Эрик Эриксон

Идентичность и цикл жизни

Erik H. Erikson

Identity and the Life Cycle

© 1980 by W. W. Norton & Company, Inc.

© 1959 by International Universities Press, Inc.

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2023

© Серия «Мастера психологии», 2023

* * *

Предисловия

Переиздаваемый ныне сборник эссе был впервые опубликован издательством International Universities Press в 1959 году в форме монографии в серии «Вопросы психологии» (Psychological Issues). Упоминания «вопросов психологии» в начале и в конце оригинального предисловия, приводимого ниже, отсылают к этой публикации.

Предисловие 1 (1959)

Переиздание избранных трудов обычно происходит по очень серьезной причине. В данном сборнике содержатся записи, которые востребованы как первоисточники. Их востребованность настолько высока в самых разных профессиональных кругах, что можно говорить об актуальности затронутых «вопросов психологии».

Название сборника отражает общую тему: единство жизненного цикла человека и особой динамики каждой стадии, предписанной законами индивидуального развития и общественной организации. Психоаналитические разработки этой темы коснулись лишь детского периода и очень мало – остальных. Немногочисленные публикации лишь очерчивают контуры специфической психосоциальной задачи, которая стоит перед каждым молодым человеком, а именно формирования эго. Однако благодаря этим публикациям намечены направления дальнейших исследований.

Не все представленные здесь работы имеют теоретическую природу. Первая из них (подборка клинических записей, которые предшествовали публикации моей книги «Детство и общество» (Childhood and Society) и фактически стали источником материала для нее) – иллюстрация того, как терапевтические наблюдения и «прикладная» работа могут заставить клинициста переосмыслить свои прежние взгляды. «Прикладной» характер работы означает в данном случае не только применение гипотез психоанализа к различным сферам – обучению индейцев, военной деятельности, долгосрочным исследованиям детской психики, – но и сопоставление этих наблюдений. Клиницист пытается связывать эти эпизоды с теоретическими положениями, которые обычно отступают на задний план в практической деятельности; однако постепенно становится очевидным, что за пределами клинической практики «приложение» позволяет по-новому взглянуть на клиническую теорию.

В работе «Рост и кризисы здоровой личности» передо мной стояла иная задача. Группа экспертов в области проблем детства, приглашенных Детским бюро США для подготовки конференции в Белом доме в 1950 году, сбора надежного фактического материала и представления перспективных теорий в области психического здоровья ребенка, обратилась к автору как к клиницисту и гражданину с просьбой переформулировать изложенные в книге «Детство и общество» соображения относительно развития «здоровой личности» в соответствии с задачами конференции и требованиями времени. Автор отбросил свои сомнения относительно преждевременности теоретических выводов и возможности неадекватного толкования схемы нормального развития и, призвав на помощь Джоан Эриксон (как мать и как педагога), представил интерпретацию результатов некоторых своих клинических наблюдений. Наблюдения есть неотъемлемая часть работы клинициста, при этом в публичном их освещении я не мог игнорировать имеющиеся в данный момент данные о проблеме, теоретические обоснования, методологию исследований (Erikson, 1958b). В сборнике работа публикуется в том виде, в каком она была представлена экспертной группе конференции в Белом доме. Однако я выделил курсивом ряд положений, которые, как показывает опыт, могут оказаться обойдены вниманием, и снабдил их примечаниями, предостерегая от слишком прямолинейного их толкования, которое мог бы спровоцировать данный текст.

Работа «Проблема эго-идентичности» (The Problem of Ego Identity) адресована другой аудитории. Программный комитет Зимней сессии Американской психоаналитической ассоциации попросил меня выступить на одном из мероприятий, подробно осветив данную тему. Здесь читатель найдет гораздо больше отсылок к теоретическим положениям психоанализа и примеров из терапевтической практики, хотя, как и в других своих работах, я стараюсь оставить решение метапсихологических вопросов экспертам в данной сфере.

При всех своих различиях представленные работы демонстрируют последовательность этапов клинического мышления: проблематика психосоциального развития возникает из общих клинических впечатлений, затем помещается в рамки анализа психосоциальных стадий развития, и затем одна из стадий, а именно юношеский период, получает подробную характеристику. В будущих исследованиях при сравнительном анализе различных жизненных периодов необходимо придерживаться такой же схемы. Результаты этих исследований позволят составить цельную картину жизненного цикла человека.

Представители других областей знания обнаружат в приведенной библиографии ссылки на труды ряда междисциплинарных мероприятий, на которых были представлены и обсуждались мои концепции (Erikson, 1951a, 1953, 1955a, 1955b, 1956, 1958c; Erikson and Erikson, 1957). Сегодня, когда устная и социальная коммуникация между [научными] дисциплинами и континентами во многом заменяет чтение книг и их изучение в тиши кабинета, неизбежны повторы с небольшими вариациями. В моих книгах «Детство и общество» (1950a) и «Молодой Лютер» (Young Man Luther) (1958a) глубоко интегрированы клинический и прикладной методы. Однако психоаналитик-клиницист заметил бы, что лишь в последние годы я стал рассматривать клинические данные (1954, 1958b) и терапевтические методы в свете возросшего общего интереса к историческим процессам. Это еще один открытый «вопрос психологии», с которым я обращаюсь к своим заметкам клинициста.

Предисловие 2 (1979)

Переиздание в конце 1950-х годов избранных трудов уже потребовало обоснования «уважительной причины», поэтому, видимо, следовало бы объяснить повторное издание того же сборника в 1979 году, – при том что некоторые положения были включены в книгу «Идентичность: юность и кризис» (Identity: Youth and Crisis) 1968 года. Однако мой издатель по-прежнему считает удовлетворительной «уважительную причину», изложенную в Предисловии 1, и я доверяюсь ему, хотя удивлен, что спрос на эти ранние работы не упал. Могу лишь сказать, что тональность работ, которые я впоследствии назвал «заметками клинициста», до сих пор вызывает отклик в разных странах у преподавателей и студентов в разных областях научного знания. Может быть, оригинальные наблюдения, заставляющие признать существование новой ситуативной связанности явлений, прежде считавшихся изолированными друг от друга, помогут тем, что один мой друг назвал «аутентичностью» выражения, и окажутся полезными для читателя, даже если некоторые концептуальные моменты останутся пока неуясненными.

К первому изданию, а также для целей вновь основанной серии «Вопросы психологии» наш давний друг Дэвид Рапапорт (David Rapaport) написал вводную статью, которая называется «Исторический обзор развития психоаналитической эго-психологии» (A Historical Survey of Psychoanalytic Ego Psychology) (1957–1958). Обращаясь к истокам развития фрейдовской теории, он разделил историю эго-психологии на четыре этапа. Первый закончился в 1897 году, а последний начался в 1930-х, когда были опубликованы основополагающие труды Анны Фрейд (Anna Freud) (1936) и Хайнца Хартманна (Heinz Hartmann) (1939). Вызывает восхищение глубокая характеристика этапов, данная Рапапортом. Это серьезный труд, занявший достойное место в его научном наследии.

Данный сборник во многом перекликается с работой Рапапорта, но не повторяет его выводы. Пристальное внимание Дэвида к историческим и терминологическим деталям здесь не является для меня обязательным (что подтвердил мой издатель), поскольку их обилие могло бы сбить с толку многих читателей, желающих прежде всего понять взаимосвязь положений эго-психологии моего времени и моей теории психосоциального развития, которая до сих пор дорабатывается. Для целей данного издания мы приняли решение процитировать работу Рапапорта в существенно сокращенном виде.

Я с благодарностью привожу некоторые его выводы и предположения относительно места моих формулировок в общей канве эго-психологии:

Теория адаптации Хартманна включает в себя более общую теорию отношений с реальностью, где делается акцент на особую роль социальных отношений (Hartmann, 1939; Hartmann and Kris, 1945; Hartmann, Kris, and Loewenstein, 1951). Но она неконкретна и не соответствует признакам самостоятельной дифференцированной психосоциальной теории.

Эриксон делает акцент на эпигенезе эго (Erikson, 1937; 1940a), на теории отношений с реальностью (1945) и особенно на разработке теории роли социальной реальности (1950b). Это «три кита» его психосоциальной теории развития (1950a), которая дополняет теорию третьей стадии Фрейда и соответствующие разработки Хартманна.

В своей теории Эриксон подчеркивает последовательность этапов эпигенеза эго (1950b), тем самым конкретизируя концепцию автономного развития эго Хартманна, которая, в свою очередь, обобщает концепцию развития тревоги Фрейда.

Последовательность этапов развития эго идет параллельно с развитием либидо (1950a, глава 2), но [Эриксон] идет дальше и рассматривает полный жизненный цикл (глава 7). Это первая концепция в истории теории психоанализа, которая охватывает этапы жизненного цикла, обычно рассматриваемые в рамках единой концепции генитальной зрелости, и предлагает инструментарий для их исследования.

Главное значение психосоциальной теории развития эго, а также теории адаптации Хартманна (в отличие от «культуралистских» теорий) состоит в том, что они предлагают концептуальное объяснение социального развития индивидуума путем отслеживания [процесса] формирования генетически социального характера индивида в его взаимодействии с социальным окружением на каждом этапе его эпигенеза. Таким образом, идея состоит не в том, что социальные нормы прививаются генетически асоциальному индивиду путем «дисциплины» и «социализации», а в том, что общество, в котором рождается индивид, делает его своим членом, помогая ему выбрать способ, с помощью которого он решает задачи, встающие перед ним на каждом этапе его эпигенетического развития.

Теория Эриксона (и во многом теория Фрейда) построена на феноменологических положениях, на клиническом психоанализе и общих положениях психоанализа и психологии, причем системных различий между ними нет. Соответственно, концептуальный статус терминологии у этой теории остается неясным. Приведение теории в систему и объяснение концептуального статуса ее терминов – будущая задача эго-психологии.

Разработанные Эриксоном положения стали органичным продолжением теории Фрейда. Они также лежат в русле разработок Хартманна, с которыми взаимно дополняют друг друга. Эриксон строит свою теорию, отсылая нас главным образом к положениям психологии бессознательного Фрейда, в меньшей степени к его же положениям психологии эго и совсем мало – к теории Хартманна. Хартманн также ничего не говорит о связи своей теории с теорией Эриксона. Перед психологией эго стоит задача интеграции этих двух теорий.

Эти комментарии должны были вызвать у читателей сборника благожелательное отношение к единству теории, которое я сформировал в трех упомянутых выше работах. То, что даже Рапапорт должен был в своих выводах охарактеризовать как непонятный теоретический статус терминологии в моей теории, относится главным образом к центральному термину данного сборника (но редко используемому в моей последующей работе), а именно к термину «эго-идентичность». Мои рассуждения в сфере проблем идентичности и жизненного цикла не находят точки опоры в существующих положениях психологии эго. Напротив, как отмечает Рапапорт, эти рассуждения приводят к формированию психоаналитической теории психосоциального развития, существующие элементы которой я собрал воедино в работе, подготовленной по просьбе Национального института психического здоровья (National Institute of Mental Health) США (в печати). Более того, психосоциальная ориентация становится частью исторического процесса, что заставляет нас рассматривать функционирование эго (и природу того, что мы называем «эго») как процессы, лежащие в основе исторической изменчивости. Эта тенденция уже стала общепризнанной и была отражена в моих книгах «Детство и общество» (1950a, переиздана в 1963), «Молодой Лютер» (1958a), которые были опубликованы в то же время, когда я работал над сборником.

Как было сказано во вводном параграфе, данная публикация – первая и не окончательная попытка рассмотреть изменение этоса в разные исторические периоды с точки зрения клинических наблюдений. Такой взгляд позволяет лишь исследовать (иногда односторонне) симптоматику некоторых психологических расстройств, которая в конкретный исторический период проявляется у существенного меньшинства населения и таким образом представляет эпидемиологический эквивалент доминирующего этоса в историческом паттерне общинности и продуктивности. Лишь в своих более поздних книгах биографического характера я сумел подойти к вопросу о балансе дезориентирующих и побуждающих сил в тот или иной исторический период. В этих книгах я писал о том, как гениальные вожди взаимодействовали со своей эпохой: я говорю о М. Ганди, который взял на себя ответственность за судьбу Индии (1969), и Т. Джефферсоне, который сыграл решающую роль в формировании американской идентичности (1974). Взаимоотношения индивидуальности и общинности в паттернах повседневной жизни, в свою очередь, я рассматриваю в книге, посвященной играм, ритуалам и политике (1977).

Можно сказать, что в данной работе я попытался сформулировать, как происходит взаимодополняющее влияние друг на друга истории жизни и собственно истории. Я утверждаю, что реальные клинические наблюдения и их выводы можно рассматривать одновременно и в связи с очевидными историческими процессами. В изучении столь важной для каждого человека проблемы идентичности мы в значительной мере руководствуемся мотивами, корни которых уходят в историю нашей собственной личности. Об этом я писал в автобиографической части одного из своих эссе (1975), и в своем мнении я не одинок. Многие представители науки и общественной жизни, мужчины и женщины, видят истоки рождения своих наиболее значимых идей в истории своей личной и профессиональной жизни. Эволюция терапевтического и теоретического направлений в моих исследованиях, о чем писал выше Д. Рапапорт и что подтверждалось результатами моих клинических исследований, изложенными ниже, убедила меня в необходимости разработки концепции идентичности – как и незабываемые события 1960-х (в 1963 году я преподавал в колледже), которые явились историческим обострением проблем идентичности у молодежи.

В переиздаваемом сборнике основное внимание сосредоточено на фундаментальном вопросе – месте психосоциальной идентичности в логике развития жизненного цикла человека. Здесь этот вопрос звучит так, как я понимал его в 1940-х и 1950-х годах.

1. Развитие эго и исторические изменения[1]

Клинические заметки

Люди, принадлежащие к одному этническому ареалу, одной исторической эпохе и экономической сфере, ведомы общими образами добра и зла. В своем бесконечном разнообразии эти образы отражают скрытую от глаз сущность исторических изменений; однако в форме современных им социальных моделей и убедительных прототипов эти образы приобретают решающую конкретность в развитии эго каждого индивидуума. В психоанализе психология эго не получила достаточной теоретической определенности. С другой стороны, историки продолжают игнорировать те простые факты, что все индивидуумы рождены матерями; что каждый из нас когда-то был ребенком; что все люди и народы вышли из своих детских; что путь развития индивидуума в обществе – это путь от колыбели к родительству.

Лишь объединившись, психоанализ с социальной наукой способны последовательно соотнести стадии жизненного цикла с историей общества. Этим вопросам посвящен настоящий сборник клинических записок, в котором представлены проблемы, примеры и теоретические соображения относительно того, в какой связи находится эго ребенка с современными ему историческими моделями.

Групповая идентичность и эго-идентичность

1

Оригинальные формулировки Фрейда, относящиеся к эго и его взаимоотношениям с обществом, лежали в русле общей линии его аналитической аргументации и социологических представлений эпохи. Тот факт, что Фрейд в своих первых работах по групповой психологии цитирует постреволюционного социолога Лебона, наложил свой отпечаток на последующие изыскания в области психоанализа толпы. Фрейд признавал, что «массы» Лебона являются обществом низкоинтеллектуальных и отказавшихся от собственной воли людей, наслаждающихся анархией в наступивший промежуток между двумя историческими эпохами и ведомых лидером как в своих наилучших, так и наихудших проявлениях. Такие массы существуют; определение не потеряло своей силы. Однако между данными социологическими наблюдениями и материалом, полученным при помощи психоаналитического метода, существует некий разрыв, а именно индивидуальная история, реконструируемая по эпизодам переноса и контрпереноса в ситуации наедине с терапевтом. Данный методологический разрыв привел в психоанализе к искусственному разделению объектов на «индивидуума-внутри-семьи» (или в окружении его семейных моделей, проецируемых на «внешний мир») и «индивидуума-в-массе», погруженного в не имеющую четких границ толпу[2]. Таким образом, к феномену и концепции социальной организации и ее влиянию на индивидуальное эго долгое время снисходительно относились как к неким «социальным факторам». В целом концепция эго была первоначально очерчена рамками уже существовавших и хорошо известных определений своих противоположностей – биологической идентичности и социологической «массы»: само же эго как индивидуальный центр организованного опыта и целеполагания оказывалось между молотом анархии примитивных инстинктов и наковальней беззакония коллективного духа. Можно сказать, что на место моральных координат бюргера, обозначенных Кантом как «звезды над головой» и «нравственный закон внутри», ранний Фрейд ставил внутреннюю идентичность и окружающую толпу, между которыми помещал объятое страхом эго.

Для описания морали отдельного индивидуума Фрейд ввел понятие идеального эго, или супер-эго. Сначала упор делался на чужеродном воздействии на индивидуальное эго. Супер-эго, как подчеркивал Фрейд, есть интернализация всех ограничений, которым эго должно подчиняться. Эти ограничения навязываются ребенку («von aussen aufgenötigt») родителями с их критическим влиянием, а позже – профессиональными наставниками и теми, кого ранний Фрейд определял как «разнородную толпу приятелей» («die unbestimmte Menge der Genossen»), создающих «среду» и «общественное мнение» (Freud, 1914).

Столь мощное неодобрение извне заставляет ребенка выйти из своего первоначального состояния наивной любви к самому себе. Он ищет модели, на которые мог бы равняться, и пытается быть счастливым, подражая им. Если ему это удается, он достигает самоуважения, не слишком убедительного факсимиле своего оригинального нарциссизма и ощущения всемогущества.

Эти ранние концептуальные модели не прекращали определять направления позднейших дискуссий и практические цели клинического психоанализа[3]. Фокус психоаналитических исследований, однако, сдвинулся в сторону разнообразных генетических проблем. От изучения того, как эго растворяется в аморфном множестве или в лидере-толпе, мы совершаем поворот к проблеме возникновения инфантильного эго в организованной социальной жизни. Вместо того чтобы делать акцент на отрицании ребенка в социальной организации, мы хотим прояснить, что же социальная организация дает ему изначально, что из этих даров поддерживает его на плаву и, подстраиваясь под его специфические потребности, заставляет его вести тот или иной образ жизни. Вместо того чтобы принять эдипову троицу как неразложимую схему иррационального поведения человека, мы стремимся к конкретизации и исследуем, каким образом социальная организация кодетерминирует структуру семьи; поскольку, как писал Фрейд уже ближе к концу своей жизни, «то, что действует [в супер-эго], это не только личные качества этих родителей, но и все то, что произвело определяющее влияние на них самих, а также вкусы и стандарты их социального класса и наклонности и традиции их расы» (1938, pp.122–123).

2

Фрейд показал, что сексуальность возникает в самый момент рождения; он также дал нам инструменты для демонстрации того факта, что социальная жизнь начинается с началом жизни всякого индивида.

Некоторые из нас применяли эти инструменты в изучении так называемых примитивных обществ, где ребенок интегрирован в четко определяемую экономическую систему и небольшой и статичный набор социальных прототипов[4]. Обучение ребенка в таких группах, заключаем мы, есть метод, которым базовые способы организации коллективного опыта (его коллективная идентичность, как мы это назвали) передаются малышу в виде раннего физического опыта, а затем, через этот опыт, формируют основы его эго.

Позвольте мне вначале проиллюстрировать концепцию коллективной идентичности небольшой отсылкой к антропологическим изысканиям, произведенным некоторое время назад Микилом Скаддером (Mekeel H. Scudder) и мною. Мы описывали, как на одном из этапов переобучения американского индейца сиу его историческая идентичность охотника на бизонов – уже не существующих – столкнулась с профессиональной и классовой идентичностью американского государственного служащего, который был его наставником и учителем. Мы указали на то, что идентичность этих двух групп определяется в том числе экстремальными различиями в географических и исторических представлениях (коллективное эго – пространство – время) и радикальными различиями в экономических целях и средствах их достижения (коллективный жизненный план).

Для сохранившейся идентичности индейцев сиу доисторическое прошлое является полноценной психологической реальностью. Покоренное племя вело себя так, будто их жизненный план заключался в пассивном сопротивлении настоящему, в которое невозможно интегрировать остатки идентичности экономического прошлого, и в мечтах о возрождении, в котором будущее вернуло бы их в прошлое, время бы вновь стало неисторическим, пространство – неограниченным, деятельность – безгранично центробежной, а стада бизонов – необозримыми. Государственные же учителя, напротив, предлагали им жизненный план с центростремительными, локализованными целями: дом, хозяйство, очаг, счет в банке – все то, что имеет смысл в том жизненном плане, где прошлое уже свершилось, и в котором свершения настоящего будут принесены в жертву еще более высокому стандарту жизни будущего (которое бесконечно отодвигается). И дорога к этому будущему – не внешнее возрождение, но внутреннее преобразование.

Очевидно, что любой эпизод в опыте, приобретенном членом каждой из этих групп, разделяемый или отвергаемый, необходимо толковать соответственно его месту в системе координат двух этих взаимопроникающих жизненных планов.

У примитивных племен источники и средства производства связаны между собой напрямую. Их инструменты – это продолжение их тел. Дети в таких коллективах участвуют в технических и магических действиях; для них тело и окружающая среда, детство и культура могут быть полны опасностей, но все вместе составляют единый мир. Набор их социальных прототипов невелик и статичен. В нашем же мире машины уже давно не являются продолжением человеческого тела, напротив, целые человеческие организации обречены служить продолжением машинного производства; магия выполняет лишь посреднические функции; детство превратилось в отдельный сегмент жизни со своим собственным фольклором. Экспансия цивилизации, вкупе с ее стратификацией и специализацией, вынуждает детей строить свои эго-модели на основе подвижных, разрозненных и антагонистичных прототипов.

3

Взрослея, ребенок должен развить в себе живое ощущение реальности, получая подтверждение того, что его индивидуальный путь в получении опыта (его эго-синтез) является успешным вариантом коллективной идентичности и соответствует ее пространственно-временному и жизненному плану.

Едва научившись ходить, ребенок не только стремится повторять и совершенствовать акт хождения, движимый либидозным удовольствием в смысле локомоторного эротизма Фрейда или же потребностью овладения в соответствии с принципом успешно выполненного действия Айвза Хендрика; но он также получает ощущение своего статуса и новой ценности «себя, умеющего ходить», какую бы коннотацию это событие не имело в системе координат жизненного плана его культуры: «того, кто будет далеко ходить», «того, с кем будет все хорошо» или «того, кто далеко пойдет». Быть «тем, кто умеет ходить» становится одним из многих шагов на пути развития ребенка, которое, через совпадение физического овладения и культурных смыслов, функционального удовольствия и социального признания, приведет к более реалистичной самооценке. Без сомнения, будучи лишь нарциссическим утверждением младенческого всемогущества (которое можно заполучить гораздо меньшей ценой), это ощущение собственной ценности вырастает в убеждение, что собственное «я» делает эффективные шаги в сторону конкретного коллективного будущего и постепенно превращается в определенное эго в рамках социальной реальности. Это ощущение я назову эго-идентичностью. Я бы определил этот термин как субъективный опыт и как динамический факт, как коллективный психологический феномен – и в совокупности как объект клинического изучения. Осознаваемое ощущение обладания личной идентичностью основывается на двух одновременных наблюдениях: непосредственном восприятии собственной личности и ее непрерывности во времени; и одновременно восприятии того факта, что другие распознают самость и непрерывность этой личности. То, что я предлагаю называть эго-идентичностью, относится не к одному лишь факту существования, что входит в понятие личной идентичности; это качество эго данного существования.

В таком случае эго-идентичность в своем субъективном аспекте есть признание того, что методы синтеза эго являются проявлением собственной самости и непрерывности и что эти методы эффективны для защиты собственной самости и непрерывности в глазах других людей.

4

Несмотря на всю неоценимую важность приложения Фрейдом современных ему концепций физической энергии к области психологии, его теория о том, что энергия инстинктов передается, вытесняется, трансформируется аналогично тому, как это объясняет закон сохранения энергии в физике, не может больше нас удовлетворить и объяснить данные, ныне полученные в наблюдениях.

Существующий разрыв позволяет закрыть именно концепция эго. Мы должны найти причинную зависимость социальных образов и организмических сил – и не только в том смысле, что образы и силы здесь, как говорится, «взаимосвязаны». Более того, взаимное дополнение этоса и эго, коллективной идентичности и эго-идентичности предлагает намного больший потенциал как для синтеза эго, так и для социальной организации.

Когда индеец сиу, пребывая на вершине своего религиозного опыта, вбивает в собственную грудную клетку клинышки, привязывает их к веревке и танцует (в неописуемом трансе) до тех пор, пока веревка не затягивается и клинышки не начинают разрывать его плоть, так что кровь стекает ручьями по его телу, мы видим смысл в его экстремальном поведении: он обращает против себя некие изначально спровоцированные, а затем энергетически фрустрированные детские импульсы, «фиксация» на которых, как мы обнаружили, имеет решающее значение в коллективной идентичности сиу и индивидуальном развитии этого человека[5]. В данном ритуале «ид» и супер-эго явно противопоставлены друг другу, так же как в бесплодных ритуалах наших страдающих неврозами пациентов. Примерно то же значение имеют действия мужчин племени юрок, которые после близости с женщиной направляются в парную, где пребывают, пока не покроются потом и не смогут протиснуться через овальное отверстие в стене прямо в холодную речную воду; после чего они считают себя очистившимися и обладающими достаточной силой для ловли священного лосося. Очевидно, что данный ритуал – искупление, призванное восстановить самооценку и внутреннее ощущение безопасности. У тех же индейцев ежегодная оргия, устраиваемая после того, как коллективными усилиями река перегораживается дамбой, что позволяет наловить много лосося на зиму, очевидно, дает им разрядку, освобождая от перенапряжения и сводя на нет предшествующие искупительные жертвы. Но если мы попытаемся найти равновесие между этими известными нам экстремальными точками, если мы спросим себя, что же характеризует индейца, который не делает ничего из вышеописанного, а лишь предстает перед нами как тихий представитель этого племени, включенный в ежедневную рутину годового цикла работ, мы не найдем подходящей точки отсчета для описания. Для этого нужны малые признаки того, что человек где-то и когда-то, в минуты эмоциональных и мыслительных изменений, переживает вечный конфликт, проявляющийся в перемене настроения от депрессивно-неопределенно-тревожного через состояние, которое Фрейд называл «промежуточной стадией», затем по нарастающей к ощущению благополучия – и обратно («von einer übermässigen Gedrücktheit durch einen gewissen Mittelzustand zu einem erhöhten Wohlbefinden»). Однако является ли эта промежуточная стадия динамически ничтожной настолько, что определить ее можно, лишь указав на то, чем она не является; заявив, что ни маниакальная, ни депрессивная тенденция в тот или иной момент не наблюдается явно, что на поле боя эго происходит минутное затишье, что супер-эго временно покинуло поле боя и что в подсознании произошло перемирие?

Необходимость определить стадию сравнительного равновесия между различными «состояниями души» стала особенно актуальной для вынесения моральной оценки действий во время войны. У меня была возможность наблюдать поведение людей в относительно экстремальных условиях, а именно во время пребывания на подводной лодке (Erikson, 1940b). Здесь суровому испытанию подвергается эмоциональная пластичность и социальная гибкость людей. Ожидания героического свойства и фаллическо-локомоторные фантазии, с которыми вступает на корабль юный доброволец, в целом не могут быть выявлены в его ежедневной жизни на борту, в рутинных занятиях, в ограниченном пространстве, а также в той роли слепоглухонемого исполнителя, которая от него требуется. Чрезвычайная взаимозависимость членов экипажа и взаимная ответственность за жизнь и комфорт в исключительно тяжелых и длительных по времени условиях скоро вытесняет первоначальные мечты. Экипаж и капитан представляют собой некий симбиоз, управляемый не только формальными правилами. С удивительным тактом и мудростью создаются негласные договоренности, благодаря которым капитан становится нервной системой, мозгом и совестью всего этого подводного организма, воплощающего в себе одновременно идеально отлаженный процесс и проявление человечности, и благодаря которым члены экипажа мобилизуют свои внутренние компенсаторные механизмы (например, в коллективном использовании щедро предоставленной пищи), что позволяет экипажу выдерживать монотонность службы и при этом быть готовым к мгновенному действию. Такие автоматические взаимные адаптации к экстремальным условиям имеют «аналитический смысл» прежде всего там, где якобы прослеживается кажущийся регресс к состоянию первобытной орды, словесной летаргии. Однако если мы спросим, почему мужчины выбирают такой образ жизни, почему не отказываются от нее, несмотря на невероятное однообразие и подчас ужасающую опасность, и, кроме всего прочего, почему при этом они пребывают в здравии и отличном расположении духа, мы не сможем дать удовлетворительный ответ. В психиатрических дискуссиях довольно часто предполагается – на основании проводимых аналогий, – что такие организмы, экипажи, профессиональные коллективы являются регрессивными и мотивированы латентной гомосексуальностью или психопатическими тенденциями.

Однако то, что объединяет подводника, индейца, ребенка со всеми людьми, которые чувствуют себя единым целым с тем, что они делают, когда и где они это делают, сродни тому самому «промежуточному состоянию», которое мы хотели бы сохранить в своих детях по мере их взросления; мы желаем, чтобы наши пациенты приобрели это состояние, восстановив «синтетическую функцию эго» (Nunberg, 1931). Мы знаем, что, когда это произойдет, игра станет свободнее, здоровье – блестящим, секс – более взрослым, работа – более осмысленной. Применив психоаналитические концепции к решению проблем коллективного, мы ощущаем, что более ясное понимание взаимного дополнения эго-синтеза и социальной организации может помочь нам терапевтически оценить психологический средний диапазон, расширение и культивирование которого на все более высоких уровнях человеческой организации является целью всех терапевтических усилий, как социальных, так и индивидуальных.

Патология эго и исторические изменения

1

Для идентификации себя самого ребенок имеет достаточное количество возможностей, в большей или меньшей степени экспериментальных, с участием реальных или вымышленных людей того или другого пола, с привычками, чертами характера, занятиями, идеями. К радикальному выбору между ними ребенка принуждают определенные кризисные моменты. Однако историческая эпоха, в которой он родился и живет, предлагает ему лишь ограниченное количество социально значимых моделей для работоспособных комбинаций фрагментов идентичности. Их польза и применимость зависит от того, насколько они одновременно отвечают потребностям организма на определенной стадии зрелости и модели синтеза, свойственной данному эго.

Вызывающая тревогу интенсивность многих детских симптомов отражает необходимость защиты созревающей эго-идентичности, которая ребенку обещает интегрировать быстрые изменения, происходящие во всех сферах его жизни. То, что для наблюдателя выглядит как особенно наглядное проявление чистых инстинктов, часто оказывается лишь отчаянной мольбой о разрешении синтезировать и сублимировать единственно возможным для данной личности способом. Поэтому мы можем ожидать, что молодой пациент будет реагировать только на те терапевтические меры, которые позволят создать необходимые условия для успешного формирования его оригинальной эго-идентичности. Терапия и руководство могут попытаться заменить нежелательные идентификации желательными, однако общая конфигурация эго-идентичности не претерпит изменений[6].

Я вспоминаю в связи с этим одного бывшего немецкого военного, который эмигрировал в нашу страну, поскольку не мог принять нацистскую идеологию или же сам оказался неприемлем для нее. У его малолетнего сына было не так много времени, чтобы впитать нацистскую доктрину до того, как семья перебралась в Америку. Здесь, как многие дети, он быстро американизировался и чувствовал себя как рыба в воде. Однако постепенно у него развилось невротическое неприятие любых авторитетов и власти. То, что он говорил о «старшем поколении», и то, как он это говорил, очевидно совпадало с тоном нацистских листовок, которых он никогда не читал; его поведение было бессознательным протестом «гитлеровского мальчика». Поверхностный анализ выявил, что ребенок, солидаризируясь с лозунгами гитлеровской молодежи, идентифицирует себя с гонителями собственного отца, что является следствием эдипова комплекса.

В создавшейся ситуации родители приняли решение отдать его в военную школу. Я ожидал, что он будет из всех сил сопротивляться этому. Напротив, с того момента, когда он надел форму, к которой со временем будут прикреплены золотые нашивки, звездочки и знаки отличия, в нем произошла разительная перемена. Как будто вся эта военная символика внезапно и решительно изменила весь его внутренний мир. Бессознательный «юный Гитлер» пропал под оболочкой американской модели и превратился в обыкновенного школяра-кадета. Отец, абсолютно гражданский человек, был теперь для него не опасен и не значим.

Однако до этого тот же самый отец и соответствующий отцовский прообраз через подсознательные знаки (Erikson, 1942) (особенно если мы вспомним о милитаристской риторике Первой мировой войны) укоренили в этом ребенке милитаристский прототип, являвшийся частью коллективной идентичности многих европейцев и имевший особое значение для немцев как одна из немногих чисто германских и высокоразвитых идентичностей. Военная идентичность как исторический акцент в общей семейной традиции идентификации продолжает подсознательно существовать и в тех, кто в ходе политического процесса уже не должен принимать ее[7].

Менее выраженные способы, которыми дети приходят к приятию исторических или реальных прообразов добра и зла, вряд ли могут быть подвергнуты всестороннему изучению. Моментальные проявления эмоций, таких как привязанность, гордость, злость, вина, тревога, сексуальное напряжение (в отличие от их словесных выражений, подразумеваемого значения или философских интерпретаций), передают ребенку представление о том, что действительно важно в его мире, то есть обрисовывают варианты пространственно-временных ориентиров и перспектив жизненного плана его группы.

Похожим образом спонтанно возникающие настроения социоэкономической и культурной паники, охватывающие семью, вызывают личностную регрессию к состоянию инфантильной компенсации и реакционный возврат к более примитивным моральным кодексам. Когда такая паника совпадает по времени и динамике с каким-либо из детских психосексуальных кризисов, вместе они отчасти и определяют характер невроза: всякий невроз есть разделенное ощущение паники, изолированной тревожности и сенсорно-моторного напряжения одновременно.

Мы, например, наблюдаем, что в нашей культуре, основанной на чувстве вины, индивиды и коллективы при осознании опасности, угрожающей их социоэкономическому статусу, подсознательно начинают вести себя так, словно эта угроза вызвана их внутренним ощущением опасности (искушениями). В результате происходит не только возврат к раннему чувству вины и его компенсациям, но и реакционный возврат к исторически более ранним, по форме и содержанию, принципам поведения. Подсознательный моральный кодекс приобретает более ограничивающий, магический, более кастовый, нетерпимый характер. Отметим, что пациенты часто описывают окружавшую их в детстве среду, ссылаясь на небольшое количество отдельных периодов, когда множество перемен, происходивших одновременно, создавало атмосферу паники.

В случае с пятилетним мальчиком, у которого начались конвульсивные припадки после пережитых одновременно событий, связанных с агрессией и смертью, идея насилия получила свое проблематичное значение благодаря следующим тенденциям в семейной истории. Отец мальчика был евреем, выходцем из Восточной Европы, которого в пятилетнем возрасте его тихие и кроткие бабушка и дедушка привезли в нью-йоркский Ист-Сайд, где он мог выжить, лишь заменив свою детскую идентичность идентичностью «парня, который бьет первым». Это правило он внушил нашему пациенту, не преминув поведать, каких усилий это ему стоило. Выжив и добившись определенного экономического успеха, он открыл магазин на главной улице небольшого городка в одном из северных штатов и переехал в респектабельный район. Там ему пришлось отказаться от первоначальных рекомендаций, данных сыну, задире и драчуну, просьбами и угрозами поставив его перед фактом, что сын владельца магазина должен вести себя с соседями обходительно. Такая смена идентичностей произошла на выраженной фаллическо-локомоторной стадии развития мальчика, в тот момент, когда он нуждался в четких ориентирах и новых средствах выражения, и по случайному совпадению в том самом возрасте, когда его отец стал иммигрантом. Семейная паника («будь вежливым, иначе мы все потеряем»), личное чувство паники («как я могу быть вежливым, когда все, чему я научился, это быть сильным, и как мне быть сильным, чтобы чувствовать себя в безопасности?»), эдипов комплекс, заставляющий управлять агрессией по отношению к отцу и переносить ее на другое, физическое напряжение, вызванное ненаправленным гневом, – вместе эти состояния, весьма характерные сами по себе, привели к своего рода короткому замыканию. Эпилептическая реакция ребенка стала следствием.

2

Анализ поведения взрослых людей показывает, что исторические прототипы, определявшие их детские кризисы эго-идентичности, проявляются в специфических переносах и специфических формах сопротивления.

Приведенная ниже выдержка из истории болезни взрослого пациента иллюстрирует взаимосвязь между подобным детским кризисом и моделью поведения уже взрослого пациента.

Танцовщица, очень красивая, но небольшого роста, приобрела неприятную привычку, или симптом: держать спину слишком прямо и неподвижно, что невозможно в танце, да и выглядит довольно неуклюже.

Анализ показал, что данное истерическое проявление является отголоском зависти к пенису, спровоцированной в ее детстве наряду с хорошо сублимированным эксгибиционизмом. Пациентка являлась единственной дочерью американца во втором поколении, успешного бизнесмена немецкого происхождения, склонного к определенному эксгибиционистскому индивидуализму и в том числе гордившегося своим мощным телосложением. Он настаивал на том, чтобы его белокурые сыновья прямо держали спину (возможно, сам он уже не осознавал себя пруссаком), но не требовал этого от своей смуглой дочери; на самом деле, он не видел в женском теле ничего достойного демонстрации. Это стало одним из побудительных мотивов, заставивших пациентку с одержимостью демонстрировать в танце свою «улучшенную» осанку, которая напоминала карикатуру на прусских предков, никогда ею не виденных.

Исторические корни таких симптомов яснее обнаруживаются при анализе сопротивления, оказываемого при защите симптома самим пациентом.

Пациентка, которая в своих сознательных размышлениях и позитивных переносах проводила параллель между нордическим физическим типом и ростом отца и исследователя, к большому своему неудовольствию обнаруживала, что хотела бы видеть исследователя сутулым грязным маленьким евреем. Этот образ низкорожденного и слабого мужчины позволял ей попытаться лишить его права узнавать секрет ее симптома, то есть избежать опасности для ее уязвимой эго-идентичности, исходящей из ассоциаций пережитого ею сексуального конфликта между непокорными историческими прототипами, идеала (германский, высокий, фаллический) и зла (еврейский, карликовый, кастрированный, женский). Эго-идентичность пациентки стремилась включить эту опасную альтернативу в ее роль современной танцовщицы: изобретательный ход, который в своем оборонительном аспекте являлся эксгибиционистским протестом против социальной и сексуальной подчиненности женщин. В ее случае симптом выдавал тот факт, что эксгибиционизм отца, его предрассудки, укоренившиеся в результате чувственных проявлений эдипова комплекса, сохранили опасную степень влияния на ее подсознание.

В нашей культуре подсознательная идентификация зла (того самого, которое «я» больше всего боится воспроизвести) состоит из образов подвергшегося насилию (кастрированного) тела, этнической аутгруппы и эксплуатируемого меньшинства. При всем многообразии синдромов эта ассоциация является превалирующей и у мужчин, и у женщин, среди меньшинств и у большинства, во всех классах той или иной национальной или культурной группы. Это объясняется тем, что в процессе синтеза эго стремится освоить наиболее убедительные прообразы идеала и зла, а с ними и весь существующий набор образов высокого и низкого, плохого и хорошего, мужского и женского, свободного и рабского, мощного и бессильного, прекрасного и уродливого, быстрого и медленного как простые альтернативы и как единственную стратегию, применимую ко всему ошеломляющему разнообразию столкновений с действительностью. Поэтому латентный образ наиболее гомогенного прошлого оказывает свое реакционное влияние в той или иной специфической форме сопротивления; чтобы понять историческую основу той альтернативы, которую ищет эго пациента, необходимо исследовать это явление.

