стала «мамочкой» только тогда, когда отец под воздействием тех же самых исторических разрывов стал «папочкой». Ибо если посмотреть глубже, то «мамизм» — это лишь находящийся не на своем месте патернализм. Американские матери входили в роль дедушек по мере того, как отцы складывали с себя полномочия главы семьи в области воспитания детей и культурной жизни. Послереволюционные потомки отцов-основателей вынудили своих женщин быть матерями и отцами, хотя сами продолжали культивировать роль свободнорожденных сыновей.

Я не берусь оценивать количество эмоциональных расстройств в этой стране. Простая статистика тяжелых психических расстройств оказывается здесь бесполезной. Наши усовершенствованные методы обнаружения и наше миссионерское рвение развиваются параллельно, по мере того как мы начинаем сознавать проблему, так что трудно сказать, стало ли в сегодняшней Америке больше неврозов, или больше возможностей их выявления, или того и другого вместе. Но я, исходя из собственного клинического опыта, осмелился бы сформулировать специфическое качество тех, кто страдает подобными расстройствами. Я сказал бы, что за фасадом гордого чувства автономии и бьющей через край инициативы испытывающий тревогу американец (который часто выглядит менее всего встревоженным) винит свою мать за то, что она сделала его слабым. Отец же, по его утверждению, не имел к этому непосредственного отношения, за исключением тех редких случаев, когда он отличался необычайно суровой внешностью, был старомодным индивидуалистом, нездешним патерналистом или местным «боссом». При психоанализе американского мужчины обычно требуется немало времени, чтобы прорваться к инсайту о существовании раннего периода в жизни, когда отец действительно казался большим и угрожающим. И даже тогда весьма слабое чувство специфического соперничества за мать в том виде, как оно стереотипизировано в эдиповом комплексе, не исчезает. Похоже на то, как если бы мать переставала быть объектом ностальгии и чувственной привязанности сына раньше, чем общее развитие инициативы приводило его к соперничеству со «стариком». Затем, после фрагментарного эдипова комплекса, появляется то затаенное чувство покинутости и разочарованности матерью, которое немым укором присутствует в шизоидном уходе. Вероятно, ребенок чувствовал, что не было смысла регрессировать, так как не к кому было регрессировать, и что бесполезно было вкладывать чувства, потому что ответ был весьма неопределенным. Оставалось только действие и движение вплоть до момента прерывания. Там же, где действие не удавалось, существовали лишь уход и шаблонная улыбка, а потом и психосоматическое расстройство. Однако везде, где наши методы позволяют нам заглянуть еще глубже, за всем этим мы обнаруживаем у американца беспощадное обвинение себя в том, что на самом-то деле, будучи ребенком, отказался от матери, поскольку очень спешил стать независимым.

Американский фольклор ярко освещает этот комплекс в его первозданной силе в саге о рождении Джона Генри, цветного железнодорожного рабочего времен строительства Тихоокеанской железной дороги, который, согласно широко известной балладе, впоследствии погиб, пытаясь доказать, что настоящий мужчина способен справиться с любой машиной. Сага о Джоне Генри, не столь хорошо известная, как баллада, гласит:

«Когда-то Джон Генри был человеком, но он давно умер. В ту ночь, когда Джон Генри родился, на черном небе горела медно-красная луна. Звезд не было видно, и лил сильный дождь. Зигзаги молний разрывали воздух, а земля тряслась, как лист. Дикие кошки пронзительно кричали в кустарнике, как младенцы, а Миссисипи разлилась на многие мили. Джон Генри весил 44 фунта.

Они не знали, что им делать с Джоном Генри, когда тот родился. Они посмотрели на него, а потом пошли и стали смотреть на реку.

„У него такой бас, как у проповедника“, — сказала мать.

„У него плечи, как у рабочего на хлопкопрядильне“, — сказал отец.

„У него синие десны, как у колдуна“, — сказала няня.

„Я мог бы проповедовать, — сказал Джон Генри, — но я не собираюсь быть проповедником. Я мог бы грузить хлопок, но я не собираюсь быть рабочим на хлопкопрядильне. У меня могут быть синие десны, как у колдуна, но я не собираюсь сводить близкое знакомство с духами. Потому что имя мне — Джон Генри, и когда люди зовут меня по имени, они должны знать, что я просто человек“.

„Его зовут Джон Генри, — сказала мать. — Это так“.

„И когда ты называешь его по имени, — сказал отец, — он просто человек“.

Тут Джон Генри встал на ноги и потянулся. „Ну, — сказал он, — не подошло ли время ужинать?“

„Да уж, подошло“, — ответила мать.

„И прошло“, — добавил отец.

„И давно прошло“, — сказала няня.

„Так, — сказал Джон Генри. — А собак покормили?“

„Покормили“, — ответила мать.

„Всех собак“, — добавил отец.

„Уже давно“, — сказала няня.

„Так неужели я хуже собак?“ — спросил Джон Генри.

И когда Джон Генри сказал это, его терпение лопнуло. Он улегся обратно в свою кровать и выломал перекладины. Потом открыл рот и завыл так, что от его воя погасла лампа. А потом плюнул, да так, что от этого плевка потух очаг. „Не сердите меня! — сказал Джон Генри, и раскатисто прогрохотал гром. — Не заставляйте меня сердиться в тот день, когда я родился, потому что я не отвечаю за себя, когда сержусь“.

Тут Джон Генри встал на пол посередине комнаты и сказал им, что хочет есть. „Принесите мне четыре окорока и полный горшок капусты, — сказал он. — Принесите мне свежей зелени побольше, да еще специй. Принесите мне холодного кукурузного хлеба и остатки горячего соуса, чтобы его смочить. Принесите мне две свиных головы с горохом. Принесите мне полную сковороду горячих сладких лепешек и большой кувшин черной тростниковой патоки. Потому что имя мне — Джон Генри, и я скоро вас навещу“. С этими словами Джон Генри вышел из дома и ушел из страны Черной реки, где рождаются все хорошие чернорабочие».

Конечно, и в других странах существуют аналогичные истории — от мифа о Геракле до былины о Василии Буслаеве. И все же в этой саге есть специфические особенности, которые, как я считаю, можно назвать типично американскими. Чтобы охарактеризовать используемый здесь особого рода юмор, потребовался бы объективный подход, превышающий мои теперешние возможности. Но что мы должны запомнить в качестве эталона для последующего анализа, так это следующее. Джон Генри начинает жизнь с ужасной досады, ибо ему мешают утолить огромный аппетит. Он просит: «Не заставляйте меня сердиться в день, когда я родился»; он разрешает дилемму, вскочив на ноги и похваляясь вместимостью своего желудка; он не хочет связывать себя никакой идентичностью, предопределяемой характерными признаками рождения; и он уходит, чтобы стать человеком, прежде чем делается какая-то попытка дать ему то, что он требовал.

3. Джон Генри

Этот же самый Джон Генри является героем баллады, которая повествует о том, как своей смертью он продемонстрировал триумф живой плоти над машиной:

Капитан говорил Джону Генри:

«Вот тебе бурильная машина,

Ты заставь ее как следует работать,

Бур стальной вгони как можно глубже,

Боже, Боже, бур стальной вгони как можно глубже».

Отвечал Джон Генри капитану,

Говорил: «Ведь человек есть только человек,

И до того, как дам сломить себя я той машине,

Я с этим молотом умру в своей руке,

Боже, Боже, я с этим молотом умру в своей руке».

Мелодия этой баллады, согласно Дж. A. Ломакс и A. Ломакс, «имеет корни в шотландской мелодике, ее построение соответствует схемам средневековых народных баллад, а ее содержание — это мужество обыкновенного, простого человека», который верит до самого конца, что человек обладает ценностью только как человек.

Таким образом, Джон Генри — это одна из профессиональных моделей тех бездомных, скитающихся мужчин на раздвигающей свои пределы границе, которые смело встречали новые географические и технологические миры, как и подобает мужчинам без груза прошлого. Такой последней сохранившейся моделью, по-видимому, является ковбой, унаследовавший их хвастовство и недовольство, привычку к скитаниям, недоверие к личным связям, либидинальную и религиозную концентрацию на пределе выносливости и смелости, зависимость от «животных» и капризов природы.

Этот простой рабочий люд развил до эмоциональных и социетальных пределов образ человека без корней, образ мужчины, лишенного матери и женщины. Позднее в нашей книге мы покажем, что такой образ — лишь один из специфического множества новых образов, существующих по всему миру. Их общим знаменателем является свободнорожденный ребенок, который становится эмансипированным юношей и мужчиной, опровергающим совесть своего отца и тоску по своей матери и покоряющимся только суровым фактам и братской дисциплине. Эти люди хвастались так, как если бы были созданы сильнее самых сильных животных и тверже, чем кованое железо:

«Выросший в лесной глуши, вскормленный белым медведем, с девятью рядами зубов, в шубе из шерсти, со стальными ребрами, железными кишками и хвостом из колючей проволоки, там, где я его протащу, черту делать нечего. У-у-а-а-у-у-а».

Они предпочитали оставаться безымянными с тем, чтобы можно было быть конденсированным продуктом высшего и низшего во вселенной.

«Я мохнатый, как медведь, головой похож на волка, энергии у меня — как у пумы, и я могу скалить зубы, как гиена, пока кора будет держаться на смолистом кряже. Во мне всего понемногу — от льва до скунса. И еще до окончания войны вы можете присвоить мне звание зоологического общества, или я пропущу кого-то в своих расчетах».

Если в этом и есть тотемизм, перенятый у индейцев, здесь также есть фиксация трагической несовместимости: ибо можно достичь соответствия «сегменту природы», идентифицируясь с ним, но если пытаться быть холоднее и тверже машин, если мечтать о железных кишках, то ваш кишечник может повредить вашей репутации.

При обсуждении двух племен американских индейцев мы пришли к выводу, что их особые формы раннего воспитания были хорошо синхронизированы с их образами мира и экономическими ролями в нем. Только в их мифах, ритуалах и молитвах нашли мы намеки на то, чего им стоила их специфическая форма изгнания из младенческого рая. Есть ли в такой огромной и неоднородной стране, как Америка, какая-то форма народной жизни, которая была бы способна отражать типичные тенденции в ранних отношениях с матерью?

Я думаю, что народная песня в сельскохозяйственных районах является психологическим двойником общинного пения молитв у примитивов. Песни примитивов, как мы уже видели, адресованы сверхъестественным поставщикам (кормильцам): эти народы в своих песнях выражали всю тоску по утраченному раю младенчества, чтобы умолить таких кормильцев при помощи магии слез. Однако народные песни выражают ностальгию трудового люда, научившегося принуждать почву грубыми орудиями, работая в поте лица своего. О своей тоске по восстанавливаемому домашнему очагу они пели, отдыхая после работы. А часто такое выражение мечты о новом доме в рабочих песнях служило аккомпанементом их тяжелого труда, если не вспомогательным орудием.

В своих «старинных любовных песнях» американская песенная культура в значительной степени унаследовала задушевную глубину европейской народной песни: «Черный, черный, черный — вот цвет волос моей истинной любви». Но прежде всего в этих мелодиях живет память глубоких долин, тихих мельниц и милых девушек Старого Света. В изменяющихся словах народная песня в этой стране умышленно стремится поддерживать то «раздвоение личности», которое значительно позже, в эпоху джаза, проникает и в мелодию. Что касается расхождения между мелодией и текстом, то оно уже подтверждается предположительно старейшей американской песней — «Springfield Mountain». Самые сентиментальные и благозвучные мелодии могут служить для переложения как самых кровавых, так и самых непочтительных стихов. Даже любовные песни имеют тенденцию гасить глубокое чувство. «Если присмотреться повнимательнее, — пишут Дж. A. Ломакс и A. Ломакс, — то просто невозможно не заметить два довольно часто выражаемых отношения к любви… Любовь опасна — „она всего лишь мнение, которое под стать выражающим его пустым словам“… Любовь всегда на стороне насмешника, а ухаживание — пустая комедия. Очевидно, те люди, которые не испытывали страха перед индейцами, одиночеством, проходимцами, лесной глушью, свободой, дикими лошадьми, горящей прерией, засухой и шестизарядным револьвером, боялись любви».

Таким образом, даже в любовных песнях того времени мы находим не только печаль покинутого (интернациональная тема), но и боязнь связать себя глубоким чувством, дабы не оказаться пойманным и искалеченным «страстной любовью».

Вместо романтизма американская песня в большинстве своем проявляет упорное пристрастие к отталкивающим сторонам нужды, одиночества и тяжелого труда на континенте, который карал тех, кто бросал ему вызов. Особое значение придается животным, вызывающим у человека непосредственную и постоянную досаду и раздражение: «садовым клопам, опоссумам, енотам, петухам, гусям, гончим псам, пересмешникам, гремучим змеям, козлам, свиньям и толстогубым мулам». Упоминание о животных особенно подходит для песен-бессмыслиц и изощренных каламбуров, которые должны были скрывать от строгих стариков и в то же время приоткрывать молодым своего рода эротические аллюзии, когда на вечеринках приходилось избегать «невинных» танцевальных па и передавать их смысл хотя бы «словесными па»:

Встаньте, леди в середину, джентльмены — в круг,

Мы пойдем в заросли камыша и застрелим бизона.

Девочки ходят в школу, а мальчики валяют дурака,

Собираются на заднем дворе и гоняют старого серого мула.

Ой! Ястреб забил канюка, а канюк забил ворону,

И мы пойдем в заросли камыша и застрелим бизона.

Бессмыслица становится максимально непочтительной, когда имеет дело с ухудшением состояния и концом состарившихся и неподдающихся восстановлению «вещей». В большинстве своем это животные: «старая серая кобыла», которая «теперь уже не та, что прежде», или «старый красный петух», который «не может кричать кукареку так, как раньше», или серая гусыня тетушки Нэнси:

Порадуем тетушку Нэнси:

Гусыня ее умерла,

Чтоб сделать себе перину,

Она ее так берегла!

Гусята кричат безутешно;

Хоть мама их долго жила,

Одно перо на макушке —

Вот все, что она нажила.

Горькая и в то же время бесшабашно веселая ирония в этом последнем стишке относится к тем дням, когда, согласно Дж. A. Ломакс, «перина из гусиного пуха была самой важной принадлежностью для сна, поскольку она убаюкивала вас в своих „объятиях“ одновременно укрывая почти полностью». Иногда, однако, бесшабашно радостное избавление открыто связывается с людьми:

Жена умерла, о Боже, о Боже,

Жена умерла, о мой Бог!

Умерла — и всерьез!

Я смеялся до слез —

Вновь свободен я, вновь одинок!

Авторы подобных сочинений будто говорят: «Все! Надоело!» и «Не будь таким серьезным». Чтобы открыть истинный дух американских песен, в большинстве своем их нужно петь, направляясь куда-то пешком, танцуя или что-то делая. Здесь вечное движение сливается с веселыми намеками на приемы повседневной работы, выражая кредо американца — веру в волшебное освобождение посредством перемены мест, вещей и занятий.

Ковбойские песни, отражающие одну из последних разновидностей единственного в своем роде девиантного образа жизни рабочих, осваивающих новые области, показывают совершенный синтез характера работы и эмоциональной экспрессии. Пытаясь укротить брыкающуюся и становящуюся на дыбы полудикую лошадь и следя за тем, как бы не потерять хладнокровие из-за страха или гнева, проводя свое стадо по горячей и пыльной тропе и заботясь о том, как бы не загнать и не пере-возбудить бычков, чтобы доставить их на бойню без потери живого веса, ковбой погружался в монотонное пение, из которого и вышли варианты народной песни. С начала и до конца ритм и мотив «горестного стенания ковбоя» остается свидетельством того, что для него нет пути назад. Хорошо известны «выдавливающие слезу» песни ковбоя, который никогда больше не увидит ни мать, ни «дорогую сестру», который вернется к возлюбленной лишь для того, чтобы снова оказаться обманутым. Но еще большее распространение в ковбойских песнях получает совершенно неожиданный факт, а именно что этот «мужчина из мужчин» в своих песнях оказывается в некоторой степени матерью, учителем и нянькой для своих «малявок»[12], которых он вел к месту их ранней смерти:

Ваша мать выросла далеко от Техаса,

Где растет дурман и репейник,

Поэтому вас мы будем кормить кактусом и колой,

Пока вы не будете готовы для Айдахо.

Он поет успокаивающие песни своим «малявочкам», когда они бегут ранними сумерками через прерию, наполняя ее топотом тысяч маленьких копыт:

Помедленнее, мои малявочки, не толпитесь,

Я устал от ваших скитаний по всей равнине,

Вы стоите как раз на лугу,

Так ешьте не спеша,

Вам нельзя все время бежать,

Помедленнее, мои малявочки, помедленнее.

И хотя он протестует, уверяя, что «это ваша беда, а вовсе не моя», ковбой чувствует себя идентифицированным с этими бычками, которых клеймил, кастрировал и пас вплоть до того момента, когда они были готовы к отправке на бойню:

Нет у вас отца, нет у вас матери,

Вы оставили их, когда отправились скитаться,

Нет у вас сестры, нет у вас брата,

Вы совсем как ковбой — всегда вдали от дома.

Американская песня своими мелодиями подтверждает тоску по прошлому, даже если в словах часто выражает нарочитый и упрямый парадокс: отрицание веры в любовь, отрицание потребности в доверии. Таким образом она становится более интимной декларацией независимости.

В Америке образ свободы опирается на доводы того североевропейца, который, убежав от феодальных и религиозных законов, отрекся от своей родины и основал новое государство и конституцию на главном принципе предотвращения возрождения автократии. Конечно, позже этот образ развился в направлениях, совершенно непредсказуемых для первых поселенцев, хотевших лишь восстановить на американской земле Новую Англию, с теми же необычайно привлекательными деревнями, но с бо́льшим простором для свободомыслия. Они не могли предвидеть вечный неистовый зов этого континента, который никогда не был чьей-то родиной, но который с его крайне суровым «единовластием» стал для них змеем-искусителем. В Америке природа сродни самодержавию: «она не просит позволения, она велит». Размеры и суровость страны, а также важность миграции и транспортировки помогли создать и развить идентичность автономии и инициативы, идентичность того, кто «меняет места и работу в надежде на лучшее будущее». В историческом плане четко определенное прошлое без особых колебаний отбрасывалось ради неопределенного будущего. В географическом плане миграция была повсеместным явлением. Наконец, в социальном плане шансы и возможности заключались в смелости и удаче, в том, чтобы полностью использовать каналы социальной мобильности.

Тогда вряд ли можно считать случайным совпадением, что психоанализ нашел на самом дне весьма специфическое душевное беспокойство, характерное для отказа от матери и одновременно брошенности ею. В общем, американцы не воспринимают «эту страну» как «родину» в нежном, ностальгическом смысле «страны предков». «Эту страну» они любят почти с горечью и на удивление неромантично и реалистично. Риторика может подчеркивать особое значение тех или иных районов проживания, но более глубокая преданность связывается с добровольными объединениями и возможностями, означающими уровень достижения, а не местную принадлежность. Сегодня, когда существует большой спрос на дома в крайне ограниченных по доступности районах, многие люди испытывают моменты наивысшего облегчения за игровым столом казино, в барах, в автомобиле, в кемпинге или в прицепной кабине трейлера, воображая, будто они ничем не ограничены и вольны оставаться или продолжать движение. Ни в какой другой стране население не путешествует дальше и больше американцев. После войны ветеранов, решивших начать новую жизнь в местах, отличных от их городских домиков, о которых они мечтали на передовой, оказалось в Америке больше, чем в любой другой стране. Для многих американцев хотя и верно, что «в гостях хорошо, а дома лучше», все же важно, чтобы была возможность взять дом с собой или найти его точную копию за тысячи миль от оригинала. Тот, у кого местожительство лучше всего подходит для того, чтобы оставаться дома, вероятно, путешествует больше всего.

Но овладевая просторами обширного континента, американцы также учились контролировать другого автократа, с которым эти «сыновья свободы» неожиданно столкнулись, а именно машину.

Автократию континента и автократию машины обязательно нужно учитывать, когда принимаешься за изучение или критику американских методов детского воспитания, в результате которых ребенок не слишком тоскует по прошлому, однако остается преданным, самостоятельным, надежным, индивидуалистичным и предсказуемым. Утверждение, будто такие методы начинаются с систематического материнского «отвергания», по своей природе не более чем фольклор, который нужно прослеживать до фактов, порожденных необходимостью, и фантазий, рожденных потребностью. Мужчинам и женщинам, желавшим во что бы то ни стало вписываться в образ самосозидаемого человека и самосозидаемой личности, создававшим и «приспосабливавшим» свою эго-идентичность по мере того, как они продвигались к намеченным целям, была практически не нужна опекающая материнская любовь. Более того, когда они получали такую любовь в детском возрасте, позднее приходилось отказываться от признания этого. В тех случаях, когда «мамочка» не существовала, ее приходилось изобретать, так как историческое значение «хватки» в этой стране таково, что мужчина, чтобы встать на ноги в сильно меняющемся мире, должен поддерживать себя за счет собственных сил и способностей.

Поскольку Джон Генри родился после того, как накормили собак, он и на ноги встал прежде, чем получил свою первую еду. Принимая во внимание континент, на который он вступил, и стоявшие перед ним задачи, можно сказать, что его первые часы в этом мире были многозначительными, хотя и экстремальными, по общему согласию. Но что будет делать Джон Генри в двубортном деловом костюме? Что случится с его «железными кишками», когда он будет вынужден служить машинам и увязнет в безликой машинной современной жизни?

4. Юноша, босс и машина

Юность — это возраст окончательного установления доминирующей позитивной идентичности эго. Именно тогда будущее, в обозримых пределах, становится частью сознательного плана жизни. И именно тогда возникают сомнения, независимо от того, антиципировалось ли это будущее в более ранних ожиданиях или нет.

Проблема, предлагаемая физиологическим созреванием, была убедительно изложена Анной Фрейд.

«Физиологический процесс, отмечающий достижение физической половой зрелости, сопровождается стимуляцией инстинктуальных процессов… Агрессивные импульсы усиливаются до полной неуправляемости, голод становится прожорливостью, а озорство латентного периода превращается в криминальное подростковое поведение. Оральные и анальные интересы, долго скрывавшиеся в глубине, вновь выходят на поверхность. Привычки к чистоте и опрятности, с таким трудом приобретаемые в латентный период, уступают место получению удовольствия от грязи и беспорядка, а вместо скромности и отзывчивости мы обнаруживаем склонность к саморекламе, грубость и жестокость по отношению к животным. Характерные реакции, которые, казалось, прочно вошли в структуру эго, грозят разлететься на куски. В то же время старые, давно исчезнувшие стремления возвращаются в сознание. Эдиповы желания реализуются в форме фантазий и грез, в которых они почти не подверглись искажению; у мальчиков идея кастрации, а у девочек зависть к пенису вновь становятся центром интересов. Во вторгающихся силах очень мало новых элементов. Их бешеный натиск просто еще раз выносит на поверхность знакомое содержание ранней инфантильной сексуальности маленьких детей».

Здесь проблема представлена в виде эго индивидуума, которое кажется оккупированным, вновь мобилизованным и накопившим значительные силы «оно» как бы из враждебного внутреннего мира или, скорее, с отдаленной периферии внутреннего мира. Наш интерес направлен на величину и качество поддержки атакуемого таким образом юношеского эго, какую можно ожидать со стороны внешнего мира людей. Это вопрос о том, получают ли защитные механизмы эго вместе с развитыми на ранних стадиях фрагментами идентичности необходимые дополнительные средства к существованию. В то же время регрессирующих и растущих, бунтующих и созревающих молодых людей заботит прежде всего то, кто и каковы они в глазах более широкого круга значимых лиц по сравнению с их собственными представлениями о себе и как связать ценимые ранее мечты, особенности характера, роли и навыки с профессиональными и половыми прототипами теперешней поры.

Опасность этой стадии — смешение ролей. Бифф (Biff) сформулировал ее в «Смерти коммивояжера»: «Послушай, ма, я просто не в силах удержаться. Я не могу ухватиться ни за один тип жизни». Там, где такая дилемма основана на сильном предыдущем сомнении по поводу своей этнической или половой идентичности, вовсе не редки делинквентные и откровенно психотические эпизоды. Юноша за юношей, сбитые с толку принятыми ролями, навязанными им неумолимой стандартизацией американской юности, совершают побег в той или иной форме: бросают школу и работу, не возвращаются домой ночью или скрываются за эксцентричным и неприступным душевным состоянием. В том случае, когда такой юноша — «делинквент», его сильнейшей нуждой, а часто и единственным спасением, является отказ со стороны старших товарищей, консультантов и судейских чиновников дополнительно определить его место в типизации, быстро поставив диагноз и дав ему социальную оценку. Но особые динамические состояния юношества при этом игнорируются. Самой большой услугой с их стороны может быть отказ «конфирмовать» юношу в его криминальности.

Среди молодых американцев с рано определившейся идентичностью есть тип тинейджера (мужского пола), который я попытаюсь эскизно набросать на фоне его социального окружения. Мой метод — клиническое описание «типа»; но этот молодой человек не пациент, более того — он далек от этого. Фактически он не представляет никакого интереса для психоаналитиков. Возможно, по этой самой причине нам следует найти средства для его вдумчивого изучения, поскольку ограничить наше понимание теми, кто отчаянно в нас нуждается, означало бы чрезмерно сузить свой кругозор.

Семья — англосаксонская, умеренные протестанты, из класса служащих. В ней живет молодой человек интересующего нас типа тинейджера — высокий, худощавый, мускулистый. Он робок, особенно с женщинами, и скуп на эмоции, как будто бережет себя для чего-то. Однако его редкие ухмылки показывают, что в основном он доволен собой. Среди сверстников может быть шумным и неистовым; с младшими детьми — добр и осторожен. Его цели нечетко определены: они имеют некоторое отношение к действию и движению. Его идеальные прототипы в мире спорта, по-видимому, соответствуют таким потребностям, как тренированная локомоция, справедливость в агрессии, беззастенчивая самореклама и потенциальная маскулинная сексуальность. Невротическая тревога избегается за счет сосредоточения на ограниченных целях, вписывающихся в рамки закона. Говоря языком психоанализа, доминирующим защитным механизмом здесь является самоограничение.

Его мать — до некоторой степени «мамочка». Она может быть резкой, крикливой и карающей. Вероятно, она скорее сексуальна, чем фригидна. Отец же, проявляя необходимую жесткость в делах, робок в близких взаимоотношениях и не рассчитывает на слишком уважительное отношение к себе в семье. Таких родителей в наших историях болезни до сих пор помечают как патогенных, хотя совершенно ясно, что они всего лишь олицетворяют некий культурный шаблон. То, как они повлияют на ребенка, зависит от ряда переменных, для которых не существуют клинические термины. Что касается матери, демонстрирующей некоторое презрение к мужской слабости, то она больше бранится, чем на самом деле сердится. У нее есть мужской идеал, унаследованный от семьи, в которой она родилась. Обычно это ее отец, и она дает понять своему сыну, что у него есть шанс приблизиться к этому идеалу. Она достаточно мудра (а иногда ленива или довольно равнодушна), чтобы передать его мальчику независимо от того, хочет ли он жить согласно этому идеалу или нет. Но самое важное — ей не свойственна гиперопека. В отличие от матерей, которые побуждают, но не отпускают (они-то и относятся к патогенным, гиперопекающим матерям), она чрезмерно не привязывает сына к себе и обычно дает своим детям в возрасте от 13 до 19 лет свободу на улице, на спортивной площадке и даже на затягивающихся иногда до утра вечеринках. Отца уговаривают не волноваться и дать ему свою машину или, точнее, «машину», так как другой у них просто нет. Надо полагать, эта мать знает, как далеко может зайти ее сын в сексуальных отношениях, поскольку, не осознавая этого, она знает, что изгнала первородного дьявола из своего ребенка, когда тот был еще маленьким. В его раннем детстве она осмотрительно ограничивала сексуальную и эмоциональную стимуляцию малыша.

Я уже указывал, насколько определенный недостаток материнской опеки у таких матерей может иметь историческую основу не только в религиозном пуританстве, но и в бессознательном возобновлении исторических условий, в которых сыну было опасно придавать больше значения прошлому, чем будущему. Опасно основывать свою идентичность на привязанности к дому, где прошло его детство, и на исключении возможной миграции в поисках лучшей судьбы. Опасно даже прослыть «сосунком» вместо обретения статуса человека, научившегося переносить в известных пределах лишения и одиночество.

Обсудили мы и развитие базисного телесного самоощущения, связанного с взаимным регулированием в системе «мать — ребенок». Части тела ощущаются как «мои» и «хорошие» в той степени, в какой раннее окружение ребенка сначала берет их под свою опеку, а затем, с должными коннотациями, постепенно препоручает их заботам малыша. Области сильнейшего конфликта остаются областями, резко разъединенными с телесным самоощущением, а позднее — с идентичностью индивидуума. Они продолжают беспокоить подростка, организм которого быстро растет, и заставляют его испытывать чрезмерный интерес к ним, смущение и периоды утраты контакта с органами своего собственного тела. Несомненно, что этот подросток в своих самых интимных чувствах отделен от своих половых органов. Их все время называли «собственными», но не в том смысле, что они были его частной собственностью, а скорее потому, что даже для него они были слишком секретными, чтобы их касаться. Он с ранних пор привык бояться утраты половых органов, этот страх был для него почти будничным. И в соответствии с общим ограничением эго — своим излюбленным механизмом защиты — он отделил себя от них. Конечно, он не сознает этого. Энергичные физические упражнения помогают ему сохранять образ тела интактным и дают возможность пережить свою интрузивность в спортивных соревнованиях.

Качество независимости эго, как мы уже говорили, зависит от согласованного определения личных привилегий и обязанностей в детстве. В ходе последних событий, затрагивающих нашего подростка, разнообразные факторы ослабляли оковы привилегий и обязанностей, в согласии и борьбе с которыми ребенок может развивать свою самостоятельность. Среди таких факторов — уменьшение размера семей и ранняя дрессура кишечника. Большая группа братьев и сестер способна позаботиться о надлежащей самоорганизации. Действительно, существует равенство в распределении привилегий и обязанностей для «слишком маленьких» и «уже достаточно больших». Большая семья, в которой ставятся такие цели, служит хорошей школой демократии, особенно если родители постепенно ограничивают себя твердой позицией консультанта. Малые семьи, наоборот, подчеркивают такие различия, как пол и возраст. Следуя моде на раннее приучение к чистоплотности, аккуратности и пунктуальности, отдельные матери в малых семьях нередко ведут с каждым ребенком по очереди настоящую партизанскую войну, основанную на хитрости, запугивании и стойкости сторон. В свое время мать нашего героя решительно поддерживала научное утверждение: лучше всего «вырабатывать условные рефлексы» у ребенка как можно раньше, до того, как это дело может осложниться его мышечной амбивалентностью. Для нее имело смысл надеяться, что раннее воспитание приведет к автоматической уступчивости и максимальной эффективности с минимумом трений. В конце концов, действует же этот метод на собаках. С психологией «бихевиориста» ее поры она не приняла во внимание одно обстоятельство: собак дрессируют, чтобы они отслужили свой срок человеку и умерли. Им не нужно будет объяснять своим щенкам то, что им объясняли их хозяева. Дети же должны, в конечном счете, воспитывать своих собственных детей, а любое обеднение их импульсивной жизни с целью избежать трений должно рассматриваться как возможная подверженность целого ряда поколений различным жизненным осложнениям. Поколения будут зависеть от способности каждого производящего потомство индивида смотреть в лицо детям с осознанием того, что он смог уберечь жизненный энтузиазм от конфликтов своего детства. Принципы раннего воспитания с самого начала не работают гладко, потому что требуют неослабных усилий со стороны родителей. В итоге воспитание оказывается, скорее, дрессурой родителя, чем ребенка.

Таким образом, наш мальчик обрел «регулярность», но при этом выучился ассоциировать еду и стул с беспокойством и поспешностью. Его запоздалая кампания за телесную независимость началась поэтому в условиях, вызывающих смущение и замешательство, и это при наличии у него исходного дефицита способности выбирать, поскольку его сфера контроля была захвачена еще до того, как он мог возражать или соглашаться исходя из разумного свободного выбора. Я хотел бы со всей серьезностью заявить, что раннее приучение к туалету и другие мероприятия, изобретаемые для формирования условно-рефлекторных реакций у ребенка до появления у него способности к саморегуляции, возможно, образуют самую сомнительную традицию в воспитании детей, а ведь детям предстоит решительно и свободно изъявлять свою волю в качестве граждан. Именно здесь машинный идеал «функционирования без трения» вторгается в демократическую среду. Значительная доля политической апатии может иметь свой источник в том общем ощущении, что все вопросы, казалось бы, оставляющие выбор, так или иначе уже решены заранее. И такое действительно случается, когда влиятельные группы электората уступают этому ощущению, поскольку усвоили взгляд на мир как на место, где взрослые говорят о выборе, но «улаживают» дела таким образом, чтобы избежать явных трений.