Подсознательные ассоциации этнических альтернатив с моральными и сексуальными являются неотъемлемой частью любого коллективного объединения. Изучая их, психоанализ совершенствует свои терапевтические методы индивидуального лечения и в то же время вносит свой вклад в понимание сопутствующих подсознательных предрассудков[8].

3

Терапевтическая практика, так же как и попытки социального реформирования, лишь подтверждает горькую истину: в любой системе, основанной на подавлении, исключении и эксплуатации, подавленные, исключенные и эксплуатируемые подсознательно верят в тот образ зла, который они призваны воплощать по убеждению доминирующей группы[9].

Однажды ко мне на консультацию пришел владелец ранчо, сильный умный человек, известный специалист в области сельского хозяйства Запада. Никто, кроме его жены, не знал, что он иудей по рождению и что вырос он в еврейских кварталах большого города. Его жизнь, внешне успешная, была для него клубком маний и фобий, которые, как показал анализ, заставляли его воспроизводить и привносить в свободную жизнь в западных равнинах схему жизни, окружавшую его в детстве и ранней юности. Его друзья и враги, старшие и младшие родственники, все, не зная того, играли роль немецких мальчишек или ирландских хулиганов, которые изводили маленького еврейского мальчика на его пути в школу, куда он пробирался с отдаленной и уютной еврейской улочки через враждебные трущобы, выдерживая стычки с местными хулиганами и обретая недолгое отдохновение в демократическом раю школьного класса. Анализ ситуации пациента показал, что, к сожалению, штрейхеровский образ еврейской идентичности как зла, разделяемый многими, жив и для евреев, которые – парадоксальным образом – пытаются жить с ним и там, где, ввиду того, кем они являются сейчас, их прошлое в определенном смысле не имеет никакого значения.

Этот пациент совершенно искренне считал, что единственным спасением для евреев является нож пластического хирурга. В подобных случаях болезненного восприятия телесной идентичности части тела, которые имеют стратегическое значение в характеристике расовой принадлежности (в данном случае нос; в случае с танцовщицей – осанка и позвоночник), играют роль, аналогичную поврежденной конечности у калеки или гениталий у невротиков. Часть тела приобретает особый эго-тонус, при котором она ощущается как слишком большая и тяжелая или слишком маленькая и незаметная; в обоих случаях она воспринимается как отдельная от тела, но при этом находящаяся в центре внимания других людей. При расстройствах эго-идентичности у калек наблюдаются сны, в которых спящий безуспешно пытается спрятать выставленную напоказ данную часть тела или случайно от нее избавляется.

Таким образом, то, что может быть названо пространственно-временным континуумом индивидуального эго, сохраняет социальную топологию детского окружения индивидуума, так же как и общий контур его телесного образа. При их исследовании необходимо соотносить историю детства пациента с историей проживания семьи в прототипических районах (Восток), на «отсталых» (Юг) или на «продвинутых» территориях (Запад или северные границы), поскольку эти территории не сразу, а постепенно превращались в американскую версию англосаксонской культурной идентичности. Факторами влияния являются миграция семьи из этих районов, через них или в направлении районов, которые в разные периоды характеризовались чрезвычайной оседлостью или чрезвычайным уровнем миграции, влиявшими на формирование американского характера; семейная история обращения к религии или перехода в иную конфессию; классовые связи; безрезультатные попытки достигнуть стандартного для своего класса уровня, отказ от этого стандарта; а более всего индивидуальный и семейный сегмент, который сохраняет чувство культурной идентичности, чем бы семья впоследствии ни занималась и где бы это ни происходило.

4

Дедушка пациента с компульсивным расстройством был деловым человеком, построившим дом в даунтауне одного из крупнейших городов Восточного побережья. В его завещании было указано, что дом должен оставаться в собственности семьи и быть семейным прибежищем, даже если вокруг него, как грибы, вырастут небоскребы. Со временем дом превратился в мрачный символ семейного консерватизма, сообщающий миру о том, что его обитатели не желают ни переезжать, ни продавать дом, ни расширяться, ни расти ввысь. В современном мире путешествия ими приветствуются лишь в том случае, если сопровождаются домашними удобствами и пролегают по накатанным дорожкам между собственным домом в городе и его продолжениями в виде клуба, летней усадьбы, частной школы, Гарварда и т. п. Над камином висит дедушкина фотография, тусклая лампочка придает румянец его щекам и подчеркивает внушительное и довольное выражение лица. Его индивидуалистская манера вести бизнес, его почти первобытная власть, которую он имел над своими детьми, родственникам хорошо известны, но не оспариваются; с другой стороны, эти качества сторицей компенсируются чуткостью, уважением, тщательностью и изобретательностью в бизнесе. Его внуки понимают, что собственную идентичность они могут обрести, порвав с домом и, так сказать, погрузившись в бешеный поток, окружающий их извне. Некоторые все же делают это, однако не преминув захватить с собой образ дома как усвоенную, интернализированную модель, свое фундаментальное эго-пространство, что определило развитие у них механизма защиты, связанного с гордым и болезненным разрывом, а также симптомов одержимости и сексуальной анестезии. Их психоанализ занял довольно много времени, отчасти потому, что стены кабинета аналитика превратились для них в новый «дом»; молчаливое наблюдение аналитика, его теоретические методы оказались ремейком ритуальной изоляции их дома. Дальнейшее сопротивление выразилось в форме фантазий и ассоциаций. Расслабляющий эффект вежливого «позитивного» переноса со стороны пациента закончился, как только безмолвие аналитика стало напоминать ему замкнутость отца, а не строгость деда. Образ отца (а с ним и перенос) оказался разделенным; в этот момент образ слабого и мягкого отца уже был изолирован от эдипова образа отца, который слился с образом властного деда. При анализе этого двойного образа возникли фантазии, которые выявили превалирующую власть образа деда над реальной эго-идентичностью пациента. Эти фантазии выдали ощущения жестокости, властности, строгого превосходства, которые, очевидно, зажатым людям не позволяют вступать в экономическое соревнование, за исключением тех условий, когда им предварительно уже дарованы некие привилегии. Такие люди [как дед пациента], когда-то принадлежавшие к высоким слоям общества, попадали туда из самых низов, откуда было невозможно прорваться в мир свободной конкуренции, если только ты не обладаешь достаточной силой и волей, чтобы построить все с нуля. Пациенты, в которых этого нет, сопротивляются собственному исцелению, поскольку оно подразумевает изменения в эго-идентичности, ресинтез эго в условиях изменившейся экономической ситуации.

Единственный способ прорваться через эту глубокую отстраненность – обратить внимание на воспоминания, которые покажут (и это пациент знал, будучи ребенком), что дедушка на самом деле был простым человеком, который завоевал свое место под солнцем не первобытной силой характера, а потому, что сама история благоприятствовала его способностям.

Если говорить о праотцах Запада, то я бы сослался на ранее описанный случай (Erikson, 1945, p.349). Представьте себе мальчика, чьи дедушка и бабушка оказались в одном из западных штатов, где люди традиционно поддерживают друг друга. Дед, сильный волевой человек, не боится браться за новую, технически сложную работу, свободно путешествуя по широко раскинувшимся западным территориям. Выполнив задачу, он передает ее другим и отправляется дальше. Жена видит его от случая к случаю, каждый из которых сопровождается появлением очередного ребенка. Согласно типичной семейной модели, его сыновья не могут за ним угнаться, оседают где-то на обочине его дорог и живут как уважаемые граждане. Если попытаться кратко сформулировать, чем является перемена в их образе жизни, то от модели «убираемся отсюда куда глаза глядят» они переходят к лозунгу «мы остаемся – пусть убираются прочь другие». Только его дочь (мать пациента) по-прежнему идентифицировала себя с ним. Однако такая идентификация не позволила ей выйти замуж за человека, равного отцу по силе духа. Она вышла за слабого мужчину, и семья нашла постоянное место жительства. Своего сына она растила богобоязненным и трудолюбивым. Временами он испытывал беспокойство и не мог долго оставаться на одном месте, иногда впадал в депрессию. Однако то, что в определенный период являлось юношеским задором, впоследствии могло вылиться у вполне благополучного жителя Запада в склонность к алкоголю.

Его мать не понимала, что тревожность у сына вызывало ее отношение к его отцу, выбравшему спокойный образ жизни. Все детство мальчика она всячески принижала мужа, сожалела об отсутствии в своем замужнем статусе географической и социальной подвижности, идеализировала похождения деда. При этом она пресекала и панически реагировала на все резвые выходки сына, которые могли бы потревожить их добропорядочных соседей.

Женщина со Среднего Запада, необычно [для данного региона США] женственная и чувствительная, использовала свой визит к родственникам на Западе для консультации с автором этих строк относительно общей эмоциональной ригидности и постоянного ощущения легкой тревожности. В течение предварительного сеанса анализа она казалась практически лишенной эмоций. Лишь по прошествии нескольких недель она стала проявлять чувства под наплывом внезапных сильных ассоциаций с сексом или смертью. Многие из этих воспоминаний хранились в некоем изолированном уголке ее сознания, откуда лишь иногда прорывались сквозь упорядоченный слой фактов из детства ребенка, принадлежавшего к высшему среднему классу. Такая взаимоизоляция сегментов жизни аналогична той, что связана с компульсивными невротическими расстройствами любой природы; однако в некоторых регионах она выражена в большей степени; это образ жизни, этос [формы общественного поведения], в которых нашей пациентке оказалось совершенно некомфортно лишь потому, что в тот момент за ней ухаживал европеец и она пыталась представить себе жизнь в космополитичной атмосфере. Ее это привлекало, но в то же время давило на нее; ее воображение было разбужено, но сдерживалось чувством тревоги. Ее организм отзывался на эту двойственность ощущений то запорами, то диареей. Создавалось впечатление скорее общей зажатости, нежели бедности воображения, как в сексуальном, так и в социальном смысле.

Мечты пациентки постепенно выявили скрытый источник жизнелюбия, не находящего своего выражения. В то время как ее спонтанные ассоциации казались болезненными и безжизненными, в своих фантазиях она, практически без сторонней помощи, проявляла чувство юмора и хорошую долю воображения. Она представляла себя входящей в скромную церковь в вызывающем красном платье, фантазировала, как швыряет камни в окна респектабельных домов. В своих самых смелых мечтах она оказывалась в огне Гражданской войны на стороне конфедератов. Кульминацией была фантазия о том, как она восседает посреди бального зала в туалетной кабинке, окруженной низкими перегородками, и машет элегантно одетым парам – офицерам Конфедерации и благородным южанкам, – кружащимся подле нее под музыку духового оркестра.

Эти фантазии позволили извлечь на свет изолированную часть ее детской жизни – ту теплоту и нежность, с которой к ней относился ее дед, ветеран Конфедерации. Это был мир волшебных сказок о прошлом. Однако доступны для ее понимания были лишь внешние формы, патриархальная мужественность деда и его любовное отношение к ней, к ребенку, жаждавшему чувствовать, быстрее и убедительнее отзывались в ее ищущем «я», чем обещания стандартных успехов со стороны отца или матери. Со смертью дедушки также умерли эмоции пациентки, поскольку являлись частью прерванного процесса формирования эго-идентичности, который перестал получать подпитку в форме привязанности или социального вознаграждения.

Психоаналитическое лечение женщин с выраженной остаточной эго-идентичностью леди-южанки (идентичностью, которая распространяется за пределы одного класса или расы) осложняется проявлениями особого сопротивления. Безусловно, аристократизм наших пациенток-южанок, покинувших свои штаты, – это защита и практически симптом. Их стремление к излечению сдерживается тремя идеями, каждая из которых связана с особенными посылами южной культуры, охраняющими кастовую и расовую идентичность, передаваемую маленькой девочке через прообраз идеальной леди.

Во-первых, это псевдопараноидальное подозрение, что жизнь есть серия критических тестов, в которых лживые слухи испытывают южанку на малейшую слабость или изъян, чтобы вынести ей окончательный приговор: быть ей настоящей леди или не быть. Во-вторых, это всеобъемлющая убежденность в том, что мужчины, не будучи сдерживаемыми формальностями молчаливо одобряемых двойных стандартов (что делает их менее желанными и более грязными сексуальными объектами, которые вынуждены расплачиваться выражением уважения к леди), не являются джентльменами; что они попытаются по меньшей мере очернить доброе имя женщины, и отсюда проистекает ее желание иметь мужа выше нее по социальному положению или чтобы ее дети в браке повысили свой социальный статус. Однако одновременно имеется равнозначная амбивалентная предубежденность в том, что мужчина, отказывающийся от внешнего лоска джентльмена, если ему представляется такой случай, это слабак, который заслуживает того, чтобы его безжалостно провоцировать. Обычные чувство вины и чувство неполноценности сосуществуют в системе координат плана жизни, в котором доминирует осознанная надежда на завоевание более высокого социального статуса, и превращаются в болезненные из-за обратно направленного стремления – скрытой надежды на то, что появится мужчина, с которым ее потребность быть леди исчезнет в момент безудержной страсти. Это проявляется в неспособности представить себе хотя бы одну сферу жизни, в которой стандарты и слова, произносимые мужчиной и женщиной, были бы честными, совпадали в значении и выходили бы за пределы определенного первобытного антагонизма. Не стоит и говорить о том, что такие подсознательные стандарты являются причиной серьезных страданий искренних и просвещенных женщин. Но лишь вербализация этих исторических тенденций одновременно с предварительным анализом характера сопротивления пациентки делает психоанализ возможным.

В своей ежедневной работе психоаналитики консультируют тех, кто не в силах выносить напряжение между двумя полюсами из-за постоянной необходимости сохранять осторожность, чтобы ощущать свободу для следующего шага и нового поворота. Такие пациенты в своих переносах и сопротивлении раз за разом совершают неудачные попытки синхронизировать быстро меняющиеся и резко контрастирующие остатки национальной, региональной и классовой идентичности на критических этапах своего детства. Они вплетают аналитика в свой подсознательный жизненный план: идеализируют его (особенно если аналитик имеет европейское происхождение), идентифицируя его со своими наиболее однозначными предками; иногда исподволь сопротивляются ему как врагу своей хрупкой и робкой эго-идентичности. Излечившийся пациент имеет мужество взглянуть на противоречия жизни в нашей стране с ее полюсами борьбы за экономическую и социальную идентичность не как на навязанную враждебную реальность, а как на многообещающий потенциал развития более универсальной коллективной идентичности.

Однако излечение затруднено в тех случаях, когда люди были обделены чувственным опытом в детстве и не могут свободно использовать представляющиеся им возможности.

Опыт прегенитальных стадий развития учит ребенка базовым переменным физико-социального существования – задолго до того, как его либидо освободится для выполнения своей репродуктивной задачи. Определенный баланс и акценты на таких организменных модальностях, как поглощение, удержание, уподобление, исключение, вторжение и присвоение, которым учится ребенок, создают основу характера растущего существа, соответствующую основным модальностям его функционирования в дальнейшей жизни; если, конечно же, его дальнейшая жизнь и такое раннее обучение будут синхронизированы.

Поговорим о наших соотечественниках с темным цветом кожи. Их дети часто получают оральный и сенсорный опыт в избытке, которого хватает на всю жизнь. Этот опыт сохраняется в том, как они двигаются, смеются, поют. Их вынужденный симбиоз с феодальным Югом вкупе с орально-сенсорным наследием сформировал идентичность раба: мягкого, покорного, зависимого, немного ворчливого, но всегда готового услужить, проявляющего эмпатию и детскую мудрость. Однако под всем этим таится опасное расщепление. Симбиоз униженности, с одной стороны, и необходимости сохранить свою расу и защитить идентичность от сенсорных и оральных искушений, с другой, породил два ряда ассоциаций: светлый – чистый – умный – белый и темный – грязный – глупый – «ниггер». Результат – неожиданно суровое, и особенно у тех из них, кто вышел из своего бедного южного рая, приучение к уборке и чистоте. В свою очередь, это переносится в фаллическо-локомоторную фазу, в которой ограничения по отношению к тому, о какой [цветной или нецветной] девушке мечтать и как действовать, каждое мгновение бодрствования и сна пересекаются со свободным переносом первоначальной нарциссической чувственности в генитальную сферу. Формируются три идентичности: (1) орально-чувственный «мамочкин сладкий ребеночек»: нежный, экспрессивный, ритмичный; (2) чистый анально-компульсивный, сдержанный, дружелюбный, но всегда грустный «негр белого человека»; и (3) злая идентичность грязного, анально-садистического, фаллическо-насилующего «ниггера».

При столкновении с так называемыми возможностями, которые предлагают лишь заново ограниченную свободу, но не обеспечивают интеграцию упомянутых фрагментов идентичности, один из фрагментов становится доминирующим и принимает форму расовой карикатуры. Устав от этой карикатуры, темнокожий индивидуум часто впадает в болезненное ипохондрическое состояние, которое можно сравнить с эго-пространственно-временными ограничениями, характерными для Юга: происходит невротическая регрессия к эго-идентичности раба.

Я знаю темнокожего парня, который, как многие юноши, слушает каждый вечер радиошоу «Одинокий рейнджер». Ему видится, что это он рейнджер и что это он догоняет негодяев в масках. Но, увы, приходит момент, когда он внезапно замечает, что его образ «одинокого рейнджера» – это негр, и тогда он обрывает свои фантазии. Ребенком этот молодой человек был чрезвычайно экспрессивен как в радости, так и в печали. Сегодня он спокоен и улыбчив; его речь мягка и расплывчата; его нельзя заставить торопиться, волноваться, нельзя угодить ему. Белым людям он нравится.

Сила эго и социальная патология

1

Индивидуальная психопатология способствует пониманию феномена эго-идентичности, изучая ее нарушения, вызванные конституциональными дефектами, ранним эмоциональным обеднением, невротическими конфликтами, травматическими повреждениями. Перед тем как мы обратимся к примерам социальных патологий, вызывающих расстройства эго, мы должны по меньшей мере поставить вопрос, хотя ответ на него потребует более системного подхода: какие факторы определяют формирование сильной, нормальной эго-идентичности? В целом очевидно, что все, что формирует сильное эго, влияет и на его идентичность.

Еще Фрейд отметил (1914), что источниками самооценки человека являются (и это свидетельствует о роли детства в формировании эго-идентичности человека):

1) остатки младенческого нарциссизма;

2) подкрепленное опытом младенческое всемогущество (реализация эго-идеала);

3) удовлетворенное объектное либидо.

Психоанализ постепенно сосредоточился на индивидуальных и регрессивных аспектах данных утверждений, забыв о коллективноподдерживающих. Но это лишь одна сторона медали.

Чтобы сохранить остаточный младенческий нарциссизм, материнская среда должна взрастить его и любовно поддерживать; это даст ребенку уверенность в том, что жить хорошо в тех социальных координатах, в которых он очутился. Младенческий нарциссизм, который, как считается, отважно противостоит разочарованиям при столкновениях с внешней средой, фактически подпитывается чувственным опытом и поощрением, которые исходят из той же среды. Широко распространенные тяжелые расстройства младенческого нарциссизма (следовательно, и основ сильного эго) следует считать разрушением коллективного синтеза, который придает каждому новорожденному ребенку и его материнскому окружению сверхиндивидуальный статус как воплощение доверия сообщества. В последующем отказе от нарциссизма или при трансформации его в более зрелую самооценку решающее значение будет иметь то, может или нет более реалистическое существо ожидать воплощения всего того, чему он научился, получив взамен чувство еще большей социальной значимости.

Если опыт должен включать в себя младенческое ощущение всемогущества, то в обучении ребенка важно не только воспитание его чувственно здоровым и готовым к непосредственной деятельности, но и то, каким образом ему будут преподноситься знаки социального признания как плоды такого здоровья и овладения деятельностью. Потому что, в отличие от младенческого ощущения всемогущества, питаемого воображением и лукавством взрослых, самооценка, соответствующая эго-идентичности, основывается на рудиментах навыков и социальных техник, обеспечивающих последовательное совпадение функционального удовольствия и действительных свершений, идеального «я» и социальной роли. Самооценка, относящаяся к данной эго-идентичности, предполагает признание осязаемого будущего.

Если «объектное либидо» должно найти удовлетворение, то генитальная любовь и оргастическая потенциальность должны получить подтверждение в культурном синтезе экономической и эмоциональной безопасности; поскольку только такой синтез обеспечивает унифицированный смысл всему функциональному циклу генитальности, включающему зачатие, деторождение и воспитание ребенка. Страсть может заставить спроецировать все эти инцестуальные привязанности детства на «объект» настоящего; генитальная активность может помочь двум индивидуумам использовать друг друга в качестве якоря, удерживающего от регрессии; но взаимная генитальная любовь направлена в будущее. Она работает на разделение усилий в той жизненной задаче, которую два представителя противоположных полов могут выполнять вместе: синтез производства, воспроизводства и рекреации в рамках первичной социальной ячейки – семьи. Тогда эго-идентичность приобретает окончательную прочную форму при встрече с личностью, чья эгоидентичность является по своей сути комплементарной, и в рамках брака может слиться в ней в единое целое без того, чтобы вызвать опасный разрыв традиции или инцестуальную одинаковость, – что в обоих случаях может привести к развитию ущербного эго у следующего поколения.

Подсознательный «инцестуальный» выбор второй половины, напоминающей объекты младенческой любви в некоторых определяющих чертах, сам по себе не может считаться безусловно патогенным, что обычно склонны подчеркивать авторы работ по психопатологии. Такой выбор определяется этническим механизмом в том смысле, что создает преемственность между семьей, в которой человек рос, и семьей, которую он образует: таким образом происходит закрепление традиции, то есть суммы всего того, что познано предшествующими поколениями, аналогично тому, как сохраняются приобретения эволюции при скрещивании видов. Невротическая фиксация (и ригидная внутренняя защита против нее) обозначает сбой этого механизма, а не указывает на его природу.

Однако многие механизмы приспособления, появившиеся в целях эволюционной адаптации, родовой интеграции национальной или классовой связанности, не находят себе места в мире расширяющейся идентичности. Образовательный процесс для эго-идентичности, сила которой растет в ходе изменения исторических условий, требует со стороны взрослых сознательного принятия исторической гетерогенности вкупе с осознанными усилиями по привнесению в детский опыт новой содержательной преемственности. Для решения этой задачи необходимо исследовать следующие стратегические моменты.

1. Связь образа тела с его возможным формированием в рамках эмбрионального опыта, с акцентом на важность эмоционального отношения матери к беременности.

2. Синхронизация послеродового ухода за новорожденным с его темпераментом, сформировавшимся в рамках его пренатального опыта и в процессе родов.

3. Последовательность и непрерывность раннего сенсорного опыта, связанного с материнским телом и ее темпераментом, питающего и сохраняющего стойкий запас нарциссизма.

4. Синхронизация прегенитальных стадий и нормативных этапов в развитии ребенка с групповой идентичностью.

5. Непосредственное обещание ощутимого социального признания за отказ от младенческого нарциссизма и аутоэротизма с последующим приобретением навыков и знаний в период латентности.

6. Адекватность разрешения эдипова конфликта в контексте социоисторического существования индивидуума.

7. Связь конечной подростковой эго-идентичности с экономическими возможностями, реализуемыми идеалами и доступными средствами.

8. Связь генитальности с объектами любви, обладающими комплементарной эго-идентичностью, и с общественными смыслами процесса воспроизводства.

2

То, что было сказано о коллективном пространстве-времени и жизненном плане общества, демонстрирует необходимость изучения спонтанных способов, с помощью которых сегменты современного общества пытаются выстраивать работающий континуум обучения ребенка и экономического развития. Тот, кто желает направлять этот процесс, должен понимать, концептуализировать и использовать спонтанные тенденции в формировании идентичности. Помочь в таких исследованиях позволяет наш клинический опыт и случаи, которые не могут быть отнесены к эпизодическим и в рамках которых такие стереотипы, как, например, «пациентка имела деспотичную мать» (основанные на сравнении с образом семьи, существующим в классической европейской психиатрии), рассматриваются конкретно в исторически значимых вариациях. Во время Второй мировой войны попытки объяснить средой, окружавшей ребенка в детстве, психологический или психический надлом человека под влиянием обстоятельств войны потерпели в психиатрии и психоаналитике неудачу из-за отсутствия исторической перспективы. Работая с ветеранами, уволенными из вооруженных сил по причине психоневротических расстройств до окончания военных действий, мы имели возможность познакомиться с универсальными симптомами частичной утраты синтезированной идентичности. Многие из этих мужчин вернулись на «стадию утраченной функции» (Freud, 1908). В границах их «я» была утрачена способность амортизировать шоковые ситуации: тревожность и гнев у них провоцировало все слишком интенсивное или неожиданное, будь то чувственное впечатление или угрызения совести, порыв или воспоминание. Бесконечно «атакуемая» нервная система испытывает воздействие стимулов извне и соматические ощущения: прилив крови, учащенное сердцебиение, сильную головную боль. Бессонница препятствует ночному восстановлению сенсорной защиты во сне и эмоциональному синтезу. Амнезия, невротическая псевдология, спутанность мышления, – все это указывает на частичную утрату ориентации во времени и пространстве. Какие бы определяемые симптомы и остатки «неврозов мирного времени» ни присутствовали здесь, все они имеют фрагментарный или ложный характер, как если бы эго оказалось не в состоянии завершить даже формирование невроза.

В некоторых случаях расстройство «я» представляется порожденным жестокими событиями, в других – результатом постепенного перемалывания миллиона разных помех. Очевидно, что эти мужчины измучены слишком многими переменами (постепенными или внезапными), произошедшими одновременно в слишком многих областях; в этих случаях всегда отмечается соматическое напряжение, социальная паника, эго-тревожность. Кроме прочего, эти пациенты «больше не знают, кто они такие»: налицо явная утрата эго-идентичности. Чувство самотождественности, преемственности, веры в свою социальную роль исчезло.

Американская коллективная идентичность поддерживает эго-идентичность индивидуума до тех пор, пока он сохраняет некоторый элемент осознанной осторожности, пока он может убедить самого себя, что следующий шаг он определяет сам и что независимо от того, где он находится или куда направляется, у него есть выбор и возможность уйти или повернуть в противоположном направлении, стоит ему самому этого пожелать. В нашей стране мигранту не надо говорить, куда ему двигаться дальше, а оседлому человеку – где ему оставаться; в жизни каждого из них есть элемент противоположности как альтернатива, которую он имеет в виду как свое исключительно личное и индивидуальное решение. Поэтому для многих мужчин сдержанность и дисциплина армейской жизни не является идеальным прототипом[10]. Напротив, большинству она представляется безусловно «злой» идентичностью тунеядца и паразита; того, кто позволяет себе увильнуть, отсидеться, лавировать, в то время как другие могут воспользоваться его шансом и заигрывать с его девушкой; быть тунеядцем означает быть социальным и сексуальным кастратом; если ты тунеядец, то тебя не пожалеет даже родная мать.

В психоневротических проявлениях (часто многословных) все эти воспоминания и ожидания оказываются связаны с тем, что когда-либо угрожало или может угрожать свободе следующего шага. В своей борьбе за возврат доступа к необратимому движению свободной предприимчивости травмированное «я» борется и уворачивается от «злой» идентичности, которая включает в себя образы плачущего ребенка, менструирующей женщины, покорного ниггера, гомосексуалиста, экономического лузера, ментального идиота. Один лишь намек на все эти прототипы может подвести мужчин к суицидальному или гомицидальному исступлению, заканчивающемуся раздражительностью разной степени интенсивности или апатией. Их преувеличенные попытки свалить вину за дилемму своего эго на обстоятельства и отдельных людей придают истории их детства более гнусный характер, а им самим – видимость худшей психопатии, чем это оправданно. Их эго-идентичность распалась на телесный, сексуальный, социальный, профессиональный элементы, каждый из которых должен вновь преодолеть опасность своего злого прототипа. Реабилитационная работа может происходить более эффективно и экономично, если клиническое исследование будет сфокусировано на потерпевшем крах жизненном плане пациента и если усилия будут направлены на ресинтез элементов, из которых состояла его эго-идентичность.

Кроме многих сотен тысяч мужчин, которые потеряли и лишь постепенно или частично восстановили свою эго-идентичность в этой войне, и многих тысяч тех, острая потеря идентичности которых была ложно диагностирована и лечилась как психопатия, существуют и те, кто глубоко пережил угрозу травматичной потери эго-идентичности в результате столь радикальных исторических перемен.

Тот факт, что эти мужчины, их врачи и их современники в невероятном количестве обратились к горьким истинам психоаналитической психиатрии, сам по себе является историческим феноменом, который заслуживает критического анализа. Он демонстрирует новый уровень признания эффективности психоаналитических методов для выявления причин тревожности и заболеваний в истории отдельной личности. Однако частичное признание болезненных подсознательных факторов, определяющих поведение человека, препятствует открытому признанию существования социального симптома и его исторических детерминантов. Я имею в виду подсознательную панику, сопровождающую столь масштабное испытание американской идентичности в последнем периоде мировой истории.

Исторические перемены достигли вынужденной всеобщности и глобального ускорения, что воспринимается как угроза развивающейся американской идентичности. Они как будто обесценивают жизнерадостное убеждение нации в том, что она имеет право на ошибку; что наша нация по умолчанию всегда опережает весь остальной мир в своих неистощимых резервах, в видении будущего и умении его планировать, свободе действия, в темпах прогресса, убеждение в том, что пространство и время для пробных шагов и социальных экспериментов не ограничены. Трудности, встреченные в попытках интегрировать этот старый образ независимого приволья в новый образ взрывоопасного глобального соседства, вызывают глубокое беспокойство. Прежде всего их пытаются преодолеть традиционными методами, приложенными к новому пространству-времени; это миссионерские идеи «единого мира», трансконтинентальные авиаперелеты, глобальная благотворительность и т. п. Между тем отставание в экономической и политической интеграции и вместе с этим в эмоциональной и духовной сфере для нас совершенно очевидно.

Психотерапевт, отрицая влияние этих явлений на развитие невротического дискомфорта, не только не учитывает всю специфичность динамики жизненного цикла современных людей; он также склонен рассматривать личностную энергию в отрыве от текущих коллективных задач (или играть на руку тем, чей бизнес требует этого).

Значительного снижения количества неврозов можно добиться лишь равноценным клиническим вниманием к заболеваниям и состояниям, к фиксации на прошлом и возникающей картине будущего, к бурлящим глубинам и столь же небезопасным явлениям на поверхности.

3

В изучении связи эго с меняющейся исторической реальностью психоанализ сталкивается с новым всплеском неосознаваемого сопротивления. Природа психоаналитического анализа предполагает, что такое сопротивление локализуется и оценивается наблюдателем и в его способе концептуализации еще до того, как наличие у наблюдаемого сопротивления может быть осознано и эффективно разрешено. Будучи исследователем инстинктов, психоаналитик знает, что и его стремление к исследованию является отчасти инстинктивным по своей природе; он знает, что совершает частичный контрперенос в ответ на перенос пациента, то есть имеет место двойственное стремление к удовлетворению младенческих потребностей в терапевтической ситуации, которая призвана избавлять от них. Аналитик понимает это, но методично продвигается к той границе свободы, где четкое обозначение неизбежного делает пожирающее человека изнутри сопротивление необязательным и высвобождает энергию для творческого планирования.

Таким образом, обозначим, что психоаналитик должен научиться выявлять исторические детерминанты, сделавшие его тем, чем он ныне является, до того, как он начнет оттачивать этот человеческий дар – способность понимать, что есть отличное от него самого. Однако и кроме этого существуют исторические детерминанты психоаналитических концепций.

Если в сфере человеческой мотивации одни и те же понятия используются на протяжении полувека (и какого века!), они неизбежно должны отражать идеологию момента рождения и впитать все коннотации последующих социальных перемен. Идеологическая коннотация является исторической неизбежностью в отношении использования концептуальных инструментов, связанных с эго – органом, данным человеку для испытания реальности. Концептуализация самотождественной основы человека и самой реальности является, по сути, функцией исторической перемены. Тем не менее и здесь мы ищем границы свободы, методы, проводим глубокий анализ сопротивления пониманию и планированию.

Философы могли бы предсказать, что сама концепция «реальности», вполне ясная во вложенном в нее смысле, в практическом употреблении теряет определенность. Согласно принципу стремления к удовольствию, хорошее есть то, что вызывает приятные чувства в данную минуту; принцип реальности провозглашает, что длительность хороших ощущений обеспечивается принятием во внимание всех возможных внешних и внутренних последствий действия. Так что принципы, провозглашаемые ученым, легко могут быть опровергнуты экономистом. Принцип реальности в теории и в терапии приобретает некоторый оттенок индивидуализма, согласно которому хорошо то, что может сойти индивидууму с рук, когда он нарушает закон (поскольку иногда это влечет за собой наказание) и обманывает свое супер-эго (поскольку вызывает его дискомфорт). Неудачи наших терапевтических усилий часто выявляют ограниченность применения этого принципа: западный человек, почти против своей воли, приобретает все более универсальную коллективную идентичность. Его принцип реальности начинает включать в себя социальный принцип, согласно которому хорошо то, что в долгосрочной перспективе дает человеку ощущение блага, не мешая другому человеку (разделяющему с ним ту же коллективную идентичность) утвердиться в аналогичном восприятии. Остается вопрос: каким должен быть новый синтез экономической и эмоциональной безопасности, чтобы поддержать существование этой широкой коллективной идентичности и таким образом придать прочность индивидуальному эго?

Другая тенденция в современной концептуализации воплотилась в появившейся не так давно формуле, согласно которой «на протяжении всего периода детства происходит процесс взросления, который, находясь на служении умножающихся знаний и адаптации к реальности, направлен на совершенствование [эго] функций и приведение их в состояние все более и более объективное и независимое от эмоций до тех пор, пока эти функции не станут столь же точными и надежными, как механические аппараты» (Anna Freud, 1945).

Очевидно, однако, что эго как таковое гораздо старше всей этой механизации. Если мы обнаруживаем в нем тенденцию к механизации самого себя и освобождению от тех самых эмоций, без которых опыт обеднен, возможно, мы имеем дело с исторической дилеммой. Сегодня вопрос состоит в том, будут ли проблемы машинного века разрешены путем механизации человека или же путем гуманизации промышленности. Наши обычаи воспитания детей начали меняться в сторону стандартизации человека, его превращения в надежный механизм, готовый «приспособиться» к конкурентной эксплуатации в век машин. Действительно, некоторые современные тенденции в обучении детей, кажется, призваны отражать магическую идентификацию с машиной, аналогично тому, как примитивное племя идентифицировало себя со своим тотемным животным. Современный разум, уже являющийся продуктом цивилизации, объятой механизацией, пытается понять сам себя и ищет для себя «ментальные механизмы». Если же и само эго жаждет механической адаптации, то, возможно, мы имеем дело не с природой эго, а с его исторически обусловленной корректировкой, а также с нашим собственным механистическим подходом к его исследованию. Вероятно, здесь будет уместно указать на тот факт, что слово «эго», ставшее расхожим в нашей стране, конечно же, не имеет ничего общего с психоаналитической концепцией; оно относится к небезусловной и зачастую неоправданной самооценке. Между тем, похоже, эта коннотация проникла даже в профессиональные обсуждения проблем эго еще на заре развития терапевтических методов.

Боевой дух, подтрунивание, несдержанность и иное «раздувающее эго» поведение является, конечно же, частью американской народной культуры. В этом качестве оно присутствует в речи, жестикуляции и во всех проявлениях межличностного общения. Без учета всего этого терапевтические привязки к этой стране были бы неточными и оторванными от действительности. Однако здесь следует поговорить о проблеме систематической эксплуатации национальной практики подстегивания боевого духа народа с тем, чтобы люди «лучше себя чувствовали», или подавления их тревоги и напряжения с тем, чтобы они эффективнее функционировали как пациенты, покупатели или работники.

Слабое эго, будучи постоянно подстегиваемым, не станет сильным. Сильное эго, чья идентичность закреплена в силе общества, не нуждается в искусственном раздувании и имеет иммунитет против таких попыток. Оно направлено на испытание того, что кажется ему реальным; овладение тем, что работает; понимание того, что является необходимым; наслаждение живым; изгнание болезненного. В то же время оно ориентировано на взаимоусиление с коллективным эго, которое передаст свою волю следующему поколению.

Однако война может оказаться чрезмерным испытанием для силы эго. Во времена коллективных катастроф мобилизуются все эмоциональные и материальные ресурсы, уже без оглядки на то, что являлось бы эффективным и экономичным при нормальном течении жизни и в долгосрочной перспективе. Подстегивание эго – вполне законная мера в моменты коллективной опасности; оно по-прежнему является работающим методом лечения в индивидуальных случаях острого напряжения эго; то есть там, где человек оказывается слишком молод или физически слаб, чтобы справиться с ситуацией, переносимой для личности зрелой и здоровой; или в экстраординарной ситуации, с которой не может справиться даже сравнительно адекватное эго. Очевидно, что в условиях войны возрастает количество травм, вызываемых несоответствием эго тем ситуациям, которые им ожидались. Бессистемное применение философии и практики «подстегивания эго» в мирных условиях представляется теоретически несостоятельным и терапевтически неблагоприятным. Кроме того, это опасно для общества, поскольку данный метод предполагает, что причина напряжения и стресса (то есть «современная жизнь») всегда находится за пределами контроля индивида и его сообщества – это состояние дел, при котором пересмотр условий, которые стремятся ослабить инфантильное эго, бесконечно откладывается. Отводить энергию от такого пересмотра опасно, потому что американское детство и другие манифестации специфической американской свободы есть не что иное, как грандиозные фрагменты, которые стремятся к интеграции с фрагментами индустриальной демократии.

Эффективность психоаналитического вклада в это развитие гарантируется исключительно настойчивым гуманистическим намерением, помимо простого приспособления пациентов к ограниченным условиям, применить клинический опыт с целью научить человека осознавать возможности, скрытые за завесой архаического страха.

4

В своем исследовании объекта психоаналитик (на что указывала Анна Фрейд [1936]) должен занять наблюдательную точку «равноудаленную… от “ид”, эго и супер-эго» с тем, чтобы видеть их функциональную взаимозависимость и, по мере наблюдения за изменениями, происходящими в том или ином сегменте, не упустить связанные с этим изменения в остальных.

Однако наблюдатель осознает и тот факт, что те понятия, которые он концептуализирует как «ид», эго или супер-эго, не являются статичными отсеками в капсуле жизни. Напротив, они отражают три главных процесса, изменчивость которых определяет форму человеческого поведения:

1) процесс организмической организации во времени-пространстве жизненного цикла (эволюция, эпигенез, развитие либидо и т. д.);

2) процесс организации опыта через эго-синтез (время-пространство данного «я», защита эго, эго-идентичность и т. д.);

3) процесс социальной организации эго-организмов в географическом и историческом сегменте (коллективное время-пространство, коллективный план жизни, этос производства и т. д.).

Порядок представления этих процессов соответствует самому течению психологического исследования. С другой стороны, эти процессы, будучи различными по структуре, сосуществуют и соотносятся друг с другом. Любой элемент, смысл и потенциал которого меняются в рамках одного из этих процессов, одновременно вызывает изменения во всех других. Определить степень и последовательность изменений, предотвратить или противостоять отставанию, противоречиям, резким скачкам позволяют предупреждающие сигналы в виде физической боли, тревожности «я», паники в коллективном поведении. Они предупреждают об органической дисфункции, нарушении развития эго, утрате коллективной идентичности: одно становится угрозой для всего остального.

В психопатологии мы наблюдаем и исследуем, что не вполне оправданно, лишь один из этих процессов в его видимой автономии, последовавшей из-за нарушения взаимного регулирования и общей сбалансированности. По этой причине внимание психоанализа было поначалу обращено на вопросы порабощения человека его бессознательным (как будто последнее можно изолировать как объект), то есть чрезмерными требованиями, предъявляемыми эго и обществу фрустрированных организмов, разочарованных во внутреннем хозяйстве своего жизненного цикла. Затем фокус внимания сместился в сторону порабощения человека якобы автономными стремлениями эго (и супер-эго) – защитными механизмами, которые связывают и отводят способность эго к проживанию и планированию за пределами того, что пригодно и приемлемо для индивидуального организма и социальной организации. Психоанализ завершит цикл фундаментальных изысканий через глубокое погружение в проблему порабощения человека историческими условиями, которые представляются автономными лишь по инерции и задействуют архаичные внутренние механизмы, лишая человека здоровья и силы его эго[11]. Интерпретация нашего клинического опыта на основе такого тройственного анализа позволит психоанализу внести существенный вклад в воспитание и обучение детей в индустриальном мире.

Цель психоаналитической терапии сама по себе определяется (Nunberg, 1931) как одновременное увеличение мобильности бессознательного, устойчивости супер-эго и синтетической способности эго. К последнему пункту мы добавим предположение, что анализ эго должен включать в себя анализ эго-идентичности индивида в связи с историческими переменами, доминировавшими в окружающей среде его детства, поскольку способность индивидуума справиться с неврозом начинается с того, что он обретает состояние, в котором может принять историческую необходимость, сделавшую его тем, кем он является. Индивидуум освободится, когда сможет идентифицировать себя со своей эго-идентичностью и когда научится использовать имеющиеся возможности для того, что должно быть им сделано. Только так он сможет извлечь силу своего эго (для своего поколения и последующего) из совпадения одного-единственного цикла своей жизни с конкретным сегментом истории человечества.

2. Рост и кризисы здоровой личности[12]

Комиссия по установлению фактов Конференции Белого дома по делам детства и юношества обратилась ко мне с просьбой изложить здесь более подробно некоторые идеи, впервые прозвучавшие в несколько ином контексте (Erikson, 1950a). Тогда, как бы случайно, из множества клинических и антропологических наблюдений, возник вопрос о здоровье личности. В этой работе он будет центральной темой.

Считается, что специалист способен отделить факт от теории, знание от мнения. Его работа состоит в том, чтобы использовать все доступные ему методы, которыми можно проверить предположения, выдвинутые в его области деятельности. Если в этой работе я должен был бы ограничивать себя тем, что известно о «здоровой личности», мой читатель и я сам вынуждены были бы удовольствоваться малым, что, конечно же, принесло бы нам некоторое разочарование. В вопросе об отношении человека к самому себе и другим людям методологические проблемы не таковы, чтобы позволить делать какие-то предположения или утверждать что-либо в рамках небольшого трактата.

Напротив, если бы я писал это эссе как введение в теорию психоанализа Фрейда, я вряд ли смог бы добавить что-то значимое к пониманию проблемы здоровья личности, потому что психоаналитик знает о динамике и коррекции нарушений, с которыми он сталкивается ежедневно, гораздо больше, чем о предотвращении таких нарушений.

Тем не менее я начну со сделанного Фрейдом важного открытия, состоящего в том, что невротический конфликт по своему содержанию не слишком отличается от тех конфликтов, которые каждый ребенок переживает в своем детстве, и что каждый взрослый хранит эти конфликты в закоулках собственной личности. Я должен указать на это и объяснить, в чем же сущность этих критических психологических конфликтов, происходящих на каждом из этапов детства. Так же как тело человека должно непрерывно противодействовать физическому распаду, психологическое выживание означает необходимость непрерывного разрешения этих конфликтов. При этом я не могу согласиться с утверждением, что выжить или не быть больным означает быть здоровым, и поэтому я должен обратиться к нескольким концепциям, которые формально находятся за пределами моей терминологической области. Интересуясь также вопросами культурной антропологии, я могу попытаться описать элементы действительно здоровой личности, которые, как мне представляется, наиболее очевидно отсутствуют или нарушены у страдающих неврозами пациентов и очевидно присутствуют у людей, воспитание и поддержка которых является целью образовательной и культурной систем с их специфическими методами.

Я должен рассмотреть развитие человека с точки зрения конфликтов, внутреннего и внешнего, которым подвергается здоровая личность, которые возникают вновь и вновь с развитием ощущения внутренней целостности, способности к здравому суждению, с развитием способности добиваться успеха с точки зрения стандартов значимых для личности людей. Использование словосочетания «добиваться успеха», конечно же, связано с вопросом культурного релятивизма. Так, в значимом для индивидуума окружении «добиться успеха» может означать «сделать что-то хорошее», достичь материального достатка или преуспеть в учебе, приобретении новых навыков или овладении реальностью; а может быть, просто «иметь спокойную, благополучную жизнь».

В нескольких разделах отчетов Детского бюро приведены определения, описывающие здоровую личность. Если мне будет позволено привести одно из них, а именно предложенное Марией Яходой (1950), согласно которому здоровая личность активно совершенствует окружающую ее среду, демонстрирует цельность и способность правильно воспринимать самое себя и окружающий мир, то станет очевидно, что все эти критерии имеют отношение к когнитивному и социальному развитию в период детства. Действительно, мы можем сказать, что детство определяется изначальным отсутствием этих качеств и их последовательным развитием на протяжении нескольких непростых этапов. Поэтому я считаю своей задачей подойти к решению данной проблемы с эволюционной точки зрения: исследовать, как развивается здоровая личность, или как происходит, если происходит, последовательное прирастание способности справляться с внешними и внутренними опасностями и как проявляется в этом жизненная сила человека.

Здоровье и развитие

Как бы мы ни интерпретировали понятие развития, следует все же помнить об эпигенетическом принципе, который заставляет обращаться к внутриутробному развитию организмов. В самом общем виде данный принцип утверждает: все, что развивается, имеет первоначальный план и из этого плана рождаются элементы, каждый из которых имеет свое время развития, и, когда это развитие завершено, они формируют функциональное целое. В момент рождения ребенок оставляет позади химическую среду матки и оказывается в системе социального взаимодействия своего сообщества со всеми возможностями и культурными ограничениями, в котором будет происходить развитие его способностей. Как именно взрослеющий организм постепенно достигает зрелости, не формируя новые органы, но развивая предписанную ему последовательность приобретения локомоторных, сенсорных и социальных способностей, многократно описывалось в педагогической литературе. Психоанализ же дает нам понимание уникального индивидуального опыта и особенно внутренних конфликтов, которые составляют путь превращения индивида в неповторимую личность. Однако и здесь важно понимать, что в последовательном процессе приобретения своего индивидуального опыта здоровый ребенок при разумном руководстве с большой долей вероятности будет подчиняться внутренним законам развития, законам, которые создают последовательность возможностей для значимого взаимодействия с теми, кто заботится о нем. Такое взаимодействие в разных культурах происходит по-разному, однако оно должно осуществляться в нужном темпе и в необходимой последовательности для развития личности и физического организма. Можно сказать, что личность развивается в соответствии с фазами, предопределенными готовностью человеческого организма двигаться вперед, узнавать, взаимодействовать, увеличивая социальный радиус – начиная с туманного образа матери и заканчивая человечеством в целом, – в темпе, принятом в сегменте человечества, значимом в жизни данного индивида.

Именно по этой причине мы представляем этапы развития личности с использованием эпигенетической диаграммы, аналогично той, что ранее использовалась в анализе стадий психосексуального развития у Фрейда[13]. На самом деле, такое представление призвано соединить теорию инфантильной сексуальности (не будем здесь подробно на этом останавливаться) с нашими знаниями о физическом и социальном развитии ребенка в семье и в социальной структуре. Эпигенетическая диаграмма представлена на рис. 1.

Здоровая личность

Рис. 1

Рис. 2

Двойными рамками обозначена как последовательность стадий (от I до III), так и постепенность развития элементов; другими словами, диаграмма в обобщенном виде представляет временну́ю последовательность развития разных элементов. Показано (1), что каждый элемент здоровой личности системно связан с остальными элементами и что все они зависят от завершенного в нужное время в необходимой последовательности развития каждого элемента; и (2) что каждый элемент в той или иной форме существует до того, как приходит «его» критическое время и решающий момент.

Если я скажу, например, что чувство базисного доверия является элементом ментального здоровья и формируется в жизни первым, что чувство автономности воли формируется вторым, а стремление проявить инициативу – третьим, то цель представления элементов в виде диаграммы становится яснее (рис. 2).

Диаграмма отображает существование фундаментальных зависимостей между тремя этими элементами, а также ряд фундаментальных фактов для каждого из них.

Каждый элемент развивается по восходящей, сталкивается с кризисом и находит постоянное решение (о чем будет сказано далее), действующее до завершения всех упомянутых стадий. В той или иной форме каждый из элементов существует изначально, но вряд ли стоит акцентировать внимание на этом факте или вносить путаницу, давая этим элементам на разных стадиях развития разные названия. Малыш может демонстрировать нечто, напоминающее «автономию», например пытаясь высвободить ладошку, когда ее крепко держит взрослый. Однако при нормальных условиях он начинает ощущать эту критическую альтернативу – быть ли автономным существом или зависимым – не ранее второго года жизни. Этого не произойдет до тех пор, пока он не будет готов вступить в решающее столкновение с окружающей его средой, которая, в свою очередь, считает себя обязанной передать ему определенные идеи и представления об автономии и принуждении способами, которые окажут решающее влияние на его характер и на здоровье его личности в понимании его культуры.

Это столкновение и кризис, в который оно выльется, будут описаны для каждой стадии развития. Каждая стадия является кризисом, поскольку первоначальный рост и осознание части значимых функций неизбежно влекут за собой сдвиг в инстинктивной энергии и уязвимость этих частичных функций. Таким образом, один из сложнейших вопросов, который приходится решать, заключается в том, является или нет ребенок слабым или сильным на той или иной стадии. Наверное, можно сказать, что он всегда уязвим в определенном отношении и совершенно беззаботен и нечувствителен в других, однако при этом он невероятно настойчив именно в том, в чем он уязвим. Необходимо добавить, что слабость малого ребенка – это его сила; сами его зависимости и слабости становятся знаками, к которым окружающая его среда (если ею движет отзывчивость, базирующаяся на паттернах инстинктов и традиции) проявляет особую чувствительность. Присутствие младенца непрерывно и безусловно доминирует над внешней и внутренней жизнью домашнего хозяйства и семьи. Поскольку все ее члены должны переориентироваться с учетом его присутствия, они также должны вырасти как личности и как коллектив. Утверждение, что маленькие дети контролируют и воспитывают свои семьи, так же верно, как и обратное ему. Рост ребенка состоит из последовательности вызовов, брошенных семье, которая обслуживает родившиеся вместе с ним возможности социального взаимодействия.

Каждый последующий шаг в таком случае является потенциальным кризисом, поскольку вызывает радикальную смену перспективы. В начале жизни происходит самая экстремальная перемена: от внутриутробного существования к жизни во внешнем мире. Однако и в постнатальном существовании в свое время происходят такие значительные изменения, как обретение способности спокойно лежать, уверенно сидеть, быстро бегать. С этими изменениями внутриличностная перспектива меняется так же быстро и часто радикально, что подтверждается приближенностью во времени таких противоположных стремлений, как «не выпускать мать из виду» и «желание быть независимым». Таким образом, различные способности используют различные возможности для полного развития элементов в рамках всегда новой конфигурации, которую представляет собой растущая личность.

Базовое доверие и базовое недоверие

1

Первым элементом здоровья личности я назвал чувство базового доверия, которое я рассматриваю как отношение к себе и к миру, формирующееся на основе опыта первого года жизни. Под «доверием» я подразумеваю достаточную доверчивость по отношению к другим и простое чувство уверенности в отношении себя. Когда я говорю «базовое», я имею в виду, что ни этот элемент, ни какие-либо его последующие формы, сложенные в детском или взрослом возрасте, не являются по-настоящему сознательными. Фактически все эти элементы, которые развиваются в детстве и интегрируются во взрослую жизнь, вплетены в общую характеристику личности. Их кризисы в детстве и их нарушения во взрослом возрасте проявляются очевидным образом.

Описывая этот рост и кризис как серию альтернативных базовых установок, нам необходимо вернуться к термину чувство. В таких словосочетаниях, как «чувствовать себя здоровым» и «чувствовать себя нездоровым», «чувствование» передает поверхностное и глубокое, сознательное и бессознательное. Можно говорить об опыте, доступном для самоанализа (когда он происходит); о поведении, наблюдаемом другими; бессознательных внутренних состояниях, выявляемых при помощи анализа и тестирования. Запомним эти три составляющие; о них мы еще поговорим.

У взрослых нарушение базового доверия выражается в форме базового недоверия. Оно характеризует тех индивидуумов, которые замыкаются в себе, вступив в конфликт с собой или с другими. Наиболее выражен этот конфликт в случае регрессии в психотические состояния, когда человек полностью уходит в себя, отказывается от еды и комфорта и не отвечает на благожелательное обращение. В надежде помочь таким людям психотерапевтическими методами мы должны найти к ним особые подходы и убедить их, что они могут доверять миру и самим себе (Fromm – Reichmann, 1950).

Изучение радикальных регрессий и глубинных, младенческих слоев личности наших не самых сложных пациентов привело нас к выводу о том, что базовое доверие является краеугольным камнем построения здоровой личности. Посмотрим, что же позволяет нам поместить кризис и восходящее развитие данного элемента в самое начало жизни индивида.

По мере того как новорожденный младенец отделяется от своего симбиоза с телом матери, его врожденная и более или менее скоординированная способность принимать пищу через рот встречается с более или менее скоординированной способностью и намерением матери накормить его и приласкать. В этой точке его жизнь и любовь сосредоточены в области его рта; для матери ее жизнь и ее любовь сосредоточены в области груди.

Для матери это сложное событие, в большой степени зависящее от ее развития как женщины, от ее подсознательного отношения к ребенку, от того, какими были беременность и роды, как она и ее сообщество относятся к акту кормления – и от ответной реакции новорожденного. Для него же его рот – это сосредоточие его общего, изначального отношения к жизни, это инкорпоративное отношение. В психоанализе эту фазу обычно называют «оральной». Между тем очевидно, что помимо главенствующей потребности в питании ребенок начинает или очень скоро начнет быть восприимчивым во многих других отношениях. Как только он начинает хотеть и становится способен сосать подходящие объекты и глотать выделяемые ими жидкости, он вскоре начинает желать и способен «поглощать» глазами все, что попадает в поле его зрения. Его тактильные ощущения так же питаются тем, что приятно на ощупь. В этом смысле можно говорить об инкорпоративной фазе, в которой ребенок, собственно говоря, принимает все, что ему предлагается. Тем не менее многие младенцы чувствительны и уязвимы. Чтобы их первый опыт в этом мире не только оставил их в живых, но и помог им скоординировать их чувствительные ритмы дыхания, обмена веществ и кровообращения, необходимо, чтобы их чувства получали от нас стимулы, как и то, чтобы еда поступала с должной интенсивностью и в нужное время; в противном случае их стремление принимать и воспринимать может внезапно смениться сопротивлением – в форме рассеянности или вялости.

Теперь, когда стало совершенно ясно, что должно происходить, чтобы ребенок жил (минимально необходимый набор) и чего не должно случиться, чтобы ему не был нанесен физический вред и чтобы он не испытывал хронических потрясений (максимально допустимая фрустрация раннего возраста), остается некий допуск в отношении того, что может случиться. Разные культуры прибегают к практикам той или иной степени интенсивности, считая своей прерогативой выбор решения и настаивая на его необходимости. Некоторые народы уверены, что ребенок большую часть дня на протяжении первого года жизни должен быть туго спеленут, чтобы не выцарапать себе глаза; что его необходимо качать и кормить всякий раз, как только он захнычет; другие считают, что ребенок должен набить себе шишки как можно раньше, чувствовать настоящий голод и кричать буквально до синевы, чтобы быть накормленным. Такое отношение (сознательное в большей или меньшей степени) связано, как представляется, с общими целями той или иной культуры. Я знаю нескольких стариков-индейцев, которые жестко осуждают наше отношение к плачу младенца как к «развивающему его легкие». Неудивительно (говорят они), что белый человек, которого мир встречает подобным образом, так торопится попасть в «следующий мир». Однако те же индейцы гордо рассказывают о том, как злятся их малыши (их кормят грудью вплоть до второго года жизни), получая удар по лбу, когда пытаются укусить сосок матери; индейцы верят, что «это сделает их отличными охотниками».

В таком разнообразии способов воспитания есть врожденная мудрость, бессознательное планирование и большая доля предрассудков в отношении того, что «хорошо для ребенка» и что может с ним случиться, в зависимости от того, кем он должен стать и где это происходит.

В любом случае уже в первых столкновениях со своей культурой младенец знакомится с ее базовыми модальностями. Самой ранней из них является модальность «получать» не в смысле пойти и взять, а в смысле получить и принять то, что дано; это не так просто, как кажется на первый взгляд. Новорожденный организм на ощупь осваивает эту модальность, учась регулировать свою готовность принять методы, предлагаемые ему матерью, которая, в свою очередь, должна позволить ему координировать его средства получения, так же как она развивает и координирует свои средства «дарения». Результатом является взаимное расслабление, которое имеет первостепенное значение для первого опыта столкновения с дружественной инаковостью. Практика психоанализа убеждает нас в том, что, получая то, что дается, и учась тому, как побудить кого-то сделать что-то желаемое, ребенок также формирует основу для того, чтобы самому стать «дарителем», идентифицируя себя с матерью.

Там, где такого взаимного регулирования не происходит, ситуация распадается на множество попыток контроля при помощи насилия, а не взаимной выгоды. Младенец будет стараться «взять» случайными средствами то, что ему не удается получить через акт сосания груди; он будет поддерживать свою активность до изнеможения или начнет сосать свой палец и проклянет мир. Мать может реагировать на это нервным поиском средств контроля, переменой часов кормления, молочных смесей, действий. Нельзя с точностью сказать, как это влияет на младенца, но наш клинический опыт убеждает нас в том, что для некоторых чувствительных индивидуумов (или тех, чья ранняя фрустрация не нашла позднейшей компенсации) такая ситуация может стать моделью радикального нарушения взаимоотношений с «миром» и «людьми», особенно с близкими или значимыми.

Безусловно, есть способы поддерживать взаимовыгодный обмен с ребенком через иные формы кормления, замещение того, что он недополучает оральным способом, и насыщение иных рецепторов, помимо оральных: через удовольствие находиться на руках, быть согретым, видеть улыбку, слышать обращенную к нему речь, быть укачиваемым и так далее. Кроме такой горизонтальной компенсации (компенсации в той же фазе развития) возможно множество лонгитюдных компенсаций: компенсаций на позднейших фазах жизненного цикла[14].

На протяжении «второй оральной» стадии формируется способность к более активному и направленному инкорпоративному поведению и получению от него удовольствия. У ребенка растут зубы и вместе с ними – удовольствие от кусания твердых предметов, прокусывания и откусывания. Этот активно-инкорпоративный модус характеризует различные виды активности (так же как и первый инкорпоративный модус). Глаза, первый элемент в пассивной системе восприятия впечатлений, теперь умеют фокусироваться, выделять, «выхватывать» объекты из все еще размытого фона и следить за ними. Точно так же органы слуха умеют различать важные для ребенка звуки, локализовать их, заставляют менять положение тела (ребенок поднимает и поворачивает голову, приподнимает и поворачивает верхнюю часть тела). Ребенок тянется руками и крепко сжимает предметы. Здесь нас в большей степени интересует общая конфигурация и окончательная интеграция формирующегося отношения к миру, чем первое проявление определенных способностей, многократно описанное в литературе, посвященной воспитанию ребенка[15].

На этом этапе формируется множество межличностных паттернов, сосредоточенных на социальной модальности захвата и удержания вещей – вещей, которые более или менее свободно предлагаются и даются, и вещей, которые в большей или меньшей степени способны ускользать. По мере того как ребенок учится менять положение, переворачиваться и очень последовательно утверждается на своем троне в сидячем положении, он должен оттачивать механизмы захвата и присвоения, удержания и жевания всего, до чего он может дотянуться.

Кризис оральной фазы (во второй половине первого года жизни) трудно оценить и еще труднее выявить. Представляется, что он совпадает во времени с тремя событиями: (1) физиологическим – общее напряжение, связанное с интенсивным побуждением более активно инкорпорировать, присваивать и наблюдать (напряжение, к которому добавляется дискомфорт от прорезывающихся зубов и других изменений в оральном механизме); (2) психологическим – ребенок все больше осознает себя как отдельную личность; и (3) относящимся к окружающей среде – очевидное отдаление матери от младенца и ее возвращение к образу жизни, оставленному ею в поздний период беременности и послеродового ухода за младенцем. Это включает ее полноценное участие в супружеской интимной жизни, что может привести к новой беременности.

Если грудное вскармливание продолжается вплоть до стадии кусания (а обычно так и происходит), то теперь ребенку нужно научиться сосать не кусая, так чтобы мать из-за боли и гнева не прерывала кормление. Наша клиническая практика показывает, что этот момент из раннего периода жизни индивидуума оставляет ему навсегда некое ощущение базовой утраты, общее впечатление, что когда-то давным-давно его единство с материнской матрицей было разрушено. Отнятие от груди, таким образом, не следует рассматривать как внезапную ее утрату или утрату придающего уверенность присутствия матери, если, конечно, не найдется другая женщина, которую ребенок воспринимает почти как мать и на которую может положиться. Серьезная утрата привычной материнской любви без полноценной замены в этот момент может привести (при иных усугубляющих утрату условиях) к острой младенческой депрессии (Spitz, 1945) или к менее тяжелому, но хроническому состоянию уныния, которое придаст депрессивную окраску всему последующему существованию. Но даже и при более благоприятных условиях эта стадия привносит в физическую жизнь чувство разделенности и всеобъемлющую ностальгию по утерянному раю.

И среди всех этих впечатлений лишения, разделенности, покинутости, которые сами по себе оставляют след базового недоверия, должно сформироваться и утвердиться базовое доверие[16].

2

То, что мы называем здесь «доверием», Тереза Бенедек назвала «уверенностью». Я предпочитаю слово «доверие», поскольку оно несет в себе оттенок большей наивности и взаимности: можно говорить о том, что младенец доверяет, но было бы большим допущением утверждать, что он «уверен». Общее состояние доверия, таким образом, предполагает не только то, что ребенок учится полагаться на одинаковость и последовательность внешних источников заботы о нем, но и то, что он может доверять себе и способности своих органов удовлетворять свои желания; что он сможет положиться на самого себя и не всегда будет нуждаться в источниках заботы и руководства извне.

В психиатрической литературе часто встречается упоминание «орального характера», который является характерологическим отклонением, сформировавшимся на основе неразрешенных конфликтов данной стадии. Когда оральный пессимизм становится доминирующим и исключительным, младенческие страхи, такие как страх «быть оставленным без еды» или просто «быть оставленным», а также страх, порожденный отсутствием раздражителей и стимулов, отличаются в своих депрессивных формах от ощущений простого голода, плохого настроения и самочувствия. Такие страхи, в свою очередь, могут сообщать оральности тот особый тип жадности, который в психоанализе получил название «орального садизма» – жестокой потребности получать и давать в форме причинения боли другому. Существует и оптимистичный вариант орального характера, когда человек учится отдавать и получать самое важное в жизни; и есть «оральность» как нормальная основа всякой личности, как стойкий след опыта этого первого периода зависимости от всемогущей кормилицы. Обычно она находит выражение в наших зависимостях и в нашей ностальгии, в наших несбыточных надеждах и вместе с тем в состояниях полной безнадежности. Интеграция оральной стадии с последующими приводит к формированию во взрослом периоде той или иной комбинации веры и реалистического отношения к жизни.

Патология и иррациональность оральных тенденций зависят целиком от степени, в которой эти тенденции интегрированы с другими личностными тенденциями, а также степени их соответствия общекультурному паттерну и использования межличностных средств их выражения.

Здесь, как всегда, мы должны рассмотреть и обсудить, как проявляются младенческие стремления в культурных паттернах, которые могут рассматриваться (или не рассматриваться) как патологическое отклонение в общей экономической или нравственной системе той или иной культуры или нации. Можно привести пример вдохновляющей веры в «шанс», эту традиционную прерогативу, которую дает американцам их вера в собственную изобретательность и запас наилучших намерений Судьбы. Иногда эта вера слегка угасает – когда идет большая игра, когда судьбе бросают слишком безрассудный и даже самоубийственный вызов или когда настаивают на том, что имеют не только равные с другими шансы, но и преимущество перед другими инвесторами этого гигантского предприятия. Тогда эти тешащие душу представления, которые берут начало (особенно при благоприятных сопутствующих условиях) в ощущениях старых и новых вкусов, дыхания, поглощения, жевания, глотания и переваривания пищи, могут обратиться в массовое опьянение, не имеющее ничего общего с тем базовым доверием, которое мы несем в себе, и не способствующее ему.

Здесь мы, очевидно, затронули феномен, анализ которого требует более универсального охвата вопросов, касающихся личности и культуры. Это же отчасти касается и эпидемиологического подхода к проблеме более или менее злокачественных нарушений орального характера у «шизоидных» личностей и психических заболеваний, демонстрирующих, как представляется, дефицит орального утешения и базового доверия. С этим связана и проблема веры в то, что утверждение в базовом ощущении доверия в раннем детском возрасте делает взрослого человека менее зависимым от умеренных или злокачественных форм пристрастий, самообмана болезненного стяжательства (что нашло отражение в современной практике родовспоможения и педиатрии, связанной с уходом за ребенком).

Так или иначе, психиатры, акушеры, педиатры, антропологи, к которым я считаю себя ближе всего, сегодня наверняка согласятся с тем, что закрепление стойкого паттерна сбалансированного базового доверия, превосходящего базовое недоверие, есть первая задача формирования личности, а потому первейшая из задач в заботе матери о младенце. Здесь, однако, необходимо заметить, что объем доверия, полученного в самом раннем младенческом возрасте, не зависит, видимо, от абсолютного количества еды или демонстрации любви, но скорее от качества взаимодействия с матерью. Мать создает чувство доверия у своего ребенка, сочетая в своих действиях чувствительную заботу об индивидуальных потребностях младенца и ощущение твердой уверенности в себе в рамках образа жизни данного сообщества, к которому она также питает доверие. (Это формирует у ребенка основу ощущения идентичности, которое позже будет сочетаться с ощущением того, что с ним «все нормально», что он является сам собой, что он становится тем, чем он должен стать в представлении других людей.) Родителям следует руководить ребенком не только путем запретов и разрешений; их действия должны сформировать у ребенка глубокое, почти соматическое убеждение в том, что во всем, что они делают, есть смысл. В этом отношении традиционная система воспитания может считаться фактором, формирующим такое доверие, даже тогда, когда некоторые взятые сами по себе элементы традиции кажутся иррациональными или жестокими без необходимости. Здесь многое зависит от того, применяются ли такие элементы родителями в твердой традиционной вере в то, что это единственно возможный способ действий, или же родитель злоупотребляет своей властью над ребенком, чтобы дать выход своему гневу, избавиться от страха или предъявить аргумент в споре с ребенком или кем-то еще (свекровью, доктором, священником).

В эпоху перемен (а когда на нашей памяти были другие времена?) одно поколение так отличается от другого, что вопросы традиции часто становятся причиной конфликтов. Конфликт между навыками матери и чьим-то опытом, между советами профессионала и материнской практикой, между авторитетом эксперта и чьим-то еще мнением, – все это может пошатнуть доверие матери к самой себе. Более того, все значительные трансформации в американской жизни (иммиграция, миграция, американизация; индустриализация, урбанизация, механизация и прочее) очевидно пошатнули уверенность молодых матерей, перед которыми стоят довольно простые, но крайне важные для будущего задачи. Неудивительно, что первая глава книги Бенджамина Спока (1945) озаглавлена «Доверяйте себе». Безусловно, профессиональный акушер или педиатр должен предложить замену ограничивающей власти традиции в виде уверенного руководства, но вместе с тем он не может служить отцом-исповедником для молодых родителей, которые в одиночку вынуждены бороться с сомнениями и страхами, гневом и чужими аргументами. Я предложил бы читать такую книгу, как работа Спока, в родительских группах, где может сложиться психологическая атмосфера соседства; где решения рождаются в свободной атмосфере обмена мнениями и эмоциями, в движении от предрассудков и ошибок к общему относительному согласию, толерантности и доброй воле.

Эта глава получается слишком длинной, поскольку представленные здесь проблемы приходится обсуждать от «начала начал». Мы слишком мало знаем об этих началах – глубочайших слоях человеческой психики. Но поскольку мы уже представили общие соображения, следует сказать об одном традиционном культурном институте, который неразрывно связан с вопросами доверия, – а именно о религии.

В задачи психолога не входит решать, следует ли исповедовать и практиковать ту или иную религию через ее ритуалы и словесные формулы. Психологу-наблюдателю следует задаться вопросом, существуют ли в наблюдаемой области религии и традиционных представлений живые психологические силы, создающие формы веры и убеждения, которые пронизывают родительскую личность и таким образом укрепляют базовое доверие ребенка к надежности мира. Психопатолог не может не увидеть, что существуют миллионы людей, которые не могут обойтись без религии, но также существуют и те, чья гордость не позволяет верить и кто мечется в темноте. С другой стороны, миллионы людей обретают веру, избегая религиозных догм, опираясь на дружеские отношения, плодотворную работу, социальные действия, научный труд, творчество. И, безусловно, есть те, кто исповедует религию, но в действительности не доверяет ни жизни, ни людям. Следует признать, что на протяжении веков религия регулярно пыталась восстановить чувство доверия в форме веры, одновременно создавая зримый образ зла, которое обещала победить. Все религии схожи в том, что периодически по-детски обращаются к богу-кормильцу или к богам, которые даруют не только земные блага, но и духовное здоровье; через коленопреклонение и сдержанную жестикуляцию они демонстрируют ничтожность и зависимость человека; в молитвах и песнопениях признают неправедность человеческих поступков, мыслей и намерений; признают внутренний раздор и молят о даровании высшей волей внутреннего покоя; призывают к самоограничению и поискам своего «я»; и наконец, в них индивидуальное доверие становится общей верой, индивидуальное недоверие представляется как общее зло, а индивидуальная потребность в возрождении выражается в участии в массовой ритуальной практике, что одновременно является знаком доверия к сообществу.

Тот, кто говорит, что исповедывает какую-либо религию, должен черпать из нее веру, которая передается младенцам в форме базового доверия; всякий, кто утверждает, что ему не нужна религия, должен черпать веру из какого-то иного источника.

Автономия, стыд и сомнение

1

Обратившись к главам «Годовалый ребенок» и «Как справляться с маленькими детьми» книги Спока, те из нас, чьи малыши уже выросли и покинули родительский дом, могут припомнить свои сражения, победы и поражения.

• Необходимость настоять на своем.

• Страсть к исследованию.

• Ребенок становится и более зависимым, и более самостоятельным одновременно.

• Как организовать обстановку для ребенка, который исследует пространство.

• Как избежать несчастных случаев.

• Нужно убрать подальше ядовитые вещества.

• Как научить ребенка не трогать то, что нельзя.

• Период, когда ребенок постоянно роняет и швыряет вещи.

• Как научить ребенка контролировать свою агрессию.

• Как справиться с желанием ребенка кусаться.

• Как спокойно уложить ребенка в кроватку.

• Как быть, если малыш не желает спать в своей кроватке.

Я выбрал заголовки, которые описывают весь круг проблем. К сожалению, у меня здесь нет возможности комментировать прекрасные советы доктора Спока и найденный им баланс простоты и прагматизма в заботе о ребенке на этом и других этапах его развития. Замечу, однако, что и у него вы найдете указания на зловещие силы, которые то высвобождаются, то обуздываются в неравной битве; часто ребенок не в силах противостоять своим собственным неистовым влечениям, и тем более не равны друг другу по силе родитель и ребенок.

Всеобъемлющая важность данной стадии заключается в созревании мышечной системы, приобретаемой одновременно способности (и вдвойне ощущаемой неспособности) координировать множество абсолютно противоположных паттернов действия, таких как «удержание» и «отпускание», и огромной ценности, которую пока очень зависимый ребенок начинает придавать собственной автономной воле.

Психоанализ обогатил наш словарь словом «анальность», призванным обозначить особенное удовольствие и подчиненность воле, которые на этой стадии воплощают в себе органы выделения. Вся процедура опорожнения кишечника и мочевого пузыря, как можно более полного, связана с поощрением в виде хорошего самочувствия и родительской похвалы: «Молодец!» В самом начале жизни это компенсация за часто ощущаемый дискомфорт и напряжение, испытываемые по мере того, как пищеварительные органы приучаются делать свою работу. Два достижения постепенно придают данному анальному опыту необходимую полноту: это оформленный стул и общая координация мышечной системы, которая со временем позволит ребенку по собственной воле отпускать, бросать и ронять предметы. Это новое измерение действий, направленных на вещи, однако, не ограничивается сфинктерами. Вместе с общей способностью развивается интенсивное стремление ронять и бросать вещи, по желанию и попеременно, то удерживая их, то отшвыривая.

Если говорить об анальности в буквальном значении, то на этом этапе все зависит от того, хочет ли культурная среда как-то влиять на нее. Есть культуры, в которых родители игнорируют анальное поведение и надеются на пример старших детей, так чтобы соблюдение норм последовало за желанием ребенка подражать старшим. В нашей западной цивилизации, особенно среди определенных классов, принято более серьезно относиться к этим вещам. Машинный век подарил нам идеал механистически обученного и безупречно функционирующего, всегда чистого, пунктуального и благоухающего тела. Мы более или менее сознательно признаем, что раннее жесткое обучение абсолютно необходимо для формирования личности, эффективно функционирующей в механизированном мире, в котором «время – деньги» и который требует порядка, пунктуальности, бережливости. Однако что-то говорит нам, что в этом мы зашли слишком далеко; что мы приняли за истину, будто ребенок есть животное, которое необходимо приручить, или машина, которую нужно настроить и отладить, – тогда как в действительности человеческое вырастает в человеке постепенно. Так или иначе, наш клинический опыт заставляет нас обратить внимание на тот факт, что сегодняшние невротики – это сверхкомпульсивные натуры, люди скаредные, злопамятные, педантичные в вопросах привязанностей, времени и денег, а также в вопросах, касающихся их пищеварительной системы. Заметим также, что приучение к горшку, тренировка кишечника и мочевого пузыря являются болезненным вопросом для широких кругов нашего общества.

Что же в таком случае делает проблему анальности столь важной и сложной?

Анальная зона сама по себе, более чем какая-либо другая, является воплощением настойчивого влияния на конфликтующие импульсы, поскольку, прежде всего, это модель двух конфликтующих модусов, которые должны сменять друг друга, а именно: удержания и элиминирования. Кроме того, сфинктеры являются лишь частью мышечной системы с ее двойственностью: жесткостью и релаксацией, сжатием и расширением. Поэтому вся эта стадия – это битва за автономию. Как только ребенок начинает чуть увереннее держаться на ногах, он разделяет свой мир на «я» и «ты», «мне» и «мое». Любая мать знает, каким удивительно сговорчивым может быть ребенок на этом этапе, если и когда он решил, что хочет сделать то, чего от него добиваются. Но невозможно найти подходящие слова, чтобы заставить его сделать то же самое. Любая мать знает, как мило малыш на этой стадии ласкается и как вдруг решительно отталкивает от себя взрослого. В тот же самый период ребенок часто склонен копить вещи и избавляться от них, привязываться к ним и выбрасывать их из окон домов и машин. Все эти внешне противоречивые тенденции мы описываем формулой ретентивно-элиминативного модуса (модуса удержания-выделения).

Теперь взаиморегуляция отношений между взрослым и ребенком подвергается суровейшему испытанию. Если внешний контроль слишком жесток или если в раннем обучении ребенка лишают возможности постепенно научиться контролировать кишечник и иные функции самостоятельно и по собственной воле, он снова будет вынужден вести двойную борьбу и будет терпеть двойное поражение. Лишенный возможности управлять своим собственным телом (иногда испытывая страх перед своим кишечником) и лишенный власти вне тела, он будет вынужден вновь искать удовлетворения через регрессию или ложный прогресс. Другими словами, он вернется к более ранней форме контроля, к оральному контролю, например, начнет сосать палец, будет ныть и капризничать; или же будет выражать враждебность и своеволие, часто с использованием экскрементов (а на более поздних стадиях – грязной лексики) в качестве оружия; или же он будет притворяться автономным и способным делать все без всякой поддержки, которую он в действительности получает.

Таким образом, эта стадия может стать решающей для формирования соотношения между любовью и ненавистью, между сотрудничеством и своеволием, между свободой самовыражения и подавлением ее. Из чувства самоконтроля без потери самоуважения рождается уверенное чувство независимости и гордости; из ощущения мышечного и анального бессилия, утраты самоконтроля, из чрезмерной родительской опеки рождается стойкое состояние сомнения и стыда.

Для формирования автономии необходимо, чтобы стадия первоначального доверия была пройдена уверенно и последовательно. Ребенок должен ощутить, что базовая вера в себя и в мир (что является прочным основанием, вынесенным им из конфликтов оральной стадии) не будет подвергаться опасности при появлении внезапного интенсивного желания иметь выбор – присваивать желаемое или проявлять упрямство при элиминировании. Стабильность должна защищать его от потенциальной анархии еще нетренированного чувства дискриминации, неспособности удерживать и отпускать с расчетом. Среда вокруг должна поддержать его в желании «встать на ножки», чтобы он преждевременно и неосторожно не подверг себя той опасности, которую мы называем стыдом или вторичным недоверием, то есть сомнению, которое принесет ему боязнь не допустить ошибки.

Стыд как младенческая эмоция изучен явно недостаточно. Стыд предполагает, что некто оказался совершенно голым, выставленным напоказ, и осознает, что на него смотрят, – одним словом, это рефлексия. Человек не готов к тому, чтобы оказаться видимым; вот почему нам снятся сны, в которых нам стыдно оттого, что на нас глазеют, а мы неодеты, в ночном белье или со спущенными штанами. Стыд проявляется в раннем возрасте в виде импульсивного стремления отвернуться, спрятать лицо, прямо здесь и сейчас упасть на землю. Эта потенциальность с избытком эксплуатируется в форме воспитательного метода некоторых примитивных народов, когда ребенка «стыдят», что приводит к еще более деструктивному чувству вины, которое мы обсудим в дальнейшем. Деструктивность эта в некоторых цивилизациях компенсируется средствами, которые используют, чтобы сохранить лицо. Стыдить – значит эксплуатировать растущее ощущение собственной малости, которое парадоксальным образом увеличивается, когда ребенок встает на ноги и начинает сравнивать и замечать разницу в размерах и силе.