Что касается так называемой «эдиповой стадии», когда «ребенок идентифицируется с супер-эго родителей», здесь важнее всего, чтобы супер-эго вносило максимум коллективного смысла исходя из идеалов дня. Супер-эго довольно плохо подходит на роль простого регулятора, так как оно навсегда сохраняет в душе связь «большого-и-сердитого взрослого» и «маленького-но-плохого ребенка». Патриархальная эпоха эксплуатировала универсальный эволюционный факт интериоризованного и бессознательного морального «правительства» вполне определенными способами, тогда как другие эпохи использовали его иначе. Отцовская эксплуатация, по всей вероятности, ведет к подавленным чувствам вины и страха кастрации в результате бунта против отца. Материнская же сосредоточивается на чувствах обоюдного разрушения и взаимной покинутости. В таком случае, каждая эпоха должна находить свой способ обращения с супер-эго как универсально данной потенциальностью для внутреннего, автоматического сохранения универсальной внешней дистанции между взрослым и ребенком. Чем более идиосинкразично это отношение и чем менее адекватно родитель отражает изменяющиеся культурные прототипы и институты, тем глубже будет конфликт между эго-идентичностью и супер-эго.

Однако самоограничение избавляет нашего мальчика от многих нравственных мук и терзаний. Скорее всего, он в хороших отношениях со своим супер-эго и сохраняет их в отрочестве и юности благодаря искусному устройству американской жизни, которая рассеивает идеал отца. Мужской идеал мальчика редко связывается с его отцом (каким он предстает в повседневной жизни). Обычно это дядя, друг семьи или дедушка, причем в том виде, как их преподносит ему (часто неосознанно) его мать.

Дедушка, сильный духом и телом мужчина (в полном соответствии с широко распространенным американским идеалом — еще одна смесь факта и вымысла), всю жизнь искал новых и сложных дел в совершенно самостоятельных и отдаленных областях и регионах. Когда исходный вызов бывал удовлетворен и дело налажено, он передавал его другим и двигался дальше. Жена видела его только по случаю зачатия (очередного) ребенка. Сыновья не могли угнаться за ним и оставались «на обочине», как респектабельные поселенцы. Лишь дочь могла сравниться с ним, да и внешне походила на него. Однако ее весьма выраженная маскулинная идентификация не позволяла ей взять в мужья человека столь же сильного, как ее могучий отец. Обычно она выходила за того, кто в сравнении с отцом казался слабым, зато был верным и остепенившимся. Но сама во многих отношениях рассуждала и говорила, как дед, даже не представляя, сколь упорно она принижает оседлого отца своих детей и порицает недостаточную мобильность семьи — географическую и социальную. Тем самым она создает у сына конфликт между оседлыми привычками, формируемыми по ее настоянию, и дерзкими, авантюристическими чертами характера, которые сама же и поощряет его развивать. Во всяком случае, ранний «эдипов» образ огромного и всесильного отца и владельца матери ассоциируется с мифом о дедушке. Оба становятся глубоко бессознательными и остаются таковыми при доминирующей потребности научиться тому, как быть справедливым братом, ограниченным и ограничивающим в правах, но вместе с тем жизнеспособным и оказывающим поддержку. Отец в известной степени освобождается от обид и возмущения сына, если только он, конечно, не оказывается «устаревшим», отчужденным или относящимся скорее к разряду «боссов». И, если это не так, он тоже становится скорее старшим братом, чем отцом. Таким образом, значительная доля сексуального соперничества, подобно сексуальности вообще, исключалась из осознания.

Эти мальчики, насколько я помню, уже в раннем подростковом возрасте довольно высоки, часто выше своих отцов. И над этим они немного снисходительно подшучивают. Кажется, в Америке между отцом и сыном развивается нечто похожее на «отношения подшучивания» у индейцев. Такое подшучивание часто направляется на ту пограничную область поведения, где можно надеяться «выйти сухим из воды», то есть ускользнуть от бдительных глаз матери. Это создает прочную взаимную идентификацию, помогающую избежать любой открытой оппозиции и любого явного конфликта намерений. Сновидения мальчиков указывают на то, что их физическая удаль и независимая идентичность пробуждают в них тревогу, ведь в то время, когда они были маленькими, они боялись тех же самых отцов, казавшихся тогда мудрыми и могущественными. Образно говоря, они как бы балансировали на туго натянутой проволоке. В том случае, если они сильнее своих реальных отцов или в чем-то серьезно расходятся с ними, они будут жить согласно тайным идеалам или, на самом-то деле, согласно ожиданиям своих матерей. Но стоит им только как-нибудь показать, что они слабее того всемогущего отца (или деда), который запечатлен в образе их детства, как они освобождаются от тревоги. Таким образом, они становятся хвастливыми и жестокими в одном, но могут быть на удивление добрыми и прощающими в другом.

Когда отец заинтересован в развитии инициативы сына, общее согласие между ними побуждает его также проявлять сдержанность там, где ему, возможно, приходится спорить с ним. В связи с этим будущему придается особое значение по сравнению с прошлым. Если сыновья в своем групповом поведении, по-видимому, устремляются в погоню за еще одной степенью американизации, то долг отца — позволить им действовать по-своему. Благодаря близости к ритму современной жизни и техническим проблемам ближайшего будущего, дети в некотором смысле «мудрее» родителей. Действительно, многие дети обнаруживают больше зрелости во взглядах на проблемы повседневной жизни, чем их родители. Отец таких мальчиков не прячет свою относительную слабость под маской надутых патриархальных претензий. Если он разделяет с сыном восхищение каким-то идеальным типом, будь то бейсболист, промышленник, комик, ученый или мастер родео, потребность сына походить на идеал акцентируется без отягощения ее проблемой поражения отца. Если отец играет с сыном в бейсбол, то вовсе не для того, чтобы произвести на него впечатление, будто он, отец, приближается к совершенству широко популярного идеального типа (вероятнее всего, он к нему не приближается). Скорее, он играет с сыном, чтобы показать, что в этой игре они оба идентифицируются с таким типом и что у мальчика всегда есть желанный для обоих шанс больше приблизиться к идеалу, чем это удалось сделать его отцу.

Все сказанное отнюдь не исключает того, что отец обладает потенциалом настоящего мужчины, однако он проявляет его преимущественно вне дома: в делах, в автопутешествиях и в своем клубе. По мере того как сын начинает узнавать об этой стороне жизни отца, его сыновняя привязанность окрашивается новым, почти изумленным уважением к нему. Между отцом и сыном возникают дружеские отношения.

Тем самым братские образы — смело или робко — заполняют щели, оставляемые распадающимся патернализмом. Отцы и сыновья бессознательно содействуют развитию отношений братства, которые, вероятно, опережают противодействующее возвращение более патриархальных эдиповых отношений, не приводя, с другой стороны, к общему обеднению взаимоотношений между отцом и сыном[13].

Каким образом семья готовит мальчика к демократии? Если понять этот вопрос слишком буквально, едва ли кто-то осмелится на него ответить. У мальчика нет никакого политического сознания. Он даже не знает ничего похожего на негодование в том позитивном смысле, когда человек начинает остро сознавать нарушение какого-то принципа, за исключением возмущения нечестностью. В начале жизни она принимает форму ощущения, что у него хитростью выманивают «право первородства», когда старшие и младшие братья и сестры, исходя из своего более высокого или низкого положения в семье, требуют особых привилегий. Болезненно усваивая меру долга и привилегий, связанных с силой и слабостью, он становится заядлым спорщиком по поводу честности-нечестности, преимущественно в спортивных играх, и это единственный предмет, который мог бы вызвать негодование и любого рода «боссизм».

«Никто не в праве так обращаться со мной» — вот лозунг подобного протеста. Это аналог героической чести или достоинства, прямоты или честности жителей других стран. Хотя наш мальчик может с усмешкой присоединиться к некоторым намекам на более низкое происхождение или положение, на самом деле ему несвойственна нетерпимость: большей частью его жизнь слишком защищена и «ограничена», чтобы поставить его перед личным решением этой проблемы. В тех случаях, когда он все же сталкивается с подобной проблемой, то решает ее, опираясь на понятие дружбы, а не гражданства. Ведь это привилегия, а вовсе не долг — благосклонно относиться к любому приятелю. Что касается «общего гражданства», то он постигает концепцию поведения школы, которая руководствуется этим названием, однако он не связывает его с политикой. В других отношениях он сомнамбулически движется в лабиринте неопределенных привилегий, лицензий, обязательств и обязанностей. Ему хочется неопределенного, общего успеха, и он счастлив, если может добиться его честно или хотя бы не сознавая нечестности. В связи с этим нужно сказать, что наш мальчик, обычно по невнимательности и из-за ограниченного видения, а часто по легкомыслию, причиняет огромный вред своим менее удачливым темнокожим сверстникам, которым отказывает от дома, исключает их из своего круга и не подпускает к себе, поскольку смотреть им в лицо и считаться с ними как с реально существующими людьми означало бы для него иметь постоянный источник смутного беспокойства. Он игнорирует их, хотя мог бы содействовать их участию в американской идентичности, относясь более серьезно к простому социальному принципу: раз никто не вправе так обращаться со мной, то никто не должен так обращаться ни с кем другим.

Однако я смею утверждать, что семейная жизнь этого мальчика скрывает в себе больше демократии, чем кажется на первый взгляд. Возможно, она не связана с демократией исторических трудов и газетных передовиц, зато отражает ряд тенденций, характеризующих демократический процесс как он есть, с его светлыми и темными сторонами и перспективами развития. Я должен здесь указать на одну из тех конфигурационных аналогий между семейной жизнью и национальными нравами, которые с трудом укладываются в какую-то теоретическую систему, но кажутся в высшей степени релевантными.

«В настоящее время неписаное, но твердое правило Конгресса состоит в том, что при обычных обстоятельствах ни один важный блок никогда не будет провален при голосовании по любому вопросу, затрагивающему его собственные жизненные интересы». Эта формулировка относится, конечно, к политическим интересам различных групп (аграрному блоку, финансовому, лейбористскому и т. д.), которые используют двухпартийную поляризацию — и сами применяют ее. Время от времени они способствуют продвижению позитивного законопроекта, но чаще — что иногда гораздо важнее — предотвращают появление нежелательного закона. Возможно, что в результате позитивного законотворчества получится хороший закон, однако он прежде всего не должен быть неприемлемым для любых важных блоков (так же, как кандидат в президенты может быть потенциально великим человеком, но при этом должен быть человеком, приемлемым для любого крупного блока избирателей). Этот принцип не только удерживает любую группу от абсолютного господства, но и спасает каждую из них от попадания в полное подчинение.

Подобным же образом американская семья склонна стоять на страже права каждого ее члена, включая родителей, на соблюдение своих жизненных интересов. Фактически каждый член семьи по мере того, как он взрослеет и изменяется, отражает разнообразие внешних групп и их изменяющихся интересов и потребностей, а именно профессиональной группы отца, клуба матери, подросткового круга и первых друзей их детей. Интересы этих групп определяют границы привилегий индивидуума в его семье, и эти же группы выступают в качестве судей данной семьи. Чувствительным приемником изменяющихся стилей жизни в округе и чувствительным арбитром их столкновения в доме является, конечно, мать. И я полагаю, что эта необходимость выполнять функцию семейного арбитра служит еще одной причиной того, почему американская мать инстинктивно боится окружать своих детей наивной животной любовью. Такая любовь при всей своей безыскусности способна быть избирательной, несправедливой и может ослабить решимость ребенка искать общества равных себе сверстников, чего семья не в состоянии ему обеспечить, да и не должна этого делать. Мать остается, в известном смысле, выше партий и интересов. Ей приходится присматривать за тем, чтобы каждая партия и каждый интерес развивались как можно сильнее — до тех пор, пока она не будет вынуждена наложить вето на интерес кого-то из членов семьи или на интересы семьи в целом. В таком случае здесь мы должны надеяться найти рациональное обоснование множества форм деятельности и бездействия. Они представляют собой не столько то, что каждому хочется делать, сколько то, что из всего доступного арсенала действий в наименьшей степени вызывает протест любого имеющего к этому отношение. Конечно, подобное внутреннее соглашение легко нарушается любой демонстрацией законного имущественного права, особого интереса или интереса меньшинства, и именно по этой причине ведется множество мелких споров всякий раз, когда интересы сталкиваются. Семья добивается успеха, когда в решении спорного вопроса достигает «согласия большинства», даже если оно дается без особого желания, постепенно подрывается частыми решениями в пользу интересов одной группы, будь то родители или дети. Эти взаимные уступки сокращают до крайней степени деление семьи на неравных партнеров, которые могут требовать привилегий на основании возраста, силы, слабости или добродетели. Вместо этого семья становится своего рода тренировочной площадкой для выработки терпимости к различным интересам, но не к разным людям; симпатия и любовь имеют с этим мало общего. Как открыто любящего, так и откровенно ненавидящего удерживают от «выяснения отношений», потому что крайние проявления чувств могли бы ослабить равновесие семьи и шансы каждого ее члена. Важнее всего — накапливать притязания на будущую привилегию, которые можно подкрепить сделанными в прошлом уступками.

Значение этого механизма, конечно, целиком заключается в автоматическом предотвращении автократии и неравенства. Американская семья воспитывает, в целом, лишенных диктаторских замашек людей, готовых вести торг и пойти на компромисс. Этот механизм исключает полную безответственность и делает редкими открытую ненависть и войну в семьях. Он также полностью исключает для американского юноши возможность стать тем, кем его братья и сестры легко становятся в других крупных странах — не идущим на компромиссы идеологом. Никто не может быть абсолютно уверен в своей правоте, но каждый должен идти на компромисс ради своего шанса в будущем.

Здесь существует прозрачная аналогия с двухпартийной системой: американская политика не становится, в отличие от европейской, «прелюдией гражданской войны». Она не может стать ни полностью безответственной, ни абсолютно диктаторской, и она не должна пытаться быть логичной. Это зыбкое море остановок и равновесий, в котором должны тонуть бескомпромиссные абсолюты. Опасность в том, что такие абсолюты могут быть потоплены в приемлемых для всех банальностях, а не в продуктивном компромиссе. В семьях соответствующая опасность состоит в том, что интересы, которые не являются неприемлемыми для всей семьи, становятся областями настолько свободными от реальных разногласий, что семейная жизнь оказывается институтом для грез наяву, где каждый член семьи настраивается на свою излюбленную радиопрограмму или укрывается за журналом, представляющим для него интерес. Общий низкий тонус взаимной ответственности может лишить модель «согласия большинства» ее исходного протеста и, следовательно, ее титула.

В то время как в Европе юность обычно приводила к конфликту с отцом и к неизбежности бунта или подчинения (либо, как мы увидим в главе о Германии, сначала бунта, а затем подчинения), в американской семье в целом нет никакой необходимости в таком напряжении сил. Юношеские отклонения в поведении молодого американца не затрагивают, по крайне мере открыто, ни отца, ни проблему власти, а сосредоточиваются, скорее, на его сверстниках. Молодому человеку присуща делинквентная жилка, как и его деду в те дни, когда законы отсутствовали или не работали. Она может выражаться в неожиданных поступках, например, в опасном вождении машины или легкомысленном разрушении и порче чужого имущества — индивидуальной копии массового разграбления континента. Это неожиданно контрастирует с защитными механизмами аскетического самоограничения, пока не осознаешь, что проявляемая время от времени крайняя легкомысленность есть необходимое дополнение и предохранительный клапан самоограничения. И легкомысленность, и самоограничение «дают ощущение» самоинициированных. Они подчеркивают тот факт, что босса-то нет, и значит, нет надобности раздумывать. Наш молодой человек — антиинтеллектуал. Каждый, кто думает или переживает слишком много, кажется ему «подозрительным». Эта нелюбовь к чувству и мысли в известной степени производна от раннего недоверия к чувственности. Она означает некоторую атрофию американского юноши в этой сфере и, кроме того, выступает типичным проявлением общей экспериментальности, нежелания погружаться в размышления и принимать решение до тех пор, пока результаты свободного исследования ряда шансов, возможно, не заставят его задуматься.

Если этот молодой человек посещает церковь и, как я предполагаю, является протестантом, то он находит среду, не предъявляющую высоких требований к его способности проникаться идеями проклятия или спасения или даже простого благочестия. В жизни церкви он должен подтверждать себя открытым поведением, которое наглядно показывает послушание через самоограничение, таким образом заслуживая членство в братстве всех тех, чьи благо и удачу на земле узаконивает сам Господь Бог. Тогда принадлежность к церковной общине только облегчает положение, поскольку одновременно дает более или менее ясное определение социального статуса и статуса доверия в округе. И здесь социологи в своей несколько наивной и сухой критике «американской классовой системы», по-видимому, иногда упускают из виду существование в Америке исторической необходимости обретения в жизни округи и церковного прихода простора для форм деятельности, приемлемых для всех затрагиваемых ими индивидуумов. А это, в свою очередь, требует некоего изначального принципа отбора, достижения определенного единообразия. Без этого демократия просто не могла бы работать в США. Но социологи правы, указывая на то, что все же слишком часто членство в группах с более или менее ограниченным доступом, сектантство и идолопоклонничество приводят к замыканию в скорлупе братского объединения, где скорее еще больше злоупотребляют привычками семейной жизни, чем взращивают какой-либо политический или духовный плод.

Церковная община становится фригидной и наказующей «мамочкой», а Бог — «папочкой», который под давлением общественности не в силах уклониться от обеспечения тех его детей, что оказываются достойными благодаря самоограничительному поведению и соблюдению внешних приличий. Между тем первейшая обязанность братии — доказывать свою «платежеспособность» умеренностью в обращении друг с другом и направлением более энергичной тактики на «чужих».

Обсуждаемый здесь тип юноши не является истинным индивидуалистом и никогда не будет им. Кроме того, было бы трудно указать любого подлинного индивидуалиста в пределах зоны его личного опыта, если только им не окажется миф об отце его матери. Однако образ деда предается забвению, самосжимаясь с ходом времени, или, в лучшем случае, удерживается в состоянии ожидания до того дня, когда, став взрослыми мужчинами, эти юноши, возможно, сделаются «боссами», хозяевами чего-либо или кого-либо.

С такой индивидуалистической сердцевиной, осложненной к тому же ее передачей через мать, наш юноша не выносит профессиональных видов индивидуализма, проявляемого писателями и политиками. И не доверяет ни тем ни другим, поскольку они заставляют его испытывать неловкость, как если бы напоминали о чем-то таком, что ему нужно было сделать, но что конкретно — никак не вспомнить. Он не испытал или, точнее, не сталкивался ни с какой автократией, за исключением автократии собственной матери, которая к этому времени стала для него мамочкой в первоначальном и более сердечном смысле слова. Если же он и обижался на нее, то пытался это забыть.

Он сознает, что его старшая сестра — стройная, элегантная и уравновешенная — в присутствии матери при случае испытывает почти физическое недомогание. И он не может понять почему. Но это вроде как относится к области женских причуд, которые он осторожно обходит стороной. Он не знает и не хочет знать о бремени, которое сестра должна нести, становясь женщиной и матерью, но при этом избегая походить на одну женщину — собственную мать. Ибо она должна быть женщиной своего времени, обязанной всем самой себе; должна прокладывать себе дорогу в товарищеском соперничестве со всеми другими девушками, которые создают новые нормы и, в свою очередь, формируются ими. Маргарет Мид впечатляюще описала выпавшую на долю этих девушек тяжелую задачу: в полной мере беречь сердечную теплоту и сексуальную отзывчивость на протяжении всех лет соблюдения установленных приличий, даже когда естественность при случае должна быть показной. Кризис сестры обычно наступает, когда она становится матерью и когда перипетии воспитания ребенка по необходимости приводят к заметной инфантильной идентификации с ее матерью. «Мамочки» в ней гораздо меньше, чем было в ее собственной матери. Будет ли этот остаток иметь решающее значение, зависит от места проживания, социального класса и характера мужа.

Далее американский юноша, подобно юношам всех стран, вступивших или вступающих в эпоху машин, сталкивается с вопросом: «Свобода для чего? И какой ценой?» Американец чувствует себя настолько богатым в том, что касается возможностей свободного самовыражения, что часто уже не знает, от чего он свободен. Не знает и того, где он не свободен, так как не узнает своих местных автократов, когда встречается с ними. Он слишком озабочен тем, чтобы быть умелым и приличным.

Этот юноша обычно становится эффективным и порядочным лидером в работе со строго очерченными функциями, хорошим менеджером или специалистом и хорошим чиновником. В основном проводит время в развлечениях с «ребятами» из тех организаций, к которым принадлежит. Как образец он служит иллюстрацией того, что хоть в военное, хоть в мирное время плод американского воспитания можно узнать по сочетанию природных технических способностей, управленческой автономии, персонифицированного лидерства и ненавязчивой терпимости. Эти молодые мужчины поистине служат главным хребтом Америки.

Но разве они как мужчины не относятся на удивление безразлично к борьбе за высшую власть в нашей стране? Разве эти свободнорожденные сыновья не склонны быть необыкновенно наивными, откровенно оптимистичными и болезненно сдержанными в своих деловых отношениях с теми, кто управляет ими? Они знают, как взяться за незначительную задачу, могут пошуметь во время кутежа, но в целом почтительно сторонятся ценных предметов и явлений, независимо от того, выражаются ли они в долларах или громких словах. Теоретически они ненавидят автократов, но терпят проявления «боссизма», поскольку обычно неспособны провести различие между боссом (начальником) и «боссом». Мы уже неоднократно упоминали эту категорию, и теперь самое время открыто заявить о том, что есть босс и «босс», так же как есть мамочка и «мамочка». Мы используем оба слова без кавычек в их разговорном и теплом значении, как моя мамочка и мой хозяин (босс). А кавычками обозначаем «мамочек», способствующих «мамизму», о котором уже говорилось, и «боссов», придающих силу «боссизму», о котором мы теперь должны сказать несколько слов.

Дело в том, что старые автократы исчезли, а новые знают, как прятаться за двусмысленностью языка, наполняющей законодательные органы и ежедневную прессу, производственные споры и официальные приемы. «Боссы» — это создавшие сами себя автократы, и поэтому они считают себя и друг друга венцом демократии. В меру необходимости «босс» остается в рамках закона, а при малейшей возможности смело вторгается в пустое пространство, оставляемое свободомыслящими сыновьями в их стремлении ограничиваться справедливостью с другими. Он выискивает области, где закон умышленно не отмечен на карте (чтобы оставить возможность для задержек, балансов и поправок), и пытается пользоваться и злоупотреблять этим в своих целях. Он единственный, кто, говоря на языке автомобилистов, обгоняет и подрезает там, где другие оставляют немного пространства из соображений вежливости и безопасности.

Вовсе не дело вкуса или простой принцип заставляют меня присоединиться к тем, кто говорит об угрозе «боссизма». Я подхожу к этому вопросу с точки зрения психологии. Как я убедился, «боссы» и «машины» угрожают американской идентичности, а тем самым и психическому здоровью населения этой страны. Они являют собой для эмансипированных поколений, характеризующихся поисковой, экспериментальной идентичностью, идеал автократии безответственности. В них видят явно успешную модель «того, кто отмеряет себе исключительно по „деяниям“, по умению выйти сухим из воды и способности производить впечатление на других». Чистое «функционирование» они превращают в ценность, стоящую над всеми остальными ценностями. Обладая возможностями автократической власти в законодательных органах, промышленности, прессе и мире развлечений, они осознанно и неосознанно используют высший аппарат, чтобы обвести вокруг пальца сыновей демократии. Они процветают на сложности «машины», устройство которой умышленно сохраняется усложненным и запутанным, чтобы она могла оставаться зависимой от упорных профессионалов и экспертов по «кратчайшему пути к успеху». То, что эти люди сами работают, как машины, — предмет заботы их врача, психиатра или владельца похоронного бюро. Но то, что они смотрят на мир, как на машину, и управляют людьми, как машинами, представляет опасность для человека.

Взять хотя бы нашего юношу. В раннем детстве ему пришлось столкнуться с воспитанием, нацеленным на то, чтобы сделать его машиноподобным и точным как часы. Несмотря на подобную стандартизацию, он нашел возможности — в более позднем детстве — развить независимость, инициативность и трудолюбие, надеясь, что порядочность в человеческих отношениях, квалифицированность в специальных вопросах и знание фактов обеспечат ему свободу выбора в его поисках, а идентичность свободного выбора будет уравновешиваться его самопринуждением. Однако как юноша и как человек он оказывается лицом к лицу с превосходящими по силам «машинами», сложными, непонятными и бесстрастно диктаторскими в стандартизации его стремлений и вкусов. Эти «машины» работают на полную мощность, чтобы превратить его в потребительского идиота, беспечного эгоиста и раба эффективности, просто предлагая ему то, чего он сам, казалось бы, требует. Нередко он остается недоступным и сохраняет свою неприкосновенность, что в значительной степени будет зависеть от жены, которую он, как говорится, выбирает. В противном случае, кем еще он может стать, кроме как ребячливым джойнером или циничным мелким боссом, пытающимся выведать «секреты» боссов покрупнее, — или же невротиком, психосоматическим больным?

Ради своего эмоционального здоровья демократия не вправе позволить существующему положению дел развиться до такой стадии, когда смышленая, гордая своей независимостью и горящая инициативой молодежь должна оставлять вопросы законодательства, права и международных отношений, не говоря уже о проблемах войны и мира, на долю «посвященных» и «боссов»… Американская молодежь способна в полной мере обрести свою идентичность и жизнеспособность, лишь полностью сознавая автократические тенденции в этой и любой другой стране, когда они то и дело всплывают на поверхность из глубин меняющейся истории. И не только потому, что политическая совесть не может регрессировать без катастрофических последствий, но и потому, что политические идеалы составляют неотъемлемую часть развития в структуре совести, которое при их игнорировании неизбежно ведет к нездоровью.

Когда мы рассматриваем вопрос о том, каковы неизбежные последствия специфических опасностей, угрожающих эмоциональному состоянию американского народа, наше внимание привлекают две тенденции — «мамизм» и «боссизм», которые узурпировали место патернализма: «мамизм» — в альянсе с автократической суровостью нового континента, а «боссизм» — в союзе с автократией машины и «машин».

Психиатрическое просвещение начало разоблачать свойственный американцам предрассудок, будто для того, чтобы управлять машиной, нужно самому стать машиной, а чтобы воспитать хозяев машины, необходимо механизировать импульсы детства. Но хорошо бы еще уяснить, что гуманизация раннего детства в том виде, как ее проводят просвещенные акушеры и педиатры, должна иметь своего двойника в политике. Стоящим у власти мужчинам и женщинам нужно приложить все силы, чтобы преодолеть прочно укоренившуюся концепцию, будто человек ради собственного блага должен быть подвержен воздействию «машин» в политике, бизнесе, образовании и даже развлечениях. Американские юноши глубоко верят в действительно свободное предпринимательство. При средней уверенности они предпочитают рискнуть один раз по-крупному, чем сто раз рисковать по мелочам.

По той же самой причине они не замышляют бунта — по-видимому, опасаются тех, кто заставит замолчать их источники информации. Это обязывает нас защищать молодежь от обстоятельств, которые могут выставить их жесты свободных людей как притворные, а их веру в человека сделать иллюзорной и бездейственной.

Вопрос нашего времени заключается в том, каким образом наши сыновья могут сохранить свободу и разделить ее с теми, кого они должны считать равными исходя из новой технологии и более универсальной идентичности? Власть имущим совершенно необходимо отдать абсолютный приоритет над прецедентом и обстоятельствами, конвенцией и привилегиями единственному усилию, которое может сохранить демократическую страну здоровой, — попытке «призвать потенциальный интеллект молодого поколения» (Паррингтон).

Я очертил дилемму внуков людей, которые добились всего собственными силами, внуков самих повстанцев. В других странах молодежь до сих пор вовлечена в первые фазы революции против автократии.

Давайте обратимся к некоторым из исторических проблем юношества в таких странах[14].

Глава 9

Легенда о детстве Гитлера

Наиболее жестко борьбу нации за спасение идентичности эксплуатировали Адольф Гитлер и его сообщники, на протяжении десятилетия бывшие бесспорными политическими и военными хозяевами великого, трудолюбивого и старательного народа. Чтобы не дать этим специалистам по дешевым обещаниям превратиться в угрозу для всей западной цивилизации, были мобилизованы объединенные ресурсы промышленных государств всего мира.

В настоящее время Запад предпочел бы проигнорировать вопрос, который своим существованием бросает вызов идее линейного прогресса. Запад надеется, что после некоторой поддержки и наведения порядка оккупационными войсками эти же самые немцы снова станут легко приручаемыми, добропорядочными потребителями, что они вновь обретут стремление к культуре и навсегда забудут некогда охватившее их (в очередной раз) военное безумие.

Люди доброй воли должны верить в психологические, равно как и в экономические, чудеса. Однако я не думаю, что мы улучшаем шансы человеческого прогресса в Германии или еще где-либо, забывая слишком быстро о том, что произошло. Скорее, наша задача как раз в том, чтобы признать: черная средневековая, по сути, мистерия нацизма была всего лишь немецкой версией — великолепно спланированной и столь же великолепно проваленной — универсальной возможности нашей эпохи. Эта тенденция сохраняется, и фантом Гитлера рассчитывает на нее.

Народы, как и отдельные люди, характеризуются не только своей высшей точкой достижений цивилизации, но и точкой наименьшего сопротивления своей коллективной идентичности. Фактически их определяют дистанция между этими точками и ее качество. Национал-социалистическая Германия стала ярким примером того, что развивающаяся цивилизация потенциально подвергается опасности со стороны своего собственного прогресса, поскольку он раскалывает древнюю совесть, угрожает незавершенным идентичностям и высвобождает деструктивные силы, которые в это время могут рассчитывать на жесткую эффективность сверхправителей. Поэтому я возвращусь на один шаг назад в нашей истории и воссоздам здесь несколько формулировок, составленных рабочим органом правительства США в самом начале Второй мировой войны при подготовке к прибытию (какая самонадеянность!) первых военнопленных-нацистов. Некоторые из этих формулировок, возможно, выглядят уже устаревшими. Однако представленные здесь психологические проблемы не из тех, что исчезают за ночь, будь то в самой Германии или в Европе, центром которой она является. Во всяком случае, история учит только тех, кто не слишком спешит забывать. Я выберу в качестве своей темы самую сентиментальную, самую чарующую историю «Коричневого Дудочника»: сообщение о его детстве в «Майн Кампф».

«В этом маленьком, баварском по крови и австрийском по подданству городке на реке Инн, озаренном светом немецкого мученичества, жили в конце восьмидесятых годов прошлого века мои родители: отец — преданный государству чиновник, и мать, посвятившая себя заботам о доме и детях с неослабным любящим вниманием».

Структура предложения и его тональность указывают на то, что нам предстоит услышать волшебную сказку. Мы проанализируем ее как современную попытку создать миф. Но миф, будь он древним или современным, не есть ложь. Бесполезно пытаться доказывать, что он не имеет под собой фактической основы, как и заявлять, что его вымысел есть плутовство и вздор. Миф смешивает исторический факт и значимый вымысел таким образом, что эта смесь «звучит искренне» для какой-то области или эпохи, вызывая благочестивое изумление и пылкое стремление достичь желанной цели. Поверившие этому люди не станут оспаривать истинность или логику. Ну, а те немногие, которым не удалось избежать сомнения, обнаружат, что их рассудок парализован. Поэтому изучать миф критически — значит анализировать его образы и темы в связи с затрагиваемой областью культуры.

1. Германия

«В этом маленьком, баварском по крови и австрийском по подданству городке… озаренном светом немецкого мученичества…»

Гитлер родился в австрийском городке Браунау, неподалеку от немецкой границы. Он принадлежал к немецкому меньшинству Австрийской империи.

Именно здесь, в Браунау, горожанин по имени Пальм был расстрелян солдатами Наполеона за издание памфлета «В час величайшего унижения Германии», и этот факт Гитлер отразил в своей книге. Памятник Пальму стоит на центральной площади Браунау.

Конечно, во времена Пальма Германская империя еще не существовала. Некоторые из немецких государств были военными союзниками Наполеона. Но употребив всеобъемлющий, магический термин «Германия», Пальм, переданный австрийской полицией Наполеону, стал идолом националистического движения за великую Германию.

Отметив сопротивление Пальма и мученичество под гнетом зловещего Бонапарта, сказка продолжает описание героического противостояния юного Адольфа отцу, а также повествование о ненависти немецкого меньшинства к австрийскому императору. Маленький Адольф принадлежал, по собственным словам, к «тем, кто мучительно тосковал по времени, когда они смогут вернуться в объятия любимой матери» — Германии. Как раз здесь его образы и начинают включать в себя терминологию семейных отношений, которая открыто отождествляет его «эдипову» ситуацию с национальными проблемами его страны. Он выражает недовольство тем, что эта «любимая мать… юная империя» своим «трагическим союзом со старым мошенником — австрийским государством… санкционировала медленное уничтожение немецкой нации».