Практика, когда ребенка чрезмерно стыдят, приводит не к развитию чувства приличия, но к тайной решимости попытаться провернуть что-то безнаказанно, когда никто не видит, порой даже к решительному бесстыдству. Есть удивительная американская баллада об убийце, которого приговорили к публичному повешению, но он не чувствует ни страха, ни стыда и лишь проклинает зевак; каждый куплет кончается словами: «Будь прокляты ваши глаза!» (God damn your eyes). Многие маленькие дети, которых чересчур застыдили, могли бы сказать примерно то же самое (не обладая, конечно, ни мужеством, ни словарным запасом, чтобы выразить это). Этим довольно мрачным примером я хотел показать, что есть предел терпению ребенка (да и взрослого) перед лицом требований, принуждающих его считать себя, свое тело, свои потребности и желания мерзостными и грязными и верить в непогрешимость тех, кто выносит подобные суждения. Время от времени ему хочется опрокинуть все с ног на голову, втайне не обращать внимания на мнение других и считать злом сам факт их существования: его шанс наступит, когда других не станет или когда он сможет их покинуть.

Именно такая модель характерна для многих непослушных детей и молодых преступников. Однако и они заслуживают хотя бы изучения условий, которые заставили их вести себя подобным образом.

Вернемся к тому, что мышечное созревание создает почву для экспериментов с двумя параллельными наборами социальной модальности – удерживанием и отпусканием. Базовый конфликт этих модальностей в конце концов рождает либо враждебные, либо доброкачественные ожидания и установки. Таким образом, «держать» может стать деструктивным и жестоким стремлением к удержанию или сдерживанию, но может стать и паттерном заботы: «получить в собственность и владение». Модальность «отпустить» также может обернуться отрицательным высвобождением деструктивных сил, но тем не менее и более свободным «пусть уходит» и «пусть будет». С точки зрения культуры эти модальности не являются ни хорошими, ни плохими; их ценность зависит от того, будет ли воинствующая модальность направлена против врага либо близкого человека – или против самого себя.

Последней будет названа опасность, с которой психиатрия знакома лучше всего. Лишенный мудрого руководства в постепенно приобретаемом опыте автономии свободного выбора или ослабленный первоначальной утратой доверия, чувствительный ребенок может обратить стремление дискриминировать и манипулировать против самого себя. Он будет чрезмерно манипулировать самим собой, и нравственное сознание (совесть) разовьется у него преждевременно. Вместо того чтобы завладевать вещами и испытывать их неоднократно в играх, он становится одержим именно повтором; он хочет получать без цели, «просто так» или только в определенной последовательности или темпе. В такой детской одержимости, например в медлительности или в соблюдении определенных ритуалов, ребенок затем учится тому, как властвовать над своими родителями, няней в тех сферах, где он не смог найти с ними полноценные инструменты для взаимного регулирования. Такая фальшивая победа есть детская модель невроза навязчивых состояний. В характере взрослого они наблюдаются в классическом компульсивном характере, который мы уже упоминали. Вариантом будет также характер с доминирующим стремлением «сделать что-то безнаказанно», но лишенный способности сделать что-то даже со своим желанием. Со временем такой человек научится избегать других, его преждевременно пробудившаяся совесть не позволит ему уходить от ответственности, и он пройдет по жизни с постоянным ощущением стыда и боязни, что его увидят; и кроме того, он будет использовать так называемый сверхкомпенсаторный механизм, призванный демонстрировать автономию, между тем как настоящую внутреннюю автономию напоказ не выставляют.

2

Настало время перейти от описаний абнормального к советам, которые даст вам всякий старый добрый доктор. Он подтвердит все вышесказанное: будьте настойчивы и терпимы с ребенком на этой стадии развития, и малыш будет настойчив и терпим по отношению к себе. Неважно, если время от времени он будет позволять себе маленькие шалости, избегая наказания.

Почему же тогда не научить родителей тому, как воспитать внутреннюю, истинную автономию? Дело в том, что, когда речь идет об истинных человеческих ценностях, никто не скажет вам, как сформировать их в личности и даже как управлять их формированием. В моей профессиональной сфере, в психоанализе, можно было бы попытаться сформулировать, чего же не следует делать с ребенком, чтобы избежать развития у него чувства вины вне всяких нормальных ритмов и причин и последующей отстраненности от его собственной телесности. Однако такие формулировки опасны тем, что люди склонны превращать предположения в строгие правила и запреты, хотя на самом деле мы лишь учимся распознавать, что совершенно недопустимо для того или иного типа детей в том или ином возрасте.

Люди, к какой бы культуре они ни принадлежали, придерживаются убеждения, что для того, чтобы воспитать правильного (а значит, своего) человека, необходимо последовательно знакомить его с чувствами стыда, сомнения, вины, страха. Различаются только паттерны. В некоторых культурах ограничения вводят на ранних этапах жизни, в других – поздно, в одних – все запреты одновременно, в прочих – постепенно. Пока не будет собрано достаточное количество данных для сравнительного анализа, наше желание избежать определенных патологических состояний не будет подкреплено ничем, кроме накопленных предрассудков, не дающих представления о факторах, влияющих на эти состояния. Мы можем лишь рекомендовать: не отлучайте ребенка от груди слишком рано, не учите его прежде времени. Но что есть «рано» и «поздно», зависит не только от патологии, которой мы стремимся избежать, но также и от ценностей, которые мы формируем или же, если быть совсем честными, к которым нам хотелось бы приблизиться. Независимо от наших конкретных действий, ребенок чувствует в первую очередь, что для нас важно, что заставляет нас быть любящими, заботливыми и настойчивыми, а что – нетерпимыми, тревожными и беспокойными.

Многих вещей стоит избегать безусловно, что совершенно очевидно, исходя из нашей базовой эпигенетической точки зрения. Следует помнить, что каждый новый этап развития несет свою особенную уязвимость. Например, в возрасте примерно восьми месяцев младенец каким-то образом начинает больше осознавать свою отдельность: так он приближается к началу формирования автономии. В тот же период он уже лучше распознает материнские черты, реагирует на присутствие и чуждость других людей. Неожиданная или длительная сепарация от матери в этот период вызывает у чувствительного младенца взрыв переживаний, связанных с расставанием и покинутостью, сильной тревогой и лишением любви.

В первой четверти второго года жизни, если все идет нормально, ребенок начинает осознавать автономию, о которой идет речь в этой главе. Начало приучения к горшку в этот момент может встретить его сильное и решительное сопротивление, поскольку он чувствует, что его пробуждающуюся волю «ломают». Избежать этого ощущения, безусловно, важнее, чем настаивать на обучении именно в этот момент, когда пришло время неизбежного развития автономии. Настанет и период, когда безопасной автономией можно будет частично пожертвовать, но очевидно, что жертву эту нужно приносить осознанно, после того как ребенок приобретет базовую автономию и укрепится в этом ощущении, а также сформирует некоторую критичность по отношению к себе.

Более точная локализация во времени наиболее критических периодов роста личности устанавливается только сейчас. Часто неизбежной причиной проблем является не одно событие, а хронологическое совпадение множества перемен, нарушающих ориентированность ребенка. Например, он входит в новую фазу развития в тот момент, когда семья переезжает на новое место жительства. Или внезапно умирает бабушка, которая учила его первым словам, и ребенку приходится учить их заново. Путешествие, которое предприняла его мать, истощило ее, поскольку, как оказалось, она была беременна, и по возвращении не смогла возместить ущерб. При правильном отношении к жизни и ее превратностям родитель обычно способен справиться с ситуацией, в крайнем случае с помощью детского врача или педагога. Задача профессионала, однако, состоит в том, чтобы (цитируя Фрэнка Фремонт-Смита) «установить такие отношения, в которых выбор разрешен и желателен». В конечном итоге (и это подтверждается многочисленными сравнительными исследованиями проблем детского обучения) вид и степень автономии, которую родители готовы предоставить своему маленькому ребенку, зависят от чувства достоинства и личной независимости, которыми они располагают в своей собственной жизни. Как чувство доверия есть отражение родительской крепкой и реалистичной веры, так и ощущение автономии является отражением достоинства родителей как личностей.

Как и «оральная», компульсивная личность (которую в психиатрической литературе часто называют также «анальной») имеет нормальные стороны и аномальные преувеличения. Если компульсивность хорошо интегрирована с другими компенсаторными чертами, она может быть полезна при решении вопросов, в которых порядок, пунктуальность и чистота имеют большое значение. Вопрос всегда состоит в том, остаемся ли мы хозяевами правил, с помощью которых мы хотим сделать вещи более управляемыми (а не более сложными), или же правила управляют нами. Но часто случается как в жизни индивида, так и в групповой жизни, что буква закона убивает дух, его создавший.

3

В нашем разговоре о базовом доверии мы уже затрагивали институт религии. Базовая потребность индивида в определении границ автономии во взрослом порядке вещей разрешается в сфере принципа «закона и порядка», который в обычной жизни и в юридической практике отводит каждому свою долю привилегий и ограничений, обязанности и права. Маленький ребенок наращивает или должен наращивать свое чувство автономии под руководством родителей. Если они демонстрируют независимость и законное чувство достоинства, то можно с уверенностью ожидать, что автономия, развитию которой родители способствовали в раннем детстве, не будет утрачена в более позднем возрасте. Поэтому, в свою очередь, крайне важны отношения родителей между собой, отношения родителя с работодателем, с правительством – в них родитель раз за разом утверждает свое чувство достоинства и подтверждает свое место в социальной иерархии. На этом моменте следует остановиться, поскольку во многих случаях стыд и сомнения, унижение и неуверенность детей есть следствие родительского разочарования в браке, работе, общественной жизни. Таким образом, ощущение автономии у ребенка (которое культивируется в американских детях) должно быть подкреплено чувством автономии и самостоятельности в экономической и политической жизни.

Социальная структура предоставляет личности некоторые преимущества и обязывает ее вести себя определенным образом; накладывая определенные обязательства и требуя подчинения им, она дает личности привилегии по сохранению собственной автономности и самоопределения. Там, где эти границы расплывчаты, вопрос об индивидуальной автономии становится проблемой психического здоровья, а также экономической переориентации. Там, где люди, ожиданиями которых с детства являлись значительная автономия, право гордиться собой, выбор из множества возможностей, попадают под управление гигантских организаций и сложнейших машин, возникает глубокое хроническое разочарование, не способствующее здоровому стремлению предоставлять автономию другим. Все великие нации (и все малые) сегодня сталкиваются с непрерывным усложнением и механизацией жизни, созданием огромных структур, охватывающих все больше сфер, с растущей их взаимозависимостью. В этом новом мире роль индивидуума также должна быть по-новому определена. Для морального духа нашей страны и мира в целом важно, чтобы из необходимости разделения функций в рамках сложной его организации вырастало безоговорочное признание равенства и индивидуальности. Если этого не произойдет, родятся многочисленные страхи, которые найдут выражение в массовой тревожности, незаметной и едва осознаваемой в индивидуальных случаях, но странным образом удручающей для тех, кто, казалось бы, имеет все, к чему стремился или на что имел право рассчитывать. Помимо иррациональных страхов потери автономии – не ограничивайте мою свободу – возникает также страх столкнуться с саботажем свободной воли собственными внутренними врагами; страх стеснения или ограничения автономной инициативы и в то же время – и в этом парадокс – страх выйти из-под контроля, не получить указаний, что именно нужно делать. Между тем многие из этих страхов основаны на реалистичной оценке опасностей, присущих сложным социальным организациям, и в борьбе личности за собственную силу, безопасность и защищенность эти страхи приводят к психоневротическим и психосоматическим расстройствам. С другой стороны, существование подобных страхов объясняет, почему человек с такой легкостью верит лозунгам, которые обещают ему лучшую жизнь в обмен на полное и иррациональное подчинение.

Инициативность и чувство вины

1

Надежно разрешив проблему своей автономии, ребенок четырех-пяти лет переходит на следующий уровень – и тут же сталкивается с очередным кризисом. Твердо убежденный в том, что он является личностью, он должен уяснить теперь, какой именно личностью он станет. И здесь он метит высоко: он хочет быть как его родители, которые кажутся ему самыми могущественными и прекрасными, хотя и необоснованно опасными. Он «идентифицирует себя с ними», он всячески обыгрывает эту мысль: каково это – быть ими. На этом этапе происходят три важных события, которые приносят ребенку пользу, но также и подводят его ближе к кризису: (1) он учится перемещаться в пространстве более свободно и интенсивно, устанавливая таким образом более широкий или, как ему представляется, неограниченный радиус досягаемости своих целей; (2) его ощущение языка совершенствуется до такой степени, что он в состоянии понять и спросить о многих вещах – чтобы получить о них совершенно неправильное представление; и (3) язык и локомотивные функции позволяют ему подключать воображение в отношении многих вещей, которые не могут не пугать его тем, что он сам выдумал или представил себе. Тем не менее из всего этого он должен выйти с ощущением ничем не сдерживаемой инициативности, на котором будет основываться устойчивое, при этом реалистичное чувство амбициозности и независимости. Кто-то спросит (во всяком случае, такое может случиться): каковы критерии такого нерушимого ощущения инициативности? Критерии формирования ощущений, описываемых нами, во всех случаях одинаковы: кризис, столкновение со страхами или по меньшей мере тревожностью и напряжением, разрешается таким образом, что ребенок внезапно и очевидно взрослеет и психологически, и физически. Он «больше похож на себя самого», он более ласков, умиротворен, рассудителен (для своего возраста). А самое главное, он свободно распоряжается избыточной энергией, что позволяет ему быстро забыть о неудаче и с неубывающей энергией и еще большей целеустремленностью вновь заняться желаемым (пусть это и кажется опасным ему самому). Такой ребенок и его родители будут еще лучше подготовлены к следующему кризису.

Мы приближаемся к концу третьего года жизни, когда ходьба становится делом естественным и ребенок активно передвигается. В книгах пишут, что ребенок «умеет ходить» значительно раньше этого возраста; однако, с точки зрения развития личности, в действительности он не умеет ходить по-настоящему. До этой поры он лишь более или менее справлялся с этой задачей, ему так или иначе нужна была опора, он был способен держаться на ногах лишь короткие промежутки времени. Ходьба и бег полностью включаются в сферу его навыков, когда он ощущает гравитацию, когда забывает о том, что он идет, когда он открывает для себя еще ряд вещей, которые он может делать благодаря этому. Только когда его ноги станут его неосознаваемой частью, а не каким-то внешним и недостаточно ненадежным инструментом, только тогда он откроет преимущество того, что он может делать, перед тем, что он физически способен делать.

Вернемся немного назад: первой промежуточной станцией назначения была тенденция к расслаблению. Доверие, основанное на том, что базовые механизмы дыхания, переваривания пищи, сна и так далее имеют последовательную и привычную связь с предлагаемой пищей и комфортом, придает импульс формирующейся способности сидеть, а затем и стоять. Вторая промежуточная станция (достигаемая лишь к концу второго года жизни) – способность сидеть не только безопасно, но и не утомляясь, – завоевание, которое позволяет мышечной системе постепенно адаптироваться для решения более сложных задач: более тонкой настройки и большей самостоятельности в выборе поступков – ребенок может сам взять вещь, отбросить ее, спрятать, с шумом ею колотить об пол и т. п.

На третьем этапе ребенок уже способен двигаться активно и самостоятельно. Он представляет себя разгуливающим повсюду взрослым. Он начинает проводить сравнения и склонен проявлять неутомимое любопытство к различиям в размерах вообще и половым различиям в частности. Он пытается узнать, какие роли возможны для него в будущем, но в любом случае старается понять, каким ролям ему стоит подражать. С этого момента он ассоциирует себя с детьми одного с ним возраста. Под руководством старших детей или руководителей-женщин он постепенно входит в среду детского сада, улицы или двора с их детской политикой. Его обучение теперь в высшей степени интрузивно и энергично: оно уводит его от его собственной ограниченности в новые возможности.

Интрузивный модус, доминирующий в значительной части поведения на этой стадии развития, характеризует различные конфигурационно «похожие» виды деятельности и фантазии. Это подразумевает «интрузию», вторжение на территорию другого тела через физическое нападение; интрузию в уши и мозг других людей через агрессивную речь; интрузию в пространство через активные перемещения. Инклюзивный модус также можно обобщить для обоих полов в опыте, касающемся восприятия и первичной идентификации.

Одновременно это стадия детского сексуального любопытства, генитальной возбудимости и в некоторых случаях зацикливания и озабоченности вопросами секса. Эта «генитальность», конечно же, рудиментарна, это просто обещание грядущих событий; часто она не особенно заметна как таковая. Если не спровоцировать ее преждевременное проявление особенно строгими запретами («если тронешь, врач отрежет») или особыми обычаями (например, групповыми сексуальными играми), она может привести не более чем к серии увлекательных переживаний, которые вскоре становятся пугающими и бессмысленными настолько, что их приходится подавлять. Все это приводит к возникновению той человеческой особенности, которую Фрейд назвал «латентным» периодом, то есть длительной задержкой между инфантильной сексуальностью (которая у животных сменяется зрелостью) и физическим половым созреванием.

Сексуально мальчик сосредоточен на фаллосе и его ощущениях, задачах, смыслах. Хотя эрекции происходили и ранее (рефлекторно или как реакция на вещи и людей, которые вызывают у ребенка интенсивные чувства), целенаправленный интерес к гениталиям может теперь развиться у детей обоих полов, так же как и желание играть в игры, имитирующие половой акт, или сексуально исследовать тело. Усовершенствованные локомоторные навыки и гордость за то, что он теперь большой и почти такой же хороший, как папа и мама, в восприятии ребенка неожиданно отходят на некий задний план, когда он ясно осознает тот факт, что в генитальной сфере он им значительно уступает; более того, один дополнительный удар ребенок получает, когда осознает, что даже в отдаленном будущем он [мальчик] не станет отцом в сексуальных отношениях с матерью, а она [девочка] не станет матерью в сексуальных отношениях с отцом. Крайне глубокие эмоциональные последствия этого осознания и магические страхи, с этим связанные, составляют то, что Фрейд назвал эдиповым комплексом.

Психоанализ подтверждает простой вывод о том, что мальчик связывает свое первое генитальное ощущение со взрослой женщиной, проявляющей о нем материнскую заботу и приносящей ему телесный комфорт, и что он впервые испытывает сексуальное соперничество с лицом, которое сексуально владеет этой женщиной. В свою очередь, девочка начинает испытывать привязанность к своему отцу и иным важным в ее жизни мужчинам и одновременно ревность к матери, что может развить у девочки повышенную тревожность, так как блокирует ее реакцию на мать, и вызвать неодобрение матери, которое подсознательно воспринимается девочкой как «заслуженное».

Для девочек эта стадия нередко бывает достаточно тяжелой, потому что рано или поздно они осознают (притом что их локомоторная, ментальная и социальная интрузия развивается теми же темпами, что и у мальчиков, и соответствует ей, и они могут стать друг другу лучшими друзьями), что у них нет одной вещи – пениса, а с ним – и серьезных прерогатив в некоторых культурах и классах. В то время как у мальчика есть этот видимый, способный эрегировать, доступный для восприятия орган, к которому он может привязать свои мечты о взрослости, клитор девочки мало соответствует ее мечтам о сексуальном равенстве. У нее даже нет грудей как опознавательных знаков ее будущего; ее материнские стремления выражаются в фантазиях или в заботе о младших. С другой стороны, там, где в семье доминирует женщина, у мальчика на этом этапе может развиться ощущение неадекватности, поскольку он осознает, что, несмотря на все его успехи в играх и работе, он никогда не будет управлять домом, матерью, старшими сестрами. Мать и сестры могут усугубить ситуацию, вселив в него сомнение в самом себе, заставив мальчика чувствовать, что он (со своей «улиткой» или «собачьим хвостиком») низшее, а то и мерзкое существо. Вместе с тем и девочки, и мальчики становятся чрезвычайно отзывчивыми к любым убедительным доводам в пользу того, что в один прекрасный день они станут такими же замечательными, как их отцы и матери, а может быть, и лучше их. Они с благодарностью воспринимают уроки сексуального просвещения, преподносимые понемногу и терпеливо повторяемые через интервалы времени. Там, где потребности экономической жизни и простота ее социального плана делают роли мужчины и женщины и их специфические полномочия и вознаграждения понятными, ранние опасения по поводу половых различий, конечно же, легче интегрируются в схему дифференциации сексуальных ролей данной культуры.

Данная стадия развития дополняет список базовых социальных модальностей обоих полов модальностью «становиться» в смысле более традиционном, но сегодня еще более претенциозном – «делать карьеру». Нет более простого и сильного слова для определения всех перечисленных ранее социальных модальностей. Оно подразумевает удовольствие от конкуренции, преследование цели, счастье завоевания. Для мальчика главное – «становиться» путем прямой атаки; девочка может выбрать иной путь, становясь более нежной и привлекательной. Таким образом ребенок приобретает предпосылки маскулинной или феминной инициативности, то есть формы выбора социальных целей, а также настойчивость в их достижении. Эта стадия подготавливает ребенка к вступлению в жизнь, которая начнется со школьного опыта. Здесь ему придется оставить многие из самых сладких надежд и самых интенсивных желаний, приручить свое бурное воображение, научиться необходимому самоограничению и приобрести столь же необходимый интерес к вещам за пределами собственной личности – и даже к чтению, письму и арифметике. Часто это подразумевает личностные изменения, в некоторых случаях достаточно существенные, но чаще всего во благо самого ребенка. Перемены являются не столько результатом обучения, сколько внутренней переориентацией, и основаны на биологическом (отложенная сексуальная зрелость) и психологических (подавление стремлений детства) факторах, так как те интенсивные эдиповы стремления вкупе с достаточно богатым воображением и опьянением от полученных локомоторных возможностей имеют тенденцию к появлению тайных фантазий в пугающих масштабах. Как следствие, возникает глубокое чувство вины – странное чувство, потому что оно подразумевает, что человек совершил преступление или проступок, которые на самом деле не только не были совершены, но и биологически почти невозможны.

В то время как борьба за собственную автономию в ее худшей форме сосредоточена на том, чтобы не подпускать близко конкурентов, и находит выражение в форме завистливого гнева, чаще всего направленного против притязаний младших братьев и сестер, инициативность приносит с собой предвосхищающее соперничество с теми, кто оказался в данной точке первым и поэтому занял со всей своей оснасткой то поле, на которое направлена инициатива. Зависть и соперничество, часто отравляющие существование, тщетные попытки разграничить сферу безусловных привилегий, теперь доходят до высшей точки и решающего соревнования за право быть фаворитом одного из родителей; неизбежный и необходимый провал этой попытки приводит к формированию чувства вины и тревожности. Ребенок погружается в фантазии, воображая себя великаном или тигром, но во снах он в ужасе бежит от них, спасая свою жизнь. Тогда наступает стадия страха за жизнь, за свои конечности, в том числе страх потери (или у девочек уверенности, что эта потеря произошла) мужских гениталий как наказания за фантазии, связанные с ранней генитальной возбудимостью.

Все это может показаться странным читателям, которым знакома лишь светлая сторона детства и которые не осознают потенциальную силу деструктивных стремлений, способных возникать на этой стадии и быть неосознаваемыми до поры, лишь позже вливаясь во внутренний арсенал разрушительных сил, которые будут задействованы, если их что-то спровоцирует. Я использую слова «потенциал» и «спровоцировать», чтобы подчеркнуть, что в этих ранних построениях есть нечто малое, что не может быть трансформировано в конструктивную и мирную инициативность, если только мы не научимся понимать сущность конфликтов и тревожных состояний детства и важность периода детства для человечества. Если же мы будем переоценивать или недооценивать феномены детства, относиться к ним как к «милым шалостям» (многие забывают лучшие и худшие мечты и фантазии собственного детства), мы упустим из виду один из вечных источников как жизненной силы человечества, так и его тревог и конфликтов.

2

Именно на этой стадии инициативности утверждает себя великий кормчий инициативы – совесть. Только по мере того, как зависимая личность приобретает это качество, зависимость его от самого себя делает его зависимым от чего-то еще; и только когда он приобретет глубокую зависимость от некоего множества фундаментальных ценностей, он сможет стать независимым, учить сам и продолжать традицию.

Теперь ребенок не только чувствует стыд, когда его разоблачили, но и боится быть разоблаченным. Он слышит, выражаясь фигурально, голос Бога, не созерцая самого Бога. Более того, он начинает автоматически чувствовать вину за одни только мысли и за поступки, которые никем не были увидены. Это краеугольный камень морали в индивидуальном ощущении. Однако мы должны сказать, что с точки зрения ментального здоровья, если данное огромное достижение будет перегружено слишком рьяными взрослыми, это кончится плохо и для духа, и для самой морали. Детская совесть может быть прямолинейной, жестокой, бескомпромиссной. Мы наблюдаем это в случаях, когда дети учатся ограничивать себя до полного торможения; когда они проявляют послушание в большей степени, чем хотели бы от них родители; или когда они регрессируют или надолго впадают в состояние обиды, потому что сами родители не соблюдают те принципы, которые воспитывают в своем ребенке. Один из глубочайших жизненных конфликтов – это ненависть к родителю, который был для ребенка моделью и воплощением совести, но (в той или иной форме) был уличен в попытке «избежать наказания» – грехе, который ребенок теперь не переносит и в самом себе. Такие прегрешения часто являются естественным результатом неравенства, существующего между родителем и ребенком. Неосмотрительная эксплуатация такого неравенства приводит к тому, что ребенок начинает чувствовать, что все совершается не во имя универсального блага, а по родительской воле. Подозрительность и неискренность в сочетании с тем качеством супер-эго (этим органом традиции), которое можно выразить формулой «все или ничего», делает моралиста потенциально опасным для него самого и его близких. В его случае мораль означает месть и подавление окружающих.

Необходимо указать на источник такого морализаторства (не будем путать его с моралью) у ребенка этого возраста, потому что детское морализаторство – это некий этап, который следует пережить. Последствия вины, возложенной на ребенка в этом возрасте (на основании глубокого убеждения, что ребенок или его стремления есть по сути своей зло), часто не проявляются до гораздо более позднего времени, когда конфликты, связанные с инициативностью, найдут выражение в самоограничении; оно будет мешать человеку проявлять свои внутренние способности, силу воображения или чувства (или даже примет форму сексуальной импотенции или фригидности). Все это, безусловно, может быть «с избытком компенсировано» притворной демонстрацией неутомимой инициативы или стремлением «добиться своего» любой ценой. Многие взрослые чувствуют, что их ценность как людей полностью состоит в том, что они делают, или скорее в том, что они собираются делать дальше, но не в том, чем они являются как личности. Напряжение постепенно накапливается в их телах, которые всегда «в движении»; они участвуют в гонке даже в момент отдыха. Это является одной из причин психосоматических заболеваний – серьезной проблемы нашего времени.

Патология является лишь знаком того, что ценнейшими человеческими ресурсами пренебрегли, и пренебрегли именно в детском возрасте. И в этом случае проблема состоит во взаимном регулировании. Там, где ребенок, теперь совершенно уже готовый к самоограничению, может постепенно приобретать чувство ответственности, где он может сформировать простое отношение к институтам, функциям и ролям, которое поможет ему стать ответственным «взрослым» участником, там он будет находить удовольствие в таких занятиях, как изготовление игрушечных миниатюрных инструментов или оружия, в осмысленных играх, в заботе о самом себе или о младших.

В этом и состоит мудрость божественного плана, что ни в какой другой период своего развития индивид не учится так быстро и жадно, становясь взрослым в отношении разделения обязанностей, дисциплины, исполнительности, а не своеволия, в смысле делания вещей, а не делания по-своему и манипулирования людьми. Он также стремится и способен соединять вещи, кооперироваться с другими детьми в целях созидания и планирования, а не пытается командовать ими и принуждать их; он способен и желает извлечь для себя все лучшее, ассоциируя себя с учителями и идеальными прототипами.

Часто родители не понимают, почему дети вдруг отворачиваются от них и привязываются к учителям, родителям других детей или к людям, представляющим профессии, которые доступны детскому пониманию: пожарным и полицейским, садовникам и слесарям. Дело в том, что ребенок не хочет, чтобы ему напоминали о принципиальном неравенстве с родителем того же, что и он, пола. Он попрежнему идентифицирует себя с этим родителем; однако в этот момент он ищет возможности для переходной идентификации, которая предоставит ему поле для инициативы, не заставляя вступать в большой конфликт и не вызывая чувство вины.

Однако часто (и, как представляется, чаще в американских семьях, чем где-либо еще в мире) ребенок направляется самим родителем в сторону второй, более реалистической идентификации, основанной на духе равенства, который рождается во время совместной работы, совместного решения простых технических задач. В таком взаимодействии между отцом и сыном рождается дух товарищества; это опыт фундаментального равенства в их системе ценностей, не зависящего от неравенства их жизненного календаря. Такое товарищество – безусловная ценность не только для родителей и детей, но и для человечества в целом, которое так нуждается в избавлении от скрытой ненависти, проистекающей из эксплуатации слабых, возможной из-за разницы в величинах и возрасте.

Лишь сочетание профилактики в раннем возрасте и смягчения чувств ненависти и вины в свободном сотрудничестве людей, чувствующих себя равно ценными, но различающихся по возрасту или выполняемой функции, позволит мирными способами взращивать инициативу и поддерживать по-настоящему свободный дух предприимчивости. Слово «предприимчивость» выбрано намеренно. Сравнительный анализ систем воспитания детей позволяет предположить, что существует некий превалирующий экономический идеал или какие-то его модификации, которые передаются ребенку в тот период времени, когда, идентифицируя себя с родителем, он примеряет мечты своего раннего детства к туманным пока для него целям активной взрослой жизни.

Предприимчивость и чувство неполноценности

1

Можно утверждать, что на первой стадии личность кристаллизуется на основе убеждения «я есть то, что мне дано», а на второй – «я есть то, кем я буду». Третью стадию можно характеризовать формулой «я есть то, кем я могу представить себя в будущем». И мы подошли к четвертой стадии – «я есть то, чему я учусь». Ребенок теперь желает, чтобы ему показали, как продуктивно заниматься чем-либо и как взаимодействовать в этом с другими людьми.

Эта тенденция также начинает формироваться значительно раньше, особенно у некоторых детей. Они хотят наблюдать за тем, как делаются вещи, пытаются их делать сами. Если им повезло и они живут вблизи хозяйственного двора или в городе, на улице, где встречают людей разных профессий, где много других детей разного возраста, то они могут наблюдать, пробовать, участвовать, и вместе с этими активными попытками будут расти их возможности и инициативность. Но вот настает время идти в школу. Во всех культурах на этой стадии дети получают систематическое руководство, но в любом случае это какой-либо вариант школы, которую должны организовать грамотные взрослые с привлечением учителей, обученных тому, как обучать грамотности. В дописьменных культурах дети учатся у взрослых, которые не назначены, а признаны учителями; и очень многому они учатся у старших детей. То, чему дети учатся в более примитивном окружении, относится к базовым технологическим навыкам, которые развиваются по мере того, как ребенок становится готовым к использованию домашней утвари, инструментов, оружия, используемых взрослыми: он входит в технологический мир своего племени очень постепенно, но при этом абсолютно и непосредственно. Более образованные люди, с большей профессиональной специализацией, должны подготовить ребенка, научив его вещам, которые прежде всего сделают его грамотным. После этого ему станут доступны широчайшие возможности базового образования и избрания любой карьеры из огромного множества профессий. Чем глубже специализация, тем более неразличима цель и тем сложнее социальная реальность; тем туманнее в ней роль отца или матери. Между детством и взрослой жизнью находится школа, и школа сама по себе – это мир, со своими задачами и ограничениями, достижениями и разочарованиями.

Начальная школа колеблется между крайностями – превратить опыт первых классов в начало беспощадной борьбы, свойственной взрослой жизни, делая упор на самоограничении и чувстве ответственности и заставляя ребенка делать то, что сказано; или попытаться продлить естественное состояние детства, когда ребенок исследует мир играя, учится тому, чему должен научиться, таким способом, который ему нравится. Оба метода работают – для некоторых детей и время от времени, но не всегда и не для всех детей. Первый метод в крайнем своем выражении эксплуатирует ту часть стремлений дошкольника и ученика начальной школы, которая призывает его полностью подчиниться предписанным ему обязанностям. В этом случае ребенок действительно учится тому, что абсолютно необходимо, и формирует непоколебимое чувство ответственности. Однако больше никогда ему не избавиться от самоограничения, которое обходится ему слишком дорогой ценой и, вероятно, не является столь уж необходимым, и которое, возможно, позже сделает печальной его собственную жизнь и жизнь других людей и отвратит его собственных детей от стремления учиться и работать. Второй метод в его крайнем выражении может привести не только к тому, что дети ничему не научатся, как утверждают его противники, но и к формированию у ребенка странных чувств, которые простодушно выразил один ребенок, живущий в крупном городе, задав учителю вопрос: «Мы должны делать сегодня то, что нам хочется делать?» Нельзя лучше было выразить ту мысль, что в этом возрасте детям нравится быть направляемыми в учебе мягкой, но уверенной рукой, узнавать то, чего сами они никогда бы не выдумали, учиться вещам, которые привлекательны уже тем, что являются не продуктом игры или фантазии, а продуктом реальности, практики и логики; вещам, которые наделяют их чувством причастности к реальному миру взрослых. В обсуждениях такого рода часто замечают, что следует искать нечто среднее между игрой и работой, между детством и взрослым состоянием, между старомодными и прогрессивными методами образования. Конечно, легко (и это удовлетворит любого критика) заявить, что ты выбираешь средний путь, однако на практике это приводит скорее к лавированию в попытках избежать ошибки, а не к достижению заявленных целей. Может быть, чтобы не впадать в крайности в виде попустительства постоянных игр или принуждения к упорному труду, лучше сначала разобраться с тем, что есть игра и что есть труд, научиться дозировать и заменять одни методы другими так, чтобы они играли и работали друг на друга. Давайте кратко рассмотрим, что может означать игра на различных этапах детства и взрослой жизни.

Взрослый играет, чтобы расслабиться и отдохнуть. Он вырывается из действительности в воображаемую реальность, для которой он создает произвольные, но при этом обязательные правила. Однако играющему взрослому редко удается играть незамеченным. Он имеет право на игру, только если работает – и только если он может на время забыть о конкуренции.

Играющий ребенок, таким образом, представляет собой проблему: тот, кто не работает, не должен играть. Поэтому, чтобы быть толерантным по отношению к детским играм, взрослые должны были изобрести теории, которые призваны демонстрировать, что детская игра и есть работа или же что она ничего не значит. Самая популярная и самая простая для наблюдателя теория состоит в том, что ребенок еще никем не является и пустячность его игры это отражает. Согласно Спенсеру, например, в игре молодых особей ряда млекопитающих находит выход избыток энергии, поскольку они не должны ни кормиться, ни защищать себя и за них это делают их родители. Другие утверждают, что игра есть подготовка к будущему или способ проработать эмоции прошлого, поиск в своем воображении путей освобождения от переживаемых фрустраций.

Действительно, содержание игры ребенка часто оказывается детским способом осмысления сложного опыта и восстановления ощущения овладения, что сравнимо с тем, как мы прорабатываем в размышлениях и разговорах днем и в своих снах ночью полученные впечатления или опыт. В этом смысл наблюдения за игрой, игровой диагностики и терапии. В игре ребенка подготовленный наблюдатель может обнаружить, что именно «прорабатывает» ребенок, в какую логическую ловушку или эмоциональный тупик он попал. В качестве диагностического инструмента такое наблюдение незаменимо.

Маленький мир игрушек, которыми можно управлять, является для ребенка гаванью, которую он сам выстроил, в которую он возвращается, когда ему необходимо «подлатать» свое эго. Но реальный мир играет по своим правилам: он может сопротивляться перестройке и просто рассыпаться на кусочки; он может оказаться во владении кого-то другого или быть отнятым кем-то, превосходящим ребенка по силе. Таким образом, в игре находят выражение темы и мысли, настолько опасные, что вызывают тревогу или даже могут внезапно заставить ребенка прервать игру. Это вариант тревожного сна в состоянии бодрствования; он не дает ребенку возобновить игру, также как страшный сон не дает ему снова заснуть. Напуганный или расстроенный ребенок регрессирует, вновь начинает предаваться фантазиям, сосать палец, мастурбировать. Напротив, если первая попытка овладения реальным миром под мудрым руководством проходит удачно, удовольствие от овладения игрушечным миром ассоциируется с ощущением владения конфликтной ситуацией, спроецированной на него, а также с престижем, полученным в результате такого овладения.

И наконец, в детсадовском возрасте направленная в мир игра стала коллективной: ребенок играет с другими детьми. Поначалу он отнесется к ним как к вещам; он исследует их, он натыкается на них или сам становится объектом (например, лошадкой) в игре. Ему необходимо научиться тому, какая игра допустима лишь в фантазиях, а какая – на виду у других или с другими; какое содержание получается выразить лишь в мире игрушек, а каким можно делиться с другими и побуждать их вступать в эту игру.

Что же в таком случае есть детская игра? Мы увидели, что она не является эквивалентом игры взрослого человека, что она не есть отдых или восстановление сил. Играющий взрослый как бы делает шаг в сторону, в искусственную реальность; играющий ребенок движется вперед, к новым этапам овладения реальностью. Это новая власть не ограничивается буквальным владением игрушками и вещами; она также включает в себя детский способ управления собственным опытом через размышление, эксперимент, планирование и общение.

2

Каждому ребенку время от времени нужно оставаться наедине с самим собой (или позднее в компании книг, радио, мультфильмов или кинофильмов – всего того, что, как старые добрые сказки, хотя бы иногда передает то, что соответствует потребностям детского ума) и нужно собственное время для игр «понарошку». Однако рано или поздно все дети начинают чувствовать неудовлетворенность и недовольство, не будучи полезными, не имея ощущения, что они могут делать вещи, делать их хорошо и даже идеально: это то, что я называю чувством предприимчивости. Какие бы развлечения ни были доступны ребенку, он вскоре от них устает. Как будто сам он знает и его сообщество знает, что теперь, когда он психологически уже является зачаточным родителем, он должен начать превращаться в работника и потенциального кормильца – задолго до того, как он станет родителем биологическим. В этом случае в наступающем латентном периоде нормально прогрессирующий ребенок забудет или скорее «сублимирует» (это относится к наиболее полезным занятиям и принятым целям) потребность «заставлять» людей, брать их штурмом или желание стать отцом или матерью прямо сейчас: теперь он учится завоевывать признание, производя вещи. В нем развивается дух предприимчивости; он приспосабливается к законам неорганического мира инструментов. Сейчас он становится энергичным и увлеченным субъектом ситуации производства. Полная реализация такой ситуации есть цель, которая постепенно возобладает над прихотями и желаниями, его индивидуальными стремлениями и личными разочарованиями. Как когда-то он стремился научиться ходить без устали и хорошо бросать вещи, так теперь он хочет уметь хорошо делать разные вещи. Он начинает получать удовольствие от выполнения работы, сосредоточенного, прилежного и целеустремленного.

На этой стадии опасность заключается в формировании чувства неадекватности и неполноценности. Это может быть вызвано неудовлетворительным разрешением предшествующего конфликта: мама может быть нужна ему сильнее, чем знания; он может все еще быть маленьким дома и большим в школе; он все еще сравнивает себя с отцом, и это сравнение вызывает в нем чувство вины, а также ощущение анатомической неполноценности. Жизнь в семье (малой семье), возможно, не подготовила его к школе, или же школьная жизнь не оправдала ожиданий более ранних этапов в том смысле, что ничто из того, чему он так хорошо научился, не признается учителем как достижение. И тогда вновь он потенциально способен проявить себя способами, которые, если не будут явлены сейчас, проявятся слишком поздно или уже никогда.

Хорошие учителя со здоровым отношением к жизни, учителя, обладающие спокойствием, чувствующие доверие и уважение со стороны сообщества, понимают все это и умеют направлять этот процесс. Они знают, как перемежать игру и работу, игру и учебу. Они видят старания индивидуального ученика и поощряют его таланты. Они чувствуют, когда ребенку нужно дополнительное время, понимают, как вести себя с теми детьми, для которых школа пока не важна, которые ее скорее терпят, чем любят, и теми, для которых другие дети пока гораздо важнее самого учителя.