Мать Гитлера была на 23 года моложе его отца, и, как мы увидим, она, подобно любой добропорядочной женщине того времени, героически защищала мужа, который ее бил. Отец Гитлера был пьяницей и тираном. Поэтому и в национальных, и в семейных образах Гитлера само по себе напрашивается уравнение: молодая мать предает горящего желанием сына ради дряхлого тирана. Личный опыт маленького Адольфа, таким образом, смешивается с опытом немецкого национального меньшинства, отказывавшегося петь «Боже, храни императора Франца». Во время исполнения австрийского гимна его текст заменяли текстом песни «Германия превыше всего». Гитлер продолжает: «Прямым следствием этого периода было то, что, во-первых, я стал националистом; во-вторых, я научился ухватывать и понимать смысл истории… так что в пятнадцать лет я уже понимал разницу между династическим патриотизмом и народным национализмом».

Такое на вид безыскусное совпадение так легко (даже слишком легко) подводит к психоаналитической интерпретации первой главы «Майн Кампф» как невольной исповеди Гитлера об эдиповом комплексе. Эта интерпретация позволила бы предположить, что в случае Гитлера любовь к молодой матери и ненависть к старому отцу приняли болезненные размеры и что именно этот конфликт побуждал его любить и ненавидеть, принуждал спасать или уничтожать отдельных людей и целые народы, которые на самом деле «символизировали» его мать и его отца. В психоаналитической литературе встречались статьи, настаивающие на такой простой причинности. Однако чтобы стать успешным революционером, очевидно, требуется гораздо больше, чем наличие индивидуального комплекса. Комплекс создает первичный пыл. Но если он будет слишком сильным, то парализует революционера вместо того, чтобы воодушевить его. Впечатляющее использование родительских и семейных образов в публичных выступлениях Гитлера отличается той необычной смесью наивной исповеди и умной пропаганды, которая характерна для сценического гения. Геббельс знал это и верно направлял своего лающего хозяина почти до самого конца. Я не буду заниматься здесь обзором психоаналитической литературы, изображавшей Гитлера «психопатическим параноидом», «лишенным какой-либо морали садистическим младенцем», «сверхкомпенсирующим маменькиным сынком» или «невротиком, страдающим от неодолимой тяги к убийству». Без сомнения, временами его поведение подтверждало все эти диагнозы. Но, к несчастью, Гитлер обладал еще кое-чем, вдобавок ко всему перечисленному. Его способность воздействовать и производить впечатление на других была настолько редкой, что нецелесообразно применять банальные диагностические методы к его речам. Он прежде всего был авантюристом грандиозного масштаба. Личность авантюриста сродни личности актера, поскольку он должен быть всегда готов воплотить (как если бы сам выбирал) сменяющие друг друга роли, предлагаемые капризами судьбы. Со многими актерами Гитлера объединяет и то, что, по свидетельствам очевидцев, он был эксцентричным и невыносимым «за кулисами», не говоря уже о спальне. Он бесспорно обладал опасными пограничными чертами характера, но знал, как приближаться к этой границе, выглядеть так, как если бы он уходил слишком далеко, а затем возвращаться назад к своей затаившей дыхание публике. Иначе говоря, Гитлер знал, как использовать свою собственную истерию. Знахари тоже часто обладают этим даром. Стоя на подмостках немецкой истории, Гитлер тонко чувствовал, в какой степени можно было смело позволить себе представлять истерическую несдержанность, которая подспудно жила в каждом немецком слушателе и читателе. Поэтому роль, которую он выбрал, в равной мере разоблачает как его аудиторию, так и его самого. Ведь именно то, что другим народам казалось наиболее сомнительным, для немецких ушей оказалось самой убедительной «мелодией», исполняемой «Коричневым Дудочником».

2. Отец

«…Отец — преданный государству чиновник…»

Несмотря на эту сентиментальную характеристику отца, Гитлер расходует изрядную долю страниц в первой главе, вновь и вновь повторяя, что ни его отец, «ни любая другая сила на земле не смогла бы сделать из него чиновника». Он уже в самом начале отрочества знал, что жизнь чиновника не для него. Как же он был непохож на своего отца! Его отец в подростковом возрасте тоже взбунтовался и в тринадцать лет убежал из дома, чтобы достичь «чего-то лучшего», но после 23 лет вернулся домой и стал младшим таможенным чиновником. И «никто уже не помнил маленького мальчика из далекого прошлого». Этот бесполезный бунт, по словам Гитлера, состарил отца раньше срока. Далее, пункт за пунктом, Гитлер излагает бунтарские приемы, превосходящие по эффективности приемы его отца.

Может быть, перед нами наивное разоблачение патологической ненависти к отцу? Но если это расчетливая пропаганда, то что давало этому австрийскому немцу право надеяться, будто сказка о его отрочестве окажется настолько привлекательной для народа Германской империи? Очевидно, не у всех немцев были отцы, похожие на отца Гитлера, хотя у многих это было именно так. Мы знаем, что литературному сюжету вовсе не нужно быть правдивым, чтобы быть убедительным. Он должен казаться подлинным, напоминать о чем-то сокровенном и давно минувшем. Тогда вопрос в том, действительно ли положение немецкого отца в семье заставляло его вести себя — либо постоянно, либо значительную часть времени, либо в памятные периоды жизни — таким образом, что он создавал у сына внутренний образ, который в известной мере соответствовал разрекламированному образу старшего Гитлера.

Внешне положение немецкого отца в семье, принадлежавшей к среднему классу конца XIX — начала XX века, вероятно, было довольно схожим с другими викторианскими версиями «жизни с главой рода». А вот образы воспитания ускользают от нашего взора. Они варьируются от семьи к семье и от человека к человеку, могут оставаться скрытыми и проявляться лишь в периоды серьезных кризисов, а могут и нейтрализоваться решительными попытками быть другим.

Здесь я представлю реальную, на мой взгляд, версию единого образа немецкого отцовства. Он, надо полагать, дает объективное представление в том смысле, в каком расплывчатая «коллективная» фотография Гальтона представительна по отношению к тем, кто на ней предположительно изображен.

Когда отец приходит с работы домой, кажется, что даже стены объединяются. Мать, которая часто исполняла роль неофициальной главы семьи, ведет себя при нем совершенно по-другому, чтобы ребенок мог это заметить. Она поспешно выполняет прихоти отца и старается не раздражать его. Дети не смеют лишний раз вздохнуть, поскольку отец не одобряет «глупостей», то есть не выносит ни женских настроений матери, ни детских шалостей. Пока он дома, от матери требуется быть в полном его распоряжении; поведение же отца говорит о том, что он с неодобрением смотрит на дружеские отношения матери и детей, которые они позволяют себе в его отсутствие. Он часто говорит с матерью так же, как говорит с детьми, ожидая согласия и обрывая любое возражение. Маленький мальчик начинает чувствовать, что все доставляющие удовольствие связи с матерью служат источником постоянного раздражения отца, а ее любовь и восхищение — живая модель для стольких последующих свершений и достижений — могут доставаться ему только без ведома отца или против его явных желаний.

Мать усиливает это ощущение, скрывая некоторые «глупости» или проступки ребенка от отца, — когда ей это было выгодно. При этом свое недовольство ребенком она выражает, донося на него отцу, когда тот приходит домой, часто побуждая его таким образом пороть детей за проступки, деталями которых он не интересуется. Сыновья плохо себя ведут, и наказание всегда оправданно. Позднее, когда мальчику случается наблюдать своего отца в обществе, когда он замечает раболепство отца перед начальством, видит его сентиментальность, когда тот пьет и распевает песни с равными себе, подросток понимает, что первая составляющая мировой скорби — глубокое сомнение в достоинстве человека или, конкретнее, «старика». Все это, конечно, существует совместно с уважением и любовью. Однако во время бурь отрочества, когда идентичность сына должна «уладить отношения» с образом отца, подобная ситуация приводит к тому тяжелому немецкому пубертату, который представляет собой странную смесь открытого бунта и «тайного греха», циничной делинквентности и смиренной покорности, романтизма и уныния. Эта смесь способна сломить дух мальчика раз и навсегда.

В Германии такой образ воспитания уходит в традиционное прошлое. Как-то всегда случалось, что он срабатывал, хотя, конечно же, не был «плановым». Фактически некоторые отцы, глубоко возмущавшиеся этим образом во времена собственного отрочества, отчаянно не хотели навязывать его своим сыновьям. Но этого желания им постоянно не хватало в периоды кризисов. Другие пытались подавить этот образ, но тем самым лишь усугубляли собственную невротичность и невротичность своих детей. Часто мальчик чувствовал, что отец сам несчастлив из-за своей неспособности разорвать порочный круг, и вследствие его эмоционального бессилия сын испытывал жалость и отвращение к отцу.

Что же тогда сделало этот конфликт таким универсально важным по своим последствиям? Чем отличаются отчужденность и строгость немецкого отца от сходных черт характера других западных отцов? Я думаю, это отличие заключается в существенном недостатке истинного внутреннего авторитета, который складывается из интеграции культурного идеала и воспитательного метода. Акцент здесь определенно падает на слово немецкого в смысле имперско-немецкого. Поэтому часто при обсуждении положения немца мы думаем и говорим о хорошо сохранившихся немецких областях и о «типичных», хотя и единичных, примерах. Здесь внутренний авторитет немецкого отца казался глубоко обоснованным, опиравшимся фактически на уют старых деревень и небольших городов, городскую культуру, христианское смирение, профессиональное образование или на дух социальной реформы. Дело, однако, в том, что все это не было интегрировано в национальном масштабе, в то время как образы рейха стали доминирующими, а индустриализация подорвала прежнюю социальную стратификацию.

Жесткость продуктивна только там, где существует чувство долга перед отдающим приказ и сохраняется чувство собственного достоинства при добровольном повиновении. Однако обеспечить это может лишь процесс, который объединяет прошлое и настоящее в соответствии с переменами в экономических, политических и духовных институтах.

Другие западные государства пережили демократические революции. Народы этих стран, как показал Макс Вебер, постепенно перенимая привилегии своих аристократических классов, идентифицировались таким образом с аристократическими идеалами. В каждом французе осталось что-то от французского рыцаря, к каждому англичанину перешло что-то от англосаксонского джентльмена, а каждому американцу досталось что-то от мятежного аристократа. Это «что-то» сплавилось с революционными идеалами и породило понятие «свободного человека». А оно предполагает неотъемлемые права, обязательное самоотречение и неусыпную революционную бдительность. По причинам, которые вскоре будут обсуждаться в связи с проблемой жизненного пространства, немецкая идентичность никогда не соединяла такие образы в степени, необходимой для того, чтобы повлиять на бессознательные модусы воспитания. Доминантность и жесткость обычного немецкого отца не образовала с нежностью и достоинством той смеси, которая рождается из участия в интегрирующем процессе. Скорее, этот «средний» отец по обыкновению или в решающие моменты начинал олицетворять привычки и этику немецкого ротного старшины и мелкого чиновника, то есть тех, кто, «будучи облачен в короткий мундир», никогда не помышлял бы о большем, если бы не постоянная опасность лишиться малого, и кто продал права свободного поведения человека за официальное звание и пожизненную пенсию.

Вдобавок распался тот культурный институт, который заботился о юношеском конфликте в его традиционных региональных формах. В старину, например, существовал обычай странствовать.

Молодой человек покидал дом, чтобы стать учеником (подмастерьем) в чужих краях, примерно в том возрасте (или немного позже), когда Гитлер воспротивился отцовской воле, а его отец в свое время сбежал из дому. Непосредственно перед наступлением эпохи нацизма разрыв отношений юноши с семьей, сопровождаемый отцовскими угрозами и материнскими слезами, либо еще имел место, либо отражался в более умеренных и менее результативных конфликтах, поскольку они были индивидуализированными и часто невротическими, либо этот юношеский конфликт подавлялся, и тогда нарушалась не связь между отцом и сыном, а отношение молодого человека к самому себе. Часто учителям — исключительно мужчинам — приходилось принимать на себя главный удар этого кризиса, хотя юноша распространял свою идеалистическую или циничную враждебность на всех буржуа — презираемый им мир «обывателей». Трудно передать, что в данном случае подразумевается под словом «бюргер». В юношеском сознании бюргер не тождественен солидному горожанину. Не идентичен он и ненасытному буржуа, каким тот предстает в классовом сознании революционной молодежи. Меньше всего он похож на гордого гражданина Французской республики или на ответственного гражданина США, который, признавая равные обязанности, отстаивает свое право быть отдельной, неповторимой личностью. Скорее, словом «бюргер» обозначается тип взрослого человека, который предал юность и идеалы и нашел убежище в консерватизме ограниченного холопского толка. Этот образ часто использовался, чтобы показать: все, что считалось «нормальным», было испорченным, а все, что считалось «приличным», было проявлением слабости. Одни юноши, как, например, «Перелетные птицы» («Wanderbirds»), увлекались романтическим единением с Природой, разделяя его со многими товарищами по «восстанию» под руководством молодежных лидеров особого рода — профессиональных и конфессиональных молодых людей. Юноши другого типа — «одинокие гении» — предпочитали писать дневники, стихи и научные трактаты. В пятнадцать лет они обычно сетовали на судьбу, выбирая самую немецкую из всех юношеских жалоб — жалобу Дон Карлоса: «Уж двадцать, а еще ничего не сделано для бессмертия!» Были и такие, кто предпочитал образовывать небольшие группы интеллектуальных циников, правонарушителей, гомосексуалистов и национал-шовинистов. Однако всех их объединяло исключение своих реальных отцов в качестве фактора влияния и приверженность некоторой мистическо-романтической сущности: Природе, Фатерлянду, Искусству, Экзистенции и т. п., которые были суперобразами чистой, непорочной матери — той, что никогда не выдала бы непослушного мальчика этому великану-людоеду, его отцу. Иногда допускалось, что реальная мать открыто или тайно благоволила, если не завидовала такой свободе, но отец всегда считался смертельным врагом свободы. Если же он не проявлял достаточной враждебности, его умышленно провоцировали, поскольку противодействие отца придавало силы жизненному опыту сына.

На этой стадии немецкий юноша скорее умер бы, чем признал тот факт, что эта дезориентированная, эта чрезмерная инициатива в направлении абсолютного утопизма на самом деле вызвана скрытым комплексом вины и в конечном счете ведет к поразительному истощению. Идентификация с отцом, которая, несмотря ни на что, установилась в раннем детстве, выходила на первый план. Вероломная судьба (то есть реальность) замысловатыми путями приводила нашего юношу к тому, что он становился бюргером — «простым обывателем» с вечным чувством греха за принесение в жертву богатству и семье (с ничем не примечательными женой и детьми, каких всякий может иметь) революционного духа.

Естественно, это описание типизировано до уровня карикатуры. Однако я считаю, что и такой явный тип, и такой скрытый образ на самом деле существовали. Фактически этот постоянный разрыв между преждевременным индивидуалистическим бунтом и лишенным иллюзий покорным гражданством был сильным фактором в политической незрелости немца. Юношеский бунт здесь был «выкидышем» индивидуализма и революционного духа. По моему глубокому убеждению, немецкие отцы не только не препятствовали этому бунту, но, по сути, неосознанно подготавливали и поощряли его, создавая тем самым надежный способ сохранить свое патриархальное влияния на молодежь. Как только патриархальное супер-эго прочно укореняется в раннем детстве, молодым можно дать волю: они не позволят себе далеко уйти.

В характере немца времен империи эта специфическая комбинация идеалистического сопротивления и смиренного повиновения приводила к парадоксу. Немецкая совесть безжалостна к себе и другим, но ее идеалы непостоянны и, если можно так сказать, бездомны. Немец резок и строг по отношению к себе и другим, но излишняя суровость без внутреннего авторитета порождает горечь, страх и мстительность. Испытывая недостаток согласованных идеалов, немец склонен идти ко многим противоречивым и явно деструктивным целям со слепой убежденностью, жестоким самоотрицанием и оголтелым перфекционизмом.

После поражения в войне и революции 1918 года этот психологический конфликт разрастается до уровня катастрофы среди немецкого среднего класса. А в слое среднего класса всегда есть часть рабочего класса, который стремится стать средним классом. Их раболепие перед аристократией, проигравшей войну, теперь внезапно лишилось всякого сходства с сознательной субординацией. Инфляция подорвала пенсии. С другой стороны, ищущие выход массы были не готовы предугадать или узурпировать ни роль свободных граждан, ни роль сознающих себя как класс рабочих. Очевидно, что именно в таких условиях образы Гитлера могли сразу убедить стольких людей и еще большее количество парализовать.

Я не стану утверждать, что отец Гитлера, изображенный в оскорбительных докладах и отчетах, был типичным неотесанным немецким отцом. В истории часто случается, когда экстремальный и даже атипичный личный опыт настолько хорошо соответствует универсальному личному конфликту, что в результате кризиса он поднимается до положения типичного представителя. Здесь можно вспомнить, что великие нации склонны выбирать тех, кто становится их лидером, за пределами своей нации: Наполеон был корсиканцем, а Сталин — грузином. В таком случае, именно универсальный образ детства лежит в основе поразительного интереса, который возникал у немецкого мужчины, читавшего о юности Гитлера. «Независимо от того, каким твердым и решительным мог быть мой отец, его сын был таким же упорным и настойчивым в отвергании любой идеи, которая мало или совсем не привлекала его. Я не хотел становиться чиновником». Эта комбинация саморазоблачения и расчетливой пропаганды (вместе с шумным и решительным действием) наконец-то принесла то всеобщее убеждение, которого ждало тлеющее в немецком юноше восстание: ни один старик, будь он отцом, императором или Господом Богом, не должен мешать любви юноши к его матери, Германии. В то же время оно подтвердило: взрослые мужчины, предав свою мятежную юность, оказались недостойными вести за собой немецкую молодежь, которая впредь предпочла бы «творить свою судьбу собственными руками». И отцы, и сыновья могли теперь идентифицироваться с фюрером — юношей, который никогда не уступал.

Психологи преувеличивают типичные черты отца в историческом образе Гитлера, тогда как Гитлер — это тот юноша, который отказался стать отцом в любом дополнительном значении этого слова и, коли на то пошло, кайзером или президентом. Он не повторил ошибку Наполеона. Гитлер был фюрером — старшим братом, которого превозносили и который взял на себя прерогативы отцов, но не допускал сверхидентификации с ними. Называя своего отца «старым, хотя все еще ребенком», он сохранял за собой новое положение человека, который, обладая верховной властью, остается молодым. Он был несломленным юношей, выбравшим карьеру в стороне от обычного счастья, меркантильного спокойствия и душевной умиротворенности — карьеру лидера шайки, который сплачивает своих парней, требуя от них восхищения собой, творит террор и умело втягивает их в преступления, отрезающие пути к отступлению. Он был безжалостным эксплуататором родительских неудач.

«Вопрос моей карьеры был решен гораздо быстрее, чем я ожидал… Когда мне исполнилось тринадцать, совершенно неожиданно умер отец. Мать считала себя обязанной продолжить мое образование для карьеры чиновника». У Гитлера развилась «тяжелая» легочная болезнь, помешавшая намерению матери, и «все, за что я боролся, к чему втайне стремился, вдруг стало реальностью…» Матери пришлось разрешить больному мальчику то, в чем она отказывала здоровому и упрямому: теперь он мог уехать и готовить себя к профессии художника. Он уехал и провалил вступительный экзамен в национальную Академию художеств. Затем умерла и мать. Он стал свободным и одиноким.

Профессиональный крах последовал за провалом в Академию художеств, который с точки зрения прошлого объясняется как твердость характера и мальчишеское упрямство. Хорошо известно, как при подборе своих подручных Гитлер позднее исправлял подобные гражданские неудачи. Он вышел из этого положения только благодаря немецкому обычаю прятать школьную неудачу за позолотой намека на скрытый гений: «гуманитарное» образование в Германии все время страдало от раскола, поощряя долг и дисциплину и одновременно возвеличивая ностальгические вспышки поэтов.

В своих отношениях со «старым» поколением в Германии или за ее пределами Гитлер последовательно играл роль такого же упрямого, такого же хитрого и такого же циничного подростка, каким он, по его собственным словам, был в отношениях со своим отцом. Каждый раз, когда он чувствовал, что его действия требовали публичного оправдания и защиты, Гитлер, по-видимому, разыгрывал ту же сцену, какую разыграл в первой главе «Майн Кампф». Его тирады акцентировались на одном зарубежном лидере — Черчилле или Рузвельте — и изображали его как феодального тирана и выжившего из ума старика. Затем он создавал второй образ — ловкого, богатого сына и декадента-циника. Дафф-Купер и Иден из всех мужчин были единственными, кого он выбирал. И действительно, немцы оправдывали нарушенные им обещания, поскольку Гитлер, этот крутой парень, казалось, просто извлекает пользу из дряхлости других мужчин.

3. Мать

«…Мать, посвятившая себя заботам о доме и детях, с неослабным любящим вниманием»

Помимо этого предложения из своей волшебной сказки, Гитлер почти ничего не сообщает о матери. Он упоминает, что мать иногда деликатно расспрашивала его о драках, в которые он, юный герой, ввязывался; что после смерти отца она чувствовала себя «обязанной» — скорее по долгу, чем по склонности — сделать все, чтобы он продолжил свое образование, и что вскоре она тоже умерла. По его словам, он уважал отца, но любил мать.

О «ее детях» не сказано ни единого слова. Гитлер никогда не был чьим-то братом.

В том, что Гитлер, лицемерный и истерический авантюрист, имел патологическую привязанность к своей матери, вряд ли можно сомневаться. Но суть дела не в этом. Была ли его привязанность патологической или нет, но он ловко разделяет образ своей матери на две категории, представляющие высочайшую пропагандистскую ценность: любящая, по-детски непосредственная и слегка замученная кухарка, чье место на теплой и уютной кухне, и гигантская мраморная или чугунная дева, памятник этому идеалу. Редкие упоминания Гитлером собственной матери контрастируют с изобилием сверхчеловеческих фигур матери. Его имперско-германская волшебная сказка не просто говорит о том, что Гитлер родился в Браунау, потому что там жили его родители. Нет, именно «Судьба указала место моего рождения». И это случилось именно тогда, когда это случилось, вовсе не вследствие естественного хода событий. Нет, то, что он «родился в период между двумя войнами, во времена спокойствия и порядка», — это «незаслуженная злая шутка Судьбы». Когда он бедствовал, «нужда сжимала меня в своих объятьях», а когда впадал в уныние, «госпожа Печаль была моей приемной матерью». Но эту же «жестокость Судьбы» позже он научился восхвалять как «мудрость Провидения», ибо судьба закалила и подготовила его для службы Природе, «безжалостной царице мудрости».

Когда разразилась Первая мировая война, «Судьба милостиво позволила» ему стать солдатом немецкой пехоты — та самая «неумолимая богиня Судьбы, которая использует войны для того, чтобы оценивать страны и народы». Когда после поражения Германии Гитлер предстал перед судом, защищая свои первые революционные подвиги, он определенно чувствовал, «что богиня вечного суда — История — с улыбкой порвет вердикт присяжных».

Судьба, то вероломно срывающая планы героя, то милостиво угождающая его героизму и рвущая в клочья приговор плохих стариков, и есть та инфантильная образность, пропитывающая изрядную часть немецкого идеализма. Лучше всего она представлена темой юного героя, который становится великим в чужой стране и возвращается, чтобы освободить и возвысить «плененную» мать (романтическая копия сказания о царе Эдипе).

За этими образами сверхчеловеческих матерей таится двуликий образ материнства: мать то предстает игривой, непосредственной и щедрой, то вероломной и заключившей союз со злыми силами. Я полагаю, это общераспространенный в патриархальных обществах набор образов, где женщина, во многих отношениях оставаясь безответственной и по-детски наивной, становится связующим и передаточным звеном. Так уж получается, что отец ненавидит в ней увертливых детей, а дети — отстраненного отца. Поскольку «эта мать» постоянно становится и остается бессознательной моделью «этого мира», при Гитлере амбивалентное отношение к женщине-матери стало одним из наиболее выраженных признаков немецкого казенного мышления.

Отношение фюрера к материнству и семье оставалось двусмысленным. Развивая национальную фантасмагорию, он видел в себе одинокого человека, сопротивляющегося и угождающего фигурам сверхчеловеческой матери, которые то пытаются уничтожить его, то благословляют. Однако он не признавал женщин в качестве товарищей, верных до конца, хотя упорно хотел сделать порядочную женщину из Евы Браун, которую вскоре собственноручно застрелил (по крайней мере, так заканчивается эта легенда). Только жены других мужчин производят на свет детей под защитой канцелярии, тогда как сам он, согласно его официальному биографу, «есть воплощение национальной воли. Он не знает никакой семейной жизни; не знает он и порока».

Гитлер распространял эту официальную двойственность в отношении к женщинам на свое отношение к Германии как к образу. Открыто презирающий массы своих соотечественников, которые и составляют Германию, он, взбешенный, стоял перед ними и заклинал их фанатичными воплями «Германия! Германия! Германия!», заставляя поверить в мистический национальный организм.

Кроме того, немцы всегда были склонны проявлять сопоставимое двойственное отношение к человечеству и миру в целом. То, что мир, по существу, воспринимается как «внешний мир», справедливо для большинства племен и народов. Но для Германии мир постоянно меняет свое качество, и всегда крайним образом. Мир переживается либо как значительно превосходящий Германию по возрасту и мудрости, как цель вечного стремления и страсть к путешествиям, либо как окружающий Германию лагерь подлых и вероломных врагов, живущих ради одной цели — ее погибели, либо как таинственное жизненное пространство, которое предстоит завоевать посредством тевтонской храбрости и использовать в течение тысячелетия юношеского освобождения.

4. Юноша

В Америке слово «юность» (adolescence) едва ли не для всех, кто изучает ее профессионально, стало означать, на худой конец, «ничейную землю» между детством и зрелостью, а в лучшем случае — «обычное» время спортивных соревнований и грубых развлечений, время шаек и компаний. Юноша в Америке доставляет меньше проблем и чувствует себя менее изолированным, поскольку он фактически становится культурным арбитром. Немногие мужчины в этой стране могут позволить себе отказаться от жестов юноши наряду с жестами полноправных граждан, навсегда преданных делу разгрома автократов. Конечно, с этой позиции трудно понять, каково значение юности в других культурах. В первобытном обществе совершались эксцентричные и впечатляющие обряды юности, цель которых заключалась в том, чтобы умерить и сублимировать идущую в рост мужскую зрелость юношей. В первобытных ритуалах юношу заставляли приносить в жертву часть своей крови, зубов или половых органов. В религиозных церемониях его учат признавать свою греховность и преклонять колени. Древние ритуалы утверждали намерение мальчика стать мужчиной в мире своего отца, но в то же время вечно оставаться благопристойным сыном «Великого Отца». Главные исполнители ритуального танца, спасители и трагические актеры были типичными представителями единства греха и искупления. Юношеский бунт Германии в универсальном психологическом развитии был критической ступенью, сравнимой с упадком феодализма — внутренней эмансипацией сыновей. Между первобытными обрядами юности и ритуалами национал-социализма существуют тесные параллели, но есть между ними одно существеннейшее различие. В мире Гитлера юноша маршировал с равными себе эмансипированными сыновьями. Их вождь никогда не приносил в жертву свою волю никакому отцу. На самом деле он говорил, что совесть — это позорное пятно, подобно обрезанию, и что как то, так и другое есть еврейские недостатки.

Отвращение Гитлера к евреям — «ослабляющим микробам», представленным менее чем одним процентом его 70-миллионного народа, — облекается в различные фобии. Он описывает исходящую от них опасность как ослабляющее заражение и загрязняющее осквернение. Сифилофобия — это наименьшее, что психиатрия может правомерно установить в данном случае. Но здесь опять трудно сказать, где заканчивается личный симптом и начинается расчетливая пропаганда. Дело в том, что образы идеалистического юноши обычно представлены чистейшими белым и черным цветами. И юноша постоянно озабочен приобретением всего белого и фобическим избеганием и искоренением всего черного в себе и других. Главным образом боязнь сексуальности делает его особо восприимчивым к словам, подобным этим: «Только утрата чистоты крови разрушает внутреннее счастье навсегда; она вечно унижает мужчину, и никогда ее следы не удастся стереть с тела и души».

Юноша донацистской Германии был необузданно жесток сам с собой, а воле отца он сопротивлялся вовсе не для того, чтобы пуститься во все тяжкие. Когда ему случалось «пасть морально», он тяжело переживал свою вину. Гитлер — так этого юношу научили считать — был из тех, кто имел право безжалостно искоренять черное повсюду, потому что он не был снисходительным к себе. То, что вызывало подозрения у здравомыслящих людей других стран, — объявленный отказ Гитлера от мяса, кофе, алкоголя и половой жизни — здесь, в Германии, считалось серьезным фактором пропаганды. Так Гитлер подтверждал свое моральное право освободить немцев от послевоенного мазохизма и убедить их в том, что они, в свою очередь, имели право ненавидеть, пытать, убивать.

В детях Гитлер старался заменить сложный конфликт отрочества, мучивший каждого из них, простым шаблоном гипнотического действия и свободы от размышлений. Чтобы добиться этого, он создал организацию, систему воспитания и девиз, которые переводили всю юношескую энергию в национал-социализм. Организацией была «Гитлерюгенд», а девизом — небезызвестное изречение: «Молодежь выбирает свою собственную судьбу».

Бог больше не имел никакого значения: «В этот час, когда земля посвящает себя солнцу, у нас только одна мысль. Наше солнце — Адольф Гитлер». Родители тоже не имели значения: «Всех тех, кто с высоты своего „опыта“, и только его одного, сражается с нашим методом позволять молодым руководить молодыми, нужно заставить замолчать…» Этика тоже ничего не значила: «Появилось абсолютно свежее, новорожденное поколение, свободное от предвзятых идей, свободное от компромиссов, готовое оставаться верным тем порядкам, которые составляют их право по рождению». Братство, дружба также оказывались бессмысленными: «Я не слышал ни одной песни, выражающей нежное чувство дружбы, родительской любви или любви к товарищам, радость жизни или надежду на будущую жизнь». Учение, естественно, было не нужным: «Идеология национал-социализма должна быть священным фундаментом. Его нельзя размывать подробным объяснением».

Что имело значение, так это движение вперед и умение не оглядываться назад: «Пусть все погибнет, мы будем идти вперед. Ибо сегодня нам принадлежит Германия, завтра — весь мир».

На такой вот основе Гитлер выдвигал простое расовое деление на две части мировых координат: немец (солдат) против еврея. Еврей — маленький, чернявый, весь заросший волосами, сутулый, плоскостопый, косоглазый, чмокает губами. От него дурно пахнет; он неразборчив в половых связях, любит лишать девственности, оплодотворять и заражать белокурых девушек. Ариец — высокий, стройный, светлый, лишен растительности на груди и конечностях. У него острый взгляд, молодцеватая походка и суровый разговор, а его приветствие — вытянутая рука. Ариец необычайно чистоплотен в своих привычках. Он никогда намеренно не прикоснется к еврейской девушке — разве что в публичном доме.

Эта противоположность есть, несомненно, два полюса, на одном из которых — обезьяноподобный человек, на другом — сверхчеловек. Но если в Америке такие образы могли бы стать разве что содержанием комиксов, в Германии они дали официальную пищу умам взрослых. И давайте не забывать (ведь немцы не забудут), что в течение долгих лет немецкая молодежь и немецкая армия, казалось, свидетельствовали об успехе образов Гитлера. Здоровые, крепкие, хладнокровные, послушные, фанатичные, они «бросали вызов всему, что ослабляет тело, энергию и преданность». Они были в высшей степени высокомерными, но именно в их презрительной надменности можно было увидеть страх старого немца поддаться иноземному «культурному» влиянию.

И у женщин расовое национал-социалистическое сознание сформировало новый предмет гордости. Девушек учили радостно отдаваться истинным арийцам. Им обеспечивали половое просвещение и поддержку.

Рождение ребенка, законного или незаконного, поощрялось пропагандой, денежными пособиями, институтом «государственных детей», которых рожали «для фюрера». Пропагандировалось кормление грудью, о чем американские психиатры тогда осмеливались высказывать только в профессиональных журналах. Немецкое же государство предписывало: «Способность кормить есть желание кормить». Тем самым немецкие младенцы получали питание ради расы и ее фюрера.

В своих образах никакой актер и никакой результативный новатор на самом деле не являются независимыми. Ни тот и ни другой не могут себе позволить быть полностью оригинальными: их оригинальность должна заключаться в смелости и исключительной концентрации, с которой оба они показывают существующие образы в подходящее время. Однако если они так поступают, то не только убеждают себя и других, но и парализуют своих противников, поскольку те бессознательно участвуют в предлагаемых образах: сначала будут выжидать, затем начнут колебаться и, наконец, уступят.

В Германии того времени мы как раз и наблюдали капитуляцию высокоорганизованной и высокоразвитой нации перед образами идеологического юношества. Мы указали на то, что не вправе возлагать за это ответственность на силу индивидуальных неврозов вождей. Но можем ли мы винить образы детства ведомых?

5. Жизненное пространство, солдат, еврей

Простое импрессионистское сравнение семейных образов нации с ее национальными и межнациональными установками может легко стать абсурдным. Такое сравнение, на мой взгляд, подталкивает к выводу, что можно было бы изменять межнациональные установки посредством коррекции семейных образов нации. Однако нации изменяются только при изменении их всеобщей действительности. В Америке сыновья и дочери представителей любых наций становятся американцами, хотя каждого из них постоянно преследует свой специфический конфликт. Я осмелюсь сказать, что многие читатели-американцы немецкого происхождения, вероятно, узнали о некоторых проблемах своих отцов, описанных в этой главе. Они узнают об этих проблемах постольку, поскольку существует разрыв между миром отцов и их собственным миром: их отцы живут в другом пространстве-времени.

Та легкость, с которой могут проводиться сравнения между образами детства и национальными аттитюдами, и та нелепость, к которой они могут приводить, затушевывают важную истину, затронутую здесь. Поэтому мы используем этот раздел, чтобы проиллюстрировать, каким образом историческая и географическая действительность усиливают семейные образы и в какой степени, в свою очередь, эти образы влияют на интерпретацию действительности людьми. Невозможно охарактеризовать немца без соотнесения семейных образов Германии с ее центральным положением в Европе. Как мы видели, даже самые здравомыслящие группы должны определять свое собственное положение и положение друг друга на относительно простом довербальном, магическом плане. Каждый человек и каждая группа располагает ограниченным набором исторически обусловленных пространственно-временных концептов, которые определяют образ мира, порочные и идеальные прототипы и бессознательный план жизни. Эти концепты влияют на устремления нации и могут приводить к сильному отличию одной нации от других. Но они также суживают воображение людей и тем самым могут навлечь беду. В немецкой истории такими характерными конфигурационными концептами выступают две пары противоположностей: окружение против жизненного пространства и разобщенность против единства. Эти термины, конечно, настолько универсальны, что кажутся лишенными какой-либо немецкой специфичности. У наблюдателя, ясно представляющего себе ту нагрузку, какую эти слова несут в немецком мышлении, должно закрасться подозрение об их принадлежности к лицемерной пропаганде. Однако ничто не может быть более губительным в межнациональных столкновениях, чем стремление умалять или оспаривать мифологическое пространство-время другого народа. Ненемцы не представляют себе, что в Германии эти слова по убедительности намного превосходили обычную логику.

Официальная версия жизненного пространства утверждала, что нацистское государство должно обеспечить в пределах Европы гегемонию военных, монополию вооружения, экономическое превосходство и интеллектуальное лидерство. Помимо этого, понятие жизненного пространства имело, по существу, магическое значение. В чем же оно заключалось? В конце Первой мировой войны Макс Вебер писал, что судьба (даже в реалистической Германии говорят «судьба», а не «география» или «история») распорядилась так, что только Германии выпало иметь ближайшими соседями три великих сухопутных державы и одну величайшую морскую и, так уж случилось, стать на их пути. Никакая другая страна на земле, говорил он, не оказывалась в таком положении.

Как это представлялось Веберу, насущная потребность достичь национального величия и безопасности в окруженном со всех сторон и уязвимом положении оставляла две альтернативы. Германия могла бы сохранить свое региональное положение и стать новой федерацией, наподобие Швейцарии — привлекательной для каждого и никому не угрожающей. Она могла бы быстро создать империю, скроенную по устаревшему образцу и непригодным политическим меркам. Империю, настолько же зрелую и мощную, как Англия или Франция, способную вести политическую игру с позиции силы, — для того чтобы обеспечить Западу культурную и военную защиту от Востока. Но Вебер был «реалистом», а это означало, что он принимал в расчет только то, что в соответствии с аналитическим мышлением его консервативного ума казалось «разумным».

Вебер и не помышлял о том, что через несколько лет какой-то простой солдат встанет и провозгласит, более того, почти осуществит третью альтернативу, а именно: Германия могла бы стать столь могучим и столь трезво управляемым национальным государством, что окружающие ее Париж, Лондон, Рим и Москва могли бы быть поодиночке разорены и оккупированы на достаточно долгий срок, чтобы стать слабыми «на тысячу лет».

Не немцу этот план все еще кажется фантастическим. Он сомневается в том, как такая схема могла уживаться в одном национальном духе вместе с простодушной добротой и космополитической мудростью типичного представителя «подлинной» немецкой культуры. Но, как отмечалось, мир подразумевал отдельные преимущества, когда говорил о немецкой культуре. Мир упорно недооценивал отчаянную немецкую нужду в единстве, которая действительно не могла быть понята и оценена людьми, в чьих странах такое единство считается само собой разумеющимся. И мир снова склонен недооценивать ту силу, с которой вопрос национального единства может стать делом сохранения идентичности и, таким образом, делом жизни и смерти человека, делом, далеко превосходящим по важности спор политических систем.

На протяжении всей ее истории территория Германии подвергалась опустошающим нашествиям (или была потенциально уязвимой для них). Верно, что в течение ста с лишним лет враги не захватывали ее жизненно важные центры. Но она продолжала сознавать свое уязвимое положение как рационально, так и иррационально.

Однако угроза военного нашествия — это не единственная угроза. Независимо от того, посягала ли Германия на чьи-то владения или другие страны посягали на ее территорию, она постоянно находилась в осаде чужих ценностей. Ее отношение к этим ценностям, равно как и их связь с ее собственной культурной неоднородностью, составляет клиническую проблему, трудно поддающуюся определению. И все же можно сказать: никакое другое молодое государство, сходное по размерам, плотности и историческому разнообразию населения, с аналогичным отсутствием естественных границ, не подвергается настолько разным по своей природе и настолько разрушающим в своей последовательности культурным влияниям, как те влияния, что исходят от соседей Германии. Это справедливо в отношении элементов, составляющих индивидуальную тревогу. Но и последовательное взаимное усугубление всех этих моментов никогда не позволяло немецкой идентичности кристаллизоваться или ассимилировать экономическую и социальную эволюцию в результате постепенных логичных шагов.

Немецкий образ разобщенности основан на историческом чувстве дискомфорта, которое можно назвать «лимес[15]-комплексом». На германской границе была построенная римлянами через западную и южную Германию стена (сравнимая с Великой китайской стеной). Она отделяла покоренные провинции от тех, что оставались варварскими. Эта стена была разрушена в далеком прошлом. Но ее заменил культурный барьер, отделявший находившуюся под влиянием римской католической церкви область на юге от протестантской северной Германии. Другие виды безраздельной власти (военной, церковной, культурной) проникали в Германию: с запада — чувственная и рациональная Франция; с востока — неграмотная, религиозная, династическая Россия; с севера и северо-запада — индивидуалистическое «протестанство», а с юго-востока — азиатская бесстрастность. Все конфликты между Востоком и Западом, Севером и Югом достигали своей завершающей фазы в сражении, происходившем в той или иной части Германии — и в душе немца.

Таким образом, с самого начала Германию постоянно будоражили самые разные столкновения, которые усугубляли и обостряли специфическую форму общего конфликта между восприимчивостью и защитным упрямством. Поэтому Гитлер обещал не только военную победу над территориями, окружавшими рейх, но и победу расового сознания над «заразным» вторжением чужой эстетики и этики в немецкую душу. Его целью было не только заставить немцев забыть о поражении Германии в Первой мировой войне, но и полностью очистить немецкую культуру от поразивших ее инородных ценностей. Для измученных немцев это было настоящей «свободой». Другие свободы по сравнению с ней казались смутными и несущественными.

Вся мощь этого воззвания Адольфа Гитлера адресовалась рейху, который ощущал себя потенциально великим, но в то же время чувствовал уязвимость своих возможностей и незрелость своего политического центра. Оно должно было поднять национальный дух с его огромным региональным наследием, возвышенными стремлениями и с болезненной внушаемостью и глубоким сомнением в основных ценностях. Только противник, способный оценить всю глубину воздействия такой ситуации на борьбу молодежи нации за идентичность, может предугадать исходящую от молодежи — и от него — опасность.

Доводившие немцев до отчаяния парадоксы привели к тем экстремальным немецким противоречиям, которые, как считалось (еще до Гитлера), составляют две разные Германии. На это повлияло культурное окружение: один тип рейхс-немца стал, так сказать, «слишком широким», тогда как другой — «слишком узким». То, что у других наций существуют аналогичные конфликты между космополитизмом и провинциализмом, не устраняет необходимости понимания немецкой версии этой дилеммы. «Слишком широкий» тип отрицал или ненавидел этот немецкий парадокс и принимал весь окружающий «чужой мир». Он стал космополитом, сам того не ведая. «Узкий» тип пытался игнорировать соблазны иностранцев и превратился в «немца» чистейшей воды — карикатуру на немецкий национальный характер. Первый всегда был доволен, если его принимали за англичанина, француза или американца; второй же высокомерно преувеличивал узкий перечень своих немногих истинных качеств. Первый чувствовал и мыслил в олимпийском масштабе; второй стал покорным и машинальным в исполнении до исключения всякой мысли и чувства. Первый часто всю жизнь страдал от ностальгии, находился в добровольном изгнании либо был потенциальным самоубийцей или психотиком; второй оставался дома или там, где он чувствовал себя как дома, и, скрежеща зубами, продолжал быть немцем.

Мир восхищался первым и насмехался над вторым. До тех пор пока не стало слишком поздно, мир не обращал внимания на то, что ни один из этих типов не вел к возрождению на национальном уровне той зрелости и того монументального достоинства, которые были характерны для бюргеров и ремесленников отдельных областей Германии. Мировое сообщество не ведало и о том, что оба этих типа не чувствовали себя уверенно и безопасно в этом мире, и что ни один из них не принимал участия в политической эмансипации человечества.

Предполагать, что национал-социализм появился вопреки интеллектуальному величию Германии, — значит совершать роковую ошибку. Нет, он был естественным результатом особой социальной — или, скорее, асоциальной — ориентации ее великих людей.

Нам не следует ограничиваться здесь обсуждением реалий такого одинокого человеконенавистника, как Ницше, которому повезло умереть сумасшедшим и обманутым, но не стать невольным свидетелем абсолютной реальности тех одетых в форму «сверхчеловеков», которых он помог создать. Мы можем отыскать людей, умеющих разбираться в реальной жизни, таких как Томас Манн, который во время Первой мировой войны, как говорят, подбадривал немцев, утверждая, что такой философ, как Кант, более чем компенсировал Французскую революцию и что «Критика чистого разума» была более радикальной революцией, чем декларация прав человека.

Я сознаю, что это вполне могло быть способом великого интеллектуала указать в нужное время на заблуждение, что является привилегией интеллектуала в критический для его народа период. Но это заявление также иллюстрирует благоговейный трепет немцев перед подавляющим, одиноким и часто трагическим величием, равно как и его готовность пожертвовать правом индивидуума для того, чтобы освободить это величие в его собственной душе.

Ни такой отчужденный космополит, как Гете, ни такой надменный государственный деятель, как Бисмарк, — образы, господствовавшие в то время в списке образов-ориентиров немецкой школы, — не внесли сколько-нибудь существенного вклада в немецкий образ демократического человека.

Предпринятая после поражения 1918 года попытка создать республику привела к временному господству «слишком широкого» немца. Лидеры той эпохи не смогли предотвратить слияние политической незрелости и интеллектуального ухода от действительности, которые в соединении создали мир необыкновенных, почти истерических мук. Судьба послала поражение Германии для того, чтобы выделить ее среди прочих стран. Судьба начертала ей быть первой великой страной, которая добровольно признаёт свое поражение, полностью берет на себя моральную ответственность и отказывается от политического величия раз и навсегда. Таким образом, Судьба использовала страны Антанты со всеми ее солдатами, живыми и мертвыми, просто чтобы поднять Германию до возвышенного существования в неограниченном духовном жизненном пространстве. Даже в самом разгаре этого мазохистского самоуничижения, выразительно обруганного Максом Вебером, история продолжала оставаться тайным соглашением между тевтонским духом и богиней Судьбы. Основное отношение Германии к истории не изменилось. Мир, по-видимому, был застигнут врасплох, когда этот духовный шовинизм постепенно обернулся милитаризмом, когда он снова использовал садистские, а не мазохистские образы и приемы. Великие державы не справились в данном случае со взятой на себя инициативой «перевоспитать» Германию. Сделать это они хотели тем единственным способом, каким можно перевоспитать население страны, а именно даруя людям неподкупную истину новой идентичности внутри более универсального политического строя. Вместо этого они эксплуатировали немецкий мазохизм и усиливали всеобщую безнадежность немцев. И вот «слишком узкий» немец, упорно скрывавшийся после поражения, вышел теперь вперед, чтобы подготовить самое широкое, какое только возможно, жизненное пространство для самого себя — арийское мировое господство.

Зажатые между «слишком узкими» и «слишком широкими», немногие государственные деятели, наделенные достоинством, реализмом и дальновидностью, не выдержали напряжения или были убиты. Немцы, оставшись без работы, без еды и без новой цели, начали присматриваться к образу Гитлера, который впервые в истории Германского рейха придал политическое выражение духу немецкого юноши. Было что-то магическое в этих словах: «Теперь, однако, я решил стать политиком», — которыми непокоренный немецкий юноша заканчивает седьмую главу «Майн Кампф».

После того как Гитлер таким образом взял на себя задачу привести юношескую фантазию своего народа к политическому господству, прекрасным инструментом ее решения постепенно стала его, то есть германская, армия. Книжное знание войны 1870–1871 годов было «величайшим духовным опытом» Гитлера. В 1914 году, когда он стал солдатом Германской империи, он своими глазами увидел героику того времени. Гитлер с истерическим фанатизмом отрицал (сам он временно ослеп после газовой атаки, хотя поговаривают, будто это произошло от эмоционального напряжения), что его юношеский образ германской доблести лишился блеска. Гитлер казался полным решимости спасти его. А его враги внутри и за пределами Германии лишь пожимали плечами.

Здесь снова необходимо оставить в стороне одержимость и включить воображение. Начиная с Томаса Манна во время Первой мировой войны и кончая нацистским философом Второй мировой, немецкий солдат воспринимался как живое воплощение духовности немца. Он олицетворял «Стража на Рейне» — человеческую стену, заменяющую несуществующие естественные границы Германии. В нем утверждала себя сплоченность через слепое повиновение и разрушались стремления к демократическому разнообразию. Было бы опасно не учитывать и того, что эта позиция, фактически эксплуатируемая шумным молодым офицером, делающим карьеру, способствовала также развитию офицерской аристократии. Впитывая аристократически-революционные принципы других наций, она давала убежище одному из немногих политически зрелых героев Германии. Поэтому, когда Гитлер всеми правдами и неправдами отрицал поражение армии, он спасал для себя и немецкой молодежи единственный целостный образ, в котором мог оказаться каждый.

Умело оперируя Версальским договором, модернизировали армию. Маленькая армия стала армией специалистов. Таким образом старейший и мало изменившийся имперско-германский тип был заново воссоздан. Главная роль отводилась современному технически грамотному специалисту. Дух командной работы и личной ответственности заменил собой дух слепого повиновения. Маркой офицера стала его зрелость, а не каста. С таким новым «материалом» был подготовлен блицкриг. Он был основан на последних технических достижениях, а его цель заключалась в том, чтобы быстро спасти немецкий народ от крушения жизненных устоев. Молниеносная война обещала, что за счет скорости наступления превосходство союзников в мощности артиллерии (и стоящее за ней промышленное могущество), которое во время Первой мировой войны «прижимало немцев к земле», будет преодолено. Кроме того, молодежь Германии во время блицкрига на собственном опыте познала «заключительные аккорды революции, достигающие духовных, ментальных и физических глубин». Блицкриг ослаблял чувство окружающей среды и периферической уязвимости. Цитируем нациста: «Инстинктивное удовольствие, которое молодежь находит во власти моторов, здесь предсказывает расширение возможностей человечества, с самого начала бывших такими узкими и в целом так и не развитых цивилизацией». Было бы губительно отмахиваться от такого нацистского мистицизма. Чтобы нанести поражение моторизованной Германии, молодежи других стран также пришлось научиться перерастать вместе со своими боевыми машинами в новых, подобно кентаврам, не знающих отдыха существ, влюбленных в пунктуальность. Гитлер пытался приблизить появление поколения, воспринимавшего моторизованный мир как естественный, и объединить его с образом тоталитарной «государственной машины».

Когда он увидел, что «индустрия демократических стран движется на большей скорости», то воспринял это как личное оскорбление. «Барахло» — так он в раздражении называл их продукцию. Когда их «летающие крепости» оказались прямо над его городами и когда он увидел, что англосаксонские парни могут сливаться со своими машинами, не теряя при этом голову, он был настроен скептически. Когда же он понял, что русские совершают чудеса не только при обороне, но и во время наступления, его недоступная пониманию разума ярость перешла все границы. Ведь в своем перечне образов Гитлер характеризовал русских не только как несопоставимых с его солдатами, но как народ, стоящий ниже всякого сравнения: он называл их болотными людьми и недочеловеками. Таким образом, русские сравнялись с другими «недочеловеками», евреями, только более удачливые русские имели свою страну и армию. Очевидно, что в фантастическом преувеличении Гитлером еврейской «угрозы», воплощенной в такой малой части населения, к тому же высокоинтеллектуальной, скрывалась сильная зависть. Как мы уже говорили, «слишком узкий» немец всегда чувствовал себя в опасности, денационализируемым информацией, которая открывала ему относительность и разнообразие культурных ценностей. Казалось, еврей остается самим собой, даже будучи рассеянным по всему миру, тогда как немец опасался за свою идентичность в собственной стране. Казалось, будто эти таинственные евреи делают из интеллектуальной относительности средство расового самосохранения. Для некоторых немцев это было непостижимо без предположения особо хитрого шовинизма, тайного еврейского сговора с Судьбой.

6. Впечатление о евреях

Уже Освальд Шпенглер предполагал, что антисемитизм является в значительной степени проекцией: люди особенно отчетливо видят в евреях то, что не хотят замечать в себе. Представление о тайном сговоре с Судьбой, перипетии которой, по-видимому, скрывают за «избранным» чувством интеллектуального превосходства мечты о завоевании мира, очень близко германскому шовинизму.

Хотя проекции — это враждебные и наполненные страхом искажения, они обычно не лишены толики глубокого смысла. Верно, что субъект проекции «видит сучок в глазу брата своего и не замечает бревна в собственном глазу» и что степень искажения и безобразности реакции лежит на его совести. Однако в глазу соседа обычно есть нечто такое, что подходит для особого увеличения. И уж никак нельзя отнести на счет случайного стечения обстоятельств то, что в этот решающий момент истории (когда «один мир» стал реальным образом, а два мира — неизбежной реальностью) самые цивилизованные народы оказываются чувствительными к пропаганде, которая предупреждает о дьявольских силах народ, рассеянный по всему миру. Поэтому мы хотя бы мимоходом должны поинтересоваться тем, что же делает еврея излюбленной мишенью самых злобных проекций, причем не только в Германии. В России мы тоже недавно были свидетелями ожесточенной кампании против «интеллектуалов-космополитов». Евреи — единственный пример древнего народа, который сохраняет верность своей идентичности — расовой, этнической, религиозной или культурной. Делается это таким образом, что создается ощущение, будто эта идентичность представляет угрозу для вновь возникающих идентичностей.

Возможно, еврей напоминает западному миру о тех зловещих кровавых обрядах (упоминавшихся выше), за которые Бог-отец требует в качестве знака договоренности взнос за половой член мальчика, налог на его маскулинность? Психоанализ предлагает следующее объяснение: еврей пробуждает «страх кастрации» у людей, не принявших обрезания в качестве гигиенической меры. Мы видели, как в Германии этот страх смог разрастись до страха уступить, утратить юношеское своеволие. И то обстоятельство, что евреи оставили свою родину и пожертвовали своим национальным правом организованной самозащиты, несомненно, сыграло свою роль. До тех пор, пока это положение героически не исправила сионистская молодежь, молодежи других стран казалось, будто евреи имели обыкновение «расплачиваться за это» по двум счетам — от их собственного Бога и от их «стран-устроительниц».

Я считаю, что теория психосоциальной идентичности допускает возможность другой интерпретации. Универсальный конфликт оборонительной косности и приспособительной гибкости, консерватизма и прогресса, у еврейской диаспоры выражается в оппозиции двух тенденций — категорического следования «правильной» религии и выгодной приспособляемости. Этим тенденциям наверняка благоприятствовали века рассеяния. Здесь можно говорить о типах евреев, например, о религиозно-догматическом, культурно-реакционном еврее, для которого перемены и время ровно ничего не значат, потому что его реальность — Писание. И можно найти его противоположность, то есть такого еврея, для которого географическое рассеяние и многочисленность культур стали «второй натурой». Относительность становится для него абсолютом, меновая стоимость — его рабочим инструментом.

Существуют крайние варианты этих типов, своего рода живые карикатуры: бородатый еврей в кафтане и Сэмми Глик. Однако психоаналитик знает, что тот же самый набор оппозиций, тот же конфликт между строгим соблюдением Писания и капитуляцией перед изменяющейся ценой вещей наполняет собой бессознательные конфликты мужчин и женщин еврейского происхождения. Они сами не считают себя, да и другими не считаются, «иудеями» в смысле отношения к вероисповеданию или в расовом смысле. Писанием в таком случае, возможно, становилась политическая или научная догма (социализм, сионизм, психоанализ), совершенно не связанная с талмудической догматикой, однако цитируемая и отстаиваемая в манере, не слишком отличающейся от манеры диспутов предков, споривших по поводу истолкования отдельных мест Талмуда. А меновая стоимость могла уступить место навязчивому сравнению по оцениванию ценностей. В экономическом и профессиональном отношении на более поздних этапах истории эксплуатировалось то, что было заложено на более ранних ее этапах. Евреи занимались тем, что умели делать лучше всего, хотя они, конечно, учились совершенствовать и то, что им было позволено делать. Поэтому они становились не только традиционными торговцами, но и посредниками в культурном обмене, интерпретаторами в искусствах и науках, целителями болезней и спасителями от внутренних конфликтов. Их сила в этих областях деятельности заключается в ответственном чувстве относительности. Но в нем же и слабое место евреев, потому что там, где чувство относительности утрачивает должную ответственность, оно может превратиться в циничный релятивизм.

В свою очередь, еврейская душа, постепенно накопившая мужество веков, поднимает вопрос относительных ценностей до уровня, на котором знаемая действительность включает более широкий круг предметов и явлений. В религиозной сфере, как известно, христианская этика основана на полном подчинении этого мира «миру иному», земных империй — Царству Божьему. Когда Гитлер называл совесть еврейским недостатком, он имел в виду христианство и его учение о грехе и спасении.

В наши времена свобода воли человека, свобода сознательного выбора ценностей и свобода суждений были подвергнуты сомнению в теориях трех евреев. Марксова теория исторического детерминизма установила, что наши ценности находятся в неосознаваемой зависимости от средств, с помощью которых мы добываем себе пропитание. (Как психологический факт это не полностью идентично той политической доктрине марксизма, которая в разных странах привела к разным формам социализма.) В психологии теория бессознательного Фрейда убедительно показала, что мы не сознаем наихудшего и наилучшего в наших мотивациях. Наконец, теория относительности Эйнштейна послужила источником современного пересмотра широких основ меняющейся физической теории. Эйнштейн доказал, что наши измерительные инструменты связаны с отношениями, которые мы оцениваем.

Очевидно, можно легко доказать, что каждая из этих теорий появилась в «логичный» момент истории в соответствующей области знания и что эти мыслители довели до кульминации культурный и научный кризис Европы не потому, что они были евреями, но как раз потому, что были евреями, и немцами, и европейцами. Однако составляющие, входящие в радикальные инновации во времена выбора в любой сфере деятельности, почти не изучены. Вот почему мы вправе поставить вопрос: можно ли свести к простой исторической случайности тот факт, что именно Марксу, Фрейду и Эйнштейну — немцам еврейского происхождения — выпала участь не просто сформулировать, а персонифицировать радикальные изменения самих основ мышления человека, от которых он зависел?

Здоровые эпохи и страны ассимилируют вклады сильных евреев, тем самым усиливая собственную идентичность прогрессивными изменениями. Но во времена коллективной тревоги один только намек на относительность уже вызывает негодование. Это особенно справедливо для тех классов, которым грозит утрата статуса и самоуважения. В своем стремлении найти опору для сохранения такие классы со зловещей преданностью цеплялись за несколько вечных первооснов, надеясь, что они-то и спасут их. Именно на этой стадии агитаторы разного толка, эксплуатирующие трусость и жестокость масс, провоцируют возникновение параноидного антисемитизма.

Я думаю тогда, что проникновение в беспощадную природу идентичности может пролить некоторый свет на тот факт, почему сотни тысяч немцев участвовали, а миллионы шли на уступки в немецком «решении еврейского вопроса». Эти методы настолько не поддаются пониманию, что никому — будь то американец, еврей или немец — пока не удается сохранить какую-либо последовательную эмоциональную реакцию на них, кроме приступов отвращения. Вероятно, это было кульминационным завершением извращенного мифологического гения нацизма: создать ад на земле, который кажется невозможным даже тем, кто знает, что он существовал на самом деле.

Политическая и военная машина национал-социализма сокрушена. Однако ее поражение несет в себе условия для возникновения новых угроз, потому что Германия снова разделена изнутри, а формирование немецкой политической идентичности опять отложено. Снова немецкая совесть оказывается беспомощной стрелкой на весах двух мировых этик. Завтра она опять может заявить права на то, чтобы быть тем самым арбитром, который держит эти весы в своих руках. Тотальное поражение порождает также и чувство тотальной уникальности, готовность снова позволить эксплуатировать себя тем, кто, кажется, может предложить ощущение тотальной власти вместе с постоянной сплоченностью и новое чувство идентичности, избавляющее от ныне бессмысленного прошлого.

Всем, кто надеется и борется за перемены в Европе, которые обеспечат немцам мирную судьбу, сначала необходимо понять историческую дилемму ее молодого поколения и молодежи других крупных частей мира, где недоразвитые национальные идентичности должны пройти новое испытание в общей индустриальной и братской идентичности. Именно по этой причине я обратился к периоду, предшествовавшему последней войне. До тех пор, пока действовавшие тогда силы втянуты в согласованные усилия по наведению истинно нового порядка, мы не вправе позволять себе забывать.

Глава 10

Легенда о юности Максима Горького

В наши дни трудно получить о России дополнительную информацию, которая была бы достоверной, релевантной и одновременно ясной. То немногое, что я знаю, недавно сконцентрировалось вокруг образов старого, но тем не менее трогательного русского фильма, и прежде всего вокруг самообладания мальчика — героя этой картины.

Фильм рассказывает большевистскую легенду о детстве Максима Горького. Как и в случае с версией национал-социалистов о детстве Гитлера, я проанализирую систему образов в их связи с географическим местоположением и историческим моментом происхождения. В некоторых знаменательных отношениях эти две легенды обладают известным сходством. Обе они показывают растущего своевольного мальчика в ожесточенной борьбе с отцом, главой рода — беспощадным тираном, пусть даже и дряхлым неудачником. И Гитлер, и Горький в отрочестве пережили психологический шок от бессмысленности существования и тщетности бунта. Они стали интеллектуальными пролетариями и были близки к крайнему отчаянию. По иронии судьбы оба получили известность в полицейских досье своих стран как «бумагомараки». Однако на этом аналогии заканчиваются.

Горький стал писателем, а не политиком. Конечно, и после русской революции он продолжал оставаться идолом страны Советов. Он вернулся в Россию и умер там. Было ли в его смерти нечто таинственное или это была просто мистификация по политическим мотивам, мы не знаем. У гроба Горького Молотов сравнил его смерть с утратой самого Ленина. Очевидно, что причины его национального возвеличивания — не в доктринерском фанатизме и не в политической хитрости Горького. Он, друг Ленина, говорил: «Различия во взглядах не должны влиять на симпатии. Я никогда не отводил теориям и мнениям значительного места в отношениях с людьми». Факты заставляют нас сделать вывод об исключительной терпимости к Горькому Ленина и Сталина, закрывавших глаза на некоторые его знакомства с подозрительно консервативными личностями. Ответ кроется в том, что Горький был народным писателем, сознательно и упорно писал о народе и для народа. Он — «бродяга» и «провинциал» — жил в двойном изгнании: политической ссылке (под надзором царской полиции) и изоляции от интеллектуальных кругов своего времени. Его «Воспоминания» показывают, насколько спокойно и обдуманно он изображает себя даже в присутствии таких мощных фигур, как Толстой.

Подобно Толстому, Горький принадлежит к той эпохе русского реализма, которая сделала грамотную Россию такой безжалостно внимательной к себе и такой ужасно робкой. Однако манере его письма было чуждо любование собственным страданием, которое наполняло собой произведения других его великих современников. Его произведения не заканчиваются фатальным тупиком добра и зла, окончательной уступкой бесам прошлого, как это происходит у Толстого и Достоевского. Горький научился наблюдать и писать просто, потому что видел «необходимость точного изображения некоторых наиболее редких или положительных явлений действительности». Кинофильм показывает развитие душевного склада будущего писателя. Кроме того, он иллюстрирует русскую дилемму, дилемму большевика и, как я попытаюсь доказать, дилемму «протестантского» умонастроения, с опозданием появляющегося в восточных странах.

Фильм этот, конечно же, старый. На первый взгляд, американцам сложно его воспринять. Но по содержанию он кажется легким, как волшебная сказка. Фильм плавно течет как свободный сентиментальный рассказ, явно предназначенный для того, чтобы сделать героя, маленького Алешу, более близким к сердцу зрителей, которые узнают во всем этом свою родную Россию, свое детство и в то же время знают, что этот Алеша однажды станет великим Горьким.

У русских, смотревших картину вместе со мной, она вызвала лишь ностальгические раздумья, без какого-либо привкуса политической полемики. Легенда говорит сама за себя.

1. Страна и мир

В самом начале фильма появляется русская «троица»: безлюдные равнины, Волга, балалайка. Необозримые просторы Центральной России вызывают чувство мрачной пустоты, и тотчас же звуки балалайки начинают нарастать до неистового крещендо, как бы говоря: «Ты не один, мы все здесь». По широкой Волге пароходы везут тепло укутанных людей в глухие деревни и перенаселенные города.

Основная тема картины — противопоставление огромной страны маленькой, пестрой общине. Нам напоминают, что словом «мир», называют и сельскую общину, и «мир в целом» и что «на миру и смерть красна». В глубокой древности викинги называли русских «жителями городищ», поскольку их поселения были компактными, с плотной застройкой и обнесенны частоколом. В таких селениях русские переживали суровые зимы и укрывались от диких зверей и врагов, не забывая о развлечениях, хотя и грубых.

Большой пароход подходит к пристани, заполненной веселыми, нарядно одетыми встречающими. Среди них — близкая родня двух пассажиров парохода: недавно овдовевшей Варвары и ее сына Алеши. Мы первый раз видим его симпатичное личико с широко открытыми глазами и ртом, когда Алеша, выглядывая из-за длинных юбок матери, с благоговейным страхом рассматривает шумную родню, которая обступает и как будто захватывает их. И как только он решается все-таки выглянуть из-за матери, грубые шутники сразу проверяют, насколько он любопытен. Озорная маленькая кузина показывает язык и громко кричит на него, а дядя хватает за нос и мягко надавливает, как на кнопку, одновременно с гудком парохода. Симпатичный молодой парень, глядя на него, громко хохочет вроде бы добродушно, но поди разберись тут. Наконец, мальчику дают подзатыльник и сажают в лодку.

Затем мы видим, как все семейство, тяжело ступая, плотной колонной идет посередине улицы. Оно напоминает процессию паломников или группу арестантов, а может, то и другое одновременно. Поначалу тихие, голоса из враждебной толпы становятся громче. Кто-то шепчет: «Они настойчиво требуют у отца раздела имущества». Кто-то намекает, что мать Алеши, овдовев, вернулась домой за приданым, назначенным ей отцом, но которое он так и не отдал ей, поскольку она вышла замуж против его воли. Крупная фигура бабушки возглавляет процессию. Бабушка причитает чуть слышно: «Дети, дети», — как если бы с потомством не было сладу.

Затем мы видим эту большую семью дома: все собрались в маленькой комнате, настроение каждого не понять. Балалайка что-то наигрывает, вызывая у слушателей странное чувство, грустное и беспокойное. Возникает ощущение, что эти люди предаются состраданию самим себе, сопровождая его музыкой, — все вместе, но каждый по-своему. И это происходит вместо молитвы перед едой, уже стоящей перед ними на столе. Старый мастер Григорий показывает суть самосострадания самым поразительным способом: в ритме песни он хлопает себя по лысине. И неясно, от чего больше он получает удовольствие — от ритма или от этих хлопков.