Хорошие родители, родители со здоровым отношением к жизни, спокойные родители чувствуют необходимым сделать так, чтобы ребенок доверял своим учителям, – это учителя, которым можно доверять. У меня нет задачи обсуждать здесь вопросы отбора учителей, их обучения, статуса и оплаты труда в различных сообществах, – а это, безусловно, оказывает непосредственное влияние на формирование и развитие в детях чувства предприимчивости и позитивной идентификации с теми, кто знает разные вещи и знает, как делать разные вещи. Скажу лишь, что вновь и вновь я убеждаюсь в том, что в жизни особо одаренных и воодушевленных людей на каком-то этапе встретился учитель, сумевший разжечь пламя скрытого таланта.

Однако упомянуть тот факт, что учителями начальной школы являются преимущественно женщины, все же необходимо, поскольку часто это приводит к конфликту с маскулинной идентификацией обычного мальчика, как будто знание является женским, а действие мужским. И девочки, и мальчики могли бы согласиться с утверждением Бернарда Шоу о том, что кто умеет – делает, а кто не умеет – учит. Отбор и подготовка учителей крайне важны ввиду опасностей, которые подстерегают личность на этой стадии развития. В первую очередь, о чем уже говорилось, это чувство неполноценности – ему должно противостоять признание учителем важности того, что ребенок умеет и может делать, умение распознать психиатрическую проблему, если таковая возникает. Во-вторых, существует опасность, что ребенок начнет упорно идентифицировать себя с чересчур добродетельным учителем или станет любимчиком учителя. То, что мы будем впоследствии называть его чувством идентичности, может так и остаться незрелой фиксацией на представлении о себе как о «хорошем помощнике» или «маленьком труженике», что, скорее всего, далеко не все, чем он может действительно стать. В-третьих, существует опасность (вероятно, она является наиболее распространенной), что за долгие школьные годы он так и не испытает удовольствия от работы и гордости хотя бы за что-то, что у него получается. Эта проблема особенно касается той части нации, которая так и не смогла полностью воспользоваться возможностями, которое дает школьное обучение. Всегда можно сказать, что эти люди рождены таковыми; что менее образованные группы всегда будут оставаться в тени высших слоев; что рынок нуждается в простом неквалифицированном труде и даже способствует такому положению дел. Однако с точки зрения здоровья личности (которое, как мы теперь видим, включает в себя аспект конструктивной роли в жизни здорового общества) мы должны думать и о тех, кто знаком со школьным образованием настолько, чтобы понять, что другим повезло научиться большему, но кто по какой-то причине сам был лишен внутренней и внешней поддержки.

Мне следует особо отметить, что, говоря о периоде формирования чувства предприимчивости, я имел в виду внешние помехи, но отнюдь не любой кризис (за исключением отсроченного кризиса неполноценности), вытекающий из множества базовых человеческих стремлений. Эта стадия отличается от остальных тем, что на ней не происходит перехода от серьезного внутреннего потрясения к новому качеству. Причина, по которой Фрейд назвал ее латентной стадией, состоит в том, что в этот период разрушительные влечения дремлют. Но это лишь затишье перед бурей полового созревания.

Однако с социальной точки зрения это стадия решающая: поскольку предприимчивость предполагает деятельность рядом и совместно с кем-то, в это время начинает формироваться представление о разделении труда и равенстве возможностей.

Если ребенок почувствует, что его общественную ценность будет определять цвет его кожи, статус родителей или стоимость его одежды, а не его стремление и воля к учебе, то чувству его идентичности будет нанесен серьезный вред, о чем мы теперь и поговорим.

Идентичность и диффузия идентичности

1

С установлением крепких связей с миром навыков и теми, кто делится новыми навыками, заканчивается период детства. Начинается юность. Однако в подростковый период и период полового созревания все вопросы самоидентичности и непрерывности, на которые раньше можно было опереться, вновь встают во весь рост по причине быстрого, как в раннем детстве, телесного роста, а также дополнительного фактора физического и генитального созревания. В этот период роста и развития молодые люди, переживающие внутри себя настоящую физиологическую революцию, пытаются, прежде всего, утвердиться в своей социальной роли. С пристальным вниманием, порой болезненным, они наблюдают, кем являются в глазах других людей, и сравнивают свои наблюдения с тем, кем они ощущают себя сами. Одновременно они пытаются связать ранее культивируемые роли и навыки с нынешним своим идеальным прототипом. В поиске нового чувства непрерывности и самоидентичности некоторым подросткам приходится вновь столкнуться с кризисами прежних лет. Многие из них так никогда и не утвердятся в постоянных своих идеалах и идолах как хранителях своей окончательной идентичности.

Интеграция в эго-идентичность, происходящая на этой стадии, это не простое суммирование детских идентификаций. Это интеграция всего опыта, пережитого последовательно на каждом из этапов, когда в идентификации достигалось сбалансированное соотношение базовых стремлений личности с ее внутренним капиталом и ее возможностями. В психоанализе мы относим успех такого выравнивания на счет «синтеза эго». Я уже пытался показать, что осознание ценности своего «я», приобретаемое с детства, достигает высшей точки выражения в том, что я назвал чувством эго-идентичности. Таким образом, чувство эго-идентичности есть приобретенная уверенность в том, что способность поддерживать внутреннюю самотождественность и непрерывность (собственное «я» в психологическом смысле) соотносится с тождественностью и непрерывностью значения данной личности для других людей. Так, самоуважение, получающее подтверждение в конце каждого значительного кризиса, вырастает в убеждение, что индивидуум делает эффективные шаги в сторону реального будущего, что он формируется в ярко выраженную личность в рамках социальной реальности, которая ему понятна. В своем развитии на каждой его стадии ребенок должен подтверждать свое живое ощущение реальности пониманием того, что его индивидуальный способ овладения опытом является успешным вариантом опыта других людей, которые также признают его опыт.

Ребенка нельзя обманывать пустой похвалой или унизительным подбадриванием, которые будут искусственной поддержкой его самоуважения. То, что я назову прирастающей эго-идентичностью, приобретает реальную силу лишь благодаря искреннему и последовательному признанию реальных свершений, то есть тех достижений, которые значимы в данной культуре. С другой стороны, если ребенок ощутит, что окружающая его среда пытается радикально лишить его всех форм выражения, которые позволяют ему пройти очередной этап развития, интегрировав его в свою эгоидентичность, он начнет сопротивляться с поразительной силой, присущей животным, которым вдруг пришлось защищать свою жизнь. Без сомнения, в социальных джунглях человеку невозможно чувствовать себя живым, не ощущая своей эго-идентичности. Понять это – значит лучше понять трудности подросткового возраста, особенно присущие тем, у кого никак не получается стать «славным» мальчиком или «милой» девочкой, но кто отчаянно ищет удовлетворяющее чувство принадлежности к чему-либо, в нашей стране – попадая в компании и банды, в других странах – примыкая к массовым движениям.

Таким образом, эго-идентичность развивается из постепенной интеграции всех идентификаций, но здесь, как, впрочем, почти всегда в жизни, целое имеет иное качество, чем простая сумма слагаемых элементов. В благоприятных условиях ядро индивидуальной личности у детей формируется уже в раннем возрасте; часто им приходится защищать его от давления, которое заставило бы их чрезмерно идентифицировать себя с одним из родителей. Очень сложно узнать это от пациентов, поскольку невротическое эго по определению является жертвой чрезмерной идентификации и дефектной идентификации с эмоционально неустойчивыми родителями – обстоятельство, которое разделяет маленькую личность как с ее формирующейся идентичностью, так и с окружающей ее средой. Однако мы можем проанализировать это на примере детей этнической группы американских индейцев, которые с успехом выходят из ярко выраженной и руководимой стадии автономии и вступают в самую решающую стадию американского детства: стадию инициативы и предприимчивости.

Опыт раннего детства у меньшинств, подвергшихся американизации в меньшей степени (негры, индийцы, мексиканцы и некоторые группы европейцев), часто оказывается более благоприятным и чувственным. У них кризис настает, когда их родители и наставники теряют доверие к самим себе и внезапно корректируют их опыт и жестко прерывают его последовательность, пытаясь соответствовать туманному, но всепроникающему англосаксонскому идеалу; или, конечно же, тогда, когда сами дети учатся отмежевываться от своих чувствительных и чересчур заботливых матерей как от искушения и помехи на пути формирования американской личности.

В целом можно сказать, что американская школа успешно справляется с задачей обучения детей дошкольного и младшего школьного возраста в духе самостоятельности и инициативности. Дети данных возрастных групп замечательно свободны от предрассудков и предвзятости, они растут и учатся, получая удовольствие, формируя новые связи с миром за пределами своей семьи. Формированию у них чувства неполноценности должна быть противопоставлена надежда на «объединение в деятельности», на равенство со всеми теми, кто всей душой стремится овладеть теми же навыками и знаниями. С другой стороны, сегодня индивидуальный успех многих чрезвычайно мотивированных детей самого разного происхождения и, возможно, различного уровня одаренности сталкивается с тем, что является потрясением для американского подростка: происходит стандартизация личности при нетерпимости к «инаковости».

Формирующаяся эго-идентичность, таким образом, соединяет стадии раннего детства, когда телу и образу родителей придается особый смысл, когда многообразие социальных ролей становится доступным и все более привлекательным. Крепкая эго-идентичность не может начать существовать без доверия первой оральной стадии; формирование ее не может быть завершено без перспективы самоосуществления, которая входит в жизнь ребенка с доминирующими образами взрослых и на каждом этапе придает силу крепнущему эго.

2

Опасность на этой стадии представляет размывание идентичности, ее диффузия. Биф в пьесе «Смерть коммивояжера» Артура Миллера выразил это так: «Я не могу ни за что зацепиться, мама. Я не могу найти свою дорогу». Там, где эта дилемма находит плодородную почву в виде предшествующего сомнения в этнической и сексуальной идентичности, нередки правонарушения и психотические инциденты. Молодые люди, оказавшиеся в тупике из-за роли, навязанной им безжалостной стандартизацией американской подростковой жизни, один за другим пытаются убежать от нее в той или иной форме; бросают школу и работу; развлекаются ночи напролет или впадают в странное настроение, отгораживаясь от всех. Для такого нарушителя необходимостью, а порой единственным спасением становится отказ старых друзей, советчиков, юридических лиц и дальше клеить на него ярлыки патологической личности и социальные штампы, игнорирующие особые динамические параметры периода полового созревания. Если диагноз поставлен правильно и правильно подобрано лечение, инциденты, которые представляются психотическими и преступными, в отроческий период не имеют столь фатального значения, как на других этапах. Между тем многие подростки, осознав, что власть относится к ним как к «лоботрясам», «типчикам» и «сбившимся с пути», воспринимают это как призыв стать именно такими.

Молодых людей главным образом тревожит неспособность определиться с профессиональной идентичностью. Чтобы не растерять себя, некоторые из них усиленно, почти до полной потери собственной идентичности, идентифицируют себя с героями группировок и толпы. Одновременно они полностью замыкаются в своем кругу, становятся нетерпимыми и жестокими в неприятии тех, кто отличается цветом кожи, культурной принадлежностью, вкусами и талантами, манерой поведения и одеждой; последнее часто становится важным знаком принадлежности или непринадлежности к группе. Важно понимать (что не означает принимать или разделять) такую нетерпимость как необходимую защиту против чувства диффузии идентичности, которое неизбежно возникает в тот период жизни, когда тело радикально меняется в пропорциях, когда генитальное созревание владеет телом, воображением и всеми стремлениями, когда приближается момент интимной близости с другим полом и иногда навязывается молодому человеку, когда жизненная дорога раскидывает перед ним самые разные, часто конфликтующие между собой возможности и варианты, из которых приходится выбирать. Подростки помогают друг другу пройти через этот некомфортный период, объединяясь в компании, подстраиваясь под стереотипы и идеалы и подводя под стереотипы своих врагов.

Становится ясна та привлекательность, которую имеют простые и жестокие тоталитарные доктрины для умов молодых людей в странах и классах, потерявших или теряющих свою коллективную идентичность (феодальную, аграрную, национальную и так далее) во времена всемирной индустриализации, эмансипации и широких многосторонних связей. Динамическое качество бурного подросткового возраста в патриархальных и аграрных странах (странах, которые оказались перед лицом наиболее радикальных перемен политической структуры и экономики) объясняет тот факт, что их молодое поколение нашло для себя в простых тоталитарных расовых, классовых и национальных доктринах убедительные и удовлетворительные идентичности. Несмотря на то что нам приходится вести войны против лидеров этих доктрин, перед нами также стоит задача восстановить мир в душах этих неумолимых молодых людей. Мы способны убедительно продемонстрировать им (своей жизнью) демократическую идентичность, которая может быть одновременно и сильной, и толерантной, благоразумной и от этого не менее решительной.

Важно, чтобы это делалось не через насаждение вербальных стереотипов и запретов, а через понимание и руководство. Сложно быть терпимым, если в глубине души ты не вполне уверен, что ты мужчина (или женщина), что ты вырастешь и будешь привлекательным, что сможешь управлять своими стремлениями, что ты действительно знаешь, кто ты на самом деле[17]; если не знаешь, кем хочешь быть, как ты выглядишь в глазах других, как принимать верные решения и не ошибиться раз и навсегда в друзьях, сексуальном партнере, лидере или в выборе карьеры. Демократия в такой стране, как Америка, рождает особые проблемы, требуя от человека быть самостоятельной личностью, всегда готовой ухватиться за шанс и адаптироваться к любым взлетам и падениям, к миру и войне, к миграции и осмысленной оседлой жизни. Тем более наша демократия должна предоставить подростку идеалы, которые будут одинаково ценны для молодых людей любого происхождения и которые будут поддерживать идею автономии в форме независимости и инициативы в форме предприимчивости. Это непростая задача в условиях усложнения и централизации систем экономической и политической организации, систем, которые, будучи ориентированными на войну, автоматически должны отказаться от «обязанной всем самим себе» идентичности миллионов индивидов, направив их туда, где они больше всего нужны системе. Молодым американцам это сложно принять, поскольку все их воспитание, то есть развитие здоровой идентичности, зависит от определенной свободы выбора, определенной надежды на индивидуальный шанс убежденности в свободе самоопределения.

Мы говорим здесь не только о больших привилегиях и высоких идеалах, но и о психологически необходимых вещах. С точки зрения психологии постепенное приращение эго-идентичности есть единственное средство против анархии стремлений, а также от автократии совести, то есть сверхсовестливости, которая у взрослого является внутренним отзвуком его прошлого неравенства в отношении родителя. Всякая потеря чувства идентичности возвращает личность к конфликтам ее детства, что можно было наблюдать во время Второй мировой войны, когда многие мужчины и женщины не выдерживали радикального перелома своей карьеры и тягот войны. Наши противники, казалось, знали об этом. Эти условия сыграли для них роль психологического оружия и позволили им насаждать в мире свою доктрину и формировать простую, но от этого не менее эффективную идентичность классовой вражды и национализма. Возможно, они понимали, что психология, как и экономика свободного предпринимательства и самоопределения в условиях долгой, выматывающей холодной или вялотекущей войны, способны проявлять гибкость лишь до некой точки разлома. Поэтому наш долг – приложить все усилия, чтобы предоставить нашим молодым мужчинам и женщинам реальные и надежные возможности для того, чтобы они могли вновь посвятить себя той жизни, к которой их подготовила история их страны и собственное детство. Среди всех задач национальной обороны эта задача не должна быть забыта.

Я уже ссылался на связь проблемы доверия и вопросов взрослой веры, проблемы автономии и вопросов независимости взрослой личности в работе и гражданской жизни. Я указывал на связь между чувством инициативности и видами предприимчивости, санкционированными экономической системой, а также между чувством предпринимательства и технологией культуры. В поисках социальных ценностей, на которые ориентируется идентичность, человек сталкивается с проблемой аристократии – слово, которое в самом широком смысле ассоциируется с правлением лучших людей и убеждением, что это правление способствует утверждению лучшего в человеке. От опасности впасть в цинизм или апатию молодых людей может уберечь убежденность в том, что добившиеся успеха обязывают других стать лучше; другими словами, они олицетворяют собой идеалы нации. Однако в нашей стране, как и в любой другой, перед глазами молодежи немало примеров успешных людей, боссов, которые являются циничными представителями безличной машины, выкормленными ею же. В нашей культуре, всегда превозносившей ценность человека, достигшего всего собственными силами, особая опасность исходит из идеи синтетической личности: ты тот, кем предстаешь перед другими, или ты то, что ты можешь купить. Этой опасности способна противостоять лишь такая система образования, которая транслирует ценности и цели, решительно устремленные за пределы простого «функционирования» и «достижения стандарта».

Три стадии развития взрослой личности

Интимность и дистанцирование и замкнутость на себе

Когда заканчивается детство и отрочество, жизнь, как говорится, только начинается: под жизнью все мы понимаем работу или обучение профессии, общение с противоположным полом, со временем брак, построение собственной семьи. Однако по-настоящему интимная близость с противоположным полом (или, собственно говоря, с любым другим человеком или даже с самим собой) возможна после того, как сформируется адекватное чувство идентичности. Сексуальная близость – лишь часть того, что я имею в виду; очевидно, что сексуальная близость часто опережает способность выстраивать настоящую взаимную психологическую близость с другой личностью. Молодой человек, который не уверен в своей идентичности, уходит от межличностной близости; но чем более он становится уверенным в самом себе, тем больше он ищет ее в формах дружбы, конфликта, лидерства, любви и созидания. Существует род подростковой привязанности между мальчиком и девочкой, которую часто ошибочно принимают за чисто сексуальное влечение или любовь. За исключением тех мест, где традиции требуют проявления гетеросексуального поведения, такие привязанности часто связаны с попыткой определиться со своей идентичностью путем многократного проговаривания вещей, признаний того, что ты чувствуешь, что, как тебе кажется, чувствуют другие, обсуждения планов, желаний, ожиданий. Если молодому человеку не удается реализовать такую интимную, по сути, связь с другими людьми – а я бы добавил, и с его собственными внутренними ресурсами, – в позднем отрочестве или на ранних этапах взрослой жизни он может уйти в себя и в лучшем случае вступить в высокой степени стереотипные и формальные межличностные отношения (формальные в смысле отсутствия спонтанности, теплоты, настоящего товарищества), или же он будет совершать все новые попытки и терпеть неудачу за неудачей. К сожалению, многие молодые люди вступают в брак именно в таких обстоятельствах – в надежде найти себя в другом человеке. Увы, обязательство вести себя определенным образом, быть супругом или родителем, взятое на себя слишком рано, не помогает им завершить работу над собой. Очевидно, что и смена партнера редко бывает решением этой задачи, однако с этим иногда приходит мудрость и понимание того, что достичь единства двух человек можно, лишь став самим собой.

Противоположностью близости является дистанцирование: готовность отвергнуть, изолировать и, если необходимо, разрушить те силы и тех людей, чья сущность представляется опасной по отношению к собственной. Эта более зрелая и более эффективная форма отвержения (она встречается и эксплуатируется в политике и в войнах), вырастающая из слепых предрассудков, которые в период борьбы за идентичность заставляют строго развести знакомое и чужеродное. Сначала близкие, конкурентные или конфликтные отношения устанавливаются с людьми того же склада и направляются против них. Постепенно происходит поляризация по линиям конкурентного конфликта, сексуального влечения и различных форм агрессивного поведения.

Фрейда однажды спросили, что, по его мнению, нужно нормальному человеку, чтобы быть успешным. Тот, кто задавал вопрос, ожидал сложного, «глубокого» ответа. Однако Фрейд ответил просто: lieben und arbeiten («любить и работать»). Можно положиться на эту простую формулу; она глубже, чем кажется на первый взгляд. Потому что когда Фрейд говорит «любить», он имеет в виду не только генитальную любовь, но великодушие; когда же он говорит «любить и работать», он имеет в виду общую продуктивность работы, которая не забирает у индивидуума его право и способность быть сексуальным и любящим.

Психоанализ говорит о генитальности как об одной из главных характеристик здоровой личности. Генитальность есть способность формировать оргастическую потенцию по отношению к любимому партнеру противоположного пола. Оргастическая потенция здесь обозначает не высвобождение продуктов секса в понимании Кинси, но гетеросексуальную взаимность, полную генитальную чувствительность и избавление всего организма от напряжения. Это достаточно конкретное описание процесса, который на самом деле нами еще не понят. Но идея ясна: опыт оргазма как высшей точки взаимности представляет собой абсолют взаимного регулирования сложных паттернов и в некотором роде усмирения потенциального гнева, вызываемого ежедневной демонстрацией противоположности мужского и женского, факта и фантазии, любви и ненависти, работы и игры. Удовлетворительные отношения избавляют сексуальность от одержимости и чрезмерно садистического контроля. Однако психиатрия сталкивается с внутренними предрассудками и ситуационными ограничениями у той части населения, чье ощущение идентичности базируется на полном подчинении сексуальности и чувственности такой жизни, в которой главное – работа, долг, борьба. Лишь последовательное и откровенное обсуждение позволит разглядеть все опасности, которые таят в себе как стереотипы традиций, так и внезапные или чисто поверхностные перемены.

Генеративность и стагнация

Проблема генитальности очень близко связана с седьмым критерием ментального здоровья, а именно с родительством. Сексуальные партнеры, которые обнаружили в своих отношениях истинную генитальность или находятся на пути к этому открытию, скоро захотят (если, конечно, сформируются предпосылки для реализации этого желания) соединить свои личности и энергии, произведя общее потомство и приняв на себя заботу о нем. Глубокие предпосылки, лежащие в основе этого желания, я назвал генеративностью, поскольку они относятся к производству (с участием генитальности и генов) следующего поколения. Этот термин, не такой модный, как «созидание» или «продуктивность», как мне представляется, вполне передает нужную идею[18]. Генеративность – это, прежде всего, интерес к появлению и воспитанию следующего поколения, хотя есть люди, которые по несчастью или в результате одаренности или таланта в иных сферах не реализуют это стремление, но направляют его в формы альтруистического служения или творчества, которые растворяют в себе стремление к родительской ответственности. Главное – осознать, что это одна из стадий роста здоровой личности и что там, где такого приращения не случится, произойдет регрессия от генеративности к обсессивной потребности в псевдоблизости, часто сопровождающейся общим ощущением застоя и обеднением межличностных отношений. Тот, кто так и не вошел в стадию генеративности, часто начинает относиться к себе как к собственному и единственному ребенку. Один факт появления детей или желания их иметь сам по себе не указывает на генеративность. Как мне видится, большинство молодых родителей, воспитывающих детей, входят в эту стадию с задержкой или вовсе не способны пока этого сделать. Причины задержки часто обнаруживаются во впечатлениях раннего детства; в дефектной идентификации с родителями; в чрезмерной любви к себе, развившейся на основе формирования личности, добившейся всего тяжелым трудом; и наконец (здесь мы возвращаемся к началу), в отсутствии некоторой уверенности, «веры в род человеческий», доверия к сообществу, проявлением которого будет рождение ребенка.

Цельность, отчаяние и отвращение

Только тот, кто так или иначе берет на себя заботу о вещах и людях, кто адаптировался к взлетам и падениям, став по необходимости создателем других существ и генератором вещей и идей, – тот может взрастить плод, проведя его через все семь стадий. Я не знаю лучшего слова для этого качества личности, чем цельность. В отсутствие четкого определения я лишь укажу на несколько атрибутов этого состояния духа. Это принятие как должного своего собственного и единственного цикла жизни и важных для него людей и недопущение никаких случайных замещений. Это означает и новую, другую любовь к родителям, свободную от желания, чтобы они были другими, принятие того факта, что твоя жизнь – это твоя собственная ответственность. Это чувство сродства с мужчинами и женщинами других времен и других занятий, которые создали порядки, объекты и слова, выражающие человеческое достоинство и любовь. Осознавая относительность того или иного образа жизни, придающего смысл человеческим устремлениям, цельная личность готова защищать достоинство своего собственного образа жизни от всяческих физических и экономических угроз. Такой человек понимает, что индивидуальная жизнь есть случайное совпадение одного-единственного жизненного цикла с уникальным фрагментом истории и что все взлеты и падения человечества – это единое целое, частью которого он является.

Это отправная точка для поиска определения цельности, основанного на клиническом и антропологическом опыте. С этой точки я призываю читателей и исследователей искать свою формулу того, что я наметил здесь в общих чертах. Можно добавить, что в клиническом отношении отсутствие или недостаток благоприобретаемой цельности эго отмечено отчаянием и подсознательным страхом смерти: человек не может принять то, что один-единственный жизненный цикл и есть высшая доступная ему форма жизни. Отчаяние выражает ощущение краткости времени, которого слишком мало для попыток начать новую жизнь и найти другие пути к цельности. Оно часто прячется за завесой отвращения, мизантропии, хронического презрительного недовольства в отношении конкретных институтов и людей. Такое недовольство и отвращение, не будучи компенсированными конструктивными идеями и сотрудничеством с другими людьми, лишь обозначают неуважение индивидуума к самому себе. Цельность эго, таким образом, подразумевает эмоциональную интеграцию, допускающую участие в форме подчинения, а также принятие на себя ответственности и роли лидера: и то и другое приобретается и практикуется в религии и политике, в экономике и технологиях, в аристократическом образе жизни, в искусстве и науках.

Заключение

Здесь я подошел близко к границам (многие бы сказали, что я уже давно и неоднократно пересек их), которые разделяют психологию и этику. Но, говоря о том, что родители, учителя, врачи должны научиться обсуждать вопросы человеческих отношений и общественной жизни, если хотят понять потребности и проблемы детского развития, я лишь настаиваю на некоторых базовых психологических выводах, которые постараюсь сформулировать в заключение.

В последние несколько десятилетий мы узнали больше о развитии и росте личности и ее мотивации (особенно подсознательной мотивации), чем за всю предшествующую историю человечества (я не говорю, безусловно, о мудрости, скрытой на страницах Библии или произведений Шекспира). Все больше людей приходит к выводу, что ребенок и даже младенец – возможно, даже эмбрион – чутко откликаются на качество окружающей среды, в которой растут. Дети ощущают напряжение, недостаток безопасности, родительский гнев, даже если они не понимают причин или видят только внешние проявления. Поэтому детей нельзя обмануть. Тем не менее внезапность происходящих изменений часто не позволяет легко решить вопрос, нужно ли противиться таким изменениям или можно надеяться на то, что человек сам сделает что-то, что эти условия улучшит или стабилизирует. Это сложный вопрос. Вопрос этот труден еще и потому, что в меняющемся мире мы ищем – должны искать – новые пути. В воспитании детей это терпимость и ориентация на личность. Для родителей это довольно тревожный путь, потому что мир полон опасностей (современная психиатрия настойчиво предупреждает об этом) и нельзя ни на минуту ослабить внимание. Я также вижу множество угроз, но и множество конструктивных направлений деятельности. Осваивая вождение, человек должен научиться видеть все, что может произойти на дороге, то есть слышать, видеть на дороге и считывать с приборной панели сигналы, предупреждающие об опасности. Когда он пройдет эту стадию обучения, перерастет ее, он будет автоматически реагировать на знаки, говорящие ему о проблемах с механикой или о дорожных преградах, и сможет спокойно наслаждаться скоростью и дорогой.

Мы несемся вперед и боремся за новый мир, в котором, возможно, взрастут плоды демократии. Но если мы хотим сделать мир безопасным для демократии, мы должны первым делом сделать демократию безопасной для здоровья детей. Чтобы победить существующие в мире автократию, эксплуатацию и неравенство, мы прежде всего должны осознать, что первое неравенство, с которым мы сталкиваемся в жизни, это неравенство ребенка и взрослого. Длительность периода детства в жизни человека дает возможность родителям и школьным учителям принять личность ребенка и поверить ей, помочь стать дисциплинированной и человечной в лучшем известном нам смысле. Надо помнить, что ребенка обуревают смертельные страхи и сопровождает ощущение небезопасности, и если дать этим чувствам разрастись сверх меры, то они останутся с ним в его взрослой жизни в форме неопределенной тревожности. Эта общая тревожность проявится в напряженности личной, политической и даже международной жизни. Длительность детского периода подвергает взрослых искушению безответственно и часто жестоко эксплуатировать детскую зависимость. Мы заставляем детей расплачиваться за психологические долги других людей; превращаем их в жертвы напряжения, которое не исправили или не осмелились исправить в себе или окружающей нас обстановке. Мы сумели отказаться от детского труда и не нагружаем растущий организм ребенка; теперь мы должны научиться не ломать его растущий дух, не делать его жертвой наших собственных страхов. Если мы научимся разрешать детям жить по-настоящему, это и будет план их жизненного роста.

3. Проблема эго-идентичности[19]

Во многих работах (Erikson, 1946, 1950a, 1950b, 1951a) я использую термин «эго-идентичность» для обозначения определенных качеств общего характера, которые индивид приобретает к концу подросткового периода на основании всего своего опыта, предшествовавшего переходу в новый возраст и служившего подготовкой к задачам взрослой жизни. В моем случае этот термин отражает дилемму психоаналитика, которого к новой концепции привели не теоретические рассуждения, а скорее его клинический опыт, распространенный на другие области (социальную антропологию и сравнительное образование). Справедливо ожидать, что и клиническая работа выиграет от такого симбиоза. В последнее время клиническая практика оправдывает эти мои ожидания. Поэтому я с благодарностью принял представившуюся мне возможность[20] вновь сформулировать и рассмотреть проблему идентичности. В настоящей статье объединены оба упомянутых материала. Перед нами стоит вопрос о том, является ли концепция идентичности психосоциальной или она заслуживает рассмотрения лишь в рамках психоаналитической теории эго.

Сначала несколько слов о термине «идентичность». Насколько я знаю, Фрейд использовал его лишь однажды и совершенно случайно, при этом в некой психосоциальной коннотации. Это случилось тогда, когда он попытался сформулировать свою связь с еврейским народом и упомянул «внутреннюю идентичность»[21], которая в меньшей степени базируется на расе или религии, чем на внутренней готовности жить в оппозиции, на простой свободе от предрассудков, которые сужают возможности интеллекта. В этом случае термин «идентичность» указывает на связь индивидуума с уникальными ценностями, взлелеянными уникальной историей его народа. Кроме того, он также соотносится с краеугольным камнем в уникальном развитии данной личности: важность темы «честного наблюдения ценой профессиональной изоляции» играла центральную роль в жизни Фрейда (Erikson, 1954). Здесь речь идет об идентичности чего-либо, лежащего в основе личности, с неким сущностным аспектом внутреннего коллективного наследия; молодой человек должен научиться быть в наибольшей степени самим собой в том, в чем он более всего значим для других – тех других, кто более всего важен для него самого. Термин «идентичность» выражает эту взаимную связь в том смысле, что он подразумевает и устойчивую тождественность самому себе (самотождественность), и устойчивую тождественность базовому характеру других людей.

Я могу попытаться прояснить вопрос о том, чем является идентичность, лишь рассмотрев предмет с различных точек зрения – биографической, патографической и теоретической; а также заставив термин «идентичность» прозвучать в различных коннотациях. В одном случае он указывает на сознаваемое чувство личной идентичности; во втором – на подсознательное стремление к последовательному индивидуальному характеру; в третьем – это критерий незаметно происходящего синтеза эго; и наконец, это также внутренняя солидарность с коллективными идеалами и коллективной идентичностью. В некоторых случаях употребление этого термина является упрощенным и наивным; в других он неопределенно связан с существующими концепциями психоанализа и социологии. Если даже моя попытка не помогла прояснить содержание понятия, она, по крайней мере, обозначила проблему и точку зрения, с которой к ней следует подходить.

Я же начну с одного экстремального аспекта, обратившись к биографии выдающейся личности – человека, который сам сформировал собственную всемирную публичную идентичность в работе над своими литературными шедеврами.

Дж. Б. Ш. (70 лет) – о Джордже Бернарде Шоу (20 лет)

Когда знаменитому Джорджу Бернарду Шоу было семьдесят, его попросили подготовить предисловие к одному потерпевшему неудачу труду, который он написал, когда ему было едва за двадцать, а именно к двум томам прозы, так и не увидевшим свет. Как можно было ожидать, Шоу не преминул поиронизировать над своим ранним творчеством. Благодаря этому предисловию мы имеем подробнейший анализ личности юного Шоу. Он не был особенно шутлив, когда говорил о своих молодых годах, и его рассуждения можно назвать серьезным психологическим достижением. Уже в том, как в своем рассказе он то скользит по поверхности, то погружает читателя в самые глубины, чувствуется отпечаток его личности. Я осмелюсь цитировать его здесь для своих целей лишь в надежде, что заинтересую читателя, который захочет прочитать эти заметки от начала до конца (Shaw, 1952).

Дж. Б. Ш. (именно такой была его публичная идентичность, которая стала одним из его шедевров) описывает молодого Шоу как «существо несносное, в больших дозах невыносимое», которое не замедлит высказать свое чудовищное мнение, но внутренне «страдает… от собственной трусости и стыда». «Правда состоит в том, – пишет он, – что поначалу, войдя в общество, молодой человек оказывается в фальшивом положении, но ровно до тех пор, пока не осознает своих возможностей и не обратит их против своих соседей. Его бесконечно мучает собственное несовершенство; и все-таки он досаждает другим своим высокомерием. Это несоответствие может разрешиться лишь признанным успехом или полным провалом. Каждый чувствует себя здесь не в своей тарелке, пока все-таки не займет естественное для себя положение, выше или ниже того, что полагается ему по праву рождения». Однако Шоу не был бы Шоу, если бы не сделал для себя исключение из этого универсального правила: «Отыскать свое место бывает весьма затруднительно по той причине, что в заурядном обществе нет места незаурядной личности», – добавляет он.

Шоу описывает кризис (который мы бы обозначили как кризис идентичности), пережитый им в возрасте двадцати лет. Надо заметить, что этот кризис не был вызван одним лишь отсутствием успеха или непониманием своей роли, но в значительной степени двумя этими обстоятельствами: «Несмотря на свои настроения, я преуспел, обнаружив, к собственному ужасу, что его величество бизнес вместо того, чтобы выплюнуть меня как бесполезного самозванца, сжимал вокруг меня свои тиски и не был намерен выпускать на свободу. Представьте себе двадцатилетнего клерка, который ненавидит свою работу так, как только может ненавидеть разумный человек любое дело, от которого не в состоянии избавиться. В марте 1876-го мое терпение лопнуло…» «Избавиться» означало бросить семью, друзей, бизнес, Ирландию и избежать опасности добиться успеха, не сформировав идентичность, успеха, не равнозначного «чудовищности <…> подсознательных амбиций». Шоу сам продлил для себя то состояние между юностью и взрослой жизнью, которое мы называем психосоциальным мораторием. Он пишет: «Уезжая из своего родного города, я оставил позади этот период и не общался с людьми своего возраста до тех пор, пока, после восьми лет такого одиночества, я не втянулся в возрожденное социалистическое движение начала восьмидесятых и оказался среди англичан, бесконечно серьезных, гневно ополчившихся против всего существующего, фундаментальнейшего зла всего мира». В то же время он пытается избегать открывающихся для него возможностей, чувствуя, что «за убеждением, что они не могут привести туда, куда я хочу, скрывается смутный страх перед тем, что они приведут меня туда, куда я не хочу». Эта профессиональная часть моратория усиливалась интеллектуальной составляющей: «Я не могу учиться чему-то, что меня не интересует. Моя память избирательна; она отвергала и отбирала, и этот отбор не был академическим. Я поздравляю себя с этим; потому что я твердо уверен, что всякая противоестественная активность так же вредна мозгу, как и телу… Цивилизация навсегда навредила себе, дав правящим классам так называемое среднее образование…».

Шоу делает то, что доставляет ему удовольствие: он учится и пишет, и именно тогда появляются замечательные произведения замечательной личности. Ему удалось избавиться от одного вида работы, не потеряв привычки к труду: «Мое конторское обучение сохранило во мне привычку заниматься чем-либо регулярно и ежедневно. Это фундаментальное правило: работа, противопоставленная лени. Я знал, что иначе я никогда не напишу книгу. Я покупал на шесть пенсов белой чертежной бумаги, сворачивал ее в четверть и заставлял себя писать по пять страниц в день, шел ли дождь или светило солнце, чувствовал ли я скуку или вдохновение. Много во мне оставалось от школьника и клерка, так что если мои пять страниц заканчивались на середине предложения, то дописывал я его уже на следующий день. С другой стороны, если я пропускал день, назавтра я нагонял, выполняя двойной урок. Действуя по этому плану, я создал пять романов за пять лет. Таким было мое профессиональное ученичество…» Мы можем добавить, что эти первые пять романов за пятьдесят лет так и не были напечатаны; но, работая над ними, Шоу учился терпению и оттачивал писательское мастерство. Насколько важна была первоначальная ритуализация рабочей жизни для внутренней защиты молодого человека, можно видеть из одного случайного (заключенного в скобки) замечания, когда он с большой иронией, лукавя, говорит о своей психологической интуиции: «Я развивался вопреки гравитации, много работал благодаря приобретенной привычке в любой момент останавливать работу (я работаю так, как пил мой папаша)[22]. Таким образом, Шоу указывает на комбинацию привычки и компульсивности, которые мы считаем основой формирования серьезной патологии в позднем подростковом возрасте и успешности почти взрослого молодого человека.

«Питейный невроз» отца Шоу описывает в деталях и видит в нем один из источников своего колючего юмора. Отец «должен был стать или семейной трагедией, или семейной шуткой». Выпив лишнего, он не становился компанейским хвастливым забиякой, но, «в душе трезвенник, преисполнялся, стоило ему пропустить рюмку, стыда и угрызений совести» и становился совершенно непереносим. «Шутил он обычно на серьезные, значительные темы и тем самым как бы “снижал” их своим смехом. Что до меня, я никогда сознательно не стремился в своих произведениях к такого рода “снижениям”: этот юмор выходил у меня сам собой, и, безусловно, существует какая-то связь между заливистым хохотом моего отца и успехом моих комедий… Его удовольствие зависело от эффекта, который производили его шутки на наше ощущение святости (того или иного вопроса)… Какое-то провидение есть в этом, потому что сам я пришел к религии, отказавшись от всех фактических и фиктивных ее элементов как ненужных и абсурдных».

Более подсознательный уровень эдиповой трагедии Шоу представлен – с неким фантазийным символизмом – тем, что выглядит она как замаскированное воспоминание о бессилии отца: «Мальчик, который видит своего “папашу” с кое-как завернутым гусем под мышкой с одной стороны и ветчиной – в том же состоянии – с другой (приобретенными в бог знает откуда взявшемся ощущении праздника), бодающегося с садовой оградой в уверенности, что он пытается зайти в ворота, и превращающего свой цилиндр в гармошку, вместо того чтобы умирать от стыда и страха из-за устроенной отцом сцены, валится от смеха (разделяемого раскатисто хохочущим братом матери) и уже не может прийти на помощь цилиндру и в полной сохранности доставить до места его носителя, уж точно не тот, кто станет делать трагедию из шутки, он превратит трагедию в шутку. Если вы никак не можете избавиться от семейных скелетов в шкафу, попробуйте научить их танцевать». Очевидно, что анализ психосексуальных элементов в идентичности Шоу указал бы на их сильную связь с этим воспоминанием.