Как бы очнувшись, дядя Яков резко обрывает игру. Он делает глоток водки, занюхивает луком и начинает наигрывать веселую ритмическую мелодию, напевая какую-то бессмыслицу о сверчках и тараканах. Звучит бешеное возбуждающее крещендо, слишком быстрое для того, чтобы его мог уловить западный ум. Затем мы видим Цыганка, пляшущего вприсядку.

Цыганок молод и красив, и когда он раскатывает рукава, выпускает низ рубахи и вообще «распоясывается», все получают от пляски огромный заряд бодрости. Он подпрыгивает и приседает, дробно стучит каблуками, и вся переполненная комната вторит ему, как будто случилось землетрясение, от которого всем стало весело: трясется мебель, дребезжит посуда, даже вода в графине колышется.

Это в высшей степени мужское представление сменяется затем сценой благородной женственности. Гости уговаривают сплясать саму бабушку. Бабушка — поистине громадная старуха, закутанная в шаль, с тяжелой головой, широким лицом и доброй, приветливой улыбкой. И этому массивному созданию сначала удается быть по-детски застенчивой, затем — по-девичьи привлекательной, а немного спустя уже нести в танце свой могучий стан с чрезвычайным достоинством, легкостью и обаянием.

Ее ноги ступают осторожно, фигура сохраняет прямую и величественную осанку; медленно поворачиваясь, бабушка разводит руки — сначала одну, потом другую — и распахивает тяжелую шаль, как бы обнажая перед всеми груди кормилицы.

В этот момент она неожиданно останавливается, бледнеет и снова закутывается в шаль. Музыка обрывается, движение замирает. Все взгляды устремлены на дверь: вошел дедушка. Разумеется, мы даже не заметили его отсутствия. Однако ничто не может скрыть его причастность к происходящему: только в его отсутствие бабушка могла открыть свое сердце и тело детям.

Эти наполненные энергией сцены знаменуют счастливое начало или, точнее, указывают на счастливое прошлое. Как представителям западной культуры нам было бы лучше настроиться на то, что в этом фильме нет счастливого конца: нет истории любви и нет истории успеха. То, что мы видим в начале, есть воспоминание о делах минувших дней; а в конце нас ждет будущее, в котором несомненно лишь одно: оно будет горьким. Горький — фамилия говорящая.

Вошел дедушка, и с ним — скупость и ненависть к людям. Его лицо застыло в напряжении, движения отрывисты, — он полон нескрываемого возбуждения. Оказывается, он уходил, чтобы купить скатерть, и не какую-нибудь, а белую. По тому, как он по-детски хвастается ею, становится ясно, что для него эта белая скатерть — символ его положения. Дедушка использует вечеринку, чтобы еще раз самовлюбленно показать всем: сейчас он достаточно богат, чтобы купить себе белую скатерть. Он хозяин маленькой красильни, хотя пролетаризация коснется и его.

Тотчас же раздаются шепот и возгласы, затрагивающие вопрос о его собственности. Когда он собирается отойти от дел и разделить свое богатство между сыновьями, уже достигшими почти средних лет?

Так как сердитый шепот усиливается, дедушка визгливо кричит: «Цыц, окаянные! По миру пущу!» Его голос выдает отчаяние и в то же время — последнее усилие загнанного в угол зверя. Визгливый крик деда служит, вероятно, сигналом для сыновей, которые обмениваются кровожадными взглядами. Вскоре они уже катаются по полу, в пьяной ярости колотя друг друга. Рубаха на дедушке спущена с плеч, рукава оторваны. «Ведьма, — воет дед, — народила зверья!» — это тема, которую следует запомнить.

Гости в испуге разбегаются, праздничный стол разгромлен, а бедный маленький Алеша прячется на печи — обычном убежище русских детей. Для первого дня он видел достаточно. До сих пор Алеша не сказал ни слова. Что все это означало и будет означать для него в конце, можно понять лишь из того, как он действует или, на самом деле, воздерживается от действия по мере того, как его позиция меняется в ходе встреч и столкновений с разными людьми.

Чтобы можно было сосредоточиться на этих встречах и столкновениях, я вкратце обрисую историю в целом.

Отец Алеши, Максим Пешков, уехал из дома родственников жены, Кашириных, несколько лет назад. Он умер в далеком краю. Его жена Варвара с сыном Алешей были вынуждены вернуться к своей родне. Каширины очень жадны. Дядья (Ваня и Яков) хотят, чтобы дряхлый дед передал им свою красильню. Он отказывается. Сначала они сводят с ним счеты «грубыми шутками». Дед в отместку порет маленьких внуков. Один из дядьев поджигает красильню, и начинается распад семьи. Мать Алеши в конце концов находит свое пристанище в браке с мелким чиновником и перебирается из слободы в город. Алеша остается с дедушкой и бабушкой и становится невольным свидетелем экономического и умственного упадка старого Каширина. Мальчик находит друзей за пределами семьи, сначала среди прислуги, а затем — среди слободских детей. В доме живет еще старый мастер Григорий, во время пожара потерявший зрение, и Иван («Цыганок») — подмастерье, которому вскоре суждено погибнуть. На улице Алеша заводит дружбу с ватагой бездомных мальчишек и с мальчиком-калекой, Ленькой. Однако решающее значение имеет его встреча с таинственным дедушкиным жильцом, которого впоследствии полиция арестует как анархиста. В конце фильма мы видим повзрослевшего Алешу (теперь ему двенадцать, а может, и четырнадцать). Он напряженно всматривается в горизонт. Он оставляет распад семьи позади. Практически ничего не говорится о том, что ждет его впереди.

На протяжении всех этих сцен Алеша почти ничего не говорит и не делает. Он редко в чем-то участвует, но очень внимательно наблюдает за происходящим, реагируя на него, как правило, именно «неучастием». Вряд ли мы можем назвать это характерной чертой того, что мы, западные зрители, считаем историей.

Изучая эти совершенные и несовершенные поступки, я постепенно пришел к убеждению: истинное значение подобных сцен — это как перерывы на пути сопротивления мальчика искушениям, причем таким искушениям, которые нам совершенно незнакомы.

Если перевести это на язык наших радионовостей, то получится следующее: подчинится ли Алеша грубому фатализму бабушки? Сделает ли его пессимистом предательство матери? Вызовет ли в нем садизм деда гневное желание убить «отца» и поверхностное раскаяние? Склонят ли его дядья-братоубийцы к тому, чтобы разделить их преступления и пьяное обнажение души? Пробудит ли у него слепой и калека парализующую жалость и дешевое милосердие? Помешает ли ему все это измениться и стать Горьким?

Таким образом, каждая сцена и каждый значимый персонаж олицетворяют искушение возвратиться к традиционной морали и к древним обычаям его народа, соблазн оставаться скованным традиционным супер-эго внутри и крепостным правом снаружи. Мы видим, что Алеша обретает уверенность в себе, как будто дал тайную клятву, и, кажется, он занят укреплением верности еще не оформленной в сознании цели.

Конечно, представители западной культуры привыкли отождествлять то, что мы называем здесь искушениями (или соблазнами), со странностью русской души и с православием. И нас раздражает, когда люди не остаются верными тому типу души, который они разрекламировали и который стал их опознавательным знаком. Но мы должны постараться понять: Алеша благодаря тому, что судьба переместила его, Пешкова, в среду Кашириных, демонстрирует промежуточные стадии неожиданно появляющегося нового типа русской души, русского индивидуализма. Не Лютер и не Кальвин раскрыли для него новые глубины души. Не отцы-основатели и первопроходцы открыли для него еще не нанесенные на карту континенты, где он мог бы преодолеть свое внутреннее и внешнее рабство. Сам по себе, без посторонней помощи и в тайном согласии с родственными душами, он должен научиться протестовать и развить — в самом широком смысле — «протестантскую» мораль.

2. Матери

В сцене застолья мы видели проявление силы, очарования и щедрости бабушки. Несомненно, что самым большим и единственным искушением, сопровождающим Алешу до самого конца, является искушение найти убежище в спокойствии духа бабушки (точно так же он в самом начале картины прятался за материнские юбки) и стать частью ее спокойной совести. Эта старая женщина, кажется, олицетворяет подлинную сущность земли, очевидную силу плоти, врожденную смелость души. Ее материнская щедрость безгранична. Она не только родила и выкормила все племя Кашириных, которое ей пришлось научиться терпеть; она подобрала и обласкала Цыганка, и бездомный мальчишка стал свободным и веселым.

Алеша все яснее сознает, что бабушка старается приласкать и успокоить даже воющего деда. В роковом вопросе дележа имущества ее установки просты, хотя и «беспринципны». «Отдай им все, отец, — спокойней тебе будет, отдай!» — говорит она. Видя ужас старика, добавляет: «Я пойду милостыню для тебя просить». В то же время она позволяет этому немощному мужику бить себя. При этом она просто опускается на колени, как будто он действительно настолько силен, чтобы сбить ее с ног. Алеша в недоумении: «Разве он сильнее тебя?» — «Не сильнее, а старше! — отвечает бабушка. — Кроме того — муж!» Вскоре она становится матерью и для Алеши. Когда Варвара уезжает со вторым мужем, бабушка просто говорит: «Я буду ему бабушкой и матерью». Эта женщина, по-видимому, не знает никакого закона, кроме закона отдавать; не знает никаких принципов, за исключением абсолютной веры в свою внутреннюю стойкость. Таким образом, она, очевидно, символизирует первобытную веру людей, их способность выживать и жить дальше, но одновременно и их слабость, состоящую в примирении с тем, что в конечном счете делает их рабами. Алеша начинает относиться к колоссальной выносливости бабушки как к чему-то относящемуся к другому миру. Этот мир, вероятно, есть древнейшая Русь и глубочайший пласт ее (бабушки) и его (Алеши) идентичности. Именно эта первобытная Русь устояла в эпоху раннего христианства, когда деревянные идолы выдержали принудительное крещение и наивную христианизацию. И именно за счет мирной атмосферы, характерной для первого городища, примитивный мир обрел веру в анимистические сделки с необузданными силами природы. Бабушка все еще использует тайком такие приемы. Она помнит старинные предания и сказки и может рассказывать их просто и убедительно. Бабушка не боится Бога и природных стихий. Она находится в довольно хороших отношениях с огнем, который на протяжении всего фильма символизирует разрушительную страсть.

Во время большого пожара бабушка входит в горящий дом, чтобы вынести тяжелую бутыль с купоросом, и она же легко успокаивает коня, который вырывается и становится на дыбы. «А ты не бойся! — говорит она ему. — Али я тебя оставлю в страхе этом?» — и конь будто верит ей и успокаивается. К людским страстям она относится так же, как к огню: и то и другое есть внешнее, хотя и неизбежное зло. Складывается впечатление, что она жила задолго до того, как страсти сделали людей честолюбивыми, жадными и, в свою очередь, по-детски раскаивающимися, и что она надеялась пережить все это.

В таком случае ее страсть есть со-страдание. Даже когда она обращается с молитвой к Богу, то делает это очень лично, как если бы он действительно находится прямо перед ней на этой иконе. Ее подход — это подход равенства или даже подход матери, которая просит что-то у своего ребенка, неожиданно ставшего Богом. И ей нет нужды быть разрушительной в своей страсти, потому что ее совесть не жестока. Таким образом, она — первобытная Мадонна, мать Бога и человека, да и духов тоже.

Бабушка берет на себя ту же самую роль в жизни Алеши, какую женщины в России традиционно играли в жизни всех детей, а именно роль бабушки и няни — женщины, чувствующей себя как дома в этом мире, и нередко только до тех пор, пока они делали его домом для других. Подобно большой печке в центре избы, они всегда могут служить такой опорой, которая придает людям стойкость и позволяет ждать, ждать так долго, что надежда превращается в безразличие, а выносливость — в рабство.

Алеша должен оставить своих «матерей», причем оставить их без осадка греховности, заставляющей блудного сына покаянно терпеть сильный характер матери. Другими словами, с трудом вырываясь на свободу, он как бы уничтожает свою мать. Причина во многом болезненного и полного отказа заблудшей души кроется в необходимости преодолеть чувство оскверненности и заброшенности материнского источника и возвратиться через слияние душ к самому первому чувству дома, чувству рая.

Однако настоящая мать, по-видимому, не испытывает насущной потребности в таком доме. В крестьянской России существовали градации и уровни материнства, которые предотвращали исключительную фиксацию на матери и дарили ребенку богатый набор образов дающей и фрустрирующей матери. Бабушка есть и остается представителем образа матери периода младенчества, не искаженного эдиповой ревностью взрослеющего мальчика.

В нашей картине «настоящая» мать Алеши показана слабовольной и ускользает от него. Она постепенно перестает что-то значить для него сначала как источник силы, а затем и как объект привязанности. В самом начале фильма есть эпизод, где эта мать, защищая сына, самонадеянно набрасывается на одного из своих озлобленных братьев, швыряя в него чем-то, попавшимся под руку. В это мгновение Алеша поддается искушению и громко говорит: «Моя мать — самая сильная». Вскоре бедному мальчику пришлось взять свои слова назад: когда дед порет его, охваченная страхом мать лишь просит его: «Папаша, не надо! Отдайте…» — «И сейчас твоя мать самая сильная?» — эхом отзывается недоброжелательная маленькая кузина. Слабость женщин не есть физическая слабость. Их слабость в том, что они «уступают».

Если для Алешиной бабушки не существует никаких законов, кроме собственного мнения, и беспринципна она лишь потому, что предвосхищает нормы формирующейся морали, его мать выбирает притворную безопасность мелкого чиновничества. Она продает себя, выходя замуж за одетого в мундир лакея, и объясняет сыну, что таким способом она сможет купить свободу и для него. В этот единственный раз Алеша реагирует резко, не сдерживаясь. Он оскорбляет поклонника матери, а затем бросается на кровать и плачет, как плачут все дети. Уезжая, мать еще раз напоминает ему о своем физическом присутствии, укутывая его своей шалью. Но нет и намека на то, что он намерен последовать за ней, использовать в своих интересах ее личное и социальное предательство. «Видно, судьба тебе со мной жить», — говорит старик Каширин. Мальчик угрюмо молчит.

Поразительно: традиционное разделение и размывание материнства в крестьянской России, вероятно, делало мир более надежным, заслуживающим доверие домом, поскольку материнское отношение не зависело от одной хрупкой связи, а было делом однородной окружающей среды. И тем не менее горькая тоска по прошлому прямо связывалась с уходом матери к «новому мужу» или с тем, что она деградировала либо ломалась как-то иначе. Так, по крайней мере, это выглядит в художественной литературе. Относительно «нового отца» Алеши напомним, что отец Гитлера тоже был чиновником, членом холопского, хотя и амбициозного «среднего» сословия.

В фильме Алеша решительно подавляет свою тоску по прошлому. Что такая тоска сделала с Горьким, мы увидим позднее, при обсуждении приступов его гнева и презрения, а также его странного покушения на самоубийство в ранней зрелости. На манере письма Горького долго отражалось страдание от этой тоски по прошлому. Чехов писал ему: «…у Вас, по моему мнению, нет сдержанности… Особенно эта несдержанность чувствуется в описаниях природы… в изображениях женщин и любовных сцен… часто говорите о волнах». Горький усердно работал над преодолением этого недостатка.

3. Дряхлый деспот и окаянное племя

Дедушка был небольшого роста, «с рыжей бородкой, зелеными глазками и руками, которые казались выпачканными кровью, настолько краска въелась в кожу. Его брань и молитвы, шутки и поучения каким-то странным образом сливались в раздражающий, ядовитый вой, как ржа, разъедавший душу». Фильм правдиво отражает это описание. Дедушка изображен разрушителем всех мальчишеских радостей.

Он — мужчина — зависит от своих денег и силы бабушки, как ребенок. Садистически-ретентивный Скряга, склонный накапливать и сохранять садистские предрасположенности, он постепенно регрессирует к зависимости от нищего.

Свойства его характера проявляются во всей полноте в сцене порки.

Гнев этого человека, превратившийся в пьяную драку во время завершения застолья, продолжает тлеть. Мы видим красильню, где дядья, согнувшись над шитьем, обдумывают способ отомстить. Грубые шутки снова расчищают путь для явных разборок. Дядья подговаривают Сашу накалить на огне наперсток деда и положить его на место. Когда старик сунул палец в раскаленный наперсток, то «чуть ли не до потолка подпрыгнул» от боли. Но главный удар ему наносит Алеша, когда из детской шалости, склоняемый мальчишками, решает покрасить новую скатерть — уничтожить ее белизну. Дед собирается выпороть мальчишек в субботу, после церкви.

Сцена порки передана во всех подробностях: спокойные приготовления деда, драматическое, но бессильное вмешательство женщин, свист розог и корчущиеся маленькие тела. Цыганок должен был помогать деду — удерживать мальчиков на «скамье пыток».

После порки Алеша лежит в постели, лицом вниз, его спина покрыта длинными тонкими рубцами. Внезапно входит дедушка. Сначала мальчик смотрит на него с подозрением, затем — сердито. Но дед кладет на подушку, прямо к носу внука фигурный пряник и печенье: «Вот, видишь, я тебе гостинца принес!» Мальчик пытается ударить его ногой — дед не обращает на это никакого внимания. Присев у кровати внука, он оправдывается перед ним: «Однако не беда, что ты лишнее перетерпел — в зачет пойдет!» Таким образом этот садист вводит мазохистскую тему: страдание есть благо во спасение, то есть страдая мы накапливаем уважение к себе в небесной канцелярии. Но он продолжает рассказывать о собственных страданиях в молодости, когда был бурлаком на Волге. «Баржа — по воде, я — по бережку, бос, по острому камню, по осыпям, да так от восхода солнца до ночи! Идешь да идешь, и пути не видать, глаза по́том залило, а душа-то плачется, а слеза-то катится. — Эхма, Алеша, помалкивай!» — говорит он с чувством. И снова мораль: страдание человека оправдывает и прощает перекладывание им дальнейших страданий на более слабых именно так, как говорится в поговорке: «Что было достаточно хорошо для меня, достаточно хорошо для вас»[16]. Мальчика это, кажется, не растрогало. Он не идет на примирение и не отвечает на душевные излияния деда выражением сочувствия. Дедушку кто-то зовет, и он уходит.

Итак, выдержано еще одно искушение: идентифицироваться в момент мучений с мучителем и его садомазохистской аргументацией. Если бы мальчик в эти минуты позволил своему гневу превратиться в жалость, если бы он излил душу мучителю, когда тот раскрыл ему свою, то получил бы такой образчик мазохистского отождествления с властью, который, очевидно, представлял собой сильный коллективный фактор в истории России. Царь как «отец родной» был именно таким символом сострадания к самодержавию. Даже тот, кого история назвала Иваном Грозным, для своих подданных был лишь Иваном Строгим. Он заявлял, что в детстве страдал от жестокости бояр.

Колебания садомазохистских настроений дедушки показаны и в других сценах фильма. Когда имущество уходит из его рук, он слезливо причитает перед иконой: «Али я грешней других?» Икона не отвечает. Зато бабушка прижимает его к своей груди, почти усаживает к себе на колени. Она утешает его и обещает пойти просить для него милостыню. Дед приваливается к ней с дурашливой нежностью, только чтобы оправиться от отчаяния и сбить ее с ног в приступе ревности, жалуясь, будто она любит окаянное племя больше, чем его. Вывод очевиден: жена — это его собственность, а собственность для него — это своеобразная замена матери, без которой он не может жить. Полное поражение «привилегированного собственника» в эдиповой игре бесспорно выступает одной из неявных пропагандистских интонаций фильма, так же, как поражение отца Гитлера было необходимым акцентом в его образах. Дедушка все больше дряхлеет и становится бесполезным как кормилец.

В одной из заключительных сцен Алеша доводит свою борьбу с дедом до победного конца. Он только что отдал бабушке заработанный им пятак, и она с нежностью смотрит на внука. В это мгновение Алеша чувствует на себе взгляд прищуренных глаз деда. Он смотрит на него с ненавистью. Внук принимает вызов, и между ними происходит дуэль взглядов. Глаза мальчика становятся узкими, как лезвия бритвы. Похоже, эти двое хотели бы взглядами пронзить и изрубить на куски друг друга. Они оба знают, что это конец и что мальчик должен уйти. Но он уходит непобежденным.

Эта дуэль взглядов — впечатляющая сцена. И все же есть что-то чисто русское в таком специфическом применении глаз как оружия нападения и защиты. В русской литературе встречается множество вариантов, когда глаза выполняют функцию эмоционального рецептора, алчного захватчика и органа взаимной душевной уступки. Однако там, где речь идет о великих образцах политической и литературной жизни, особое значение придается глазам как вечному орудию воздействия на будущее. Характеристика Горьким Толстого в этом смысле типична: «Острыми глазками, от которых было не укрыться ни одному камешку, ни одной мысли, он смотрел, оценивал, испытывал, сравнивал». Или еще: его глаза «прищурены, как будто он напряженно вглядывается в будущее».

Столь же типично описание Ленина Троцким: «Когда Ленин, прищурив левый глаз, вслушивается в содержание передаваемой по радио речи, он похож на чертовски хитрого крестьянина, которого не смутишь никакими словами и не обманешь никакими фразами. Это есть многократно усиленная крестьянская проницательность, вызывающая душевный подъем».

Сцена в убогой лачуге, где дедушка, присев у кровати покрытого кровоподтеками внука, выпрашивает себе прощение, почему-то напомнила мне известное русское полотно, изображающее похожую сцену во дворце: Ивана Грозного у тела убитого им старшего сына! Родительская жестокость Каширина служит отличительным признаком известных семей России с самого начала ее истории и пронизывает литературу дореволюционного периода. И в жизни, и в литературе эта жестокость достигла вершин грубого насилия, неизвестных в сопоставимых с Россией регионах и в тех же периодах истории. Совпадение этих двух сцен заставляет сделать историческое отступление.

Древние славяне были мирными и умелыми землепашцами, охотниками, жителями городищ. Около тысячи лет назад они попросили Рюрика, викинга, взять на себя их защиту от набегов кочевников с юга. Видимо, они рассчитывали купить — за разумные уступки — мир и позволение продолжать охотиться, используя первобытное оружие, обрабатывать землю грубыми деревянными орудиями и поклоняться своим деревянным идолам и духам природы. Но что бы ни заставило их уступить свою автономию этим светлокожим воинам севера в сияющих латах, они получили гораздо больше покровительства, чем ожидали. Защитники дали жизнь сыновьям, которые тоже захотели быть защитниками. «Чужаки» ворвались силой. И скоро защита народа от новых защитников стала постоянным занятием. Первый князь основал великое княжество — своего рода ранговую систему более мелких княжеств для своих сыновей. Результатом такого устройства стали нескончаемые усобицы с ранее основанными городами — Киевом и Новгородом. Такие княжеские междоусобицы повторялись снова и снова, в маленьких и больших частях страны, пока, наконец, ее жители не пожелали молиться за единственного «сильного отца» (центральную власть), который объединил бы многочисленных сыновей, даже если бы ему пришлось их всех убить. Таким образом на заре русской истории была построена арена для взаимодействия: а) населения, нуждавшегося в руководстве и защите от врагов; б) олигархических защитников, которые сами становились мелкими тиранами; в) верховного тирана, бывшего пленником олигархии и тайным спасителем.

Защитники насаждали христианство (византийского толка), а с ним и другую иерархию, постоянно находившуюся в тисках конфликта с собой же и со светскими князьями. Князья и священники часто имели культурные и этнические корни в других странах. Но постепенно эти персонажи начали играть представление, называемое в книгах русской историей и сводившееся к бесконечной династической борьбе. Она не только пережила ужасное нашествие татар, но и усилилась, достигнув национального масштаба. Эта борьба контрастов привела к образованию нации, русского христианства и русского царства. В XV веке Москва становится «третьим Римом», а Иван III — первым государем всея Руси и защитником истинной веры. Он превратил древнюю Русь в национальное государство, а его сын расширил границы этого русского государства, включив в него своих многочисленных самых разных соседей.

Существующая с X века традиция «сварливых и кровожадных сыновей» при Иване Грозном достигла апогея. Отцеубийство процветало в высших кругах столетиями. Однако Иван, которого называют «Грозным», собственными руками убил своего старшего и любимого сына. Царь Иван (подобно старику Каширину у постели запоротого им до потери сознания внука) возлагал вину за жестокое безумие своей зрелости на те страдания, которые ему довелось пережить в детстве. И люди соглашались с ним. Как я говорил, они звали его Строгим, а не Грозным. Разве он действительно не был жертвой бояр — своих врагов и врагов своего народа, сделавших его отрочество несчастным? Фактически во времена своей условной разумности он первым из царей обратился к нуждам народа, позволил людям подавать прошения на его имя, положил начало судебным реформам и ввел печатание книг. В периоды же относительного безумия он продолжал пожирать глазами списки убитой знати, чтобы затем предаваться самому малодушному раскаянию. Народ боготворил и охотно поддерживал власть этого царя, чтобы сдерживать князей, бояр и средний класс.

По мере того как усиливалась централизация и развивалось государственное устройство, парадоксы русской истории, казалось, сами сохраняли себя. Вот первый парадокс: с каждым шагом к организованной и централизованной государственности в этой большой стране увеличивалось количество посредников. Они правили и поддерживали порядок «за царя», учили и собирали налоги, вымогали и подкупали. То, что любой прогресс в национальном масштабе оплачивается новыми возможностями для бюрократии, — давнишний предмет разговора в России, чем, вероятно, и объясняется «врожденное» неприязненное равнодушие ее народа к прогрессу вообще и к современной правящей верхушке в частности.

Второй парадокс: каждый шаг к европеизации и просвещению вел ко все большему закрепощению народа. Иван, следуя своей праведной «строгости», отнял у крестьян их право менять своих хозяев в Юрьев день. Екатерина, друг и просвещенный партнер по переписке Вольтера, раздала 800 тысяч холопов, состоявших при царской власти, во владение вельможам, чтобы те мучили и продавали их по своему капризу. А когда Александр II значительно позже освободил 20 миллионов крепостных только из опасения, что они сами могли освободить себя, он просто бросил их на произвол судьбы. Они остались без земли, один на один с люмпенизацией, а в лучшем случае оказались перед необходимостью обрабатывать устаревшими орудиями крошечные наделы земли, чтобы платить за нее в рассрочку.

Однако наибольший интерес для нас представляет третий парадокс: то, что с молчаливого согласия народа цари делали все, что им заблагорассудится. Петр Великий, рано развившийся мальчик, отличавшийся такой же импульсивностью, как и царь Иван, был первым российским императором и величайшим из монархических реформаторов России. И он тоже убил своего старшего сына, хотя в условиях прогрессирующей цивилизации воспользовался для этого услугами своей тайной полиции, а не царским посохом. Кроме того, в русской истории существовало немало удивительных соглашений о регентстве.

Отсюда — таинственные и очень популярные в народе претенденты на трон, якобы сыновья убитых царей, которые, подобно Алеше, отвечали вызовом на вызов злодеев и считались почти святыми просто потому, что не принадлежали к находящемуся у власти «окаянному племени». Возможно, предела эдиповой жестокости достиг полубезумный царь Павел (народ называл его «Бедным»). Когда умирала его мать, Екатерина, он выкопал труп своего отца (которого она убила) и положил рядом с ней, заставив ее многочисленных любовников стоять в почетном карауле у разлагающихся императорских останков.

Историки считают это само собой разумеющимся: такова, мол, «история». Но как объяснить не только пассивное одобрение народа, но и его страсть к бескорыстному отождествлению с такими императорскими трагедиями и комедиями? Почему сильный и творческий народ должен был кланяться иностранным защитникам? Почему он впустил их систему в свою национальную жизнь, все больше запутываясь в отношениях взаимной зависимости? Следует ли искать объяснение этому сначала в превосходстве сил кровожадных кочевников и дикого зверья, а затем — в бессилии такого огромного населения перед вооруженной олигархией?

Ответ, вероятно, заключается в том, что формы руководства определяются не только теми историческими рисками, которые возникают вследствие соответствующего укрепления организации. Они должны также благоприятствовать открытому проявлению народных фантазий и ожиданий. Монархи, даже если они иностранцы (а часто потому, что они иностранцы), становятся более или менее сносной защитой слабых внутренних моральных сил народа, аристократической элитой и персонификацией смутно осознаваемых новых идеалов. Именно ради этого монархи и аристократы могут и должны разыгрывать на исторической сцене полный цикл абсурдного конфликта: вызывающе грешить и искупать свою вину глубоким раскаянием, а в финале появляться выросшими в личном и общественном плане фигурами. И пока они пытаются пройти этот цикл, народ охотно будет служить им в качестве разносящего молву хора и жертвенных животных. Ведь грандиозный грех немногих сулит полное спасение всем остальным.

В таком случае, это больше чем «проекция» внутренней порочности («оно») или неумолимой совести. Я полагаю, что все это также выполняет функцию коллективного эго и способствует развитию более определенной национальной и моральной идентичности. Иван и Петр велики не потому, что переживают трагические страсти, которые, скорее всего, вредили их репутации как лидеров, а потому, что смогли показать в гигантском масштабе трагедию ранней патриархальной организации и ее внутреннего двойника, супер-эго. А еще потому, что, разыгрывая эту трагедию, они продвигали вперед национальное сознание и национальную совесть. Возможно, нашу концепцию истории нужно расширить и включить в нее анализ динамических требований, предъявляемых руководимыми массами своим наиболее «своевольным» хозяевам, которые в результате вынуждены разыгрывать конфликты человеческой эволюции на макроскопической сцене истории. Возможно, в этом смысле короли являются игрушками народа. На более поздних ступенях цивилизации их трагедии и комедии переносятся в вымышленную вселенную — на театральную сцену и, наконец, в микрокосм художественной литературы.

Теперь можно понять историческую миссию русской реалистической литературы: она возвращает трагедию отцеубийства простому русскому человеку — грамотный да прочитает. Такая литературная декларация индивидуальной ответственности соответствует росту политической ответственности. Русская литература и русская история, развиваясь с опозданием, мощным рывком — за одно необычайно насыщенное столетие — достигают начальных стадий рационального литературного сознания и политической совести. А отсталость широких крестьянских масс продолжает отражать примитивный исторический уровень, который Запад оставил позади еще в эллинскую эпоху.[17]

Давайте на этом прервемся, чтобы напомнить: во время русской революции четыре пятых населения России составляли крестьяне. Гигантскую задачу внешнего преобразования и внутреннего изменения этих крестьянских масс вряд ли можно переоценить. И не потому, что они хотели другой формы правления, а потому, что никогда не думали о каком-то организованном объединении своей повседневной жизни с любой формой правления.

Созданный в анализируемом фильме образ «дикого племени» указывает, по меньшей мере, на один коллективный комплекс архаического характера России (а фактически, большей части — европейского континента), который удерживал во внутреннем рабстве крестьянские массы. Внешнее же их рабство обусловливалось властью князей и духовенства. Я говорю о психологических последствиях старейшего технологического переворота — аграрной революции. Здесь тайны предыстории столь же глубоки, как и мистерии раннего детства. И те и другие заставляют нас создавать мифы для того, чтобы достичь начальной стадии понимания.

В отношении охотников и рыбаков доисторической Северной Америки мы использовали один ключ, который открыл доступ к интерпретации некоторых первобытных ритуалов. Как указывалось, дописьменные народы пытаются понять и овладеть «великим незнакомцем» при его экспансии в пространстве и времени, проецируя на него атрибуты человеческого устройства и развития. Таким образом географическая среда персонифицируется, а историческое прошлое наделяется образами человеческого детства. В этом смысле земля становится матерью, некогда щедро отдавшей себя людям. Переход от кочевого образа жизни к земледелию предполагал захват участков земли и выделение их в собственность, осквернение почвы орудиями обработки и покорение земли как подневольной кормилицы. Какой бы внутренней эволюцией ни сопровождался этот технологический шаг, он был связан с тем первичным грехом, который в индивидуальной жизни состоит из первого проблеска в сознании неистового желания контролировать мать с помощью формирующихся органов кусания и хватания.

В этом случае «окаянное племя» символизирует детей, в жадности своей ревниво узурпирующих и разрушающих свою мать, а также тех взрослых, кого задача коллективно пахать землю сделала честолюбивыми, ревнивыми и склонными к эксплуатации. Таким образом, чувство первичной вины, которое мы обсуждали раньше, привязывает крестьянина к циклу его скорбного искупления и безудержного веселья, и он становится зависимым от урожайного года. Христианство, конечно, ухватилось за этот вечный цикл и наложило на него свой собственный годовой календарь прегрешения и искупления, гибели и спасения.

Я могу завершить эту темную тему лишь ссылкой на воспоминание Горького, отождествляющего возделываемую землю с покоряемой женщиной и маниакальным вызовом ее хозяина.

«…Чехов говорил:

— Если каждый человек на куске земли своей сделал бы все, что он может, как прекрасна была бы земля наша!

Затеяв писать пьесу „Васька Буслаев“, я прочитал ему хвастливый Васькин монолог:

Эхма, кабы силы да поболе мне!

Жарко бы дохнул я — снега бы растопил,

Круг земли пошел бы да всю распахал,

Век бы ходил — города городил,

Церкви бы строил да сады все садил!

Землю разукрасил бы — как девушку,

Обнял бы ее — как невесту свою,

Поднял бы я землю ко своим грудям,

Поднял бы, понес ее ко Господу:

— Дал бы я тебе ее в подарочек,

Да — накладно будет — самому дорога!

Чехову понравился этот монолог, взволнованно покашливая, он говорил мне…:

— Это хорошо… Очень настоящее, человеческое! Именно в этом „смысл философии всей“. Человек сделал землю обитаемой, он сделает ее и уютной для себя. — Кивнув упрямо головой, повторил: — Сделает!

Предложил прочитать похвальбу Васькину еще раз, выслушал, глядя в окно, и посоветовал:

— Две последние строчки не надо. Это озорство, лишнее».

4. Эксплуатируемые

А. Святой и нищий

Цыганок — найденыш — не был рожден в грехе, подобно остальному племени, дядьям, «зверью». Поэтому, как говорит бабушка, он «простая душа». Цыганок грациозен и ловок в движениях. Он убедительно показал это в пляске. Другие мужчины кажутся зажатыми, одеревеневшими, а когда напьются или придут в ярость, то становятся похожими на грузовики без тормозов. Цыганок не был чьим-то сыном, не претендовал на имущество и никому не завидовал, как будто его сиротство предполагало непорочное зачатие. И действительно, фильм довольно тонко и искусно создает его образ как первого христианина, милосердного и не теряющего надежды.

Цыганок рассказывает Алеше о его умершем отце. Он был другим — с понятием. Поэтому Каширины и ненавидели Максима Пешкова. Здесь вводится тема, которая позже будет затронута еще раз, когда появится анархист — типичный представитель тех, кто понимает и принимает бездомность. Отцы и их жадные сыновья ненавидят таких как носителей совершенно нового начала, с которым невозможно сражаться старым оружием, ведь эти люди читают, думают, планируют. Таким образом, именно Цыганок снабжает пытливую душу Алеши примерами его будущей идентичности.

Цыганок одобряет тех, кто «понимает», хотя сам к ним не относится. У него другой недостаток, и он опасно отличается в другом отношении. Цыганок «добрый». После той памятной порки его руки были по локоть в красных рубцах. Он весело сознается, что, удерживая Алешу на скамейке, подставлял их, чтобы хоть немного ослабить жесточайшие удары. «Ведь я тебя люблю, — за то и боль принял, за любовь!» — говорит он восхищенному мальчику, чье сердце рвется к нему. А затем Цыганок учит Алешу, как принимать удары: «Когда тебя вдругорядь сечь будут, ты, гляди, не сжимайся, не сжимай тело-то, чуешь? Вдвойне больней, когда тело сожмешь, а ты распусти его свободно, чтобы оно мягко было, — киселем лежи! И не надувайся, дыши во всю, кричи благим матом, — ты это помни, это хорошо!» Он признается: его, мол, столько пороли, что теперь из его кожи «хоть переплеты для книг делай».

И снова подтекст этой сцены явно не сформулировать. Но, по-видимому, речь в ней идет о соблазне наивного непротивления, христианской доброты и приучения терпеть страдания этого мира, приспосабливаясь к его ударам. Алеша тронут и очарован, однако остается сдержанным. А вскоре после этого разговора Цыганок погибает (причем смерть его весьма своеобразна и символична), и Алеша должен перенести утрату друга.

Один из дядьев хочет поставить огромный крест на могиле жены (которую, как Цыганку известно, сам и убил) и просит Цыганка помочь донести крест до могилы, находящейся на вершине холма. Все понимали, что этот чудовищный крест слишком тяжел для одного. Но Цыганок с мальчишеской гордостью похваляется, что сможет донести его на спине до самой могилы. Алеша в какой-то момент порывается помочь ему, и зрители со страхом ожидают, что маленький мальчик действительно станет помогать ему. Но затем, как и в другие критические минуты своей жизни, он просто позволяет отвести себя в сторону и предоставляет друга его судьбе.

В сцене, явно рассчитанной на то, чтобы вызвать у зрителя мысль о Голгофе, Цыганок с огромным крестом на спине бредет, спотыкаясь, по склону расположенного на заднем плане холма. Крест все же раздавил его своей тяжестью. Цыганка вскоре приносят обратно в дом и кладут на пол, и он умирает. Белый мышонок, с которым он постоянно забавлялся сам и развлекал детвору, выскальзывает у него из-за пазухи и быстро бежит в сторону Алеши. Тот ловит его. Это выглядит так, будто «белая душа» Цыганка нашла новый приют у Алеши.

Если бабушка олицетворяет древние народные обычаи, а дедушка и дядья — жадную эпоху собственников земли и имущества, жен и титулов, то Цыганок — это простодушный святой начала христианской эры. Он остается веселым, добрым и милосердным до самого конца.

Ну, а мальчик Алеша наблюдает уже предопределенное разрушение вокруг себя, но сохраняет безошибочность лунатика, который избегает фатальных затруднительных положений и традиционных ловушек. Выходит, Алеше полностью чужды сострадание, мораль?

Возьмем его встречу со старым Григорием, тем самым, кто отводит мальчика в сторону, когда приближается Голгофа Цыганка (ибо Григорий, почти слепой, видит то, что ждет впереди). Это впечатляющая, пророческая фигура. Однако, проработав в мастерской деда почти сорок лет, он лишается работы, когда совсем теряет зрение. Поскольку дед отказывается заботиться о нем, Григорий вынужден пойти просить милостыню. Алеша в ужасе. «Я пойду с тобой, — сочувственно восклицает он. — Я буду твоим поводырем!»

Но после пожара, когда слепой Григорий, спотыкаясь, бродит с вытянутыми руками вокруг их дома и жалобно зовет Алешу, мальчик прячется от него, а старик в одиночестве уходит в бесконечную ночь. Позже мы видим его два или три раза, когда он следит за Григорием, побирающимся на улице и пытающимся хоть что-то отыскать на пепелище. Алеша, крадучись, идет за ним. Похоже, его неодолимо манит это неприглядное зрелище.

Западный зритель не может не подумать о том, как трогательно могли бы выглядеть высокий почтенный слепой старец и ведущий его за руку мальчик. Наш зритель предвидит финал, где измученный совестью дедушка исправляется и бьет тревогу, пытаясь вернуть этих двоих, когда кажется, что уже слишком поздно. Отряд полицейских под началом бравого шерифа или мотоциклетный патруль настигают старика и мальчика как раз в тот момент, когда они собираются перейти реку по подмытому паводком мосту…

Однако совершенно очевидно, что мы наблюдаем в этом фильме рождение души нового склада, которое нам показывают главным образом через ее упущения. Упускаются же те действия, которые основаны на чувстве вины. Ни угрызения совести, ни исправление содеянного, по-видимому, не принимаются в расчет в этом новом расположении духа. Но имеет значение критическая осторожность, неподкупное терпение, полное избегание неверных действий, вызревание ясного внутреннего направления и только затем — действие[18].

Западный критик приходит к выводу, что этому фильму не просто недостает морали, он аморален. Возможно, однако, что в нем нам предлагают моральные альтернативы, совершенно отличные от тех, которым предан иудейско-христианский мир. Когда Алеша не поддается искушению принести в жертву слепому старику свою молодую жизнь, он, конечно, нарушает обещание конкретному человеку, данное, возможно, под влиянием чувства разделенной вины, ощущения, что он должен искупить материальные грехи своего деда. Но существует еще внутренняя клятва, обет следовать направлению, пока еще очень четкому плану, который вместо постоянного сохранения внутренней вины ведет к совместному действию по ту сторону добра и зла. И эта клятва уравновешивает «искушение». Такую клятву олицетворяет еще один персонаж фильма — анархист.

Следует особо отметить финальную сцену, в грубых, кричащих образах показывающую крайнее презрение нового поколения к моральному краху старого. Когда к этому времени уже совершенно одряхлевший дедушка просит милостыню, пробираясь сквозь толпу зевак на пожаре, старый мастер Григорий отвечает на стенания своего бывшего хозяина и делится с ним куском хлеба. Дедушка, признав слепого, с криком «Ты пустил меня по миру!» швыряет в него хлебом. С нашей точки зрения, это грубая сцена. Но маленький Алеша просто отворачивается без каких-либо признаков отвращения. Оставлять за собой потерпевших крах людей и систем — дело, которое не требует расхода эмоций.

Б. Чужой

Все это время в слободе, точнее, в комнате дедова дома, живет человек. Живет «сам по себе», ни с кем не разговаривает. Вроде бы не раб, но ничем не владеет. Ничего не продает и тем не менее на что-то живет. Называет себя химиком, но на работу не ходит. Черноволосый, с высоким лбом и проницательными глазами за стеклами очков, он походил на моложавого, оголодавшего Троцкого.

Когда однажды Алеша забирается через окно подвальной комнаты к этому человеку, жилец быстро прячет какую-то книгу. А затем спокойно «выкуривает» посетителя, открыв бутыль с какой-то зловонно пахнущей жидкостью. Мальчик обижен, но еще больше заинтригован.

Алеша вновь встречает загадочного постояльца на одном из вечеров, которые устраивала бабушка, где она перерассказывала собравшимся старинные легенды и предания. Мы слышим, как она по памяти, простыми и сильными словами, рассказывает длинную легенду, завершающуюся сентенцией: «За чужую совесть бы не прятался!» От этих слов постоялец приходит в необыкновенное возбуждение, как будто услышал голос оракула. Он что-то бормочет по поводу «народа, нашего народа» (что, по-видимому, касается оценки древней народной мудрости) и поспешно выходит из комнаты. Возможно, символично, что под влиянием эмоций он забывает свои очки. Во всяком случае, их подбирает Алеша.

В следующей сцене Алеша застает странного жильца лежащим в траве на краю крутого берега реки. Мужчина весьма сдержанно благодарит его за очки. Он довольно грубо дает понять, что мальчик может посидеть рядом с ним, если будет молчать и разделит его созерцательное настроение. Так соединяются между собой этот мужчина, река, необъятный простор и новое расположение духа. Господствующее положение мужчины, вероятно, говорит о том, что нужно уметь молчать, нужно уметь медитировать и нужно стремиться рассмотреть далекий горизонт. Вслух же он произносит: «Запоминай все истории, какие бабушка знает. Научись читать и писать». Алеша удивлен, но ему явно по душе, с каким жаром и искренностью постоялец говорит ему это.

Их дружба или, вернее, знакомство, продолжается недолго. Жадный дедушка заставляет чужака освободить комнату, и тот решает уехать из города.

Ватага бездомных мальчишек провожает его к реке. Но он идет рядом с Алешей, положив ему руку на плечо. Согласно субтитру на английском языке, он горячо убеждает Алешу: «One must learn how to take life» («Нужно учиться принимать жизнь»). Он произносит это с таким миссионерским пылом, что в сказанном чувствуешь некий смысл, выходящий за пределы значений употребленных слов. Поэтому придется на некоторое время превратиться в лингвиста.

Жесты этого мужчины говорят о том, что под словом «take» он подразумевает «разбираться, улавливать, осмысливать» (grasping) или «удерживать» (holding on), a не «примиряться» (enduring) либо «держаться до конца» (holding out). Однако, когда я смотрел фильм первый раз, мой русский переводчик настаивал на том, что мужчина сказал «брать» (то есть take = endure). По причинам, которые вскоре будут обсуждаться, это различие настолько существенно, что я упорно продолжал выяснять происхождение расхождения между словом и жестом в этой сцене. Как выяснилось, в книге, по которой поставлен фильм, революционер говорит: «Всякую вещь надо уметь взять, — понимаешь? Это очень трудно — уметь взять!» «Взять» здесь означает «to take» в смысле «grasp». Тогда, очевидно, именно слово, а не его значение было утеряно где-то на пути от книги к фильму.

Смысл же интересующей нас фразы в том, что нужно научиться не ждать, пока дадут. Нужно хватать то, что хочешь, и не отпускать. Мы обсуждали эту альтернативу в связи с социальными модальностями оральных стадий. Видимо, этот мужчина имеет в виду не только то, что нужно хватать. Скорее он пытается передать Алеше идею, что нужно делать это с чистой совестью, новой совестью: нужно хватать и не отступать от одного только чувства греха, возникающего по поводу схваченного.

Как мы увидим, это решительное «хватание» в паре с сопротивлением имеет значение в большевистской психологии и обратно возвращению к зависимости. Мы уже описали пронизывающую, режущую манеру Алеши парировать злобный взгляд своего деда. Мы также обратили внимание на важность сосредоточения, охватывания и схватывания в видении и предвидении и показали твердость его воли, независящей от личных чувств.

Позже выясняется, что чужак был революционером, и его разыскивала полиция. Когда нам показывают колонну оборванных, закованных в кандалы арестантов, уныло бредущих по Алешиной улице к пароходу в Сибирь, мы видим среди них и чужака, бледного и похожего на привидение, но почти радостного.

Субтитр гласит: «Так закончилась моя дружба с первым человеком из бесконечного ряда чужих людей в родной своей стране, — лучших ее людей…»

Итак, Алеша близко познакомился с членом подпольной группы профессиональных революционеров, представителем интеллигенции, востребованной на время благодаря ее религиозной вере не только в обязательность просвещения, но и в необходимость дисциплины духа как средства спасения от апатии, бездеятельности и рабства.

В. Безотцовщина и безногий ребенок

Кажется, что Алеша немного повзрослел после исчезновения анархиста. Теперь его целью становится товарищество. И мы не должны забывать, что его отец тоже исчез после того, как «понял». И все же страшно смотреть, как этот простой мальчик идентифицируется с измученной тенью человека, чей этос уместился в нескольких туманных репликах. Ведь Алеша еще ребенок. Где его детство? Кто его сверстники? Играет ли он вообще?[19]

Мы видели его неудачное участие в грубых шутках своих двоюродных братьев, их злобные и бесчестные поступки даже по отношению к старому человеку. Порка или, лучше сказать, социальное взросление Алеши вследствие морального поражения деда после порки, положило конец подобным «забавам». Позже, когда Алеша изучает окрестности слободы, он случайно сталкивается с компанией откормленных мальчишек, с криками и камнями нападающих на слободского блаженного Игошу. Алеша, не раздумывая, вступается за убогого, и тогда мальчишки переключаются на него, крича: «А, Каширин!» Он протестует: «Я — Пешков!» Подобно мальчишкам всего мира, они начинают словесную перепалку: «Каширин! — Пешков! — Каширин! — Пешков!» Но когда обмен словами перерастает драку и Алеша оказывается в трудном положении, неожиданно появляется ватага голодных, одетых в лохмотья юных созданий и выручает его из беды. Между спасителями и спасенным сразу завязывается дружба.

Эта ватага состоит из бездомных мальчишек — в подлинном смысле слова «пролетариев». Алеша становится одним из них с экономической, так сказать, точки зрения, поскольку присоединяется к их занятию — искать на помойках вещи, которые можно продать старьевщикам. С другой стороны, есть и духовная связь, поскольку он разделяет их чувство невозможности опереться на родителей, если, конечно, они есть. Так, в нескольких сценах драматически показана пролетаризация Алеши. Он, Пешков, оставшийся без отца, становится на сторону блаженного, обделенного с рождения. Он присоединяется к тем, кто опустился ниже всех сословий и классов. В одной из выразительных сцен он сталкивается с мальчиком с азиатскими чертами, который даже не знает, откуда он родом. Алеша смеется, и это последнее проявление безрассудного веселья. Видя отчаяние и ярость татарчонка, он освобождается еще от одного искушения: гордиться фамилией Пешков. (Как известно, позднее он возьмет себе имя отца — Максим, а фамилию — Горький.)

Итак, Алеша тоже пролетарий. После «работы» он и его ватага лежат на крутом берегу реки, с умеренной высоты которого эти обездоленные дети всматриваются в горизонт и в будущее. О чем они мечтают? О том, чтобы завести голубей, а потом выпустить их на свободу: «Я люблю смотреть, как голуби кружат в прозрачном летнем небе».

Контрапунктом этой мысли о свободе становится другая знаменательная встреча. Внимание Алеши привлекает веселый юный голос, доносящийся из подвального окна. Алеша идет на этот голос и обнаруживает Леньку, мальчика-калеку, прикованного к постели. У него с рождения парализованы ноги: «Не ходят, не живут, а так себе…», — как он сам объясняет. Поэтому мальчик заточен в подвале, словно в тюрьме. Однако оказывается, что он живет в своем собственном мире — мире игры и фантазий. В коробках (и в клетках) Ленька держит разную мелкую живность, которая вынуждена делить с ним его плен. Но он живет ради того дня, когда увидит поле и степь. Тогда он откроет все эти маленькие коробочки и выпустит всех на волю. А до этого букашки и козявки составляют его микрокосм, отражая внешний мир: один таракан — «хозяин», другой таракан — «его жена». Настоящие угнетатели из реального мира оказываются пленниками его вымышленного мира. Возникает впечатление, будто искалеченное тело позволило ему быть единственным ребенком с веселым умом в этой картине. Его смех — самый радостный и самый свободный, а глаза наполнены восхищенным блеском. Его ощущение власти, кажется, не знает границ. Он уверен, что «если мышь все кормить да кормить, так она вырастет с лошадь».

Видя любовь мальчика к своим товарищам по заточению и его насущную потребность и способность наделять эти маленькие существа вроде мыши мифическими возможностями, Алеша, недолго думая, отдает Леньке белого мышонка. Этот мышонок, как мы помним, был посмертным даром Цыганка Алеше, его последней связью с весельем и последней забавой. Почему он отдает его? Что это — жалость? Милосердие? По-видимому, Алеша взрослеет морально, жертвуя удовольствием и сопротивляясь искушению — искушению играть, мечтать, крепко держаться за фетиши-заменители, которые облегчают тюремное существование и тем самым добавляются к его оковам. Он знает, что ему придется обходиться без забав. Таким образом, каждый из поступков Алеши (или его отказ(ов) совершить их) подобен обету. Один за другим уничтожаются мосты в прошлое и навсегда отвергаются инфантильные утехи души.

Ленька же может стать свободным, только если кто-то освободит его, даст ему ноги. Это и есть та задача, которую Алеша ставит перед своей ватагой. Из собранных на помойках частей какой-то машины мальчишки сооружают ему коляску, механический протез двигательной свободы.

Г. Спеленатый младенец

Образ Леньки, видимо, взят не из книги Горького. Мне неизвестно, кто его придумал. Однако представляется важным, что самый эмоциональный и веселый из всех детских персонажей фильма оказывается наименее подвижным. Его восторг не знает границ, а ноги связаны, они «не живут, а так себе». Это затрагивает неразрешенную русскую проблему детского воспитания, которая приобрела почти смешное звучание в недавних дискуссиях о русском характере — проблему пеленания (или свивания).

Действительно ли русская душа — спеленатая душа? Некоторые из ведущих ученых в области исследования русского характера, которым я обязан моим знакомством с этим кинофильмом, считают именно так.

Среди огромного сельского населения России, среди жителей всех ее регионов и слоев, разделявших и разделяющих общее культурное наследие великих среднерусских равнин, такой элемент ухода за ребенком, как пеленание, был развит до крайности. Обычай заворачивать новорожденных в пеленки широко распространен во всем мире. Но согласно древнерусской традиции, младенца следует пеленать полностью, с головы до пят, и достаточно туго, чтобы он превратился в удобное для переноски «полено». Кроме того, эта традиция предписывает пеленать ребенка бо́льшую часть дня и на всю ночь в течение девяти месяцев. Подобная процедура не приводит к какой-либо прочной двигательной недостаточности, однако распеленатого младенца, по-видимому, приходится учить ползать.

Вопрос о том, почему нужно пеленать младенцев, вызывал у простых русских удивление: разве есть другой способ переносить ребенка с места на место и сохранять его тепло в долгие холодные зимы? А кроме того, как еще можно добиться, чтобы малыш не расцарапывал и не расчесывал себя, не пугался неожиданного появления собственных рук перед глазами? Скорее всего, так оно и есть: спеленатый ребенок, особенно когда его только что распеленали, не настолько владеет собственными движениями, чтобы уберечь себя от случайных царапин и ушибов. Дальнейшее же предположение, что поэтому его приходится пеленать снова, — это излюбленный трюк культурного логического обоснования, которое превращает специфический способ ограничения свободы младенца в самостоятельный феномен культуры. Младенца нужно пеленать, чтобы защитить его от себя самого. Пеленание вызывает у него сильные вазомоторные потребности, и он должен оставаться эмоционально «спеленатым», чтобы не стать жертвой бурной эмоции. А это, в свою очередь, способствует созданию базисной, довербальной установки, согласно которой людей нужно строго ограничивать ради их же собственного блага. Однако время от времени надо предлагать способы для разрядки сжатых эмоций. Поэтому пеленание подпадает под рубрику тех вопросов воспитания ребенка, которые имеют существенное отношение к целостному образу мира культуры.

Действительно, нет такой другой литературы, помимо русской, где были бы столь широко представлены вазомоторные нарушения. Герои русской беллетристики выглядят изолированными и одновременно несдержанными в проявлении чувств. Кажется, что каждый был странным образом заточен в себе самом, словно в изолирующей камере задушенных эмоций, и тем не менее вечно стремился к другим душам, вздыхая, бледнея и краснея, рыдая и падая в обморок. Многие литературные персонажи, кажется, живут ради того мгновения, когда какое-то опьянение (или отравление?) — секреторное, алкогольное или духовное — позволит достичь временного слияния чувств, добиться взаимности, часто лишь иллюзорной, неизбежно завершающейся изнеможением. Но нам нет нужды выходить за пределы обсуждаемого кинофильма: если повседневная русская действительность времен юности Горького обнаруживала хотя бы долю той несдержанности, силы и широты выражения чувств, какую мы наблюдаем в этом фильме, отражение эмоций в сознании маленького ребенка должно быть живым и калейдоскопическим.

Тогда интересно поразмышлять о том, что спеленатый младенец — когда он начинает сознавать такую эмоциональность — лишен возможности без посторонней помощи реагировать на нее «двигательно»: взбрыкивая ножками, взмахивая ручками, шевеля пальчиками. Он также лишен возможности поднимать голову, хвататься за опору и направлять взгляд на звуковые источники, вызывающие у него беспокойство. Фактически такое положение можно рассматривать как обременение вазомоторной системы задачей гашения и уравновешивания всех этих ярких впечатлений. Только в то время, когда младенца разворачивают, он получает возможность участвовать в бурном излиянии чувств старших.

Однако чтобы оценить значение такого элемента детского воспитания, как пеленание, в культуре в целом, вряд ли стоит ограничиваться единственной однонаправленной цепью причинности — в том смысле, что русские таковы, какими они оказываются на самом деле или, возможно, кажутся или изображают себя, — потому что их пеленали. При обсуждении других культур мы должны скорее предполагать взаимное развитие некоторых тем. Вполне вероятно, что почти универсальный и, между прочим, довольно практичный обычай пеленать младенцев получил в России распространение под действием той синхронизирующей тенденции, которая сводит географию, историю и детство человека к нескольким общим категориям. Мы наблюдаем взаимную близость между этими тремя элементами русской традиционной культуры.

1. Сплоченная социальная жизнь в уединенных укрепленных поселениях, изолированных друг от друга во время зимних холодов, и периодическое освобождение их жителей после весенней оттепели.

2. Долгие периоды тугого пеленания, чередующиеся с минутами интенсивного обмена радостными чувствами во время освобождения младенца от пеленок.

3. Одобряемое проявление в поведении нечеловеческой («деревянной») выносливости и, наряду с этим, периодический эмоциональный катарсис, достигаемый безудержным излиянием души.

То есть пеленание, если рассматривать его в исторической и политической плоскостях, могло, по-видимому, быть частью системы устоявшихся обычаев, а система помогала поддерживать и продлевать русское сочетание рабства с «душой». И действительно, Горький писал в «Мещанах»: «Когда человеку лежать на одном боку неудобно, он перевертывается на другой, а когда ему жить неудобно — он только жалуется… А ты сделай усилие — перевернись!» Человек, должным образом мотивированный, способен сделать усилие, чтобы перевернуться или подняться. Но будучи прикованным к определенным обстоятельствам, в душе он может действовать в соответствии со своим самым ранним опытом переживания связанного состояния. А вот что не в состоянии сделать спеленатый младенец, так это перевернуться. Он способен лишь падать на спину, уступать, терпеть и капризничать, задерживаясь на вазомоторных ощущениях и на внезапных изменениях в функционировании кишечника, пока ему снова не подарят мгновение двигательной свободы.

Вполне возможно, что фигура Леньки символизирует нечто подобное, поскольку мы видим ребенка с сильнейшими движениями души и с максимально ограниченной способностью к передвижению. Он отличается от других детей живым воображением и огромной зависимостью от окружающих. Когда Алеша дарит ему белого мышонка, создается впечатление, будто он перерос необходимость держаться за игровой мир и мечты о таком могуществе, в каком могут нуждаться спеленатые и заточенные души. Он не жалеет Леньку. Скорее, он отчетливо представляет себе его состояние, сравнивает со своим и поступает соответственно. Алеша заботится о том, чтобы Ленька получил «механические» ноги, однако не идентифицирует себя с ним.

Хотя фильм не показывает Алешу и его ватагу за игрой, «Воспоминания» Горького содержат сообщение о безумной игре, которой увлекались в то время юные «изгои». Понятно, что интерпретация Горьким этой игры полностью согласуется с теоретическими положениями, выдвинутыми в нашей главе об игре.

«Мальчишкой лет десяти я ложился под балластный поезд, соперничая в смелости с товарищами. Один из них, сын стрелочника, делал это особенно хладнокровно. Забава эта почти безопасна, если топка локомотива достаточно высоко поднята и если поезд идет на подъем, а не под уклон. Тогда сцепления вагонов туго натянуты и не могут ударить вас или, зацепив, потащить по шпалам. Несколько секунд переживаешь жуткое чувство, стараясь прильнуть к земле как можно плотнее и едва побеждая напряжением всей воли страстное желание пошевелиться, поднять голову. Чувствуешь, что поток железа и дерева, проносясь над тобою, отрывает тебя от земли, хочет увлечь куда-то, а грохот и скрежет железа раздается как будто в костях у тебя. Потом, когда поезд пройдет, с минуту и более лежишь на земле, не в силах подняться, кажется, что ты плывешь вслед поезда, а тело твое как будто бесконечно вытягивается, растет, становится легким, воздушным, и вот сейчас полетишь над землей. Это очень приятно чувствовать.

— Что влекло вас к такой нелепой забаве? — спросил Андреев.

Я сказал, что, может быть, мы испытывали силу нашей воли, противопоставляя механическому движению огромных масс сознательную неподвижность нашего ничтожного тела.

— Нет, — возразил он, — это слишком мудрено, не по-детски.

Напомнив ему, как дети „мнут зыбку“, — качаются на упругом льду только что замерзшего пруда или затона реки, я сказал, что опасные забавы вообще нравятся детям».

Курсивом я выделил места, дающие возможность предположить (в соответствии с нашими теориями травмы и игры) наличие дополнительного смысла в этой игре. Здесь, вероятно, можно говорить о том, что дерзкая ватага мальчишек бросает вызов балластному поезду, чтобы получить опыт, в котором жутко повторяются существенные, общие для всех элементы детской травмы: неподвижность и насильственное движение, полное бессилие и крайняя легкость чувств.

Независимо от того, подтверждается или не подтверждается «гипотеза пеленания» в отношении трансформации младенческого опыта в юношеские и взрослые формы, она все-таки указывает на соотношение необычайно живого опыта в поведении и воображении русских.

В фильме Алеша не участвует ни в каких играх. Он ко всему присматривается, глядит, так сказать, в оба глаза, часто пытливо прищуренных: «собирается», фокусирует свое зрение, старается не отвлекаться, ясно увидеть и полностью понять — и все для того, чтобы со временем «ухватить жизнь». В этом фильме больше говорится о том, от чего Алеша освобождается, чем для чего он хочет быть свободным.

5. Протестант

Алеша уходит. Ватага провожает его до полей. В сделанной к этому времени маленькой коляске они везут с собой Леньку. Тот вне себя от радости и предвкушения: он передвигается и приближается к своей заветной цели — выпустить на волю всех обитателей «зверильницы». В сцене, которая вполне могла бы стать счастливым концом фильма в любой другой культуре, Ленька подбрасывает своих любимых птиц в воздух и смотрит, как они исчезают в бескрайних просторах. Однако когда мальчишки кричат и машут им руками на прощанье, Алеша безучастно смотрит в направлении горизонта.

Куда он идет, этот юноша со стальным взглядом? В фильме ничего не говорится об этом. Очевидно, он уходит, чтобы стать Горьким, а кроме того, стать новым русским человеком. Что же произошло с юным Горьким? И чем примечателен новый тип русского?

Горький поехал учиться в Казанский университет. «Если бы кто-то предложил мне: „Поезжай и учись, но при условии, что тебя каждое воскресенье будут публично сечь на Николаевской площади“, — я, скорее всего, согласился бы». Однако вскоре он в полной мере ощутил на себе дискриминацию по отношению к безденежным студентам. Поэтому Горький становится студентом «вольного», как он сам его называл, университета революционной молодежи.

Горький всегда был чувствительным и впечатлительным, и только его решение «ухватить жизнь», чуть ли не заставить ее отозваться на его веру, противостояло глубокому сентиментальному унынию. Его епитимия как писателя состояла из упорного стремления выразить суть в немногих словах. Наперекор глубоко ностальгической тенденции Горький решил развить силу духа, чтобы можно было справиться «с зубной болью в сердце» и даже полюбить ее. Как и многих близких ему по духу современников, такое напряжение сил чуть не убило Горького.

В 20 лет он попытался свести счеты с жизнью, выстрелив себе в грудь. Его предсмертная записка довольно необычна: «В своей смерти я виню немецкого поэта Гейне, который выдумал зубную боль в сердце… Из моего паспорта видно, что я — А. Пешков, а из этой записки, надеюсь, ничего не видно». Итак, он готов простить нас, если мы все же увидим значимую связь между этой «зубной болью в сердце» и его болью, а также стремлением его народа преодолеть ведущую назад ностальгию и «ухватить жизнь». Использованное в записке выражение действительно принадлежит язвительно ностальгирующему Гейне, рекомендовавшему в качестве средства от «зубных болей в сердце» тот зубной порошок, который изобрел Бертольд Шварц, а именно порох. Позднее Горький рассказывал Чехову о своем депрессивном периоде как о времени «каменной тьмы» и «неподвижности, уравновешенной навеки». Покончив с этим застоем попыткой самоубийства, Горький выздоровел и отправился бродить по стране, работая где придется.

«Я в мир пришел, чтобы не соглашаться», — заявил он в своей первой эпической поэме. Алеша ходил за Григорием и всеми другими, наблюдая, чтобы понять, где ему следует, а где не следует втягиваться в существующую людскую жизнь. Горький буквально подкрадывался к людям и ситуациям, чтобы увидеть, где он мог бы вырвать у жизни, как бездомный скиталец, те «редкие и положительные» явления, которые не дали бы его вере угаснуть.

Его аналитическая неподкупность, «возведенная в ранг вдохновляющей идеи», нигде не выражена более масштабно, чем в знаменитом письме, которое Горький написал, получив печальное сообщение об «уходе Толстого».

«…У меня в душе собака воет, и мне мерещится какая-то беда. Вот пришли газеты, и уже ясно: у вас там начинают „творить легенду“, — жили-были лентяи да бездельники, а нажили святого. Вы подумайте, как это вредно для страны именно теперь, когда головы разочарованных людей опущены долу, души большинства пусты, а души лучших полны скорби. Просятся голодные, истерзанные на легенду. Так хочется утолить боли, успокоить муки! И будут создавать как раз то, что он хотел, но чего не нужно, — житие блаженного и святого.

…Вот он теперь делает свой, вероятно, последний прыжок, чтобы придать своим мыслям наиболее высокое значение. Как Василий Буслаев, он вообще любил прыгать, но всегда — в сторону утверждения святости своей и поисков нимба. Это инквизиторское, хотя учение его оправдано старой историей России и личными муками гения. Святость достигается путем любования грехами, путем порабощения воли к жизни. Люди хотят жить, а он убеждает их: „это пустяки, земная наша жизнь!“ Российского человека очень просто убедить в этом: он лентяй и ничего так не любит, как отдохнуть от безделья.

…Странное впечатление производили его слова: „Мне хорошо, мне ужасно хорошо, мне слишком хорошо“. И вслед за этим тотчас же: „Пострадать бы“. Пострадать — это тоже его правда; ни на секунду не сомневаюсь, что он, полубольной еще, был бы искренне рад попасть в тюрьму, в ссылку, вообще принять венец мученический».