Шоу объясняет падение своего отца, блестяще анализируя социоэкономические обстоятельства того времени. «Отец был троюродным братом баронета, а мать – дочерью деревенского джентльмена, для которого выходом из трудных ситуаций служили закладные. Вот что для меня бедность». Отец был «младшим сыном младшего сына младшего сына», то есть за душой у него не было ничего, как не было и у его отца. При этом Шоу замечает: «Сказать, что отцу было не по карману дать мне университетское образование, – такая же нелепость, как допустить, будто ему было не по средствам пить, а мне – стать писателем».

Свою мать он вспоминает по «одному или двум редким, но замечательным случаям, когда она мазала мне маслом хлеб. Она мазала его толстым слоем, а не слегка коснувшись ножом». Однако большую часть времени, говорит он уже серьезно, она едва «воспринимала меня как естественный и привычный феномен, принимая как должное, что я делаю то, что делаю». Видимо, в такой безличности было нечто умиротворяющее, потому что «называя все своими именами, я должен был бы сказать, что она была худшей матерью, какую только можно представить, всегда, однако, признавая тот факт, что она была в принципе неспособна причинить зло ребенку, животному, цветку, кому-то или чему-то». Была ли это материнская любовь или воспитание? На это Шоу отвечает сам себе: «Я был дурно воспитан оттого, что слишком хорошо была воспитана моя мать… В своей праведной ненависти к… ограничениям и тирании, нагоняям, угрозам и наказаниям, от которых она натерпелась в детстве… она дошла до такого отрицания, в котором, не зная никакой достойной замены, она сносила царившую дома анархию как естественный ход вещей… А вообще это была тонко чувствующая, лишенная иллюзий натура… жестоко страдавшая и разочаровавшаяся в безнадежном муже и трех неинтересных ей детях, слишком взрослых, чтобы их можно было ласкать, как зверушек и птичек, которых она обожала, и терпевшая унизительно малые доходы моего отца».

В действительности у Шоу было три родителя – третьим был человек по фамилии Ли (для него Шоу находит эпитеты «блистательный», «пылкий», «притягательный»), который давал уроки пения матери писателя, изменив всю жизнь семейства и идеалы самого Шоу: «Несмотря на то что он занял место моего отца как доминирующего фактора в доме, сосредоточив на себе все дела и интересы моей матери, он был настолько глубоко погружен в свои музыкальные дела, что между двумя мужчинами не возникло не только трения, но и какого-то близкого личного общения: вообще никакого неудовольствия… Не переносил он и врачей, а также поражал нас тем, что ел только черный хлеб и спал с открытым окном. И ту и другую привычку я перенял у него на всю жизнь».

Для своих целей я позволю себе извлечь, отобрать, объяснить и назвать три элемента мозаики, из которой сформировалась идентичность Шоу.

Сноб

«От многих таких же английских семей нас отличала способность к иронической драматизации, заставлявшая еще громче грохотать скелеты в шкафах нашего семейства». Шоу признается, что «семейный снобизм сдавал позиции перед напором семейного чувства юмора». С другой стороны, «хотя мою мать нельзя упрекнуть в сознательном снобизме, чувство богоизбранности, которое носила в себе всякая ирландская леди, было непонятно родителям британских предместий, этим снобам (она давала частные уроки музыки в их семьях)». Шоу чувствовал отвращение к проявлениям снобизма, однако в какой-то момент обнаружил, что один из его предков был графом Файфом: «Это было примерно как обнаружить, что происходишь от Шекспира, в которого я еще с колыбели подсознательно решил реинкарнироваться».

Буян

Все свое детство Шоу был погружен в океан музыкальных звуков – в семье играли на тромбоне, офиклеиде, виолончели, арфе и тамбурине – пуще того (или же это было хуже всего), в ней пели. В конце концов, он сам выучился игре на фортепиано и играл громко и пафосно. «Когда я вспоминаю грохот, вой, рев и громовые раскаты, которые обрушивались на нервных соседей в процессе моего обучения, меня охватывает бесполезное уже раскаяние… Я сводил с ума [мать], исполняя свои любимые избранные места из вагнеровского «Кольца», которые в ее представлении должны были звучать “сплошным речитативом”, – она была в ужасе от моей трактовки. Тогда она не жаловалась, но после того, как мы разъехались, призналась, что иногда убегала, чтобы поплакать. Я не могу спокойно вспоминать об этом: если бы я совершил убийство, не думаю, чтобы это так же сильно мучило мою совесть». Однако Шоу не делает окончательного вывода о том, что на самом деле он научился игре на фортепиано, чтобы сравниться со своими музыкальными мучителями. Напротив, он пошел на компромисс, сделавшись музыкальным критиком, то есть тем, кто пишет о звуках, производимых другими. В качестве псевдонима он выбирает «Корно ди Бассетто»: на самом деле, это название инструмента, о котором почти никто не слышал и который звучит так заунывно, что «самому дьяволу не под силу исторгнуть из бассетгорна хоть один искрометный звук». Тем не менее Бассетто сделался блестящим критиком, и более того: «Не могу отрицать того факта, что Бассетто бывал по временам вульгарен; но это не имело значения, если ему удавалось вас рассмешить. Вульгарность – необходимый элемент экипировки писателя; а клоун – это иногда лучшее в цирке».

Дьявол

То, как безусловно одинокий мальчик (чья мать прислушивалась лишь к звукам музыки и музыкантам) стал прибегать к богатому воображению, описано следующим образом: «В детстве я оттачивал литературное мастерство, придумывая молитвы… Они представляли собой художественное произведение, предназначенное для развлечения и умиротворения Всевышнего». В атмосфере непочтительности к делам религиозным, царившей в семье, религиозность Шоу должна была найти точку опоры в самых незыблемых основах, что довольно рано сформировало в нем «интеллектуальную независимость… не расходящуюся с восходящим стремлением к нравственности». В то же время можно догадываться (по некоторым деталям), что в детстве Шоу был настоящим дьяволенком. В любом случае он не чувствовал себя самим собой, когда вел себя хорошо: «В послушного ребенка я тоже играл, потому что, как говорят актеры, “видел себя в этой роли”… Когда же, примерно в 1880 году, Природа наконец закончила мой портрет (до двадцати четырех лет у меня на щеках была еще весьма скудная растительность), вдруг обнаружилось, что у меня вполне демоническая внешность: пушистые усы, косматые брови и раздувающиеся ехидные ноздри оперного дьявола, чьи арии (за авторством Гуно) я напевал еще ребенком, а взгляды стал разделять в отрочестве. Позже я… начал понимать, что наше воображение является для жизни тем же, чем набросок является для картины или для задуманной скульптором статуи».

Так Дж. Б. Ш. более или менее откровенно описывает свой путь. Ему самому казалось, что то, чем он стал в конечном итоге, было дано ему с рождения, как Шекспиру был дан его дар: «Что же касается чтения, то я никак не мог взять в толк, почему она [гувернантка] пристает ко мне с букварем и хрестоматией, если я грамотен от природы, этим навыком я овладел не позже чем у меня прорезались зубы, и читал я всегда так же свободно, как и теперь». Тем не менее перед ним всегда стоял вопрос о выборе профессии: «…когда подрос, мечтал стать оперным певцом, потом – великим живописцем. Я видел себя в мечтах великим композитором. Об одном я не мечтал никогда – стать писателем, ибо писателем я родился. Писательство было для меня чем-то таким же естественным, как вкус воды во рту».

Шоу называет себя также прирожденным коммунистом (поспешим заметить, что его взгляды – это фабианский социализм) и объясняет, какое умиротворение нисходит с принятием того, для чего ты создан; «прирожденный коммунист… видит, что он такое, что такое общество, которое угнетает его. Он излечен от ложного стыда…». Таким образом, из «абсолютного аутсайдера» он постепенно превращается в «посвященного»: «Я был вне общества, вне политики, вне спорта, вне церкви» – но лишь «с точки зрения британского варварства. Когда же речь заходила о музыке, живописи, литературе, науке, я из непосвященного становился посвященным». Все эти особенности он выводит из своего детства, но признает, что проявиться всему этому в полном блеске могла помочь лишь какая-либо «вразумительная теория»: «Если же быть до конца честным, то надо добавить: где бы я ни был, я везде чувствовал себя чужим, своего рода инопланетянином. То ли оттого, что я безумен от рождения, то ли оттого, что, наоборот, излишне нормален, я всю жизнь ощущал себя человеком не от мира сего; уютно я чувствовал себя только в воображаемом мире, непринужденно – только с великими мертвецами. Поэтому, не научись я быть актером, я бы не смог вжиться в самые различные роли, которые мне приходилось играть в жизни: писателя, журналиста, оратора, политика, общественного деятеля, светского льва и так далее. В этом я преуспел лишь позже», – заключает Шоу. Это его заявление само по себе иллюстрирует то легкое отвращение, с которым зрелые люди иногда бросают взгляд назад, на свое юное «я», отвращение, которое для некоторых превращается в убийственное отчаяние и вызывает психосоматические изменения.

Окончание кризиса своей юности Шоу отмечает следующей характеристикой: «Голова у меня работала хорошо, а для того, чтобы способность критически мыслить, помноженная на литературную изобретательность, могла проявиться в полном блеске, мне было необходимо ясное представление о жизни, какая-нибудь вразумительная теория, своего рода религия». Одним предложением старый циник демонстрирует нам, как формируется идентичность. Переведем на язык эго-психологических и психосоциальных понятий: чтобы занять свое место в обществе, человек должен научиться управлять своими не конфликтующими между собой доминирующими способностями, овладеть профессией, обрести безграничный ресурс в виде ответной реакции, наступающей непосредственно при реализации профессиональной деятельности, от профессионального окружения и на основе традиций профессии; и наконец, нужна «вразумительная» теория, объясняющая жизнь, которую старый атеист, до конца верный своей манере шокировать, называет религией. Фабианский социализм, к которому он обратился, является скорее идеологией, о чем мы в общих чертах поговорим в конце данной статьи.

Генетика: идентификация и идентичность

1

Автобиографии экстраординарных (и экстраординарно развитым самовосприятием) людей позволяют заглянуть в глубины формирующейся идентичности. Чтобы обрести отправную точку для поисков ее универсальной генетики, было бы правильным рассматривать это развитие через призму жизненных историй или важных эпизодов из жизни «обыкновенных» людей, чьи жизни не описаны ни в автобиографиях (как в автобиографических заметках Шоу), ни в клинических историях, приведенных, например, в следующей главе. Я не могу, однако, представить здесь подобный материал; напротив, я буду опираться на впечатления, полученные в обыденной жизни, а также в одном из «лонгитюдных» исследований личностного развития детей[23] и еще из коррекционной работы с молодыми людьми, страдающими небольшими нарушениями. Подростковый возраст, отрочество – последняя и заключительная стадия детства. Она может считаться завершенной лишь тогда, когда личность подчинила свои детские идентификации новому типу идентификации, достигнутому через освоение социальной коммуникации и через конкурентное ученичество в среде сверстников. Для этих новых идентификаций больше не характерны ни игривость детства, ни экспериментаторский пыл подростка: строго и неуклонно они подталкивают юную личность к выбору и решениям, которые будут приближать ее к окончательному самоопределению, к необратимой ролевой модели и, таким образом, выбору жизненных обязательств. Задача, которую решает в этот момент молодой человек и окружающее его общество, трудна; выполнение ее требует от разных индивидов в разных обществах разной временной продолжительности, разных усилий, она будет различаться и формой ритуализации подросткового этапа. Индивидуумам требуется – и общество им предлагает – более или менее санкционированный переходный период между детством и взрослой жизнью, институционализированный психосоциальный мораторий, во время которого паттерн «внутренней идентичности» должен более или менее обрести завершение.

Выделяя «латентный период», предшествующий пубертату, психоанализ признает существование определенного психосексуального моратория в развитии – отложенного периода, позволяющего будущей зрелой личности и будущему родителю сначала «пройти школу» (то есть обучение, предусмотренное тем или иным технологическим укладом) и овладеть техническими и социальными основами трудовой деятельности. В рамках теории либидо не удается адекватно охарактеризовать второй период такого моратория, а именно отрочество. Здесь сексуальная зрелость индивида в большей или меньшей степени заторможена в части психосексуальной способности к интимным отношениям и психосоциальной готовности к родительству. Этот период может рассматриваться как психосоциальный мораторий, во время которого индивид, свободно экспериментируя с различными ролями, может найти нишу в каком-то из сегментов своего общества, нишу точно очерченную и вместе с тем словно по волшебству подходящую именно ему. Найдя ее, молодой человек приобретает уверенное ощущение внутренней непрерывности и социальной тождественности, соединяющее его детскую идентичность с тем, чем он становится, и примиряющее его с собственным представлением о самом себе и признанием его в обществе.

Если в дальнейшем мы будем говорить об ответной реакции общества на потребность молодого человека быть «признанным» окружающими его людьми, то будем иметь в виду нечто помимо самого признания его достижений. Для формирования идентичности молодого человека крайне важно получить этот отклик, получить функцию и статус как личности, чей постепенный рост и трансформация значимы для тех, кто начинает обретать смысл для него. Психоанализ пока недостаточно осознал, что такое признание является совершенно необходимой поддержкой эго в специфических задачах юношеского возраста, а именно: поддерживать защиту против многочисленных интенсивных импульсов (уже переместившихся в зрелый генитальный аппарат и развитую мышечную систему); научиться объединять наиважнейшие «бесконфликтные» достижения с трудовыми возможностями; ресинтезировать все детские идентификации уникальным образом, но в соответствии с теми ролями, которые предлагаются достаточно широкой частью общества, будь то соседский квартал, перспективная профессиональная область, объединение единомышленников или же (как в случае с Шоу) «великие мертвецы».

2

С лингвистической и психологической точки зрения идентичность и идентификация имеют общий корень. В таком случае является ли идентичность суммой более ранних идентификаций или же это совершенно иное, дополнительное множество идентификаций?

Если мы согласимся с тем, что идентификации детства (болезненные и противоречивые у наших пациентов) в сумме не равны функционирующей личности, то полезным будет ограниченно рассмотреть идентификацию как механизм, который помогает окончательно сформироваться функционирующей личности. Действительно, мы обычно предполагаем, что задача психотерапии состоит в замене болезненных и неадекватных идентификаций более желательными. Однако, как доказывает каждый проведенный курс лечения, «более желательные» идентификации незаметно подчиняются новому, уникальному гештальту, который выходит за пределы простой суммы своих элементов. На различных стадиях развития дети идентифицируют себя с теми частными аспектами личности взрослого, которые воздействуют на них непосредственно, происходит ли это на самом деле или в их фантазиях. Например, идентификация с родителями сосредоточена на определенных переоцениваемых и неправильно понимаемых частях тела, способностях, ролевых проявлениях. Более того, этим частным аспектам отдается предпочтение не по причине их социальной приемлемости (часто это все что угодно, только не характеристики, позволяющие родителям адаптироваться), а по природе детской фантазии, которая постепенно будет уступать место более реалистическому восприятию социальной действительности. Таким образом, идентичность, фиксируемая в конце подросткового периода, находится над любой другой идентификацией себя с персонажами из прошлого: она включает в себя все значимые идентификации, но она также и меняет их, объединяя в уникальное и более или менее гармоничное целое.

Если, говоря грубо, рассматривать интроекцию-проекцию, идентификацию и формирование идентичности как этапы развития эго и его еще более взрослого взаимодействия с идентичностями детской модели, то логично предположить существование следующего психосоциального графика.

Механизмы интроекции и проекции, составляющие основу более поздних идентификаций, и их относительная интеграция зависят от удовлетворительности взаимности (Erikson, 1950a) между взрослой матерью (или выполняющей ее функцию) и ребенком, на которого направлена материнская забота. Лишь опыт такой взаимности создает для самоощущения полюс безопасности, из которого он осуществляет контакты с другим полюсом: его первыми «объектами» любви.

Судьба детских идентификаций, в свою очередь, зависит от удовлетворительности взаимодействия с надежной и значимой иерархией ролей, исполняемых представителями нескольких поколений, живущих вместе как семья.

Формирование идентичности начинается там, где заканчивается множественная идентификация. Идентичность возникает в результате избирательного отрицания и взаимной ассимиляции идентификаций детства и их поглощения новой конфигурацией, которая, в свою очередь, зависит от процесса, посредством которого общество (часто через подобщества) идентифицирует молодую личность, признавая ее тем, кто должен был стать таким, какой он есть, и кто, будучи тем, кем является, принимается как должное. Общество, не без некоторого первоначального недоверия, признает индивида (в более или менее институционализированной форме) и демонстрирует удивление и удовольствие, знакомясь с вновь рожденной личностью. В то же время общество чувствует себя «признанным» личностью, которой важно получить его признание; равным образом общество может почувствовать себя оскорбленным, будучи отвергнутым личностью, которая не проявляет в нем заинтересованности, и отомстить ей.

3

Несмотря на ярко выраженный кризис идентичности, наступающий в конце подросткового периода, формирование идентичности не начинается и не заканчивается вместе с этой стадией: напротив, развитие эго не прекращается на протяжении всей жизни, большей частью помимо сознания индивида и его общества. Корни этого процесса – в самом начале самораспознавания; в самых первых улыбках младенца, посылаемых матери, есть что-то подобное самореализации в сочетании со взаимным признанием.

На протяжении всего детства происходят временные кристаллизации, которые заставляют личность ощущать и верить (начиная с наиболее осознаваемых аспектов), что она приблизительно знает, кем является, – чтобы вскоре обнаружить, что такая самоуверенность вновь и вновь рушится с каждым скачком в психосоциальном развитии (Benedict, 1938). Примером такого скачка служит разрыв между требованиями, предъявляемыми окружением маленькому мальчику, и требованиями к «большому мальчику», который удивлен тем, почему его сначала уверили, что он такой замечательный, а теперь заставляют сменить этот не требующий от него усилий статус на особые обязанности кого-то, кто «уже большой». Эти разрывы могут привести к кризису и потребовать решительного и стратегического изменения паттерна деятельности, а одновременно с этим – компромисса, который можно было бы компенсировать путем последовательного приращения ощущения социальной значимости. Милый, хороший или плохой мальчик, который стал усердным, вежливым или задиристым большим мальчиком, должен иметь возможность – или должен получить ее – соединить оба этих набора ценностей в одной признанной личности, которая разрешит ему в работе и игре, в официальной обстановке и интимном кругу вести себя не только как «большой мальчик», но и как малыш.

Сообщество поддерживает такое развитие в той степени, в какой позволяет ребенку на каждом этапе сориентироваться в отношении плана жизни с его иерархией ролей, представленных персонажами разного возраста. В семье, среди соседей, в школе происходят контакты и эксперименты с идентификацией себя с детьми более младшего и старшего возраста, с молодыми и старыми взрослыми людьми. Таким образом, через череду многочисленных последовательных и пробных идентификаций ребенок еще на раннем этапе начинает строить предположения, каково это – быть старше или быть младше, – ожидания, которые сами по себе станут частью его идентичности по мере того, как шаг за шагом будут проверены опытным путем на психосоциальную «пригодность».

4

Критические фазы жизни описываются в психоанализе преимущественно в рамках инстинктов и защитных реакций, то есть как «типичные ситуации опасности» (Hartmann, 1939). Психоанализ в большей степени изучает распространение психосексуальных кризисов на психосоциальные (и другие) функции, чем специфику того или иного кризиса, вызванного созреванием каждой функции. Например, ребенок, который учится говорить, приобретает одну из первичных функций, поддерживающих чувство автономии и один из первичных способов расширения радиуса «давания-и-получения». С первым робким проявлением способности намеренно издавать звуки-сигналы от ребенка немедленно начинают требовать сказать, чего он хочет. Это заставляет его пытаться путем правильной вербализации добиться того внимания, которое до этого он получал в ответ на указующие жесты. Его речь – это не только свойственные ему голос и манера; она также определяет его как того, кому отвечают с уже измененной дикцией и уже иным вниманием окружающие его люди. В свою очередь, с этого момента они также ждут, что будут поняты им при помощи меньшего количества объяснений и жестов. Более того, изреченное слово – это пакт: в высказывании, которое осталось в памяти других людей, есть доля необратимого обязательства, хотя ребенок может очень рано выучить, что некоторые обязательства (обещания взрослых ребенку) могут быть нарушены без предупреждения, но другие (его обещания) не могут. Эта присущая речи взаимозависимость не только с миром передаваемых в ней фактов, но и с социальной ценностью вербальных обязательств и высказываемых истин носит стратегический характер для опыта, который поддержит (или не сможет поддержать) развитие здорового эго. Именно этот психосоциальный аспект мы должны научиться связывать с теперь уже достаточно изученными психосексуальными проявлениями, представленными, например, автоэротическим наслаждением речью; использованием речи в качестве способа эротического «контакта»; или в случае речевых акцентов при упоминании определенных органов. Таким образом, с началом использования голоса и слов ребенок начинает формировать их особую комбинацию для капризов и песен, суждений и споров, которая становится частью нового элемента будущей идентичности, а именно «того, кто говорит и к кому обращаются с речью в такой-то и такой-то манере». Этот элемент, в свою очередь, будет связан с другими элементами формирующейся идентичности ребенка (умный, и/или симпатичный, и/или упрямый) и будет им сравниваться с проявлением у других людей, живых или мертвых, воплощающих для него идеал или зло.

Функция эго – интегрировать на данном уровне развития эти психосексуальные и психосоциальные аспекты и одновременно с этим интегрировать взаимоотношения вновь добавленных элементов идентичности с существующими. Ранее кристаллизованные идентичности могут стать источником возобновления конфликта, если изменения в качестве и количестве стремлений, расширение ментального аппарата, новые и зачастую противоречивые социальные требования сделают все предыдущие приращения недостаточными и поставят под сомнение все прежние возможности и награды. Такие кризисы развития и нормативные кризисы отличаются от навязанных извне травматических и невротических кризисов, поскольку сам процесс роста придает индивидууму новую энергию по мере того, как общество предлагает ему новые специфические возможности (в соответствии с доминирующими представлениями и институционализацией жизненных фаз). С эволюционной точки зрения процесс формирования идентичности происходит как эволюция конфигурации – конфигурации, которая утверждается постепенно через последовательный синтез эго и ресинтез, протекающий на протяжении периода детства; это конфигурация, постепенно интегрирующая конституциональные данные, индивидуальные либидозные потребности, приоритетные способности, эффективные способы защиты, удавшиеся сублимации и устойчивые роли.

5

Финальное объединение притягиваемых друг к другу элементов идентичности в конце периода детства (и отбрасывание конфликтующих)[24] оказывается труднейшей задачей; что же позволяет считать столь «аномальную» стадию, как отрочество, завершенной? Здесь можно вспомнить, что, несмотря на схожесть подростковых состояний с невротическими и психотическими эпизодами и симптомами, отрочество является не заболеванием, а нормативным кризисом, то есть нормальным этапом повышенной конфликтности, характеризуемым видимыми флуктуациями силы эго, но вместе с тем и большим потенциалом роста. Невротические и психотические кризисы характеризуются тенденцией к самозацикливанию, растущими затратами энергии на оборону, углублением психосоциальной изоляции; между тем нормативные кризисы в сравнительно большей степени обратимы или, лучше сказать, преодолимы и характеризуются избытком энергии, которая, безусловно, время от времени будит спящую тревожность и разжигает новые конфликты, но вместе с тем и поддерживает новые расширенные функции эго в поиске и освоении новых возможностей и связей. То, что предвзятому взгляду может показаться началом невроза, часто является не чем иным, как усугублением кризиса, который разрешится сам собой и представляет часть процесса формирования идентичности.

Правда, безусловно и то, что подросток на финальной стадии формирования идентичности склонен страдать от диффузии ролей больше, чем когда-либо ранее (или когда-либо еще); правда и то, что такая неопределенность делает многих подростков беззащитными перед лицом скрытых до сей поры болезненных состояний. Вместе с тем важно помнить, что растерянная и уязвимая, замкнутая в себе и несовершенная, при этом требовательная и своевольная личность не слишком невротического подростка включает в себя множество необходимых элементов для полуосознанных ролевых экспериментов, выражаемых заявлениями «Тебе слабо?» или «Мне не слабо». В огромной мере эта очевидная диффузия является социальной игрой и, таким образом, действительно наследует детской игре. Точно так же формирование эго в подростковом возрасте требует и дозволяет игровые эксперименты в фантазиях и интроспекции. Мы склонны драматизировать «близость к сознанию» опасного содержания подсознания (например, эдипова комплекса) в подростковом восприятии прежде всего из-за очевидного риска, создаваемого в психотерапии, когда и если мы рьяно беремся за задачу вывести нечто из подсознания в сознание и заставляем кого-то, кто уже приблизился к пропасти, зайти слишком далеко. Риски, которым подвергают себя подростки, обычно являются всего лишь экспериментами, которые в итоге позволяют подчинить полученный опыт контролю со стороны эго при условии, что ребенок сможет каким-либо способом сообщить его другим подросткам в форме странного кода, принятого на такой случай, – и при условии, что он не вызовет преждевременную и фатально серьезную реакцию сверхбдительных или невротических взрослых. То же нужно сказать и о подростковой «непрерывной обороне», которая нередко озадачивает клинициста. По большей части это все что угодно, кроме патологии; потому что отрочество – кризис, в котором лишь непрерывная оборона помогает подростку преодолевать ощущение самого себя жертвой, подогреваемое изнутри и извне, выход из которого на счастливую дорогу деятельности и самовыражения лежит через ошибки и эксперименты.

В целом риски подростковых социальных игр, аналогичные тем, что были связаны с природой детской игры, преодолеваются не так уж легко. Мы часто называем подростковое поведение недопустимым, ненужным, иррациональным, приписываем ему регрессивные и невротические смыслы. Как в прошлом наука отказывалась от изучения спонтанных детских игр в пользу индивидуальных «представлений»[25], так и сейчас коллективное поведение в подростковой группе не привлекает того внимания, которого заслуживает, в отличие от поведения отдельного подростка. Дети и подростки в своих предсообществах обеспечивают друг для друга санкционируемый мораторий и взаимную поддержку в свободных экспериментах с внутренней и внешней опасностью (включая опасности, исходящие из взрослого мира). Вернут ли подростка его вновь приобретенные способности обратно к детскому конфликту, в значительной степени зависит от качества возможностей и вознаграждения, которые он получит в своей группе сверстников, а также от более формальных обстоятельств, которыми общество в целом встречает этот переход от социальных игр к трудовым экспериментам, от ритуалов перехода к окончательным обязательствам, – всего того, что должно базироваться на внутреннем взаимном контракте между индивидуумом и обществом.

6

Является ли чувство идентичности сознательным? Конечно, иногда оно слишком сознательное. В метаниях между жизненно важными внутренними потребностями и неотвратимыми внешними требованиями не прекращающий эксперименты индивидуум становится иногда жертвой переходного экстремального состояния сознания собственной идентичности, которое лежит в основе «самоосознания», типичного для молодых людей. Там, где процесс формирования идентичности затягивается (фактор, который может стать преимуществом и дать простор творчеству), такая поглощенность собственным идеализированным образом – далеко не редкость. Лучше всего мы осознаем свою идентичность тогда, когда должны вот-вот обрести ее и когда мы (в кино это выглядит как удивленный повторный взгляд героя) с удивлением обнаруживаем ее; когда мы приблизились к кризису и ощущаем первые признаки диффузии идентичности – синдром, который будет описан далее.

Напротив, растущее чувство идентичности мы испытываем предсознательно как чувство психосоциального благополучия. Самыми очевидными его характеристиками являются ощущение комфортности пребывания в собственном теле, понимание того, «куда ты движешься», и внутренняя уверенность состоявшегося признания теми, кто что-то для тебя значит. Такое чувство идентичности не дается раз и навсегда. Как ощущение «чистой совести», его теряют и обретают вновь, даже несмотря на то, что в позднем подростковом возрасте уже появляется и крепнет способность к более длительному и экономичному его поддержанию и восстановлению.

Как всякий аспект благополучия или, в данном случае, синтеза эго, чувство идентичности содержит некий предсознательный аспект, который может быть осознан: он проявляется в поведении, видимом невооруженным глазом, и имеет бессознательные реакции, которые можно обнаружить лишь с помощью психологических тестов и психоаналитических методов. Я сожалею, что в этом вопросе я могу лишь выдвинуть утверждение общего характера, которое требует детальных доказательств. Это утверждение касается целого ряда критериев психосоциального здоровья, которые специфическим образом прорабатываются и приобретают относительно завершенный вид на стадиях развития, предшествующих кризису идентичности и следующих за ним. Это кратко проиллюстрировано в таблице 1.

Таблица 1. Этапы психосоциального развития личности согласно эпигенетическому принципу

Идентичность представлена лишь как одна концепция в рамках более широкого понятия жизненного цикла, в котором детство рассматривается как постепенное формирование личности через психосоциальные кризисы, специфические для каждой фазы развития: в других своих работах (1950a, 1950b) я писал об эпигенетическом принципе и приводил эту таблицу (у автора указано: «диаграмму». – Примеч. ред.), которая может помочь нам в исследовании психосоциального развития личности (я призываю отнестись к ней критически и не считать ее руководством к прямому действию). Сначала обратим внимание на ячейки с двойными рамками, расположенные по диагонали (I, 1; II, 2; III, 3; IV, 4; V, 5; VI, 6; VII, 7; VIII, 8), и не будем обращать внимания на остальные ячейки. Диагональ представляет последовательность психосоциальных кризисов. Каждая из этих ячеек содержит критерий относительного психосоциального здоровья и соответствующий критерий относительного психосоциального нездоровья; при «нормальном» развитии первый должен уверенно перевешивать (хотя он никогда не вытеснит) второй. Последовательность этапов представляет постепенность развития составных элементов психосоциальной личности. Каждый существует в некой форме (вертикаль) до момента, когда он станет характерным для данной фазы, то есть когда «его» психосоциальный кризис будет наконец спровоцирован как готовностью индивида, так и давлением со стороны общества. При этом каждый элемент вступает в полноценную игру и находит более или менее длительное решение в конце «своей» стадии. Таким образом, он находится в системной связи со всеми другими элементами, каждый из которых будет проявлен необходимым образом в правильное время; скорость развития каждого из этих элементов и их соотношение определяются индивидуальными особенностями личности и природой общества. В конце подросткового периода идентичность начинает соответствовать стадии (V, 5), то есть она должна найти пути интеграции в сравнительно бесконфликтную психосоциальную конфигурацию – или остаться дефектной либо отягощенной конфликтами.

Предлагая данную таблицу как модель, я хотел бы вначале сказать о тех аспектах этой сложной проблемы, которые не затронуты в данной работе: первое – это то, что мы не сможем более определенно охарактеризовать значение предвестников идентичности, сформированных в младенческом возрасте и поэтому весьма смутных (вертикаль 5 таблицы 1). Возможно, нужно подойти к исследованию детских проблем нетрадиционно, то есть рассматривать их начиная с периода взрослой жизни с обратным отсчетом и пониманием того, что период раннего развития нельзя анализировать в его собственных рамках, сам по себе, и что ранние стадии детства не могут быть поняты без единой теории общего периода, предшествующего взрослому. Младенец (не избавленный от хаоса необходимого гнева) не может выстроить заново из себя самого весь курс собственной жизни, реконструируя свой более ранний опыт. Мы помним, что даже самый маленький ребенок живет в сообществе с присущими тому жизненными циклами, зависящими от него, как и он сам зависит от них, которые направляют его стремления и его сублимации, обеспечивая непрерывно обратную связь. Здесь требуется психоаналитический взгляд на такое сообщество, и мы вернемся к этому в конце данной работы.

Второе систематическое умолчание касается стадий психосексуального развития. Те читатели, которым удалось познакомиться с диаграммами психосексуального развития, включенными в работу «Детство и общество» (Childhood and Society, Erikson, 1950a), знают, что я пытаюсь построить фундамент для глубокого анализа соотнесенности психосексуального и психосоциального эпигенезов, то есть двух программ последовательного развития и созревания элементов и их составляющих. Сущностная неразделимость этих двух программ была продемонстрирована в названной работе, хотя основное свое внимание я сосредоточил на психосоциальной программе, а еще точнее – на одной ее стадии.

К какому же традиционному источнику психоаналитического знания мы должны обратиться? Это первичная патография; в данном случае клиническое описание спутанной личности. В надежде прояснить таким образом вопрос идентичности, рассмотрев его под более знакомым углом, мы вернемся затем к нашей главной цели: как писал Фрейд, извлечению из психопатологического опыта всего, что может пойти на пользу обыкновенной психологии.

Патография: клиническая картина спутанности личности

Патография была и остается традиционным источником психоаналитического знания. Далее я буду говорить о синдроме расстройств молодых людей, которые не могут воспользоваться ни институционализированным мораторием, предложенным им обществом, ни создать или поддерживать (как это делал Шоу) свой собственный мораторий. Вместо этого они идут к психиатрам, священникам, судьям или (добавим) в призывные пункты, чтобы им назначили место, пусть не столь комфортабельное, где бы они смогли переждать этот период.

В моем распоряжении истории нескольких молодых пациентов в возрасте между шестнадцатью и двадцатью четырьмя годами, которым потребовалось лечение по окончании крайне неспокойного периода их жизни. Многих я видел, нескольких лечил лично; с еще большим количеством случаев я знаком из докладов, представленных на интервью и семинарах в Центре Остин Риггс в Стокбридже и Западном психиатрическом институте в Питсбурге; основной массив историй болезни бывших пациентов хранится сейчас в Центре Остин Риггс. Мой общий обзор этих историй наверняка сразу же напомнит читателю о диагностических и методологических проблемах, связанных с лечением подростков вообще (Bios, 1953) и особенно с лечением пограничных состояний у молодежи (Knight, 1953), которые обычно диагностируют как шизофрению или тяжелую характеропатию с параноидальными, депрессивными, психопатическими и другими тенденциями. Такая устоявшаяся практика диагностики не будет подвергнута здесь сомнению. Однако мы попытаемся сосредоточиться на некоторых общих чертах, характеризующих жизненный кризис, через который прошла вся эта группа пациентов в результате (временной или окончательной) неспособности их эго сформировать идентичность: все они страдают острой спутанностью идентичности[26]. Естественно, только детальное описание может полностью объяснить необходимость или желательность применения такого «фазоспецифического» подхода, в котором упор делается на жизненных задачах, совпадающих в этой группе пациентов, а также на диагностических показателях, которые позволяют выявить такие состояния. Несмотря на это, я все же надеюсь, что мой обзор будет субъективно правдоподобным. Тот факт, что известные мне случаи изучались в частном институте в Беркшире и государственной клинике в промышленном Питсбурге, заставляет предположить, что на этих страницах будут представлены по меньшей мере две крайние точки социоэкономического состояния Соединенных Штатов (и, следовательно, две экстремальные формы проблемы идентичности). Это может означать, что семьи, к которым принадлежат эти молодые люди, по причине своего экстремального положения на шкале классовой мобильности и американизации передали этим детям ощущение безнадежности в отношении шансов на участие (или успех) в приобретении доминирующих американских качеств и символов успеха[27]. Характерны ли, и если да, то в какой мере, описываемые здесь расстройства для групп, которые занимают комфортное среднее положение на социоэкономической лестнице, остается под вопросом.

Время надлома

Состояние острой спутанности идентичности обычно проявляется в тот период, когда молодой человек оказывается перед лицом комбинации обстоятельств, одновременно требующих от него обязательств, относящихся к физической близости (что вовсе не означает чисто сексуальный опыт), к выбору рода занятий, к энергичной конкуренции, а также к психосоциальному самоопределению. Девушка, только поступившая в колледж, до этого находившаяся под опекой консервативной матери (которая постаралась забыть прегрешения собственной молодости, не столь консервативной), встречает там молодых людей, радикально разнящихся по своему происхождению, и среди них она выберет себе друзей и врагов. Различия в моральных устоях особенно ощутимы в отношениях полов. По этим правилам девушка должна играть или отвергнуть их; а ответственность за решения и выбор неизбежно приведет ее к конкурентному участию в жизни и даже позволит занять положение лидера. Часто среди всего этого «разнообразия» ей удается обнаружить комфортный для себя круг, где приняты манеры, ценности, символы, внутреннюю ностальгию по которым скрывает кто-то из ее родителей или бабушек и дедушек, вслух отрекаясь от этой тоски. Выбор и решения, а главное – успех, достигнутый на любом из направлений, выводят на передний план конфликт идентификаций и одновременно ставят под угрозу возможность широкого выбора в будущем. Каждый шаг может стать прецедентом для психосоциального самоопределения, то есть индивидуум сам станет представителем того «типа», к которому относится та или иная группа его сверстников (и все они изо всех сил стремятся соответствовать этому типу). С другой стороны, всякое выраженное стремление избежать выбора (а это по умолчанию является мораторием) приводит к чувству внешней изоляции и внутренней пустоты, которая легко наполняется старыми объектами либидо, а с ними и сознательными и опасными инцестуальными чувствами; более примитивными формами идентификации; и это чувство (иногда) вновь заставляет вступать в борьбу с архаичными интроектами. Эта регрессивная сила часто оказывается в фокусе повышенного внимания со стороны моих коллег, поскольку здесь мы играем на знакомом нам поле, где можем различить признаки регрессии в сторону младенческой психосексуальности. Тем не менее нарушения, о которых мы говорим здесь, не могут быть проанализированы без понимания особой природы переходной юношеской регрессии как попытки отсрочить, фигурально выражаясь, психосоциальную предрешенность или избежать ее. В результате наступает состояние паралича – механизм, который позволяет осуществлять минимальный выбор при максимальном внутреннем убеждении, что выбор остается за тобой. Здесь мы можем обсудить лишь некоторые аспекты этой сложной в своих проявлениях патологии.

Проблема интимности

В таблице 1, предложенной читателю в предыдущем разделе, проблема «Интимность vs. Изоляция» представлена как центральный конфликт, следующий за конфликтом «Идентичность vs. Диффузия идентичности». Многие из наших пациентов испытывают срыв в момент, который совершенно справедливо считается скорее вступлением во взрослый период, нежели окончанием отрочества. Это объясняется тем, что часто только попытка вступить в дружеские отношения, конкурентные или сексуальные полностью обнажает скрытую доселе слабость идентичности.

Настоящие «отношения» с другими людьми есть результат самоопределения и его испытание. Если оно все еще отсутствует, молодая личность, экспериментируя с различными формами близости в дружбе и конкуренции, в сексуальной игре и любви, в спорах и разговорах, склонна испытывать особое напряжение, как будто межличностная близость может обернуться для нее потерей идентичности, что в ответ требует от нее внутренней отстраненности и осторожности в принятии на себя обязательств. Если молодой человек не может разрешить это напряжение, он действительно отстраняется и старается входить только в стереотипные, формализованные межличностные отношения. Возможно также, что он будет делать все новые и новые лихорадочные попытки в поисках близости с самыми невозможными партнерами и всякий раз будет терпеть неудачу. Там, где уверенное чувство идентичности отсутствует, дружба и романы оказываются отчаянными попытками вычертить границы своей идентичности через взаимное нарциссическое отражение партнеров; и влюбиться в кого-то в таком случае означает отразиться в чьем-то образе, разбить это зеркало и причинить себе боль. Даже сам акт любви и сексуальные фантазии грозят в этом случае потерей сексуальной идентичности: тогда неясно даже, испытывает ли сексуальный экстаз сам индивидуум или его партнер, идет ли речь о гетеросексуальных или гомосексуальных контактах. Таким образом, эго теряет свойство забывать себя при погружении в сексуальные и сильные эмоциональные переживания, сливаясь с другой личностью, которая является партнером в этом переживании и гарантом непрерывности идентичности индивида: слияние превращается в потерю идентичности. В этом случае происходит мгновенное обрушение всех характеристик взаимности, с последующими отчаянными попытками начать все сначала и как бы преднамеренным регрессом в стадию растерянности и гнева, свойственным лишь очень малым детям. Нужно помнить, что противоположным близости состоянием является дистанцирование, отстраненность, то есть готовность отречься, игнорировать или разрушить те силы и тех людей, чье существование представляется тебе опасным. Близость с какими-то одними людьми или идеями не будет полной без убежденного отречения от других групп людей или идей. Поэтому недостаточное или избыточное отречение является неотъемлемым аспектом неспособности обрести близость из-за неполной идентичности: тот, кто не уверен в данной «точке зрения», не может быть уверен и в своем отречении от нее.