В конечном счете он видел в изменении Толстого древнее проклятие России:

«…Он всегда расхваливал бессмертие по ту сторону жизни, но больше оно нравится ему по эту сторону. Писатель национальный в самом истинном значении этого понятия, он воплотил в огромной душе своей все недостатки нации, все увечья, нанесенные нам пытками истории нашей; его туманная проповедь „неделания“, „непротивления злу“ — проповедь пассивизма, — все это нездоровое брожение старой русской крови, отравленной монгольским фанатизмом и, так сказать, химически враждебной Западу с его неустанной творческой работой. То, что называют „анархизмом Толстого“, в сущности и корне своем выражает нашу славянскую антигосударственность, черту опять-таки истинно национальную, издревле данное нам в плоть стремление „разбрестись розно“. Мы и по сей день отдаемся стремлению этому страстно, как вы знаете и все знают. Знают — но расползаются, и всегда по линиям наименьшего сопротивления, видят, что это пагубно, и ползут еще дальше друг от друга; эти печальные тараканьи путешествия и называются: „История России“, государства, построенного едва ли не случайно, чисто механически, к удивлению большинства его честно мыслящих граждан, силами варягов, татар, остзейских немцев и околоточных надзирателей…»

Зрителям этого фильма, пытающимся понять, для чего Алеша стал свободным, трудно избежать двух ловушек — биографической и исторической. Кажется очевидным, что Алеша — собирательный вымышленный образ — обладает большим сходством с образом самого Горького, его идеалами и той легендой, которую он, как любой великий писатель, так усердно разрабатывал, рассчитывая создать определенное впечатление. Однако принадлежавшие настоящему Горькому способы разрешения его юношеских проблем посредством творчества и невроза, лежат в стороне от нашего обсуждения.

Историческая ловушка, вероятно, кроется в неприязненном сравнении простой человечности и жизненности этой картины, ее скрытого революционного духа с расхожей и тупой революционной «линией». Сравнение это привычно в отношении тех советских книг и фильмов, которые доходят до нас сейчас. За грубыми злоупотреблениями революциями со стороны тех вождей, которых они приводят к власти, мы должны искать корни революции в нуждах ведомых и заведенных в тупик.

Значение этого фильма для нашей книги заключается в его очевидной релевантности ряду психологических тенденций, являющихся базисными для революций вообще, а особенно для революций в тех регионах, которые стоят перед необходимостью индустриализации, хотя еще не освободились от примеров древней аграрной революции. Конечно, анализируемый фильм предлагает для обсуждения лишь отдельные образы одного из таких регионов — великих русских равнин. Несмотря на то, что другие этнические районы потребовали бы рассмотрения иных или, возможно, близких образов, все-таки Россия сыграла такую же решающую и важную роль в коммунистической революции, какую, скажем, англосаксы сыграли в истории Америки.

Подведем итоги. Среди предлагаемых этим фильмом образов доминирующее положение занимает образ бабушки. По-видимому, она олицетворяет людей в их мистическом единстве с плотью и землей: хорошее по своей природе, но оскверненное жадностью «племя», утраченный рай. Стать или оставаться причастным к силе бабушки означало бы капитулировать перед вечностью, попасть в вечную зависимость от веры первобытного экономического порядка. Именно эта вера заставляет первобытного человека крепко держаться за древнюю технологию и способы магического воздействия на силы природы. Она же, в свою очередь, дает ему простое лекарство против чувства греха — проекцию. Все плохое заключено в злых силах, в духах, в проклятиях, и либо нужно управлять ими с помощью магии, либо быть одержимым ими. Для революционера-большевика доброта бабушки уходит в далекое прошлое, во времена, когда добро и зло еще не были известны миру. Можно предположить, что ее доброта сохранится в отдаленном будущем, когда бесклассовое общество преодолеет принципы жадности и эксплуатации. В настоящем же бабушка представляет опасность. Она являет собой политическую апатию той самой вечности и детской доверчивости русского человека. А возможно, бабушка символизирует достоинство, которое, как недавно выяснилось, позволяет Кремлю выжидать, а русскому народу продолжать терпеть.

Вторая система образов, по-видимому, касается дихотомии «дерево-огонь». Дядья и другие мужчины — крепкие, плотные, грузные, неуклюжие и тупые — напоминают собой поленья, которые, однако, легко воспламеняются. Они — дрова, но они же и огонь. Спеленатое «полено» с его тлеющим двигательным исступлением, «деревянные» русские люди с их взрывной душой… Являются ли такие образы остатками недавнего, а для России — так и вообще следами нынешнего деревянного века? Дерево служило материалом для строительства укреплений вокруг городов и топливом для печей в долгие холодные зимы. Кроме того, оно служило основным материалом для изготовления орудий труда. Но оно таило в себе опасность быть истребленным вследствие своей горючести. Дома, деревни и деревянные орудия сгорали дотла. Фатальная тенденция, если иметь в виду, что и сами леса погибали в пожарах, уступая место степям и болотам. К каким магическим средствам прибегали люди для их спасения?

Третья система образов строится вокруг железа и стали. В фильме она представлена только образом маленького колеса для Ленькиной коляски. Мальчишки находят колесо в куче мусора, но вместо того, чтобы выручить за него деньги, они приспосабливают его в качестве детали протеза для передвижения Леньки-калеки. Однако, помимо этого, колесо занимает особое место среди основных изобретений человечества. Оно превосходит орудия труда, представлявшие собой простые расширители и заменители конечностей. Движущееся само по себе, колесо лежит в основе идеи машины, которая, созданная руками человека и управляемая им, тем не менее, имеет некоторую автономию как механический организм.

Разумеется, за пределами этого образа сталь во многих отношениях выступает как символ нового душевного склада. Образы дерева и огня говорят о циклической личности, отличаюшейся равнодушием к тяжелому труду, детской доверчивостью, внезапными вспышками пожирающей страсти и гнетущим чувством обреченности. Образы стали указывают на неподкупный («нержавеющий») реализм и длительную, дисциплинированную борьбу. Ибо сталь выковывается в огне, а не горит и не разрушается в нем. Владеть сталью — значит восторжествовать над слабостью живой плоти, над смертностью и воспламеняемостью деревянной души. Когда сталь выкована, из нее получают новое поколение и новую элиту. Должно быть, именно такое значение имеют «фамилии» Сталина (сталь) и Молотова (молот), да и официальное поведение, постоянно подчеркивающее неподкупность восприятия большевика, его зоркость, сталеподобную ясность его решений и машиноподобную твердость действий. При обороне такое хладнокровие снова оборачивается деревянностью или пламенной риторикой.

Теперь мы видим, куда намеревался идти Горький и куда этот фильм о юности русской революции ведет его: в тот называемый «интеллигенцией» авангард революционеров, который — при всех своих болезненных размышлениях — подготовил новую мораль, учась схватывать и удерживать сначала факты и мысли, а затем — политическую и военную власть. Нам трудно представить себе, какого сверхчеловеческого воодушевления, по-видимому, требовало в то время решение Ленина призвать рабочих и крестьян, воевавших на все более слабеющих фронтах, не бросать оружие. Каким чудом, должно быть, казалось, что измученные массы откликнулись на его призыв. Именно Горький называл писателей «инженерами человеческих душ» и, в свою очередь, говорил об изобретателе как о «поэте в области научной техники, который возбуждает в народе своем разумную энергию, творящую добро и красоту». По мере того как революция упрочивала свои позиции, высокообразованная и во многих отношениях ориентированная на Европу интеллектуальная элита уступала место тщательно подготовленной по намеченному плану элите политических, промышленных и военных инженеров, считавших себя аристократией исторического процесса. Они и есть сегодня наши противники, хладнокровные и опасные.

Но было время, когда интеллигенция страстно хотела принадлежать и служить народу. Вне всякого сомнения, это она — интеллигенция — усилила в темных и неграмотных массах русского народа (или, во всяком случае, в решающей доле таких масс) стремление найти свою национальную идентичность в мистическом деле интернационала. Это стремление обогатило и саму интеллигенцию. В Алеше мы видим сына прошлого, мистического и связанного с землей, а также отца-основателя будущего, индустриального мира.

Сын американского фермера — это потомок отцов-основателей, которые сами были мятежными сыновьями. Они — наследники реформации, возрождения, появления национализма и революционного индивидуализма — не захотели прятаться за корону или крест. Перед ними лежал новый континент, который не был их родиной и которым никогда не правили коронованные или посвященные в духовный сан предки. Это обстоятельство позволяло эксплуатировать его по-мужски грубо, постоянно и, если бы не женщины, анархически. Американцы осуществили мечту Чехова (если вообще ее кто-то осуществил). Они сделали покоренную землю комфортабельной, а машины — почти приятными, — к зависти остального мира. Протестантизм, индивидуализм и полная опасностей жизнь первопроходцев в сочетании создали идентичность индивидуальной инициативы, нашедшую в индустриализации свою естественную среду. В предыдущих главах мы указали на проблемы, с которыми эта идентичность сталкивалась по мере того, как континент постепенно осваивали вширь и вглубь, — и ненасытная инициатива стала пожирать человеческие ресурсы нации. Мы также указали на некоторые «побочные продукты» протестантской революции.

Теперь я попытаюсь прояснить то, что имел в виду раньше, когда говорил о новом умонастроении Алеши как форме отсроченного восточного протестантизма.

Искушения, от которых отворачивается Алеша, равно как и искушения, которых избегает и против которых восстает любой протестант, не слишком отличаются от тех соблазнов, какими римская церковь искушала первых протестантов. Вот эти соблазны: колдовское очарование Бога как духа, входящего через органы чувств подобно свету витражных окон; сильный запах ладана и успокаивающее пение псалмов; мистическое массовое крещение; «клинический» взгляд на жизнь как на детскую болезнь души; и особенно — позволение «прятаться за совесть другого».

Если же мы обратимся к тому сообществу, куда Алеша, по-видимому, стремится, параллель с протестантскими образами становится еще очевиднее. Дело в том, что от централизованной организации спасения с помощью посредников (и, таким образом, эксплуатации инфантильных и первобытных страхов) Алеша и его товарищи переходят к созданию элиты, ответственной и достойной доверия. Их критерием отбора выступает не вера в Невидимого, а поведение внутри сообщества, которое испытывает, отбирает и судит своих членов. Их совесть основана не на внезапном обострении чувства «грех-искупление», а на дисциплине духа. Эта дисциплина определяет форму жертвы, придающую большее значение систематическому укрощению разума и чувства, чем эффектному искуплению греха. Их состояние спасения достигается не за счет дарованного верующим внутреннего света веры и любви. Оно заключается в рассчитанном успехе в этом мире и решительном равнении на современные экономические и технические силы. Их проклятие и смерть — не в сознании греха и неизбежности адских мук, а в исключении из революционного сообщества (и даже в самоустранении из исторического процесса), в моральном падении, по сравнению с которым смерть от чьей-то руки — это просто физический акт.

По своему строю эта восточная протестантская переориентация в корне отличается от западной: будучи пролетарской и промышленной, она одновременно является русской и православной. Именно два последних элемента определили ловушки этой ориентации и преступную чудовищность ее трагедии. Здесь мы можем продолжить и закончить нашу аналогию.

Коммунистическая партия, поглощая нарождавшийся протестантизм, не могла мириться с важной составной частью протестантства — сектантством. Чтобы поддерживать абсолютную власть, партия нуждалась в абсолютном единстве. Отчаянные и, в конечном счете, грубые попытки партии предотвратить раскол на фракции подтверждаются протоколами ее первых съездов, отличавшихся мелочным педантизмом. В этом отношении история партии более всего напоминает церковную историю. Достаточно посмотреть на предмет споров партийцев: истинность диалектических законов истории, непогрешимость политбюро, мистическая мудрость масс. Мы знаем, чем закончился этот мелочный педантизм.

Предсказание Макса Вебера, что попытка установления диктатуры пролетариата могла бы привести лишь к диктатуре посредников, то есть к диктатуре бюрократии, оказалось пророческим, как показали дальнейшие события. Опять же, русские люди верили в одного человека в Кремле, которого они не винили в жестокостях его посредников и считали своим защитником от иностранных и местных узурпаторов и эксплуататоров.

Они и по сей день искренне так думают, поскольку нет ничего другого, чему они могли бы верить, исходя из того, что им известно. Поэтому русские люди вкладывают в эту веру максимум своих сил. Самое пристальное внимание в наших исследованиях следовало бы уделить тому, что изначально появление в России и Азии революционного умонастроения, имевшее взрывной характер, возможно, было попыткой (а с точки зрения хода истории — неизбежной попыткой) приблизиться к уровню человеческой совести, который характеризовал нашу протестантскую революцию. Втянут ли нас в войну несколько фигур на евроазиатском континенте или это сделает нервно играющий мускулами Совет министров, — мы не знаем. Однако вполне возможно, что будущее — с войной или без войны — за теми, кто сможет использовать психологическую энергию, освобожденную от жертвенных предрассудков древней земледельческой морали на европейском, азиатском и африканском континентах. Научившись расщеплять атом, физика высвободила новую энергию для мирных целей — и для войны. С помощью психоанализа мы можем изучать другой вид энергии, высвобождаемый при «расщеплении» самой архаической части нашей совести. Когда цивилизация вступает в индустриальную эпоху, такое расщепление неизбежно. Высвобождаемая при этом энергия может обернуться как благом, так и бедой для человечества. В конечном счете она может оказаться более решающим фактором, чем материальное оружие.

Когда мы, американцы, с дружелюбной принудительностью Поля Баньяна (а русские сказали бы — Василия Буслаева) заваливаем мировой рынок техническими новинками и роботами, мы должны понимать, что тем самым способствуем созданию революционизированных экономических условий. Мы должны продемонстрировать беспощадным Алешам, где бы они ни жили, что наши новые блестящие товары (столь соблазнительно упакованные в обещания свободы) не дойдут до них, пока есть еще так много успокоительных средств для подчинения их деморализованным высшим классам и так много опиатов для погружения их в новое рабское состояние загипнотизированного потребления. Они не нуждаются в том, чтобы им даровали свободу. Они хотят, чтобы им дали возможность «взять» ее на равных. Им не нужен прогресс там, где он подрывает их чувство инициативы. Они требуют автономии вместе с единством и идентичности в добавление к достижениям индустрии. Мы должны преуспеть в убеждении всех Алеш, что, по большому счету, их протестантизм есть наш протестантизм, и наоборот.

Глава 11

Заключение: по ту сторону тревоги

Ощущая в правой руке тощую стопочку оставшихся непрочитанными листов этой книги, читатель, возможно, захочет узнать, какого рода краткое заключение могло бы воздать должное тем вопросам безотлагательной важности, которые были проиллюстрированы в последней главе. И здесь я должен признаться, что ни одна из идей, выраженных в моих описаниях и рассуждениях, практически не имеет шансов быть развитой дальше в этом формальном заключении. Мне нечего предложить, кроме моего собственного взгляда на вещи. Теперь я должен вернуться назад — к центру моей позиции в психоаналитической работе.

Возвращение к нашей отправной точке не есть какая-то увертка. Не нужно забывать, что до самого последнего времени наши клинические прозрения, касающиеся взаимоотношений детства и общества, почти или совсем не получали естественного развития в социологических и исторических науках. Коль скоро мы проясняем эти вопросы в той мере, в какой нам позволяют наши методы, нужно соблюдать осторожность, предлагая практическое приложение наших находок. Прошло то время, когда можно было быть столь же наивными в истории, насколько историки, во всей прежней истории, были наивны в психологии.

Для согласования исторической и психологической методологий психологам и историкам прежде всего нужно признать, что различные психологии и психологи подвластны историческим законам, а историки и исторические летописи — законам психологии. Зная по клинической работе, что человек склонен развивать амнезию в отношении своих наиболее информативных переживаний детства, мы вынуждены также признать наличие универсальной «зоны молчания» у творцов и интерпретаторов истории: они игнорируют важную по своим последствиям функцию детства в общественном устройстве. Историки и философы признают «женское начало» в устройстве мира, но оставляют без внимания тот факт, что всех людей родили и выкормили женщины. Эти специалисты ведут дебаты по поводу принципов формального образования, но не обращают внимания на судьбоносную зарю индивидуального сознания. Они настойчиво утверждают мираж прогресса, обещающий, что человеческая (читай: мужская) логика приведет к благоразумию, порядку и миру, тогда как каждый шаг к этому миражу приносит с собой новое выравнивание враждебных сил, ведущее к войне — и к худшему. Морализирующий и рационализирующий человек продолжает идентифицироваться с собственными абстракциями, но отказывается поразмышлять над тем, как он стал таким, каков он есть на самом деле, и почему он, в качестве эмоционального и политического существа, уничтожает из-за инфантильных принуждений и побуждений то, что изобрела его мысль и построили руки. Все это имеет свою психологическую основу в бессознательной решимости индивидуума никогда больше не встречаться лицом к лицу со своей детской тревогой, а также в суеверном опасении, что даже беглый взгляд на инфантильные источники своих мыслей и схем мог бы подорвать предназначаемый для достижения сознательно поставленной цели запас жизненных сил. Поэтому он предпочитает распространять просвещение от себя: вот почему лучшие умы часто хуже всего знают себя.

А не может ли быть так, что именно предрассудок заставляет человека отворачиваться от своей скрытой тревоги, как от головы Медузы? И не может ли быть так, что человек теперь уже должен и способен расширить свое толерантное сознание до скрытых тревог и инфантильных источников своих предубеждений и опасений?

Каждый взрослый, будь он лидером или ведомым, представителем масс или членом элиты, однажды был ребенком. Когда-то он был маленьким. Чувство малости образует нижний, неискоренимый слой в душе человека. Его триумфы будут соразмеряться с этой малостью, а поражения — подтверждать ее. Вопросы о том, кто «больше» (сильнее, важнее и т. п.) и кто может (или не может) сделать что-либо по отношению к кому-либо, заполняют внутреннюю жизнь взрослого сверх той необходимости и той желательности, которые он осознает и на которые рассчитывает.

Всякое общество состоит из людей в процессе их перехода из разряда детей в разряд родителей. Чтобы обеспечить непрерывность традиции, общество должно заблаговременно готовить детей к функции родителей, а также заботиться о неизбежных остатках инфантильности у взрослых. Это трудное дело, особенно если обществу требуется множество способных идти за лидером, малая доля способных вести за собой и какая-то часть тех, кто способен к тому и другому — попеременно или в различных сферах жизни.

Свойственное человеку в детстве научение, которое развивает у него высокоспециализированную координацию мозга, глаза и руки и все внутренние механизмы рефлексии и планирования, возможно лишь при длительной зависимости ребенка от взрослого. Только благодаря такой зависимости человек развивает совесть или ту зависимость от себя самого, которая делает его, в свою очередь, заслуживающим доверия других. И только став полностью надежным в отношении определенного набора фундаментальных ценностей (правды, справедливости и т. д.), он может обрести независимость, учить и развивать традиции. Однако сама его надежность сулит проблему из-за того, что ее источник находится в детстве, и из-за тех сил, которые задействованы в ее развитии. Мы обсуждали задержку сексуального развития, его сосредоточение на семье и отвлечение от нее. Мы также обсуждали значение ранних паттернов агрессивного подхода (модусов органов) для развития социальных модальностей. Обе эти линии развития связывают самые истоки человеческих идеалов с образами, указывающими на напряжение и ярость младенца.

Таким образом, столь раннее зарождение совести угрожает зрелости человека и его работе: инфантильный страх сопутствует ему на протяжении всей жизни. Мы, психоаналитики, пытаемся в отдельных случаях нейтрализовать этот страх; мы пытаемся объяснить и концептуализировать его, поскольку не существует универсального средства исцеления (пожалуй, только облегчение через постепенный инсайт) от того, что каждое поколение должно развиваться из своего детства и, преодолевая свой особый тип детства, должно развивать новый тип, потенциально многообещающий — и потенциально опасный.

Марк Твен, вероятно, в один из своих периодов депрессии, назвал человека «лишенным стыдливости животным», единственной тварью, знающей о своей наготе, или, как сказали бы мы, сознающей свою сексуальность. В этот момент Марк Твен ни словом не обмолвился о другой, искупающей особенности человека, которую он сделал своей специальностью. Речь, конечно, идет о юморе — способности в минуты веселья вышучивать и бесстрашно подвергать сомнению те странные обычаи и институты, посредством которых человек должен реализовывать себя. Однако факт остается фактом: человек в раннем детстве научается считать тот или иной аспект телесной функции дурным, постыдным или опасным. Нет такой культуры, которая не использует сочетание этих «пороков» для развития — через контрапункт — своего собственного типа веры, гордости, уверенности и инициативы. Поэтому в чувстве достижения человека остается привкус инфантильных корней; а поскольку самое раннее чувство реальности приобреталось им в болезненном опробовании внутренних и внешних добродетелей и пороков, человек сохраняет готовность ожидать от какого-то внешнего врага, силы или события того же, что, в действительности, угрожает ему изнутри, то есть от его агрессивных влечений, чувства собственной малости и раскола его внутреннего мира. Поэтому он всегда, без каких-либо разумных оснований, склонен опасаться вторжения многочисленных и неопределенных, не похожих на него сил, удушающего окружения всеми, кого не удается с уверенностью отнести в разряд союзников, и сокрушительного провала перед обступающей, издевающейся публикой. Эти, а вовсе не животные страхи характеризуют человеческую тревогу, причем как в международных, так и в личных делах.

В заключении я резюмирую, по крайней мере, какую-то часть этих базисных страхов. Но сначала позвольте мне надеяться, что я все же смог показать признание мной очевидного факта: существование сфер власти, влияния, юрисдикции, собственности и, прежде всего, сфер эксплуатации — это вопрос, имеющий отношение к социальному процессу. Появление этих сфер не может быть объяснено их зарождением в инфантильной тревоге: они суть выражение историко-географической реальности, в которой мы существуем. Проблема же заключается в том, насколько человек склонен проецировать (на политическую и экономическую неизбежность) страхи, опасения и побуждения, унаследованные им из арсенала инфантильной тревоги, на политическую и экономическую неизбежность.

И еще одна оговорка: мы должны уметь различать страхи и тревоги. Страхи — это состояния опасения, сосредоточенного на изолированных и узнаваемых угрозах, так что их можно трезво оценить и реалистически противостоять им. Тревоги — это диффузные состояния напряжения (вызываемого утратой взаимного регулирования и возникающего в результате нарушения либидинального и агрессивного контроля), которое преувеличивает опасность и даже вызывает иллюзию внешней угрозы, не указывая на подходящие пути защиты или овладения. Совершенно очевидно, что две эти формы опасения часто встречаются вместе, и мы можем настаивать на их строгом разделении только ради краткости изложения в рамках заключения. Если в условиях экономической депрессии человек боится потерять все свои деньги, его страх, возможно, оправдан. Но если одна только мысль о необходимости жить на доход, лишь в 10 (вместо 25) раз превышающий доход его средних сограждан, заставляет кого-то потерять самообладание и покончить с собой, нам следует обратиться к нашим клиническим доктринам. Они могут помочь понять, например, почему богатство оказалось краеугольным камнем идентичности такого человека, и выяснить, что экономическая депрессия совпала с его критическим периодом. В этом случае страх потерять свои деньги ассоциировался с тревогой, вызванной мыслью о необходимости вести образ жизни, определяемый ограниченными ресурсами, и произошло это в то время, когда страх утратить свою половую потенцию мобилизовал тревогу, некогда связанную с идеями лишения активности и кастрации. В таком случае, ослабление рассудительности взрослого инфантильным гневом есть результат иррационального напряжения, вызванного коротким замыканием между рациональными взрослыми страхами и ассоциированными с ними детскими тревогами. Именно эта истина кроется в простом, но магическом заявлении Франклина Д. Рузвельта «Мы ничего не боимся, кроме страха», которое для нашего заключения стоило бы перефразировать в утверждение «Мы ничего не боимся, кроме тревоги». Ибо не боязнь опасности (которую мы вполне могли бы встретить трезво рассчитанным действием), а страх перед ассоциированным состоянием бесцельной тревоги толкает нас на нелогичное действие, неразумное бегство или, в действительности, на безрассудное отрицание опасности. Когда нам угрожает такая тревога, мы либо преувеличиваем опасность, бояться которой нет никаких причин, либо игнорируем угрозу, опасаться которой есть все основания. Быть способным сознавать и обуздывать наш страх, не поддаваясь тревоге и даже вопреки ей, чтобы соблюсти точную меру и сохранить предостережение против всего, чего должен бояться человек, — вот необходимое условие для трезвого, рассудительного расположения духа. Это тем более важно, поскольку политические и религиозные институты, соперничая в завоевании приверженцев, научились использовать в своих целях инфантильные, переживаемые в детстве страхи, общие всему человечеству или каким-то конкретным его представителям. В конечном счете, во вред самим себе «трезвые» лидеры, клики и группы давления могут заставлять людей видеть преувеличенные опасности — или, наоборот, игнорировать существующую угрозу — до тех пор, пока не будет слишком поздно. Поэтому-то и случается так, что даже у просвещенных и демократичных людей притупляется способность в меру опасаться и разумно сотрудничать.

Мы можем только кратко описать некоторые из затронутых в нашем обсуждении тревог, и пусть каждый из нас (автор наравне с читателями) спросит себя, каким образом люди одной с ним профессии могут помочь бороться с тем испугом, который неотступно сопровождает человека в процессе его развития.

Конечно, в детстве страх и тревога настолько близки друг к другу, что они просто неразличимы, — по той причине, что ребенок, вследствие незрелого оснащения, не обладает способом разграничения внутренних и внешних, реальных и воображаемых опасностей. Тем не менее он должен научиться этому, и пока ребенок учится, он нуждается в успокаивающем и вселяющем уверенность обучении со стороны взрослого. Поскольку ребенка не удается убедить взрослыми аргументами и особенно в тех случаях, когда вместо этих аргументов он воспринимает латентный ужас и замешательство взрослого, паническое чувство неопределенной катастрофы сохраняется в виде потенциальности. Ребенок вправе развить тревогу, когда чего-то боится, равно как он вправе иметь «детские» страхи до тех пор, пока руководство взрослых не помогло ему шаг за шагом развить рассудительность и мастерство. По этой причине мы обычно называем некоторые опасения ребенка страхами, хотя их же мы зовем тревогами у взрослого, ибо они продолжают у него существовать в резком контрасте со способностью оценивать опасность и планировать ее предотвращение.

Ниже мы расскажем главным образом об инфантильных страхах, связанных с личным опытом растущих организмов. Следует отметить, что эти страхи являются предшественниками многих иррациональных тревог, поддерживаемых взрослыми в таких сферах интересов, как сохранение индивидуальных идентичностей и защита коллективных территорий.

Младенцы пугаются ряда вещей: неожиданной потери опоры, внезапного сильного шума или вспышки света и т. п. Такие события случайны и редки, и малыш быстро приспосабливается к ним, если только он не выучился бояться внезапности происходящих вокруг него изменений. Начиная с этого момента, трудно сказать, когда ребенок пугается повторения какого-то конкретного события или внезапности как таковой и когда он реагирует тревогой на неумелость или напряжение взрослого, которые выражаются в повторяющейся внезапности. В результате «инстинктивный» страх таких объективных вещей, как потеря опоры или шум, легко может стать социальной тревогой, связанной с внезапной утратой внимательного ухода за ребенком.

Неизбежное регулирование жизнедеятельности ребенка с помощью внешних средств контроля, когда оно недостаточно согласовано с его внутренним регулированием, способно вызвать у малыша цикл гнева и тревоги. А это оставляет осадок нетерпимости к манипулированию и принуждению за пределами той точки, в которой внешнее регулирование может еще переживаться ребенком как саморегулирование. С отмеченной нетерпимостью связана нетерпимость к прерыванию жизненно важного акта или лишению возможности завершить его единственно важным для ребенка способом. Все эти тревоги приводят к импульсивному своеволию или, напротив, к преувеличенному самопринуждению посредством стереотипии и унылого повторения. Здесь мы обнаруживаем источники компульсии и обсессивности, равно как и сопутствующей потребности в мстительном манипулировании и насилии над другими.

Нетерпимость к лишению возможности доводить начатое по своей инициативе и своим собственным способом до завершения сочетается со страхом оказаться доведенным до истощения модусом конкретного органа. На оральном уровне, например, в какой-то мере существует страх остаться голодным и лишенным стимуляции (сенсорной и чувственной). Позднее эти страхи становятся взаимозаменяемыми, так что поиск возбуждения и страх голода могут характеризовать людей, которым еды хватает с избытком, но недостает чувственной близости.

Тревога, вызываемая страхом утратить автономию, в ее кишечной форме, касается возможного опорожнения и очищения кишечника малыша «враждебными» людьми и внутренними «диверсантами» против его желания. Соответственно амбивалентному аспекту этой стадии, противоположный страх, вероятно, касается угрозы оказаться запертым, быть вынужденным удерживать содержимое переполненного желудка и кишечника, попасть в «безвыходное» положение.

В мышечной сфере также существует парная нетерпимость: тревога, вызываемая у ребенка ощущением, что его ограничивают и настаивают на своем вплоть до наступления мышечного бессилия, имеет свою пару в ощущении, будто его вообще никто и ничто не удерживает, в чувстве утраты внешних ограничений и границ, а с ними и необходимой ориентации для определения собственной автономии. А родство мышечного и анального садизма, по-видимому, благоприятствует развитию страха быть атакованным с тыла, оказаться либо поверженным и связанным, либо изнасилованным ректально, в позе животных.

«Быть выдающимся, непревзойденным» имеет множество коннотаций гордости и изоляции, желания быть объектом восхищения и обожания, а также страха оказаться незащищенным перед разрушительной проверкой и, конечно, страха провалиться.

В центре локомоторно-фаллических страхов мальчика таится страх «кастрации», страх лишиться интрузивного оружия. Клинические данные в пользу стратегического существования страха за тот чувствительный орган (пенис), который столь дерзко «высовывается», поистине неисчислимы. Более распространен, однако, страх остаться маленьким: либо в своих размерах, либо по величине гениталий — иначе говоря, страх оказаться обделенным «надлежащим имуществом».

В ходячем состоянии имеет место страх лишиться подвижности и свободы передвижения, но наряду с ним и страх остаться без поводыря, не отыскать границ, устанавливаемых с тем, чтобы можно было отвоевывать и защищать свою инициативу. Здесь находится инфантильный источник потребности (человека) во враге, — чтобы он мог вооружиться и бороться с конкретным противником, освобождаясь тем самым от тревоги по поводу неведомых врагов, которые в непредсказуемое время могут застать его безоружным и незащищенным.

Страх остаться пустым (орально) или быть опустошенным (анально) имеет особое качество у девочек, поскольку образ тела девочки (даже до того, как она «узнает» свое внутреннее анатомическое устройство) включает ценное внутреннее содержимое, от которого зависит ее осуществление как организма, персоны и носителя роли. Этот страх быть оставленной пустой или, проще, быть оставленной, по-видимому, является самым основным женским страхом, распространяющимся на весь период жизни женщины. Обычно он усиливается с каждой менструацией и наносит свой завершающий удар в климактерический период. В таком случае неудивительно, что вызываемая этими страхами тревога может выражаться либо в полном подчинении мужскому намерению, в отчаянном поединке с ним, либо в стремлении «поймать» мужчину и превратить его в собственность.

Здесь я должен особо подчеркнуть одно из самых парадоксальных и далекоидущих последствий женского страха быть оставленной. Чтобы мужчины не отказывались от них и не бросали в периодических поисках состязания, завоевания и войны, женщины склонны не подвергать сомнению их подвиги, которые то и дело приводят к разрушению семьи и убийству сыновей. Женщины притворяются, что действительно придают большое значение войне и великолепной экипировке мужчины, тогда как на самом деле они просто выучились принимать как неизбежность то мужское воинственное возбуждение, которое, по существу, находится за пределами их понимания. Вполне возможно, что мы не в состоянии покончить с войнами до тех пор, пока женщины, ради осмысленного выживания, не отважатся признать и поддержать до сих пор неразвитую способность невооруженного сопротивления. Но для этого им нужно сначала научиться понимать свой страх оказаться брошенной и свою нерасположенность беспристрастно подвергать сомнению культивирование мужчиной войны ради войны.

Конечно, где-то маленькая девочка выучивается ненавидеть того, кто с таким самодовольным видом получает то, что ему требуется, — и может воспользоваться своим правом на удовольствие немедленно. Посредством «проекции», слишком сложной для краткого анализа, ненависть девочки усиливает ее страх быть изнасилованной, который вызывает тревогу, легко объединяющуюся с целым рядом прегенитальных страхов: опасением, что тебе причинят вред, чего-то или кого-то лишат и оставят ни с чем. В свою очередь мужчины не упускают случая воспользоваться этой тревогой, когда им нужно получить у женщин согласие в отношении своих воинственных фантазий и агрессивных провокаций: всегда найдется женщина, страна или принцип, символически изображаемые в облике сверхчеловеческой женщины, которую нужно защитить от захвата и насилия.

Итак, мы перечислили несколько базисных нетерпимостей, страхов и развивающихся из них тревог, являющихся результатом того простого обстоятельства, что человеческая жизнь начинается с долгого и неторопливого детства, а сексуальность — с привязанности к родительским фигурам. Страхам, основанным на анатомии и развитии организма, здесь придается особое значение, поскольку строение тела и его рост оказываются самыми ранними, всеобъемлющими и наименее сознаваемыми темами страха. Полная сводка нетерпимостей, вероятно, уравняла бы по значению с «организменными» страхами и тревогами замешательство малыша перед лицом непредсказуемых вспышек напряжения и гнева, периодически охватывающих находящихся рядом взрослых. В более позднем детстве и раннем подростковом возрасте все эти страхи становятся неотъемлемой частью межличностных затруднений (эдипов комплекс, «ревность родных братьев и сестер»), которые касаются старших и младших соперников и их конфликтующих запросов. Ибо старший претендует на право собственности на основании того, что появился на свет первым и является сильнее, а младший требует равных прав, исходя из того, что пришел последним и является слабее. Такое противоречие отнюдь не легко уладить, причем безразлично, проявляется ли оно в системе воспитания ребенка или в политических системах.

Мы пришли к выводу, что только постепенное нарастание чувства идентичности, основанное на личном опыте социального здоровья и культурной солидарности в конце каждого главного кризиса детства, сулит тот периодический баланс в человеческой жизни, который — при интеграции стадий эго — способствует чувству гуманности. Но повсюду, где чувство идентичности утрачивается, где целостность и полнота уступает место отчаянию и отвращению, генеративность уступает стагнации, интимность — изоляции, а идентичность — смешению ролей, боевые порядки объединенных инфантильных страхов легко приходят в движение. И только идентичность, благополучно бросившая якорь в «родовом имении» культурной идентичности, способна создавать (осуществимое) реальное психосоциальное равновесие.

В последней части этой книги я проиллюстрировал ряд проблем, с которыми сталкивается молодежь сегодняшнего мира. Промышленная революция, глобальная коммуникация, стандартизация, централизация и механизация угрожают идентичностям, унаследованным человеком от примитивных, аграрных, феодальных и аристократических культур. То, что внутреннее равновесие этих культур позволяло предложить, сейчас подвергается опасности в огромных масштабах. Поскольку страх утратить идентичность доминирует в большей части нашей иррациональной мотивации, он призывает весь арсенал тревоги, оставленный в каждом человеке простым фактом его детства. В этом критическом состоянии массы людей склонны искать спасения в псевдоидентичностях.

Опираясь на несколько соображений, я дал понять, что обрисованные в общих чертах тревоги сохраняются и во взрослой жизни, причем не только в форме невротической тревоги, которую, в конце концов, можно распознать как таковую, удержать в разумных границах у большинства людей, а у некоторых — излечить полностью. Более ужасно, что эти детские тревоги снова появляются в форме коллективных страхов и болезней коллективного разума. Перечисленные на предыдущих страницах тревоги можно было бы извлечь из контекста детства и использовать в качестве рубрик для трактата о групповых страхах и их использованию в целях пропаганды.

В таком случае, одна из наших задач — совершенствовать методы, облегчающие в подобных ситуациях разъяснение предрассудков, опасений и ошибочных мнений, вызываемых инфантильным гневом и действием защитных механизмов взрослого против его инфантильной тревоги.

Если допустить, что наш клинический опыт привел нас к выявлению значимых связей в отношениях между тревогами младенчества и общественными переворотами, инсайтом какого рода является такое открытие и какого рода возможности оно нам сулит? Поможет ли нам использование этого знания создать синтетические системы детского воспитания, формирующие у наших детей желаемый тип личности? Может ли оно помочь нам видеть насквозь инфантильные слабости наших врагов, с тем чтобы мы могли перехитрить их? И следует ли нам питать надежду, что применяемый таким образом инсайт будет свидетельствовать о глубоком понимании предмета?

Наше знание этих вопросов основано на изучении тревоги и поэтому акцентирует, главным образом, те способы, какими тревога возникает и эксплуатируется. Мы в состоянии (как я отметил в первой главе) посредством анализа сделать источник индивидуальной тревоги ретроактивно правдоподобным. Но мы только начали изучать такое сочетание элементов, которое, в данном случае, имело бы результатом интересную вариацию, а не невротическую девиацию человеческого функционирования. Мы изучили вариации хуже, чем девиации — по той причине, что вариации достаточно хорошо обходятся без нашей помощи.

В психоаналитических кругах мы были свидетелями короткой частной истории экспериментальных систем детского воспитания, увлеченных потаканием инстинктивным желаниям или избеганием тревоги у наших детей. И нам хорошо известно, что в результате нередко получалась лишь новая система «научных» предрассудков. Навязчиво уподобляя вариации детства девиациям, встречавшимся в воспоминаниях детства взрослых пациентов, некоторые из нас ненамеренно загоняли наших детей в идентификацию с нашими пациентами. По крайней мере один мальчик, сын психиатра, выразил это предельно ясно. Когда этого заботливо и деликатно воспитываемого ребенка спросили, кем он хочет быть, он ответил: «Пациентом». Разумеется, мальчик имел в виду, что хотел бы быть такого рода существом, которое так сильно интересовало его родителей. Поскольку он это сказал, ему, вероятно, нет нужды становиться больным, а родители могут вовремя получить от него обратную связь. Но такие случаи должны бы убеждать нас, что посредством одного только научного синтеза отнюдь не легко построить понятную всем и каждому систему, ведущую наших детей в желаемом направлении и избегающую нежелательного. Очевидно, хорошая система может появиться только из непрерывного взаимодействия между тем, что мы постепенно узнаем как ученые, и тем, во что мы верим как люди.

Это нелегко. Когда люди сосредотачиваются на не отмеченных на карте областях человеческого существования, они расширяют каждую такую область до размеров универсума и превращают ее центр в первореальность. Как я показал при обсуждении теории инфантильной сексуальности, именно так было возвеличено в психоанализе «оно», а инстинкты стали универсумом, несмотря на то, что Фрейд полновластно говорил о них как о своей «мифологии». Он знал, что человек, создавая теории, подправляет свой образ мира, чтобы интегрировать уже известное с тем, в чем он нуждается, и делает все это целью своей жизни (ибо должен жить с тем, что изучает). Сможем ли мы избежать того же в отношении эго? Эго есть центральный принцип организации опыта и поведения человека, причем оно и понимается таковым, без какого-либо возвеличивания. Поскольку понимание человека должно всегда идти на шаг позади того, что ему удалось разглядеть. Наряду со здоровым и чувственным телом, проницательным и пытливым умом, прочная идентичность образует то, благодаря чему человек выживает, но он не мог понять создаваемых ими возможностей или иллюзий до тех пор, пока не позволял любому из этих образований занять господствующее положение в его жизни или мышлении.

Что касается социальных процессов, то и здесь мы начинаем кое-что узнавать о месте тревоги и предрассудков, о месте неразборчивой в средствах пропаганды в коллективном недовольстве, общественных сдвигах и преобразованиях. Однако мы не знаем и малой доли того, каким образом новая идея внезапно становится неприемлемой и создает или поддерживает вариацию цивилизации среди кажущегося хаоса девиантных расхождений.

Ситуация здесь напоминает положение в области ядерных исследований. Физики, под давлением угрозы для всей нашей цивилизации, старались в спешном порядке выполнить работу высочайшего теоретического значения и огромной практической важности. Общественность же, в целом, склонна принимать как данное это невероятное оружие, предоставляя ученым разрабатывать защитные средства, равные по опасности оружию нападения, и полагаясь в остальном на добрые старые способы профессиональной дипломатии. Ученые организовались, чтобы иметь возможность просвещать общественность, но сами они неспособны создать и возглавить новую международную организацию, полностью соответствующую той опасности, которую они хорошо себе представляют. Построить сверхмощный циклотрон — это одно; создать наднациональную организацию — это другое. Ученые имеют в своем распоряжении только голос просвещения, веру в человечество и собственную научную этику. И они переживают нелегкие времена, потому что (независимо от их провозглашенной лояльности и твердых обязательств) существует предел, за которым научный этос и гонка вооружений не могут ужиться вместе в рамках одной идентичности и, понуждаемые к слиянию, угрожают самому духу исследования.

И в нашей области то же: нам знакомо отчасти (но не полностью) похожее положение. Мы получили эффектные доказательства того, что психоаналитические конструкты помогают прояснить бессознательную динамику. Нами изучены убедительные исцеления и шокирующие ухудшения. Мы внесли поразительные прояснения в сферу мотивации и уверенно приближаемся к изучению общества. Однако чрезвычайные ситуации подстрекают нас предлагать свои решения, касающиеся общественных и международных событий. Одни из нас отвечают тем, что анализируют проблемы социальной организации как клинические ситуации. Другие слепо верят в междисциплинарную командную работу — что-то вроде сотрудничества хромого со слепым, при котором обществовед со слабым психологическим зрением несет на закорках психолога, не научившегося легко ориентироваться в общественных событиях, так что вместе они могут на ощупь прокладывать свой путь через современную историю. Но я считаю, что наша работа должна вносить более существенный вклад в человека нового типа, чье зрение не отстает от способности к перемещению, а действие держится наравне с беспредельным мышлением. Лишь когда наш клинический способ работы становится частью разумного образа жизни, мы способны помочь нейтрализовать и реинтегрировать деструктивные силы, высвобождаемые расщеплением архаической совести современного человека.

Здравомыслие, в самом широком смысле, есть умонастроение, которое терпимо к различиям, осторожно и последовательно в оценках и суждениях, осмотрительно в действиях и — несмотря на весь этот кажущийся релятивизм — способно к вере и возмущению. Его противоположностью является предвзятость — позиция, характеризуемая предопределенными ценностями и категорическими расхождениями во взглядах; здесь все кажется ясно очерченным и разнесенным в изолированные друг от друга клетки, и это «по природе» — причина, по которой все должно оставаться таким, каким было всегда. Опираясь таким образом на предвзятые мнения, подобное умонастроение создает ригидность, которая может стеснять; но при этом оно обладает существенным преимуществом: позволяет проецировать все, что кажется чужим в собственной душе, на какого-либо неопределенного врага вовне. Такой механизм способствует ограниченной стабильности и стандартизации до тех пор, пока некая катастрофа не подвергает опасности все хрупкое здание предубеждений. Здравомыслие, в свою очередь, допускает больше гибкости и изменчивости, но, предположительно, подвергает опасности неуравновешенного и невротичного индивидуума, решившего следовать этому умонастроению. Отказываясь от всех предубеждений, человек теряет право на механизм проекции и оказывается перед опасностью интроспекции и «интроекции», сверхозабоченности своими собственными дурными качествами. Можно сказать, что он становится настроенным против самого себя. Какая-то доля этого должна допускаться людьми доброй воли. Такие люди должны учиться точно оценивать степень страха и рассудительно справляться с тревогой, вызываемой отказом от того или иного предубеждения. Просвещение заложило здесь фундамент; новые формы коммуникации должны его укрепить; общество же должно обеспечить здравомыслящих людей соответствующей структурой.

Тогда клиническое знание, как и любое другое, есть лишь орудие в руках веры — или оружие на службе суеверия. Вместо того чтобы делать вывод, будто специфические элементы детского воспитания, их скрупулезное распределение во времени и дозировка формируют и деформируют людей, и поэтому мы должны действовать здесь с разумной осмотрительностью и на основе детального планирования, можно обратиться к альтернативе. То есть мы можем считать, что взаимосвязь младенческой тревоги и деструктивности взрослых существует в продемонстрированных в этой книге формах главным образом потому, что они полезны системам суеверия и эксплуатации. Вполне возможно, что (в определенных границах, обозначающих, что организм способен интегрировать, а эго — синтезировать) элементы воспитания становятся решающими только там и тогда, где и когда суеверные взрослые приписывают им свои предубеждения и опасения. В таком случае существенно, живут ли эти взрослые и дети в обществе, уравновешивающем их суеверия, или их предрассудки являются фрагментарными и индивидуализированными задержками и регрессиями, резко контрастирующими с известными фактами, сознательными методами и сформулированными стремлениями.

Поэтому наши согласованные усилия, вероятно, следует сосредоточить на ослаблении бессознательных предрассудков в уходе за младенцами и на уменьшении политических и экономических предубеждений, отказывающих молодежи в чувстве идентичности. Однако для достижения этой цели необходимо понять, что детство человека предоставляет наиболее существенное основание для эксплуатации человека человеком. Полярность «большой — маленький» — первая среди таких экзистенциальных противоположностей, как «мужской — женский», «управляющий — управляемый», «имеющий — имеемый», «светлокожий — темнокожий», и по поводу каждой из них сейчас бушуют освободительные войны как в политическом, так и в психологическом смысле. Цель этих сражений — признание разделенной функции партнеров, которые равны не потому, что похожи по существу, а потому, что в силу само́й своей уникальности они оба совершенно необходимы для выполнения общей функции.

Здесь мы должны смягчить, по крайней мере в его упрощенном толковании, то утверждение, в котором резюмирован первый удар психоаналитического просвещения по Америке, а именно что фрустрация ведет к агрессии. Человек, если он во что-то верит, способен вынести значительную фрустрацию. Скорее, нам следовало бы сказать, что эксплуатация ведет к бесплодной ярости. Именно эксплуатация образует социальный контекст, наделяющий умеренную фрустрацию разрушительной силой. Эксплуатация существует там, где один из партнеров злоупотребляет разделенной функцией таким образом, что ради своего псевдовозвеличивания лишает другого партнера какого бы то ни было чувства идентичности и целостности, которых тот на данный момент достиг. Утрата взаимности, характеризующая такую эксплуатацию, приводит со временем к разрушению общей функции и самого́ эксплуататора.

В Америке, пожалуй, больше, чем в любой другой крупной стране, ребенок выступает партнером взрослого. Мы бережно относимся к тому обнадеживающему факту — доступному простому повседневному наблюдению, — что всюду, где дух партнерства пропитывает атмосферу семьи и где детство получает свой собственный статус, результатом является чувство идентичности, братская совесть и терпимость. Нам также известно, что бесчеловечность колоссальной машинной организации угрожает этим специфическим американским приобретениям. Ответственным американцам знакома опасность, исходящая от машины «тотальной войны» и от ее точной копии в мирное время. Но не одна эта сверхорганизация делает сегодня культурные ценности относительными. Быстрое расширение коммуникации и всевозрастающее знание культурной относительности подвергают опасности тех, кто находится в маргинальном положении, кто остается никак не защищенным перед численным приростом, приближением или большей властью «не-таких-как-они-сами». У подобных людей стремление к терпимости отличается снижением их способности к восстановлению: оно вызывает тревогу. Аналогично этому, стремление к здравомыслию отнюдь не столь прямо ведет к гражданскому миру или, в контексте нашего обсуждения, к психическому здоровью, как новое американское мирное движение «Психическая гигиена» хотело бы нас убедить: терпимая оценка других идентичностей подвергает опасности собственную идентичность. Супер-эго, так долго служившее главным оплотом морали, будет делать реальную терпимость опасной, пока идентичность здравомыслия не станет релевантной и неизбежной. Такое здравомыслие является, по существу, делом личной и гражданской морали; все, чем психология способна помочь, это обучить переносить тревогу и, попутно, распознавать скрытое принуждение и эксплуатацию.

Здесь психология останавливается перед своим гуманистическим кризисом, поскольку она, во многих отношениях, играет роль манипулятора человеческой воли. Ранее мы цитировали Уильяма Блейка, называвшего забавы ребенка и заботы старика «плодами двух времен года». Тогда мы предположили, что Блейк таким образом намеревался подтвердить высокое звание детской игры, но, возможно, он также намекал и на скрытую инфантильность зрелого рассудка. Ибо в использовании рассудка кроется вечное искушение поступить с получаемыми от человека в эксперименте или дискуссии сведениями так, как ребенок поступает с ними в игре, а именно свести их по размеру и рангу к тому, что кажется поддающимся управлению. Поэтому с информацией о человеке обращаются так, как если бы он был животным, машиной или статистической единицей. Весьма наивное чувство власти можно получить от того, что при соответствующем к нему подходе человек, в известной степени, являет собой все это вместе взятое, а при определенных условиях его можно довести до их точной копии. Но попытка сделать человека более эксплуатируемым существом посредством редукции к его упрощенной модели не может привести к подлинно человеческой психологии.

Альтернативой эксплуатации наименьшего общего знаменателя рода человеческого выступает взвешенное обращение к латентной разумности людей и систематическое культивирование новых форм групповой дискуссии. Однако по этим вопросам психоаналитик может лишь консультировать в той мере, в какой ему удалось понять, в добавление к инфантильным источникам взрослых тревог, социальные и политические гарантии силы и свободы индивидуума.

Я предположил, что читающий это заключение думает о сфере собственной компетенции. Поэтому я завершу его двумя примерами из моей практики.

Одним из самых обнадеживающих событий моей жизни стало получение мною несколько лет назад от небольшой группы врачей-новаторов сообщения о разработке техники «естественных» родов (заново введенных в нашу механизированную западную культуру доктором Грэнтли Д. Ридом). Их фактическая сторона к этому времени хорошо известна. На языке обсуждаемой здесь проблемы можно было бы сформулировать цель этой разработки как роды без тревоги. Готовящаяся стать матерью женщина испытывает некоторый страх, поскольку знает, что боли не избежать. Но положение в корне меняется, когда будущая мать выучивается, благодаря упражнениям и инструктажу, сознавать локализацию и функцию схваток, причиняющих боль; и когда она знает, что при приближении к пределу терпения имеет право сознательно решать, захочет ли она воспользоваться лекарственными средствами для облегчения боли или нет. Эта полностью контролируемая рассудком ситуация удерживает ее от развития состояния тревоги, которое в недавнем прошлом вызывалось незнанием и предрассудками и нередко оказывалось настоящей причиной чрезмерной боли. Таким образом, роженица имеет возможность, если она пожелает, следить с помощью укрепленного над ней зеркала за появлением своего ребенка на свет: никто не видит его раньше матери и никому не приходится брать на себя обязанность сообщать ей, какого он пола. С акушеркой мать знакома уже несколько месяцев: они партнеры по работе. Всякая снисходительная и унижающая болтовня акушерок и сестер исключена полностью. Отсутствие искусственной амнезии во время этого самого естественного процесса создает целый ряд удивительных психологических преимуществ для матери и ребенка. Но это еще не все: эмоциональный импульс, создаваемый уникальным личным опытом таких родов и полномерной реактивностью матери на призывный звук первого крика малыша, вызывает у них, по признанию самих матерей, пронзительное чувство взаимности. При дополнительном новшестве — размещении матери и новорожденного в одной палате — малыш находится достаточно близко от нее, чтобы его можно было слышать, прикасаться к нему, следить за ним, брать на руки и кормить; таким образом, мать имеет возможность наблюдать и узнавать своего ребенка.

В пору внедрения этого усовершенствования в практику вызывало некоторое изумление то, что врачи называли свою работу по подготовке будущих матерей через обучение периодом «идеологической обработки» и что окончательный успех этой процедуры объяснялся как результат материнского «переноса отца» на врача. До такой степени — в век эмансипации женщины — мы забыли о том, что роды — это женский «труд» и выполнение женщиной своего предназначения. И до такой степени специалист развил иллюзию, будто он должен учить и вдыхать жизнь, тогда как все, что от него требуется, — это рассеять предрассудки, которые он и его учителя помогли создать, и ограничить свое медицинское вмешательство задачей предохранения матери и ребенка от опасностей и случайностей. Но эти мужчины, что бы они ни говорили, увлеклись экспериментом, и женщины из всех слоев общества с несколько неожиданной «естественностью» познали то, что их всех объединяло. А их дочери узнают об этом еще более естественно. Такие примеры могли бы ознаменовать начало новой эры. Естественные роды, конечно, не есть подлинное нововведение. Однако они представляют собой разумное сочетание существующих от века естественных приемов и вызванных к жизни прогрессом специальных методов. Именно таким, более рассудочным путем можно было бы, шаг за шагом, пытаться влиять на грозную армию всех тревог и предрассудков, обсуждаемых в этой книге, особенно если проводимое специалистами групповое обучение и совместное просвещение родителей в дискуссионных группах осуществляется на всех фазах родительства. Ибо я абсолютно уверен, что разрабатываемые сейчас новые техники ведения дискуссии — как в промышленности, так и в образовании — имеют хорошие шансы вернуть людям уверенность, которая некогда происходила из непрерывности традиции.

«Естественные» роды — не возврат к примитивности. Спустя какое-то время они будут самой дорогостоящей формой родов, если мы учтем затраты времени и внимания в добавление к специальному оборудованию современного родовспоможения. Будем надеяться, что наше общество не пожалеет для своих новых граждан этих временны́х и финансовых затрат, и это стоит сделать хотя бы для того, чтобы новые поколения появились на свет с менее притупленными чувствами и с большим желанием открыть глаза.

В этой книге я попытался продемонстрировать зарождение в психоаналитической практике и теории понимания длительного неравенства ребенка и взрослого как одного из фактов существования, который способствует эксплуатируемости, равно как и развитию технической и культурной виртуозности человеческой жизни. Мне не по себе от того, что я использовал свой клинический опыт, не раскрывая существа самого психоаналитического процесса как новой формы рассудочного партнерства в другом основном неравенстве: целитель — больной. Здесь можно с признательностью вспомнить моральный шаг, сделанный Фрейдом в связи с отказом от гипноза и внушения, — вопрос, чрезмерно легко рационализируемый по соображениям терапевтической целесообразности. Когда Фрейд решил, что должен заставить сознательное эго пациента смотреть в лицо тревогам и сопротивлениям и что единственный способ избавиться от тревоги — побудить перенести ее в отношения «врач — пациент», он потребовал и от своих пациентов, и от работавших с ним врачей сделать шаг вперед в эволюции совести. Да, Фрейд заменил гипнотическую кушетку психоаналитической, подвергая тем самым подавленную волю и неминуемую инфантильную регрессию пациента отчасти садистической и прихотливой эксплуатации. Но моральная идея была сформулирована ясно, чтобы ее все могли заметить: «классическое приспособление» — это лишь средство достижения цели, а именно таких взаимоотношений, при которых наблюдатель, выучившийся наблюдать себя, учит наблюдаемого самонаблюдению. На закате жизни Фрейд должен был неумолимо сознавать моральные колебания, которые появились у многих из нас, пытавшихся жить согласно принципам этой революционной идеи. Жилось с ней нелегко, как нелегко ее было поддерживать во времена беспорядка идентичностей. Она оказалась трудно реализуемой без нарушения профессиональных обычаев и трудно вписываемой в рамки приемлемой оплаты труда. Поэтому мы можем лишь смиренно проанализировать, какого рода человеческие взаимоотношения предполагались в специальных нововведениях Фрейда. Какова система координат работы психоаналитика?

Первая координатная ось: «лечение — исследование». Психотерапевт в самом акте лечения имеет в своем распоряжении образцовый «эксперимент», который позволяет подступиться к проблемам человека в то время, когда он жив и полностью мотивирован к участию в совместной работе. Разумеется, любой человек способен предоставлять для экспериментов части самого себя (зрение, слух, память и т. д.), как если бы они были изолированными функциями; и экспериментатор может помещать человека в экспериментальную ситуацию, как если бы испытуемый был животным перед развилкой лабиринта или говорящим роботом, а сам экспериментатор — объективным наблюдателем. Но только в клинической ситуации полное мотивационное усилие человека становится частью интерперсональной ситуации, в которой наблюдение и самонаблюдение становятся одновременным выражением обоюдности мотивации, разделения труда и общего исследования. Искреннее участие наблюдателя в этой работе характеризует вторую ось координат: «объективность — соучастие». Чтобы быть объективным, клиницист должен это знать. Но он также должен знать, как удерживать знание в состоянии ожидания: каждый больной, каждая проблема по сути является новой — не только потому, что любое событие индивидуально и любой индивидуум образует отдельный кластер событий, но и потому, что оба — терапевт и его пациент — подвержены историческим переменам. Неврозы изменяются, а вместе с ними изменяются и более широкие подтексты терапии. Следовательно, знания клинициста должны когда-то снова уступить место интерперсональному эксперименту; полученные в нем новые впечатления должны быть опять сгруппированы, по их общим основаниям, в конфигурации; и, наконец, из этих конфигураций должны быть абстрагированы побуждающие мысль концептуальные модели. Поэтому третья координатная ось клинической работы: «знание — воображение». Сочетая то и другое, клиницист прилагает отобранные инсайты к более строгим экпериментальным подходам.

Наконец, я бы хотел рассмотреть еще одну координатную ось психоаналитической работы: «терпимость — возмущение». Многое сказано и говорится о моральной обособленности психотерапевта от массы пациентов, которые информируют его о множестве разнообразных конфликтов и решений. Естественно, он должен позволить им найти свой собственный образ целостности. Но аналитик пошел еще дальше. По аналогии с известной птицей, он пытался притворяться, что его ценности оставались скрытыми, потому что его классическая позиция у изголовья «аналитической кушетки» выводила его из поля зрения пациента. Сегодня нам известно, что коммуникация отнюдь не сводится к обмену словами. Слова — это только средство передачи значений. В более просвещенном обществе и в гораздо более сложных исторических условиях психоаналитик должен еще раз посмотреть в лицо всей проблеме рассудочного партнерства, выражающего дух аналитической работы более творчески, чем безразличная терпимость или автократическое руководство. Разнообразные идентичности, которые вначале допускали слияние с новой идентичностью аналитика, — основывались ли они на талмудической аргументации, миссионерском рвении, карательной ортодоксии, причудливой сенсационности или на профессиональном и социальном честолюбии — теперь должны стать, вместе с их культурными источниками, частью анализа, с тем чтобы аналитик смог отказаться от архаических ритуалов контроля и научиться идентифицироваться с прочной ценностью своего дела просвещения. Только так он может освободить в себе и в своем пациенте тот остаток здравого, обдуманного протеста, без которого исцеление — лишь былинка на переменчивом ветру истории.

«Психоаналитическая ситуация» — это современный вклад Запада в вековые усилия человека овладеть систематической интроспекцией. Психоанализ начинался как психотерапевтический метод и привел к всеобъемлющей психологической теории. В заключении я подчеркнул возможные следствия этой теории и практики для более здравомыслящей ориентации в безграничных перспективах и опасностях нашего технологического будущего.

Примечания

1

В состоянии беременности (лат.). — Примеч. ред.

2

Перверты — это люди с инфантильной сексуальностью взамен взрослой. Причиной отклонений служат задержки развития или регрессии. Перверсии часто возникают в качестве реакции на сексуальное разочарование, что указывает на действенность регрессии. — Примеч. ред.

3

В утробе матери (лат.). — Примеч. ред.

4

Монстр в избытке или монстр в дефиците (лат.). — Примеч. ред.

5

Чтобы узнать больше об этом исследовании, см. «Половые различия в игровых конфигурациях в доподростковом периоде», Американский журнал ортопсихиптрии, XXI, No. 4, 1951 г. («Sex Differences in the Play Configurations of Pre-Adolescents», American Journal of Orthopsychiatry, XXI, No. 4 (1951); исправленный вариант — в «Детстве в современных культурах» Маргарет Мид и Марты Вольфенштейн, издательство Чикагского университета, 1955 г. (Childhood in Contemporary Cultures, Margaret Mead and Martha Wolfenstein, editors, University of Chicago Press, 1955); и в «Дискуссиях о детском развитии», том III, издательство Тависток, Лондон, и Международное университетское издательство, Нью-Йорк, 1958 г. (Discussions of Child Development, Vol. Ill; Tavistock Publications, London, 1958 and International Universities Press, New York, 1958). Недавно мне представилась возможность наблюдать первые этапы исследования игровых конструкций детей предподросткового возраста в Индии. Согласно первым впечатлениям, общие характеристики мира игры значительно отличаются сообразно различиям в социальном мире, в то время как сексуальные различия выражаются пространственными модальностями, описанными в этой главе. Но последнее слово по этому вопросу остается за Камалини Сарабхаи (Kamalini Sarabhai) и ее коллегами по институту в Ахмедабаде. Исследования продолжаются.

6

The slow hot wind of summer and its withering

or again the crimp of the driving white blizzard

and neither of them to be stopped

neither saying anything else than:

«I’m not arguing. I’m telling you».

7

Член протестантской секты. — Примеч. пер.

8

Цит. по: Members of the Federal Writers’ Projects, Phrases of the People, The Viking Press, New York, 1937. — Примеч. пер.

9

Удерживания и отпускания. — Примеч. пер.

10

«…Считая термин „оргазм“ слишком неопределенным, Кинзи заменил его понятием outlet (выход, сток, разрядка сексуального напряжения), под которым мужчины обычно подразумевают семяизвержение» (цит. по: Кон И. С. От больных к здоровым). — Примеч. ред.

11

Америка. — Примеч. пер.

12

Речь идет о телятах, отбившихся от матери. — Примеч. ред.

13

У пациентов психоаналитика зачастую очевидна ошеломляющая важность фигуры деда. Он может быть кузнецом из старого мира или строителем железных дорог из нового, быть гордым евреем или консервативным южанином. Всех этих дедов объединяет то, что они были последними представителями однородного мира, мастерски и жестко обходились с совестью (она у них оставалась чиста), были благочестивы и дисциплинированны, не теряя чувства собственного достоинства. В их мире делали все более и более крупные машины, но эти гигантские игрушки не могли бросить вызов социальным ценностям людей, которые их создали. Мастерство дедов сохраняется во внуках как упрямое, злое чувство превосходства. Будучи подавленными, они могут воспринимать окружающих на условиях установленного превосходства.

14

Чего я боялся в некоторых пассажах из этой главы, которые теперь кажутся непонятными? Думаю, что внутреннего разрыва между моральностью и повседневным существованием, идеологией политической жизни и нейтральными требованиями современной суперорганизации. Боссы, по крайней мере в этой стране, должны быть интегрированы в более гибкие команды.

15

Лимес — укрепленный рубеж (вал, стена) со сторожевыми башнями на границе Римской империи. — Примеч. ред.

16

Англ. вариант: «What was good enough for me is good enough for you».

17

Фрейд в своей статье «Достоевский и отцеубийство» сравнивал «Братьев Карамазовых» с шекспировским «Гамлетом» и «Царем Эдипом» Софокла, поскольку во всех этих трех произведениях, равных по художественному величию, центральной темой является отцеубийство.

18

Обратите внимание на следующий диалог в московском суде.

ВЫШИНСКИЙ: Вы поддержали эти переговоры (с немцами)?

БУХАРИН: Или отрекся от них? Я не отрекся от них. Следовательно, я их поддержал.

ВЫШИНСКИЙ: Но вы говорите, что узнали о них постфактум.

БУХАРИН: Да. Одно другому не противоречит.

19

Толстой однажды сказал Горькому: «Трудно поверить, что когда-то вы были ребенком».

Content

Эрик Эриксон
Детство и общество

Запоздалые размышления, 1985

Предисловие ко второму изданию

Предисловие к первому изданию

Часть I Детство и модальности социальной жизни

Глава 1 Релевантность и релятивность в истории болезни

1. Сэм: неврологический кризис у маленького мальчика

2. Кризис у морского пехотинца

Глава 2 Теория инфантильной сексуальности

1. Два клинических эпизода

2. Либидо и агрессия

3. Зоны, модусы и модальности

4. Генитальные модусы и пространственные модальности

Часть II Детство американских индейцев двух племен

Введение

Глава 3 Охотники прерий

1. Исторические сведения

2. Джим

3. Межэтнический семинар

4. Воспитание ребенка индейцами сиу

5. Сверхъестественное

6. Резюме

7. Дальнейшее изучение детства индейцев сиу

Глава 4 Рыбаки лососевой реки

1. Мир племени юрок

2. Юрокская детская психиатрия

3. Воспитание ребенка индейцами юрок

4. Сравнительный обзор мира юрок

Часть III Развитие эго

Введение

Глава 5 Джин: крах незрелого эго

Глава 6 Забавы и заботы

1. Игра, работа и развитие

2. Игра и лечение

3. Истоки идентичности

Глава 7 Восемь возрастов человека

1. Базисное доверие против базисного недоверия

2. Автономия против стыда и сомнения

3. Инициатива против чувства вины

4. Трудолюбие против чувства неполноценности

5. Идентичность против смешения ролей

6. Близость против изоляции

7. Генеративность против стагнации

8. Целостность эго против отчаяния

9. Эпигенетическая карта

Часть IV Юность и эволюция идентичности

Введение

Глава 8 Размышления об идентичности американцев

1. Полярные качества национального характера

2. «Мамочка»

3. Джон Генри

4. Юноша, босс и машина

Глава 9 Легенда о детстве Гитлера

1. Германия

2. Отец

3. Мать

4. Юноша

5. Жизненное пространство, солдат, еврей

6. Впечатление о евреях

Глава 10 Легенда о юности Максима Горького

1. Страна и мир

2. Матери

3. Дряхлый деспот и окаянное племя

4. Эксплуатируемые

5. Протестант

Глава 11 Заключение: по ту сторону тревоги

Примечания