Молодые люди часто весьма жалостно выражают свою убежденность в том, что только слияние с «лидером» может спасти их – обычно это взрослый человек, который способен и готов предложить себя в качестве безопасного объекта для экспериментального признания молодым человеком своей несостоятельности и в качестве проводника в повторном обучении первым шагам к взаимной близости и легитимизации отречения. Именно к такой личности стремится подросток, желает стать ее учеником, последователем, сексуальным партнером или пациентом. Если это ему не удается, а часто так и происходит из-за самой интенсивности этого желания и независимой реальности, молодой человек возвращается в состояние напряженной интроспекции и самоанализа, что, особенно при отягчающих обстоятельствах или при наличии сравнительно сильной аутистической тенденции, может привести его в парализующее пограничное состояние. С точки зрения симптоматики это состояние характеризуется болезненным и сильным чувством изолированности; разрывом между чувством внутренней непрерывности и самотождественности; чувством всеобъемлющего стыда; неспособностью ощущать удовлетворение от любого вида деятельности; чувством, что жизнь навязана данному индивидууму, а не проживается по его инициативе; критическим сокращением ощущаемой жизненной перспективы; и наконец, базовым недоверием, которое должно быть опровергнуто миром, обществом и, конечно, психиатрией, – им предстоит доказать пациенту, что он существует в психосоциальном смысле, то есть он вправе рассчитывать на приглашение стать самим собой.

Диффузия перспективы времени

В критических случаях отложенного или затянувшегося отрочества проявляется экстремальная форма нарушений проживания времени, которая в слабых своих вариантах относится к компетенции психопатологии подросткового периода. Она включает в себя ощущение безотлагательной срочности и вместе с тем потерю чувства времени как одного из измерений жизни. Молодой человек ощущает себя одновременно очень маленьким, почти младенцем, и в то же время дряхлым стариком. Протесты по поводу упущенного шанса и преждевременной и фатальной утраты возможностей распространены среди тех наших пациентов, которые оказались внутри подростковых культур, считающих такие протесты романтичными. Болезненность, однако, состоит в неверии в то, что время может все изменить, и одновременно в страхе перед тем, что это на самом деле может случиться. Это противоречие часто выражается в общем замедлении темпа жизни: пациент ведет себя в ежедневной жизни (и в рамках терапии) так, словно он увяз в патоке. Ему сложно вечером отправиться в постель и перейти в состояние сна, точно так же ему сложно утром встать с кровати и вернуться в состояние бодрствования; сложно прийти к назначенному времени и сложно вовремя уйти. Обычные его жалобы – «я ничего не знаю», «я сдался», «я бросил» – отражают состояние легкой депрессии; часто они являются проявлением отчаяния, которое Эдвард Бибринг (Edward Bibring, 1953) не так давно объяснил стремлением части эго «умереть». Заявления молодых людей о том, что их жизнь закончится с окончанием подросткового периода (иногда они называют более поздний срок своего «ухода»), являются, безусловно, нежелательными, но в то же время дают некую надежду на возможность нового начала. Некоторые из наших пациентов настаивают на том, чтобы их терапевт не убеждал их продолжать жить, если (успешное) лечение не сможет убедить их в том, что это того стоит; без такого убеждения их мораторий не состоялся бы. Вместе с тем «желание умереть» лишь в редких случаях является по-настоящему суицидальным, когда «стать самоубийцей» становится неизбежным выбором идентичности. Я вспоминаю одну милую девушку, старшую дочь фабричного рабочего. Ее мать без конца повторяла, что лучше ее дочери умрут, чем она увидит их проститутками; в то же время она подозревала «проституцию» в любом их общении с мальчиками. В результате девушки образовали свой тайный кружок, чтобы экспериментировать с неоднозначными ситуациями и, возможно, чтобы защищать друг друга от мужчин. Наконец, они были пойманы в компрометирующих обстоятельствах. Официальные органы также посчитали, что девушки собирались заняться проституцией, и направили их в соответствующие учреждения, где им продолжали навязывать то клеймо, которое общество ставит на таких, как они. Они не могли обратиться к матери, которая, как они считали, не оставила им выбора; добрые намерения и сочувствие социальных работников по несчастному стечению обстоятельств саботировались. В конце концов, старшая девочка (также по стечению обстоятельств) не увидела для себя иного будущего, кроме ухода из этого мира. Она повесилась, надев перед смертью красивое платье и оставив записку, которая заканчивалась загадочными словами: «Я заслужила честь, чтобы отказаться от нее. Зачем?»

Менее эффектные, но не менее болезненные формы и причины «негативной идентичности» будут рассмотрены ниже.

Диффузия инициативности

Случаи серьезной диффузии идентичности также часто вызываются острыми нарушениями чувства созидательной деятельности и проявляются в виде неспособности сосредоточиться на предлагаемых или необходимых задачах или в форме саморазрушительной одержимости одним-единственным видом деятельности, например чтением без всякой меры. То, как некоторые находящиеся на лечении пациенты предаются какому-то одному занятию, пытаясь восполнить утраченное чувство созидательной деятельности, само по себе заслуживает отдельной главы. Здесь следует помнить, что пубертатному периоду и отрочеству предшествует период младшего школьного возраста, стадия развития, когда ребенок осваивает основы участия в технологических процессах своей культуры, видит своей жизненной задачей развитие чувства созидательной деятельности и получает возможность участия в труде. Школьный период следует за эдиповой стадией: реальные (сделанные не только в игровой форме) шаги в направлении своего места в экономической структуре общества позволяют ребенку реидентифицировать себя с родителями как с работниками и носителями традиций, а не только как с представителями пола и семьи. Теперь ребенок получает по меньшей мере одну конкретную и относительно «нейтральную» возможность стать таким, как родители. Реальные цели этого периода разделяются сверстниками в местах обучения (будь то баня, церковь, рыбалка, мастерская, кухня, школа), большинство из которых географически отдалено от дома, от матери, от младенческих воспоминаний; здесь же, однако, обнаруживаются самые широкие вариации в отношениях полов. Таким образом, цели, связанные с созидательной деятельностью, не только способствуют подавлению или собственно подавляют инстинктивные задачи младенческого периода; они также усиливают работу эго, предлагая ребенку конструктивную деятельность с реальными инструментами в рамках общественной реальности. Тенденция эго к превращению пассивного состояния в активное действие получает здесь новое поле реализации и во много раз превосходит ту, что существовала в младенческих фантазиях и играх; потому что теперь внутренняя потребность в деятельности, практике, завершенности работы готова встретиться с соответствующими требованиями и возможностями социальной реальности (Hendrick, 1943; Ginsburg, 1954).

По причине непосредственной близости эдипова прошлого к началу формирования деятельностной идентичности диффузия идентичности у наших юных пациентов оборачивает их вспять в сторону эдиповой конкуренции и ревности к своим братьям и сестрам. Такая диффузия идентичности сопровождается не только неспособностью к концентрации, но также болезненным осознанием и отвращением к конкуренции. Несмотря на то что такие пациенты обычно умны, способны и часто отлично проявляют себя в офисной работе, в науках, в спорте, здесь они теряют способность к работе, тренировкам, социальному общению, к наиважнейшим инструментам социальной игры, к необходимому отказу от бесформенных фантазий и смутной тревожности. Напротив, младенческие цели и фантазии опасным образом наделяются энергией зрелого сексуального аппарата и выросшей агрессивной силой. И вновь один родитель становится образцом-целью, а другой – помехой. Тем не менее эта оживившаяся эдипова борьба не прерывается и не должна быть прервана как исключительно или даже в первую очередь сексуальная: она является поворотом к ранним истокам, попыткой разрешить диффузию ранних интроектов и переформировать неустойчивые идентификации детства. Другими словами, это желание родиться вновь, вновь сделать первые шаги к реальности и зрелости, получить новое разрешение на развитие функций общения, деятельности, конкуренции.

Некий юный пациент, попавший в подобную ситуацию в колледже, на начальной стадии лечения в частной больнице читал не переставая, рискуя ослепнуть, что было нездоровой, разрушительной попыткой идентификации с отцом и врачом, которые оба были профессорами. Под руководством штатного художника нам удалось доказать пациенту, что у него есть оригинальный и серьезный талант к рисованию. Чтобы эта деятельность не стала саморазрушительной, ее пришлось предварить лечением. Рисование помогло пациенту постепенно приобрести чувство собственной идентичности. В конце терапевтического курса ему приснился сон, который был новой версией ночных кошмаров, преследовавших его раньше. На этот раз ему удалось ускользнуть из огня и от погони, скрывшись в нарисованном им самим лесу; когда во сне он забегал в лес, уголь, которым он его рисовал, превращался в живые деревья, уходившие в бесконечность.

Выбор негативной идентичности

Потеря чувства идентичности часто проявляется в виде презрительной и снобистской враждебности по отношению к ролям, которые семья или ближнее сообщество считает правильными и желательными. В фокусе язвительного презрения может оказаться любой аспект такой роли или вся она, идет ли речь о мужественности или женственности, национальности или принадлежности к тому или иному классу. Такое пренебрежение к своим истокам характерно для старейших англосаксонских и новейших латиноамериканских или еврейских семейств; оно быстро перерастает в общее неприятие всего американского и иррациональное преувеличение достоинств всего иностранного. Кажется, что жизнь и сила там, где нас нет, в то время как упадок и опасность якобы угрожают нам здесь, где нам довелось родиться. Следующий фрагмент одной истории болезни иллюстрирует триумф обесцененного супер-эго над ненадежной идентичностью молодого человека: «Внутренний голос, издеваясь, звучал все громче. Он нахально вмешивался во все, что бы он ни делал. Он рассказывал: “Закуривал ли я, говорил ли девушке, что она мне нравится, делал ли я какой-то жест, слушал ли музыку, пытался ли читать книгу, третий голос все время твердил мне: “Ты это делаешь, чтобы произвести эффект, ты лицемеришь”. Последний год тот насмешливый голос не умолкал ни на минуту. Однажды этот молодой человек ехал из колледжа домой в Нью-Йорк на поезде и, проезжая через пустыри Нью-Джерси и беднейшие районы, почувствовал, что у него больше общего с живущими здесь людьми, чем с теми, с кем он встречается в кампусе или дома. Он почувствовал, что реальная жизнь именно здесь, а кампус – это замкнутый мирок для неженок».

В приведенном примере важно увидеть не только раздутое суперэго, воспринимаемое пациентом как внутренний голос, но и острую диффузию идентичности, спроецированную на определенную часть общества. Аналогичная ситуация сложилась у девушки франко-американского происхождения из довольно благополучного шахтерского городка, которая, оставаясь один на один с молодым человеком, впадала в парализующую ее панику. В процессе анализа оказалось, что многочисленные конфликты между наложенными со стороны супер-эго запретами и идентичностью, словно короткое замыкание, дали вспышку в виде навязчивой идеи, что каждый парень имеет право ожидать от нее согласия на секс, поскольку «так поступают все француженки».

Такая отчужденность от национальных и этнических истоков редко приводит к полному отрицанию личной идентичности (Piers and Singer, 1953), хотя молодые люди часто гневно отстаивают свое право на определенное имя или прозвище, пытаясь найти в новом имени-названии спасение от размывания своей идентичности. Также случаются конфабуляторные реконструкции происхождения: ученица старшей школы, родом из Центральной Европы, тайно общалась с иммигрантами из Шотландии, упорно изучая и довольно легко усваивая их диалект и социальные обычаи. При помощи исторических книг и путеводителей она реконструировала свое детство, как если бы оно действительно проходило в обстановке реального шотландского города, что оказалось вполне убедительным для некоторых выходцев из Шотландии. Когда мне удалось уговорить ее обсудить со мной ее будущее, она рассказала о своих (рожденных в Америке) родителях как о «людях, которые привезли меня сюда» и о своем детстве «там» во впечатляющих подробностях. Я проанализировал всю ее историю, предположив, что истина скорее имеет внутренние причины, чем внешние. Я предположил, что внешним фактором могла быть привязанность девочки в ее раннем детстве к женщине, жившей по соседству и прибывшей с Британских островов; однако за этим стояла другая сила – параноидальная форма мощного желания смерти своих родителей (скрытого в каждом тяжелом кризисе идентичности). Полуосознанность бреда стала очевидной, когда я наконец спросил девушку, как ей удалось так проработать детали своей жизни в Шотландии. «Господь с вами, сэр, – ответила она мне с шотландским выговором, – мне же нужно было прошлое».

Однако в целом конфликты таких пациентов выражены не так ярко, как при отмене личной идентичности: скорее они выбирают негативную идентичность, то есть идентичность, ошибочным образом опирающуюся на все те идентификации и роли, которые на критических этапах развития были представлены индивиду как нежелательные или опасные и тем не менее как наиболее реальные. Представим, например, мать, у которой умер первый ребенок и которая (в силу сложных чувств, связанных с виной) не могла относиться к своим последующим выжившим детям с той же долей религиозной преданности, какую посвящала умершему сыну. У одного из ее детей могло развиться убеждение, что заболеть и умереть – это лучший способ быть «признанным», чем быть здоровым и бодрым. Или мать, находящаяся в состоянии подсознательной раздвоенности по отношению к своему брату-алкоголику, будет снова и снова реагировать выборочно только на те черты в своем сыне, которые якобы указывают ей на повторение судьбы брата, и в этом случае «негативная» идентичность может взять верх над реальностью и всеми естественными попытками сына к сближению: он сделает все, чтобы стать пьяницей и, при отсутствии необходимых ингредиентов, может оказаться в положении полного паралича выбора. В других случаях негативная идентичность рождается из необходимости поиска и защиты собственной ниши от слишком высоких идеалов, навязываемых болезненно амбициозными родителями и якобы реализованных кем-то превосходящим. В обеих ситуациях слабость родителей и невыраженные желания воспринимаются ребенком с катастрофической ясностью. Дочь блестящего шоумена убегает из колледжа, и ее арестовывают в негритянском квартале одного южного города как проститутку; дочь влиятельного негритянского проповедника с Юга оказывается среди наркоманов Чикаго. Очень важно разглядеть в этих ролевых играх акт поругания и мести; белая девушка в действительности не занималась проституцией, а цветная девушка не приобрела зависимость – пока. Однако обе они погрузились в маргинальную социальную среду, предоставив правоохранительным органам и психиатрическим учреждениям решать, как характеризовать такое поведение. Похожий случай произошел и с молодым человеком, которого привезли в психиатрическую клинику из маленького городка и отрекомендовали как «местного гомосексуалиста». Исследование показало, однако, что молодому человеку удалось снискать эту славу, не совершая никаких гомосексуальных актов, за исключением одного, в раннем детстве, когда его изнасиловал один из старших парней.

Такая месть в виде выбора негативной идентичности является отчаянной попыткой вновь обрести какой-то контроль в ситуации, в которой доступные элементы позитивной идентичности перечеркивают друг друга. История такого выбора позволяет выявить ряд условий, в которых легче обрести чувство идентичности из полной идентификации себя с тем, что в наименьшей степени предопределено, чем бороться за ощущение реальности в приемлемой роли, по внутреннему убеждению пациента недостижимой. Заявления молодого человека: «Я лучше подвергну себя крайней опасности, чем буду беречь себя» или молодой женщины: «Пусть в сточной канаве, но королева!» описывают облегчение, следующее за выбором, сделанным полностью в пользу негативной идентичности. Такое коллективное облегчение, безусловно, ищут и находят компании юных гомосексуалистов, наркоманов, хулиганов, социальных циников.

В связи с этим перед нами стоит задача проанализировать такое явление, как снобизм, который в форме, характерной для высших классов, позволяет некоторым людям преодолеть диффузию идентичности через обращение к чему-либо, что не является их собственной заслугой: к богатству родителей, происхождению, славе. Но кроме этой формы есть еще снобизм «низкого происхождения», опирающийся на гордость за свое видимое ничтожество. Как бы то ни было, в ситуации затянувшейся диффузии многие старшие подростки предпочтут быть никем, или кем-то до крайней степени отвратительным, или, более того, мертвым – по собственному решению, – чем не вполне кем-то. Я употребляю слова «до крайней степени», «вполне» не случайно; в другой связи (Erikson, 1953) я пытался описать человеческую предрасположенность к полнейшей, «тоталитарной» переориентации на критических этапах развития, когда реинтеграция в сравнительную «цельность» представляется невозможной[28]. Мы вернемся к этой проблеме в последнем разделе.

Перенос и сопротивление

То, что я скажу здесь относительно терапевтических проблем пациентов, должно ограничиться попыткой соотнести их с концепциями идентичности и диффузии, разработанными специалистами в области пограничных состояний[29].

В начале терапии некоторые пациенты находятся в очень серьезном состоянии. Притом что наши диагностические решения, безусловно, должны опираться на глубину регрессии и опасность неконтролируемых проявлений, важно с самого начала отдавать себе отчет в том, что механизм этих проявлений предполагает поворот в худшую сторону, я бы сказал даже, погружение на самое «дно». Под этим я подразумеваю как бы намеренное со стороны пациента подчинение регрессивным тенденциям, радикальный поиск «дна» – то есть предела регрессии и единственного твердого основания для возобновления прогрессивного движения[30]. Согласиться с этим утверждением – значит довести до экстремальной крайности положение Эрнста Криса о «регрессии на службе у эго»; тот факт, что выздоровление наших пациентов иногда совпадает с проявлением у них ранее скрытых художественных способностей, должен подтолкнуть нас к дальнейшему исследованию этого вопроса (Kris, 1952).

Элемент преднамеренности в этой «настоящей» регрессии видится во всепоглощающем глумлении, которое пациенты выказывают во время первого терапевтического контакта; вместе с тем некий флер садомазохистского удовлетворения мешает разглядеть и поверить в то, что их самоуничижение и стремление «умертвить свое эго» скрывают отчаявшуюся искренность. Как сказал один пациент, «эти люди не понимают, как ужасно преуспевать. Но что еще хуже, они не понимают, что такое потерпеть крах. Я решил показать им, что это значит на самом деле». Убийственная искренность есть в самой решимости пациентов не доверять ничему, кроме недоверия, и одновременно в темном уголке своего сознания осмысливать новый для себя опыт (следить за ним краем глаза), простой и достаточно недвусмысленный, который разрешил бы индивидууму возобновить базовые эксперименты с взаимным доверием.

Терапевт, столкнувшийся с язвительным и дерзким молодым человеком, должен взять на себя роль матери, которая знакомит своего малыша с жизнью и которой он может доверять. В фокусе лечения находится пациент, который должен обрести новые границы и перестроить основы своей идентичности. Бурные сдвиги границ эго происходят перед нашими глазами: мобильность внезапно снижается, иногда до кататонического состояния; внимательность пациента превращается в сонливость; вазомоторная система начинает давать неадекватную реакцию вплоть до потери пациентом сознания; чувство реальности уступает место ощущению деперсонализации; все остатки уверенности в себе внезапно исчезают, сопровождаемые утратой ощущения физического присутствия. Осторожный, но уверенный опрос поможет выявить вероятность того, что такому «припадку» предшествовал ряд противоречивых импульсов. Первым приходит внезапный и интенсивный импульс уничтожить терапевта, и это, как представляется, объясняется «каннибалистским» желанием поглотить его сущность и идентичность. Одновременно или вместо этого приходит страх и желание быть поглощенным, получить идентичность, будучи поглощенным терапевтом. Обе тенденции, конечно же, зачастую скрываются и соматизируются на протяжении длительного времени, проявляясь (что часто утаивается пациентами) лишь по окончании терапевтического сеанса. Такие проявления могут носить форму импульсивного сексуального акта без сексуального удовлетворения или даже без ощущения участия; страстных ритуалов мастурбации или поглощения пищи; безудержной пьянки или вождения; саморазрушающего, без пищи и сна, марафона чтения или погружения в музыку.

Здесь мы называем экстремальные формы того, что можно считать сопротивлением идентичности, которое, кстати говоря, далеко не сводится к описанным здесь случаям, а является универсальной формой сопротивления, регулярно переживаемого, но зачастую неразличимого в ходе анализа. Сопротивление идентичности, в мягких и обычных формах, есть страх пациента перед тем, что аналитик, благодаря своей особой идентичности, подготовке, образу мыслей, может случайно или намеренно разрушить слабое ядро идентичности пациента и заменить его своим. Я бы отметил даже, что отсутствие объяснения причин частых неврозов переноса у пациентов, а также наших будущих коллег – результат того, что сопротивление идентичности анализируют довольно бессистемно. Если это все-таки происходит, анализируемый всеми силами сопротивляется возможному посягательству идентичности аналитика, уступая по всем другим фронтам; или же он поглощает идентичность аналитика в большей степени, чем может себе позволить. Кроме того, анализ может оставить у пациента на всю жизнь ощущение, что аналитик недодал ему что-то очень важное.

В случае острой диффузии идентичности это сопротивление идентичности становится основной проблемой терапевтического контакта. Все вариации в психоаналитических методах имеют одно общее: доминирующее сопротивление должно быть принято в них как главное указание на выбор метода, а интерпретация должна соответствовать способности пациента принять ее. Такие пациенты саботируют коммуникацию до тех пор, пока не уладят некоторые базовые – противоречивые – вопросы. Пациент настаивает на том, чтобы терапевт принял его негативную идентичность как реальную и необходимую (что так было и так есть), но не приходя к выводу, что эта негативная идентичность – «все, что у него (пациента) есть». Если терапевт способен выполнить оба этих требования, он должен терпеливо доказать, пройдя с пациентом через несколько серьезных кризисов, что он может понять пациента и сочувствовать ему, не поглощая его идентичность и не предлагая себя в качестве тотемной закуски. И только тогда понемногу могут проявиться более знакомые формы переноса.

Это всего лишь несколько моментов в феноменологии спутанной идентичности, которые нашли отражение в интересных и известных мне случаях переноса и сопротивления. Индивидуальное лечение, однако, является лишь одной из методик терапии рассматриваемых случаев. Переносы таких пациентов остаются размытыми, а их эмоциональные вспышки представляют опасность. По этой причине некоторые из них нуждаются в лечении в условиях больницы, где их выход из терапевтических отношений будет ограничиваться наблюдением; где их первые шаги за пределы вновь завоеванных двухполярных отношений с терапевтом будут поддержаны благожелательным медицинским персоналом, дружественными пациентами, наставниками в достаточно широком спектре деятельности.

Особые факторы семейной жизни и детского периода

Обсуждая пациентов, которые обнаруживают общую патогенную тенденцию, мы должны также задаться вопросом, что объединяет их родителей. Мне кажется, что у матерей ряда наших пациентов обнаруживаются некие общие специфические черты.

В первую очередь это выраженное стремление к статусу, продвижению вверх по социальной лестнице, претенциозность или желание «быть не хуже других». Такие матери склонны жертвовать всем, в том числе искренними чувствами и здравыми суждениями, ради парадного фасада, богатства, собственности, «счастья». На самом же деле они подталкивают своих чувствительных детей к имитации «естественной» и «правильной» социализации. У них есть еще одно, особое качество – всеприсутствие и всепроникновение; их голоса и тихие всхлипывания слышны издалека, они капризны и докучливы, от них нельзя спрятаться. Один из пациентов все свое детство видел один и тот же сон: по комнате летали щелкающие ножницы. Ножницы символизировали резкий голос его матери[31]. Это любящие матери, но любят они страшась, жалуясь и навязываясь. Они сами так жаждут одобрения и признания, что возлагают на собственных детей груз непонятных тем жалоб, особенно жалоб на отца, и ждут, что дети своим существованием оправдают их материнское существование. Они крайне ревнивы и чувствительны к ревности других; в нашем контексте особенно важно, что такая мать очень ревниво относится к любому признаку того, что ребенок может идентифицировать себя в первую очередь с отцом или, что еще хуже, основывать свою идентичность на отцовской. Необходимо добавить, что, какими бы разными ни были эти матери, эти их тенденции направлены главным образом на ребенка. Из этого следует, что такие пациенты, в свою очередь, с самого начала глубоко ранят своих матерей желанием спрятаться от них из-за полной нетерпимости к крайним различиям темперамента. Эти различия, однако, являются крайними выражениями существенной близости: под этим я имею в виду, что чрезмерную склонность пациента к замкнутости (или импульсивным действиям) и чрезмерную социальную навязчивость матери объединяет высокая степень социальной уязвимости. За постоянными жалобами матери на то, что отец пациента не смог сделать из нее женщину, стоит сожаление, глубоко переживаемое как матерью, так и ребенком, что пациент не смог сделать из нее мать.

Отцы, обычно успешные, а часто и выдающиеся представители своей области, дома, как правило, не противоречат своим женам из-за чрезмерной зависимости от собственных матерей, вследствие чего они также глубоко ревнуют к собственным детям. Вся инициативность и цельность их личности либо уступает настойчивости жены, либо мужчина все время стремится ускользнуть, испытывая вину. В результате мать становится все более эмоционально зависимой, капризной и «жертвенной» в своих притязаниях, направленных на всех или на некоторых из своих детей.

Об отношениях наших пациентов с их братьями и сестрами я скажу только, что они представляют собой больший симбиоз, чем это бывает обычно между детьми в семье. Из-за рано проснувшегося стремления к идентичности наши пациенты обычно привязываются к брату или сестре примерно так, как это бывает между близнецами (Burlingham, 1952), за исключением того, что здесь у нас один «близнец», пытающийся обращаться с неблизнецом как с близнецом. Пациент стремится к полной идентификации хотя бы с одним из братьев или одной из сестер способом, выходящим далеко за рамки альтруизма как формы идентификации, описанного Анной Фрейд (1936). Это значит, что пациент как будто уступает свою идентичность идентичности брата или сестры в надежде получить большую и лучшую идентичность в результате слияния. Некоторое время это удается; тем более травматичным оказывается разочарование, которое должно последовать за разрывом искусственного «близнячества». Гнев и паралич сменяют внезапное озарение и понимание, что идентичности хватит лишь на одного и она принадлежит другому.

Истории детства наших пациентов обычно на удивление малопримечательны. Иногда в раннем возрасте наблюдался некоторый аутизм, который обычно родителям удавалось корректировать. Тем не менее остается впечатление, что степень и болезненность острой спутанности идентичности в позднем подростковом возрасте находится в зависимости от этого раннего аутизма, который определяет глубину регрессии и интенсивность столкновения между фрагментами новой идентичности и старыми интроектами. Что же касается конкретного травматического опыта, один момент встречается довольно часто, а именно серьезная физическая травма в период эдипова комплекса или раннего пубертата – и связанное с ней расставание с домом. Это может быть операция или с опозданием диагностированный физический дефект, несчастный случай или серьезная сексуальная травматизация. Так или иначе ранняя патология соответствует типичной картине основного психиатрического диагноза.

Терапевтическое конструирование

Я обещал нарисовать общую картину, и я это делаю. Повторюсь, что лишь детальный анализ большого массива случаев может помочь установить связь слабости эго с врожденной предрасположенностью, с одной стороны, и неполноценным воспитательным влиянием семьи и социальной группы – с другой. Между тем большинство непосредственных интерпретаций связи эго с его «средой» опирается на историю восстановления юного пациента в условиях больницы, то есть на анализ его целенаправленного «отдельночества» (как назвала это одна пациентка); на его стремление эксплуатировать и провоцировать среду, которая его там окружает; на его растущую способность использовать ее; и наконец, на его способность покинуть этот институционализированный мораторий и вернуться на свое прежнее или новое место в обществе. Больничные условия позволяют исследователю-клиницисту наблюдать не только за прохождением лечения индивидуальным пациентом, но и участвовать в «конструировании методов терапии», отвечающей законным требованиям пациентов, которые делятся с нами проблемами своей жизни; в данном случае эта проблема – диффузия идентичности. Здравый смысл подсказывает, что типичная проблема получает объяснение по мере того, как больничные специалисты выясняют, что требуется для лечения той или иной возрастной группы. Здесь больница выступает как целенаправленно институционализированный посредник, предлагающий молодой личности поддержку в восстановлении тех наиважнейших функций эго, от которых он отказался, – если они вообще были до этого сформированы. Отношения с личным терапевтом являются решающими для установления новой, честной взаимности, которая заставит пациента повернуться лицом к своему будущему, столь плохо различимому и так категорично сейчас отрицаемому. Тем не менее именно в больничном сообществе пациент делает первые шаги в сторону возобновления своих социальных экспериментов. Привилегии и обязательства такого сообщества сразу же требуют от него подчинения и инициации в этой социальной системе, которая также будет стремиться соответствовать его потребностям и потребностям других таких же пациентов и, время от времени, некоторых представителей персонала. Ведь логично предположить, что социальная система, такая как больница, характеризуется не только поисками идентичности тех, кому случилось стать пациентом, но и тех, кто работает в этой больнице. Обсуждение того, как в профессиональной иерархии распределяются функции, награды и статус таких работников (со всеми предположениями о контрпереносах и «кросспереносах», которые превращают больницу в точную копию семейного гнезда), ведется в литературе, посвященной больничной морали (Bateman and Dunham, 1948; Schwartz and Will, 1953). С точки зрения вопросов, рассматриваемых в данном эссе, исследования такого рода также ясно указывают на опасность выбора пациентом именно роли пациента как основы для кристаллизации своей идентичности, поскольку такая роль может показаться ему более внятной, чем всякая другая потенциальная идентичность, с которой он имел дело ранее (К. T. Erikson, 1957).

И снова к таблице 1

Таблицы и диаграммы обладают силой непроизвольного понуждения. От них нет сил отказаться, даже если никто не собирается их заполнять. Они становятся концептуальным призраком: мы обращаемся к ним неосознанно. В нашей терапевтической работе мы вообще боимся признаваться, что мы пользуемся шпаргалками, вытягивая из рукава то одну, то другую. Пациенты также не очень любят потусторонние вмешательства. Но все же, закончив свой субъективный обзор характерных признаков диффузии идентичности, я вдруг решил «поселить» их в таблице. Нельзя не увидеть, что они проясняют некоторые моменты и позволяют развить их теоретические обоснования. Мы не позволим концептуальному призраку взять над нами верх и лишь коротко скажем о том, что демонстрирует данная схема.

В таблице 1 была показана лишь диагональ успешного (или неудавшегося) приращения основных компонентов относительного психосоциального здоровья. Однако читаем комментарий: «Пространство над диагональю оставлено для будущих определений предпосылок каждого из этих решений, формируемых с самого начала жизни; ниже диагонали пространство дано для указания конечных производных этих решений в зрелой личности».

Поскольку все вертикали выстроены от «начала начал», сложно даже приблизительно назвать понятия, подходящие для верхних ячеек. Однако опыт работы с пограничными кейсами (подростковыми, детскими, младенческими) заставляет предположить, что младенческий рубеж, до которого пациенты регрессируют, это базовое недоверие к своему самоопределению и базовое сомнение в возможности каких-либо отношений взаимности. В схеме отражено предположение о том, что успешная борьба на самом раннем психосоциальном рубеже младенчества (а именно рубеже Доверия – Недоверия), будучи направлена благоприятной материнской средой в нужное русло, завершится доминирующим чувством Униполярности (I, 5), под которой я подразумеваю некое доминирующее чувство благости индивидуального существования. Мне кажется, это чувство следует отличать от нарциссического всемогущества, свойственного раннему возрасту. При всей уязвимости и зависимости ребенка от прямой, непрерывной и последовательной материнской поддержки у него постепенно формируется острое чувство реальности «добрых» сил, внешних и внутренних. Его негативным соперником является диффузия противоречивых интроектов и преобладание фантазий, которые как бы побеждают враждебную реальность со всемогущей мстительностью. Однако приобретенное психосоциальное основание униполярности затем может уступить место Биполяризации (II, 5), или, в понятиях бессознательного, катексису объектов. Тогда начинаются эксперименты с могущественными, но любящими индивидами, которые сохраняют свою реальность несмотря на то, что они уходят, прежде чем прийти, отказывают, прежде чем дать, кажутся безразличными, прежде чем снова проявят внимание. В переходных или устойчивых формах аутизма ребенок, видимо, стремится уклониться от такой биполяризации или впадает от нее в отчаяние и всегда находится в поисках иллюзорно безопасного «одиночества».

Последующие Идентификации Игры и Работы (III, 5 – IV, 5) с могущественными взрослыми или старшими и младшими детьми не нуждаются здесь в дальнейшем обсуждении; литература, посвященная дошкольной и школьной стадии, прекрасно иллюстрирует завоевания и потери этих ярко выраженных психосоциальных периодов.

Горизонталь V содержит производные ранних относительных достижений, которые теперь стали неотъемлемой частью борьбы за идентичность. Хочу подчеркнуть (и по возможности вкратце проиллюстрировать) принцип, согласно которому ранние относительные достижения (диагональ) на более поздней стадии (любая горизонталь под диагональю) должны быть пересмотрены и переименованы в терминах, соответствующих этой поздней стадии. Базовое Доверие, например, это хорошая фундаментальная вещь, однако его психосоциальное качество становится более дифференцированным по мере того, как эго приобретает все более широкий аппарат, и по мере того, как общество бросает вызов такому расширению и направляет его.

Обратимся к патологии, описанной на этих страницах чуть выше: Диффузия Времени (V, 1), или потеря функции эго контролировать перспективу и ожидание, относится к первому жизненному кризису (I, 1), что объясняется естественным постижением временных циклов и свойств времени с первым опытом напряжения растущих потребностей, их отложенного удовлетворения и финальным слиянием с удовлетворяющим их «объектом». По мере нарастания напряжения будущая реализация воспринимается в «галлюцинаторных» образах; если реализация откладывается, происходят эпизоды бессильного гнева, в которых ожидания обесцениваются (а вместе с ними и будущее); восприятие приближающегося потенциального удовлетворения снова порождает высококонцентрированное качество интенсивной надежды и страха перед разочарованием. Все это временные элементы формирования базового доверия, то есть внутренней убежденности в том, что, в конце концов, удовлетворение достаточно предсказуемо для того, чтобы стоило ждать и «трудиться». Каким бы ни был изначальный набор временных характеристик, очевидна общая ориентация наших регрессирующих молодых пациентов, представляющая собой некое недоверие ко времени как таковому: каждая отсрочка представляется им надувательством, ожидание – бессилием, каждая надежда – опасностью, каждый потенциальный «даватель» – предателем. Поэтому время должно остановиться, хотя бы посредством магии кататонической неподвижности – или смерти. Это экстремальные точки, проявления которых иногда очевидны и латентны во многих случаях диффузии идентичности. Между тем каждый подросток хотя бы иногда оказывается в разладе со временем. В нормальных и переходных формах этот новый тип недоверия быстро или постепенно превращается в перспективный взгляд, позволяющий и заставляющий интенсивно проникать в будущее или во множество его потенций. Если нам это кажется довольно «утопичным» (то есть основывающимся на ожиданиях, которые требуют изменения законов исторических изменений в том виде, в каком они нам известны), мы должны на некоторое время оставить в стороне наш скепсис. Подростки – хотя бы некоторые из них – нуждаются в перспективе, достойной вложения их энергии, и должны получить ее любой ценой. Реализуемость их взгляда на будущее есть вопрос более позднего обучения и адаптации, часто зависящий от исторической удачи.

Далее я буду рассматривать каждый этап, отображенный в таблице, в рамках соображений социального характера, которых до этого мы касались лишь слегка. Чтобы предвидеть будущее, молодой человек должен приобрести потребность в чем-то, что Шоу назвал «своего рода религией», «ясным представлением о жизни», «вразумительной теорией». Я назвал это «ясное представление о жизни» идеологией, термин, который, однако, с большой вероятностью может ввести в заблуждение. Однако здесь я отмечу лишь временной элемент в мировосприятии, который может быть назван идеологическим: оно концентрируется вокруг утопического упрощения исторической перспективы (спасение, завоевание, реформирование, счастье, рациональность, технологическое мастерство) соответственно потенциалу вновь формирующейся идентичности. Чем бы ни являлась идеология (Mannheim, 1949; Schilder 1930–1940) и какие переходные или устойчивые социальные формы она бы ни принимала, мы лишь упомянем ее здесь, чтобы позже вернуться к вопросу идеологии как необходимого условия формирования эго, включенного в цепочку поколений и синтезирующего в подростковый период новое прошлое и будущее. Этот синтез обязательно включает в себя прошлое, но выходит за его пределы так же, как это происходит и с идентичностью.

Переходим к Сознанию Идентичности (V, 2), предшественниками которого являются Сомнение и Стыд (II, 2). Они мешают проявиться чувству автономии, противостоят принятию психосоциального факта существования единственного, неповторимого, отдельного индивида, который буквально и фигурально должен стоять на своих ногах. Я позволю себе процитировать самого себя (1950a): «Стыд – эмоция недостаточно изученная[32], поскольку в нашей цивилизации чувство стыда довольно рано и легко поглощается чувством вины. Стыд предполагает, что некто выставлен на “всеобщее обозрение” и сознает, что на него смотрят: одним словом, ему неловко. Некто видим, но не готов быть видимым; вот почему мы воображаем стыд как ситуацию, в которой на нас пялят глаза, когда мы неполностью одеты, в ночной рубашке, со спущенными штанами. Стыд рано выражается в стремлении спрятать лицо или в желании тут же “провалиться сквозь землю”. Но, по-моему, это есть не что иное, как обращенный на себя гнев. Тот, кому стыдно, хотел бы заставить мир не смотреть на него, не замечать его “наготы”. Ему хотелось бы уничтожить “глаза мира”. Вместо этого он вынужден желать собственной невидимости. Сомнение стоит в одном ряду со стыдом. Там, где стыд находится в зависимости от сознания собственной ответственности и открытости перед другими, сомнение, как заставляют меня считать клинические наблюдения, имеет прямое отношение к осознанию факта, что у него есть то, что выставлено напоказ, и то, что спрятано, – особенно то, что спрятано. Это базисное чувство сомнения во всем, что человек оставил позади, составляет субстрат более поздних и более вербализованных форм компульсивного недоверия; оно находит свое взрослое выражение в параноидальной боязни скрытых преследователей и тайных преследований, угрожающих откуда-то сзади (и изнутри)» (p.223). Тогда сознание идентичности – это новая версия изначального сомнения в надежности доверия к взрослым воспитателям и доверия к самому себе; только в подростковом возрасте это осознаваемое сомнение относится к надежности и возможности примирения со всем периодом оставшегося позади детства. Обязательство достичь идентичности, не только отличительной, но и самобытной, может вызывать болезненное и всеобъемлющее ощущение позора, в чем-то сходное с изначальным стыдом (и гневом) из-за того, что пациент выставлен напоказ перед всезнающими взрослыми – с тем отличием, что теперь чувство потенциального стыда испытывает субъект общественной истории, выставленный напоказ перед сверстниками и лидерами. При нормальном ходе вещей все это уравновешивается Уверенностью в себе, приобретаемой из чувства постоянно растущей идентичности, формирующейся в конце каждого кризиса, уверенностью, вытекающей из возросшей независимости от семьи как матрицы детских идентификаций.

Среди социетальных феноменов, относящихся к этому второму конфликту, можно увидеть универсальную тенденцию к единообразию (стремление носить униформу или одеваться особым образом), через которое не обретенная пока уверенность в себе прячется в групповой тождественности, подтверждаемой как ношением знаков отличия, так и жертвоприношениями в форме награждений, конфирмации, инициаций. Даже те, кому важно быть радикально иным и обозначить свою исключительность, должны носить род униформы (снобы, стиляги). Эта и менее очевидные формы единообразия поддерживаются институтом клеймения и травли среди сверстников, категоричного обмена «любезностями», объединением в группы против тех, кто остается стоять «со скрипочкой в руках» в болезненной (и хотя бы иногда творческой) изоляции.

Мы говорили о том, как происходит выбор в пользу Негативной Идентичности (V, 3), противопоставленной Ролевым Экспериментам, о которых также шла речь. Расположение этих терминов на схеме указывает на их очевидную связь с более ранним конфликтом (III, 3) между свободной Инициативностью (в реальности, фантазиях, в игре) и эдиповым комплексом вины. Там, где кризис идентичности разрешается переходом в эдипов кризис, а затем в кризис доверия, выбор негативной идентичности остается единственной формой инициативности, полным отречением от вины или полным отказом от амбиций как единственно возможным способом управления чувством вины. Напротив, нормальное проявление инициативности, на этой стадии относительно свободное от чувства вины, является формой подчиненного воле ролевого экспериментирования, которое следует неписаным правилам подростковых субкультур.

Из социальных институтов, которые поощряют, направляют инициативность и способствуют ей, смягчая чувство личной вины, вновь назовем здесь инициацию и конфирмацию; создавая атмосферу мифического безвременья, они сочетают в себе некие формы принесения жертвы или посвящения и энергичное руководство санкционированным и предписанным образом действий. Эта комбинация обеспечивает подчинение новообращенного правилам и дает ему максимальное чувство товарищества и свободы выбора. Этот основной аспект эго (а именно достижение ощущения выбора в результате ритуальной регламентации) еще должен быть исследован и интегрирован с более изученными сексуальными аспектами процедур посвящения и связанных с этим ритуалов, формальных и спонтанных. Этот потенциал, безусловно, используется в военных структурах.

Мы дошли до средней части нашей диаграммы и обнаружили, что большинство приведенных здесь терминов уже получили толкование. Экстремальное состояние Паралича деятельности (V, 4) является логическим следствием глубокого чувства неадекватности (регрессии в чувство базового недоверия) собственной общей оснащенности. Такое чувство неадекватности, конечно же, не является отражением истинного положения дел и не говорит об отсутствии настоящего потенциала. Оно свидетельствует о нереалистичности запросов идеального эго, не согласного на меньшее, чем всемогущество или всеведение. Чувство неадекватности может также говорить о том, что в непосредственной социальной среде не нашлось ниши для истинных талантов данного индивидуума. Иногда оно возникает парадоксальным образом в результате преждевременного развития индивидуума в определенной сфере, опередившего формирование его идентичности. В результате индивидуум может быть исключен из экспериментальной конкуренции в играх и труде, через которые он учится отыскивать и утверждать собственные достижения и рабочую идентичность.

Социальные институты заинтересованы в формировании сильной и своеобразной рабочей идентичности, поэтому они предоставляют молодому человеку, который не перестает учиться и экспериментировать, возможность некоего моратория, статус ученика или последователя, характеризуемые определенными правилами, санкционированным соревнованием, особыми свободами и шансом интеграции в иерархию ожидаемой профессии или карьеры, касты или класса, цеха или союза.

В ячейке V, 5 мы снова видим продолжение диагонали и главную тему нашей работы; преодолев ее, мы вступаем в область психосоциальных элементов, которые являются уже не производными, а предвестниками будущих психосоциальных кризисов. Первый такой элемент (V, 6), Сексуальная Идентичность vs. Бисексуальная диффузия, непосредственно предшествует элементу Интимность vs. Изоляция.

Сексуальная мораль культур и классов задает глубочайшие различия в психосоциальной дифференциации мужского и женского (M. Mead, 1949), а также в возрасте, типе и доступности генитальной активности. Эти различия способны заслонить собой тот общий факт, который мы обсуждали выше, а именно то, что развитие психосоциальной близости невозможно без уверенного чувства идентичности. Бисексуальная диффузия может увести молодого человека в сторону двух заблуждений. Подталкиваемый особой моралью или иными обстоятельствами, молодой человек тормозит формирование собственной идентичности, преждевременно сосредоточившись на генитальной активности без близости; или же, напротив, сосредоточивается на ценностном социальном или интеллектуальном статусе, что не даст проявиться генитальному элементу и в конце концов приведет к постоянной слабости генитальной поляризации на представителях противоположного пола. В некоторых культурах нравственные традиции (Kinsey, Pomeroy, and Martin, 1948) требуют от отдельных групп отсрочки генитальной активности, в других ее рано делают «естественной» частью жизни: но в том и другом сценарии иногда возникают особые проблемы, которые могут отрицательно повлиять на способность молодого человека к настоящей гетеросексуальной близости.

Социальные институты предлагают идеологическое обоснование пролонгации психосексуального моратория в форме полного сексуального воздержания, в форме генитальной активности без социальной ответственности или же в форме сексуальной игры без генитального взаимодействия (петтинг). От выбора сексуального поведения зависит то, какую форму у группы или индивида примет «экономия либидо».

Изучая горизонталь V на диаграмме, мы обнаружим определенную систематическую последовательность описанных элементов диффузии идентичности, а также формирования идентичности. Как уже говорилось, эти последовательности отсылают нас к определенным социальным институтам, поддерживающим (о том, как они это делают, еще будет сказано) потребности и функции эго, которые можно объединить общим термином «идентичность». И действительно, две последние ячейки на горизонтали V (которые в любом случае выходят за пределы клинической картины, представленной в этом разделе) не могут быть рассмотрены без разговора о социальных институтах. Основным институтом, значение которого должно быть здесь разъяснено, является система идеалов, которые общество предлагает молодому человеку явно или скрыто в форме идеологии. В самом общем виде идеология призвана предложить юноше или девушке (1) предельно ясную перспективу обозримого будущего; таким образом она противодействует личностной «диффузии времени»; (2) возможность предъявить обществу некоторое единообразие внешнего вида и действий, противопоставленное индивидуальному сознанию идентичности; (3) стимулы к исполнению коллективной роли и к трудовым экспериментам, что могло бы противостоять чувству униженности и личной вины; (4) лидеров, которые, словно «старшие братья», выведут молодого человека за пределы двойственности отношений родителя и ребенка; (5) моральный устав превалирующего технологического уклада и вместе с ним – участие в санкционированной и регулируемой конкуренции; и (6) видимую схожесть внутреннего мира зла и идеалов, с одной стороны, и, с другой стороны, внешнего мира с его организованными целями и опасностями в реальном пространстве и времени – в географических и исторических границах созревания идентичности молодого человека.

Я понимаю, что, завершая свой патографический очерк, я немного углубился в темы, которые являются прерогативой социальной науки. Оправданием мне служит то, что клиническая работа, в которой приходится сталкиваться с многообразными индивидуальными патологиями, нуждается в некоем общем подходе, который может быть связан с их институциональным аспектом, обычно игнорируемым историческими и экономическими дисциплинами. Однако в первую очередь необходимо попытаться навести порядок в терминологии нашей собственной области, особенно там, где она пересекается со сферой социальных наук.

О социальном: эго и окружающая среда

1

Читатель заметил, вероятно, что термин «идентичность» охватывает многое из того, что разные исследователи называют «я», в том числе в таких конструкциях, как «я-концепция» (George H. Mead, 1934), «я-система», или «самосистема» (Harry S. Sullivan, 1946–1947), «физическое я», или «образ тела» (Schilder, 1934; Fedem, 1927–1949), и другие[33]. В психоаналитической психологии эго наиболее четко определил эту концепцию Х. Хартманн: говоря о так называемом либидинозном катексисе эго в нарциссизме, он приходит к выводу, что таким образом эмоциональная энергия концентрируется именно в «я». Он проводит черту между «самопредставлением» и «объектным представлением» (Hartmann, 1950). Эта идея была близка и Фрейду, который несколько раз писал об «отношении эго к своему “я”» и о различной интенсивности катексиса, воздействующего на самость в лабильных состояниях «самооценки» (Freud, 1914). В этом эссе мы говорим о генетической непрерывности такого самопредставления – непрерывности, которая в конечном итоге может быть отнесена на счет работы эго. Ни один другой внутренний «орган» не в состоянии осуществлять выборочную акцентуацию значимых идентификаций на протяжении периода детства и постепенную интеграцию я-образов в формирующуюся идентичность. По этой причине я с самого начала назвал идентичность эго-идентичностью по аналогии с эго-идеалом, что было довольно дерзко с моей стороны. Однако тем самым я поднял вопрос о взаимоотношении этих двух концепций.

Фрейд приписал функциям «супер-эго или эго-идеала» интернализацию культурного влияния, которое представляет собой команды и запреты, исходящие из среды и ее традиций. В этой связи сравним два утверждения Фрейда. «Супер-эго ребенка в действительности строится не по модели родителей, а по модели “супер-эго” родителей; оно перенимает то же самое содержание, становится проводником традиций и всех вечных ценностей, которые передавались этим путем от поколения к поколению. Вы можете легко догадаться, насколько важно признание “супер-эго” для понимания социального поведения человека, например проблемы делинквентности, и, возможно, для обеспечения нас некоторыми практическими советами по образованию… Человечество никогда не живет полностью в настоящем. Идеологии супер-эго[34] увековечивают прошлое, традиции племени и народа, которые поддаются, хотя и медленно, влиянию настоящего, новых тенденций развития и, пока они действуют через “супер-эго”, играют важную роль в жизни человека» (Freud, 1932, pp.95–96). Фрейд, нужно это отметить, говорит об «идеологиях супер-эго», то есть об идейном наполнении эго; и вместе с тем он говорит о нем как о «средстве», то есть части психической системы, через которое работают идеи. Представляется, что под идеологиями супер-эго Фрейд подразумевает особую связь супер-эго с архаикой, с магией внутренней принуждающей силы этих идеологий.

Во втором своем утверждении Фрейд признает существование социальной стороны идеала эго: «Эго-идеал очень важен для понимания психологии группы. Помимо своей индивидуальной стороны, этот идеал имеет социальную сторону; он является также общим идеалом семьи, класса или нации» (Freud, 1914, p.101).

Представляется, что термины «супер-эго» и «эго-идеал» различаются по их отношению к филогенетической и онтогенетической истории. Супер-эго видится как более архаичная и интернализованная репрезентация эволюционного принципа морального закона, человеческой врожденной предрасположенности к формированию примитивного категориального сознания. Вместе с (онтогенетически) ранними интроектами супер-эго остается жестким, мстительным и карающим внутренним агентом «слепой» морали. Эго-идеал между тем представляется более гибко привязанным к идеалам конкретного исторического периода и, таким образом, ближе к функции эго, связанной с испытанием реальности. Эго-идентичность (если бы мы настаивали на этом термине и на дискурсе этого уровня) в этом же сравнении оказалась бы ближе к социальной реальности в том смысле, что как подсистема эго она испытывает, отбирает и интегрирует образы «я», рожденные из психосоциальных кризисов детства. Можно сказать, что она характеризуется более или менее в действительности достигнутым, но бесконечно пересматриваемым чувством реальности своего «я» в реальности социальной; между тем образ эго-идеала можно рассматривать как образ идеальных целей, к которым «я» стремится, но никогда их не достигает.

Однако в использовании слова «я» в значении «образ я» Хартманна заложено противоречие, заставляющее радикально изменить взгляд на него. Можно сказать, что было бы правильно в вопросе восприятия и регулирования отношений между эго и «я» отдать роль субъекта «эго», а объекта – «я». Тогда эго, как центральный организующий агент, на протяжении всей жизни имеет дело с изменчивым «я», которое, в свою очередь, осуществляет синтез с «я» прошлыми и будущими. Это предположение, вероятно, можно отнести и к телесному эго, которое можно представить как часть «я», оснащенную всем телесным опытом, и поэтому можно назвать телесным «я»; его можно отнести и к эго-идеалу, представляющему идеи, образы и конфигурации, служащие для постоянного сравнения с идеальным «я»; и наконец, к тому, что я назвал эго-идентичностью. То, что соответственно может называться я-идентичностью, возникает из всего того опыта, в котором чувство временной я-диффузии успешным образом поглощено пересмотренным и намного более реалистичным самоопределением и социальным признанием. Можно сказать, таким образом, что формирование идентичности имеет я-аспект и эгоаспект. Это часть эго в том смысле, что оно представляет собой синтезирующую функцию эго на одной из его границ, а именно в рамках актуальной социальной структуры окружающей среды и образа реальности, транслируемого ребенку, проживающему один за одним кризисы детства. (Другими границами должны стать бессознательное и требования, наложенные на эго нашей биологической историей и структурой; супер-эго и требования наших более примитивных моралистских стремлений; эго-идеал с его идеализированными родительскими образами.) В этой связи идентичность требует признания, жизненно важного для подросткового эго в его стремлении удержать пубертатный «ид» и сбалансировать между собой вновь возникшее супер-эго и эгоидеал, проявляющий невероятную требовательность.

Пока мы не разъясним вопрос об отношении эго к «я», я буду использовать простой термин «идентичность», акцентирующий внимание на социальной функции эго, которая в подростковом возрасте проявляется в относительной психосоциальной эквилибристике, необходимой для задач вступления во взрослый период жизни.

2

Слово «психосоциальный» до сих пор служило спасительным мостиком между «биологическими» формулировками в психоанализе и более поздними, в той или иной степени учитывающими влияние культурной среды.

Изначальная, так сказать, биологическая ориентированность психоанализа постепенно привела к привычной псевдобиологической интерпретации и концептуализации (или к отказу от таковой) «среды», в которой находится человек. В работах по психоанализу термины «внешний мир» и «среда» часто используются для ограничения никак не определенной области, которая считается внешней лишь потому, что она не находится внутри – «под кожей» соматических реакций человека, его психических систем, внутри его «я» в широком смысле слова. Такая туманная и при этом вездесущая «внешность», безусловно, предполагает множество идеологических коннотаций и даже задает характер каких-то образов мира. Во многих случаях «внешний мир» осмысливается как мировой конспирологический заговор против мира детских устремлений; иногда – как сам факт (безразличный или раздражающий) существования других людей; а также как присутствие (хотя бы отчасти благожелательное) материнской заботы. Но несмотря на состоявшееся недавно признание важности отношений «мать – дитя», упорно продолжают настаивать на том, что союз матери и ребенка является «биологическим», более или менее изолированным от культурного окружения, которое затем вновь превращается в «среду», а та, в свою очередь, как-то поддерживает, слепо давит или предлагает заключить с ней некий «договор». Так, шаг за шагом, мы наслаивали друг на друга представления, когда-то необходимые и плодотворные в том смысле, что было важно установить: моралистические и ханжеские общественные требования раздавливают взрослую личность и эксплуатируют детскую. Важно было концептуализировать определенные внутренние антагонизмы между энергетическим оснащением индивидуума и обществом. Однако напрашивающийся вывод о том, что индивидуальное эго может существовать в противостоянии со специфической человеческой «средой», то есть социальной организацией, или без нее, неверен и, кроме того, далек от «биологической» ориентации. Он таит в себе угрозу изоляции психоаналитической теории от многообещающих этологических и экологических находок современной биологии.

Именно Хартманн (1939) открыл путь новым концепциям. Его утверждение о том, что ребенок рождается преадаптированным, то есть подготовленным к «среднеожидаемой среде», содержит в себе как более точную биологическую, так и безусловно социетальную формулировку. Даже наилучшие отношения матери и ребенка сами по себе не способны выстроить хрупкую и сложную «среду», которая позволит человеческому детенышу не только выжить, но и развить потенциал роста и уникальности. Экология человека в своих измерениях охватывает константу естественного и переменного исторического и технологического, из чего очевидным образом следует, что лишь постоянный социальный метаболизм и постоянная (и почти всегда неуловимая) перестройка традиций могут гарантировать каждому новому поколению младенцев то, что относится к «среднеожидаемой среде». Сегодня, в эпоху стремительных технологических перемен, вопрос о применении научных инструментов и сохранении гибких форм «среднеожидаемой» последовательности воспитания и образования детей в действительности превращается в вопрос выживания человеческого рода.

Специфический характер преадаптированности младенца (а именно его готовности к прохождению предопределенных этапов развития через институционализированные психосоциальные кризисы) требует не только существования базисной среды, но и целой цепочки таких сред, выстроенных последовательно одна за другой. «Адаптируясь» и совершая прорывы в очередную стадию своего развития и достигнув ее, ребенок делает заявку на вхождение в очередную «среднеожидаемую среду». Другими словами, человеческая среда должна допустить и обезопасить скачкообразное и вместе с тем последовательное с культурной и психологической точки зрения прохождение ребенком этапов его развития, каждый из которых все больше и больше увеличивает радиус жизненных задач. Все это переносит так называемую биологическую адаптацию человека в контекст жизненных циклов, которые соотнесены с реализуемой историей сообщества. Следовательно, перед психоаналитической социологией встает задача концептуализации среды человека как последовательных попыток эго старшего поколения участвовать в организованных усилиях по созданию целостной последовательности среднеожидаемых сред для эго молодого поколения.

3

В недавней работе, в которой дан широкий и глубокий обзор попыток концептуализации взаимосвязанности культуры и личности, Хартманн, Крис и Лёвенштайн (1951) заявляют: «Можно и должно рассматривать культурные условия также с точки зрения того, какие возможности для функционирования эго в свободной от конфликтов сфере они стимулируют или запрещают». Однако авторы менее оптимистичны в отношении возможности изучения отражения таких «культурных условий» в психоанализе личности. Они пишут: «Аналитики слишком озабочены различиями в поведении, вызванными культурными условиями; здравый смысл заставляет признать эти различия, однако внимание к ним аналитика и наблюдателя уменьшается по мере того, как фокус смещается с периферии к центру, то есть с поведенческой манифестации к данным, получить которые можно лишь путем аналитического исследования». Мы же осмелимся предположить, что скорее центральные вопросы формирования эго, которые, безусловно, можно разрешить лишь «путем аналитического исследования», требуют признания психоаналитиком того факта, что культурные различия выходят далеко за пределы «здравого смысла», который три наших автора (будучи совершенными космополитами) сочли достаточным для описания данной сферы; между тем в других вопросах их «здравый смысл» потребовал более глубокого анализа. Начнем со своей области психоанализа и предложим психоаналитику задаться вопросом о том, какие конкретно побудительные мотивы, способности и возможности в совокупности подтолкнули его к выбору именно этой области деятельности. Поиск ответов на этот вопрос позволит выявить тот факт, что некоторые из самых спорных и сложных ответов на вопрос, чем же является или не является психоанализ, рождены другим важнейшим вопросом, а именно: чем должен быть (или должен оставаться, или должен стать) психоанализ для человека, чья конкретная психоаналитическая «идентичность» стала краеугольным камнем его существования как человека, профессионала и гражданина. Я не отрицаю необходимости поиска источников вдохновения и основ специфической морали этой области деятельности, неожиданно приобретшей такой толчок к развитию и популярность. За свою недолгую пока историю психоанализ создал множество возможностей для самых разных идентичностей: в нем увидели новые задачи и новый масштаб естественная философия и талмудические толкования; медицинская традиция и миссионерские учения, литература и теория литературы; социальное реформирование и бизнес.

Психоанализ как движение вобрал в себя разнообразные образы мира и утопические представления, появившиеся на разных этапах истории в самых разных странах, и это является результатом того простого факта, что человек, чтобы эффективно взаимодействовать с другими человеческими существами, должен время от времени на основании той части знания, которую он приобрел на данном этапе развития, определять свое место и ориентироваться в мире. Некоторые ученики Фрейда обнаружили, например, что их идентичность больше всего привлекают некоторые его ранние тезисы, дарившие особое чувство психоаналитической идентичности и вместе с ним вдохновляющую идеологию. Одновременно с этим возражения против некоторых ранних тезисов Фрейда стали основой профессиональной и научной идентичности других представителей этой области. Такие идентичности легко нашли себе место в идеологических школах и жестких систематических построениях, где споры и перемены не приветствуются.

Говоря о научных доказательствах и прогрессе в области, отвечающей непосредственным потребностям людей, нужно принимать во внимание не только методологические, практические и этические факторы, но и необходимость профессиональной идентичности, опирающейся на идеологический квазисинтез доступных ориентиров. Рано или поздно подготовка специалистов будет проводиться с опорой на анализ и формирование разнообразных профессиональных идентичностей кандидатов, а теоретическая подготовка прольет свет на идеологические основы принципиальных различий во взглядах на то, что является наиболее практичным, правильным, истинным на разных этапах развития этой новой области знания.

4

Обсуждение «профессиональных идентичностей» неизбежно привело нас к необходимости выйти за пределы вопроса о формировании идентичности и посмотреть, что происходит с ее производными дальше, на стадии взрослой жизни. Я сделаю еще один шаг в этом направлении, а затем в заключение вернусь к проблеме идеологической поляризации как одному из аспектов социетальных процессов, отвечающему потребностям развития эго в подростковом возрасте.

Я уже выдвигал гипотезу, выходящую за пределы предложенной Хартманном, Крисом и Лёвенштайном (1951), которые считали, что «можно и должно рассматривать культурные условия также[35] с точки зрения того, какие возможности для функционирования эго в свободной от конфликтов сфере они стимулируют или запрещают». Вполне возможно, что отношения между организованными ценностями и институциональными усилиями общества, с одной стороны, и механизмами синтеза эго – с другой, носят более систематический характер; и что с психосоциальной точки зрения базовые социальные и культурные процессы могут рассматриваться исключительно как совместные усилия взрослых эго, направленные на накопление и поддержание максимума бесконфликтной энергии, взаимной поддержки и психосоциального равновесия. Только такая организация способна обеспечить последовательную поддержку эго молодого поколения на каждом из этапов развития.

Я назвал психосоциальные завоевания в развитии взрослого эго такими терминами, как Интимность, Генеративность и Цельность (диаграмма, VI, 6; VII, 7; VIII, 8). Они обозначают постподростковое проявление либидинозного катексиса в отношениях близости, в родительстве или иных формах генерации[36] и, наконец, в цельном опыте и ценностях, сформированных на протяжении всей жизни. Во всех этих проявлениях присутствуют как эго-, так и социальные аспекты; действительно, их полные противоположности, такие как Изоляция (VI, 6), Самопоглощенность (VII, 7) и Отчаяние (VIII, 8), могут контролироваться лишь адекватным участием в усилиях общества, «благоприятных для реализации функций эго в свободных от конфликта сферах». Старшее поколение, таким образом, нуждается в молодом поколении в не меньшей степени, чем молодое поколение зависит от старшего, и можно предположить, что в этой взаимности развития молодого и старшего поколения базовые и универсальные ценности, такие как любовь, вера, истина, справедливость, порядок, труд и т. д., во всей своей защитной и компенсирующей силе и со всем своим независимым творческим потенциалом, остаются значимыми и объединяющими достижениями в развитии индивидуального эго и социального процесса. Действительно, как свидетельствует наша клиническая практика, эти ценности являются ничем не заменимой поддержкой для развития эго подрастающих поколений, поскольку они придают особую надиндивидуальную преемственность родительской линии поведения (притом что виды такой преемственности – в том числе преемственности непоследовательности – различны для разных систем и типов личности).

Внутренняя сложность и социальные патологии, отягощающие вербальные конвенции и формальные институции, фиксирующие и транслирующие общественные ценности, периодически вызывают к жизни социетальные процессы, в рамках которых перестраивается «среднеожидаемая» среда и которые протекают либо в форме церемониального освящения, либо через систематическое переформулирование. В обоих случаях появятся лидеры и элиты, которые почувствуют себя избранными и убедительно и «харизматично» будут демонстрировать генерализованную генеративность, то есть надличностный интерес к сохранению и омоложению этих институтов. В истории таких лидеров иногда называют «великими». Представляется, что из глубочайших личностных конфликтов они способны черпать энергию, которая соответствует специфическим потребностям своего времени в ресинтезе превалирующего образа мира. В любом случае, лишь принимая и освящая новые смыслы, институты наполняются новой энергией и вдохновением своих молодых членов. Обобщая, можно сказать, что, соотнеся свои институционализированные ценности с главными кризисами развития эго, общество сумеет получить в распоряжение своей коллективной идентичности максимум лишенной конфликтности энергии, вынесенной из детских кризисов большинством его молодых членов[37].

Перед тем как перенести данное утверждение в область идеологии, я должен попросить читателя еще раз взглянуть на диаграмму. В ячейках V, 6; V, 7; и V, 8, он увидит, что именно я назвал подростковыми предшественниками Интимности, Генеративности и Цельности. Борьба за Сексуальную Идентичность (V, 6), которая вначале реализуется в селективном поиске Интимности (VI, 6) в форме вопроса, каким мужчиной или какой женщиной является индивидуум, затем реализуется в форме выбора будущего сородителя. Уяснение (в процессе последовательного формирования идентичности) собственного статуса последователя (кого-либо) или лидера (других людей) (V, 7) позволяет на ранних этапах сформировать ответственность за младших сверстников, что, будучи само по себе важным социальным феноменом, является основой формирования чувства ответственности за будущее поколение (Генеративность, VII, 7). И наконец, некая форма Идеологической Поляризации (V, 8), распад множественности ценностей и фокус на тех из них, которые будут принуждать к обязательствам, является неотъемлемой частью постепенной перемены ролей, когда «идентифицированный» индивидуум превращается в предмет идентификации для молодежи. Такая поляризация, однако, не может не превратиться постепенно в критическую составляющую проблемы Цельности (VIII, 8), которая нашла отражение в утверждении Шоу (1952), что он чувствовал себя хорошо, лишь скрываясь за публичной идентичностью «Дж. Б. Ш.», то есть между полюсами своих стремлений быть актером на сцене жизни и быть реформатором в социальной реальности.

5

Конечно же, сам Шоу – это нарочито экстравагантный персонаж. И если закончить один из его афоризмов, который мы уже цитировали выше, то получается, что клоун – часто не только лучший, но и искреннейший участник представления. Уместным будет вновь процитировать писателя, который сам характеризует историю своего «обращения»: «Я… втянулся в возрожденное социалистическое движение начала восьмидесятых и оказался среди англичан, бесконечно серьезных, гневно ополчившихся против всего существующего, фундаментальнейшего зла всего мира». Курсивом я выделил слова, которые позволяют мне сделать следующие выводы. Слово «втянулся»: идеология обладает побудительной силой. «Возрожденное» – возрожденная традиционная сила. «Бесконечно серьезных» – даже циникам позволительно быть искренними. «Гневно ополчившиеся» – слова передают потребность в отрицании санкции на правоту. «Существующего» – проецирование смутного внутреннего зла на очерченный кошмар реальности. «Фундаментальнейшего» – обещание участия в базовой реконструкции общества. «Всего мира» – придание структуры полностью определенному образу мира. Мы убедились, что здесь присутствуют элементы, при помощи которых коллективная идентичность призывает на службу своей идеологии характерные, агрессивные энергии молодого индивида и по завершении этой службы включает в себя его идентичность. Таким образом, идентичность и идеология являются двумя аспектами одного и того же процесса. Они обеспечивают необходимые условия для дальнейшего созревания личности и вместе с этим для последующей, более высокой формы идентификации, а именно солидарности, связывающей схожие идентичности. Потребность связать иррациональную ненависть к себе и иррациональное отвержение делает молодых людей ожесточенно компульсивными и консервативными даже там и тогда, когда их действия представляются анархистскими и радикальными. Та же потребность делает их потенциально «идеологичными»: явно или подспудно они ищут образ мира, который дал бы им то, что Шоу обозначил как «ясное представление о жизни, какую-нибудь вразумительную теорию».

Что касается фабианского социализма, то представляется, что Шоу вполне оправданно употреблял слова, характеризующие идеологию как блестящую и вразумительную. В целом идеологическая система есть более или менее упорядоченная совокупность разделяемых образов, идей и идеалов, которая (базируются ли они на сформулированных догмах или не выраженном явно Weltanschauung [мировоззрении], глубоко структурированном образе мира, политическом кредо или образе жизни) обеспечивает участникам последовательную, в случае систематизации и упрощения, универсальную ориентацию в пространстве и времени, в средствах и результатах.

Само слово «идеология» несет на себе некое клеймо. По природе своей одни идеологии должны быть противопоставлены другим – «непоследовательным» и «лицемерным»; критики идеологии как таковой указывают на ее аргументативные упрощения как на систематическую форму коллективного лицемерия (Mannheim, 1949). Действительно, средний взрослый человек, да и средневзятое общество, если не находятся в состоянии идеологической поляризации, склонны держать идеологию в тесной каморке, периодически извлекая ее оттуда для ритуалов и рационализаций, но не позволяя вмешиваться в свои ежедневные труды. Тем не менее тот факт, что идеология есть упрощенное представление о будущем (которое впоследствии послужит рационализации этого наступившего будущего), не исключает того, что на определенных стадиях индивидуального развития и в определенные периоды истории идеологическая поляризация, конфликты и обязательства будут отвечать неизбежной внутренней потребности. Молодость нуждается в идеологической альтернативе, на которой она будет основывать свои отрицания и признания и которая кровно связана с существующими альтернативами в формировании идентичности.

Идеологии убедительным образом сочетают в себе старые и новые коллективные идеалы. Только так они способны мобилизовать решительную честность, искреннее подвижничество, страстное негодование молодежи на рубежах, где разгорается борьба между консерватизмом и радикализмом. На этих рубежах фанатичные идеологи делают свою работу, психопатические лидеры делают грязную работу; но именно здесь куют солидарность истинные вожди. В качестве вознаграждения за обещанное обладание будущим все идеологии требуют бескомпромиссного служения абсолютной иерархии ценностей и жестким принципам поведения, будь это принцип полного подчинения традиции, если будущее видится как этернализация наследия прошлого; строжайшей военной дисциплины, если будущее резервируется для особой породы вооруженных суперменов; полное внутреннее преображение, если будущее представляется улучшенной версией рая на земле; или же (если брать лишь один из идеологических ингредиентов нашего времени) абсолютная прагматичность в производственных процессах и работе в человеческих коллективах, если непрекращающееся производство рассматривается как нить, соединяющая прошлое и будущее.

Тоталитарный и кастовый характер некоторых идеологий объясняется стремлением супер-эго отнять свою территорию у идентичности: когда сформированные идентичности отрабатывают свое, а недосформированные так и не заканчивают развитие, возникают кризисы, заставляющие людей жесточайшими методами вести священные войны против тех, кто осмеливается сомневаться или угрожать их не столь надежному идеологическому основанию.

Остановимся здесь, чтобы немного поговорить о том, как технологические и экономические достижения нашего времени вторгаются на территорию традиционных коллективных идентичностей и общностей, сложившихся в аграрной, феодальной, патриархальной или меркантильной идеологии. Многие авторы неоднократно отмечали, что такой ход вещей приводит к потере чувства космической целостности, божественного плана провидения, небесного покровительства средств производства (и разрушения). Кажется, что большая часть мира очарована тоталитарным мировоззрением, которое обещает им второе пришествие и катаклизмы и заставляет молиться самопровозглашенным смертным богам. Сегодня технологическая централизация позволяет малым группам фанатичных идеологов заполучить всю мощь тоталитарной государственной машины (Erikson, 1953).

Психоанализ внес свой вклад в понимание этих процессов, и особенно потому, что ему удалось разглядеть универсальную тревожность, внутреннюю зависимость, уязвимость, присущие детству человека. Психоанализ помогает осознать и тот факт, что даже цивилизованные существа поддаются искушению патерналистско-примитивной простотой и иррационально доверяются земным богам в униформе, даже теперь, когда небесная дисциплина, воодушевлявшая ранние образы мира, кажется, уже должна была потерять свою убедительную силу. Однако применение психоаналитического инструмента для разрешения вопросов о том, как глубинно меняется человек по мере того, как он выходит за пределы своей среды, и о том, кто подвержен (как именно и в какой степени) влиянию технологических и идеологических перемен (Erikson, 1953), ожидает лучших формулировок, объясняющих природу отношений эго с рабочим укладом, технологической средой, с господствующей системой разделения труда.

6

На недавнем семинаре в Иерусалиме[38] я имел возможность обсудить с израильскими учеными и клиницистами вопрос о том, что такое «израильская» идентичность, и таким образом подвергнуть анализу одну из экстремальных современных идеологических ориентаций. Израиль удивляет как своих друзей, так и врагов. Огромное количество фрагментов самых разных идеологий нашло приют в сознании этого маленького государства; многие из проблем идентичности, которые в американской истории решались на протяжении полутора веков, были явлены Израилю в течение короткого периода. Новая нация создавалась на далекой земле (которая, кажется, не принадлежала никому) из представителей меньшинств, подавляемых в самых разных странах, и новая идентичность строилась на привнесенных идеалах либертарианства, пуританства, мессианства. Всякие обсуждения израильского многообразия и самых жгучих проблем рано или поздно заканчиваются признанием выдающихся успехов и невиданных идеологических вопросов, поставленных первыми поселенцами-сионистами (теперь это незначительное меньшинство населения), которые создали движение, известное ныне как кибуц. Европейские идеологи в условиях исторического моратория, обеспеченного особым международным национальным статусом Палестины сначала в Османской империи, а затем закрепленным Британским мандатом, сумели создать мощный утопический плацдарм сионистской идеологии. На своей «прошлой родине», возделывая родную почву, «непризванный» еврей был вынужден бороться с идентичностью зла, рождавшейся в долгих скитаниях, ростовщичестве, философствовании (Erikson, 1950a), поэтому он должен был вновь обрести цельность своей телесности, духа, национальности. Никто не может отрицать, что кибуц создал тип стойкой, ответственной и воодушевленной личности, хотя некоторые стороны образовательной системы (воспитание детей с самого рождения в детских домах, совместное проживание девочек и мальчиков в старших классах) вызывают критику как в самом Израиле, так и за рубежом. Дело, однако, в том, что в Израиле утопия создавалась на просторах, не защищенных ни с одной стороны, в условиях, подобных тем, с которыми столкнулись мормоны. Этот исторический факт мог бы послужить схемой для оценки рациональности и рационализации сложившегося образа жизни. Нет сомнения в том, что эти пионеры-первопроходцы (которых можно сравнивать с первопоселенцами нашей страны, в свою очередь, использовавшими исторический мораторий, предоставленный открытием пустого континента, для установления нового «образа жизни») подарили исторический идеал новой нации, возникшей за одну ночь. Законный вопрос, который волнует также и наших историков, касается взаимоотношений революционной элиты с теми, кто толпой последовал за ними и поселился на занятых ими землях, пользуясь их завоеваниями[39]. В Израиле кибуцники, до сих пор остающиеся элитой, противопоставлены несравнимо большей части населения, представляющей неудобоваримую смесь идеологий: огромное количество иммигрантов из Африки и стран Востока, представители рабочего класса, выходцы из больших городов, религиозные ортодоксы, новая государственная бюрократия и, наконец, «старый добрый» класс торговцев средней руки. Более того, самая бескомпромиссная ветвь кибуцного движения сохраняет уверенные позиции между двух миров, с которыми сионизм связан прочными историческими связями: американским и британским еврейством (которое выкупило большую часть кибуцных земель у арабских владельцев, в них не заинтересованных) и советским коммунизмом, с которым (да будет нам позволено сказать) коммунное кибуцное движение[40] чувствовало идеологическое родство – при этом само оно было отвергнуто Москвой как форма уклонизма.

Кибуцное движение – лишь один пример современной идеологической утопии, высвободившей неизвестные энергии молодых людей, которые считали себя одним «народом» и создали (более или менее явный) коллективный идеал всепронизывающей значимости – при всей непредсказуемости его исторической судьбы в промышленном мире. Однако, несомненно, Израиль – одна из самых идеологически сознательных стран, когда-либо существовавших; нигде еще «крестьяне» и разнорабочие не спорят столько о глубинном значении ежедневных решений. Самые тонкие идеологические смыслы, тем не менее значимые для формирования идентичности, возможно, лучше всего рассматривать, сравнивая глубоко вербализированные идеологии с теми переходными системами обращения и отвращения, которые существуют в любом обществе, на «ничьей земле» периода между детством и взрослой жизнью, с той или иной долей иронии называемого созреванием, – существуют как самая значимая часть жизни юной личности или молодежной группы, зачастую лишенных понимания и, уж конечно, интереса, со стороны окружающих взрослых. Необходимо признать тот факт, что спонтанная поляризация вкусов, взглядов, лозунгов, свойственных молодым людям, и их внезапный импульс к участию в деструктивных действиях являются частью процесса формирования идентичности, которая должна завершиться подчинением какой-либо идеологии.

7

В патографической части настоящей работы я указывал на то, что абсолютный выбор в пользу негативной идентичности делают те индивидуумы, которые имеют к ней предрасположенность ввиду аутических и регрессивных тенденций. Уход многих одаренных, но нестабильных молодых людей в свою личную утопию, то, что один из моих пациентов назвал «большинством одиночки», вовсе не был бы необходимым, если бы не общая направленность развития, которой они оказались неспособны подчиниться, а именно нарастающие требования стандартизации, единообразия, подчинения, которые характерны для современной эпохи нашей индивидуалистической цивилизации. В нашей стране идея подчинения не переросла в выраженную тоталитарную идеологию. Сама по себе наша идеология связана с абсолютом церковных догм и стереотипами поведения «человека дела», однако в целом это идеология вне политики. В наших исследованиях мы имели возможность оценить способность молодых американцев управляться с диффузией идентичности в условиях промышленной демократии: они технически подкованы, они доверяют или спорят, объединяясь с такими же несогласными единомышленниками (Riesman, 1950), – и при этом избегают идеологических проявлений. Что же на самом деле является внутренней идеологией американской молодежи (самой технологичной молодежи в мире)? Это жизненно важный вопрос, простой ответ на который невозможно дать в настоящей работе. Никто бы не осмелился сейчас дать оценку возможным изменениям в этой идеологии и ее имплицитных смыслах в результате той мировой борьбы, которая неизбежно формирует милитаристскую идентичность молодежи нашей страны.

Гораздо легче выделить злокачественный поворот в сторону негативной коллективной идентичности, которая превалирует у части молодежи, особенно проживающей в крупных городах, где условия экономической, этнической и религиозной маргинализации мало способствуют формированию позитивной идентичности. Здесь негативные коллективные идентичности реализуют себя в спонтанно создаваемых группировках: от праздно шатающихся шумных компаний и любителей потанцевать до кружков наркоманов, гомосексуалистов и криминальных банд. Клиницистам еще предстоит внести свой серьезный вклад в изучение этой проблемы[41]. Тем не менее нам следует остерегаться некритичного применения клинических терминов, подходов и методов к решению подобных общественных проблем. Лучше повторим еще раз: учителя, судьи, психиатры, все те, кто имеет дело с молодежью, должны с полной серьезностью относиться к стратегическому акту «признания» (посредством которого общество «идентифицирует» своих молодых членов и таким образом вносит свой вклад в формирование их идентичности), о чем было немало сказано в начале настоящего эссе. Если, не желая усложнять себе жизнь или следуя привычным шаблонам юриспруденции и психиатрии, общество будет ставить этим молодым людям диагнозы и обращаться с ними как с преступниками, как с нарушителями конституции, изгоями уже по факту своего происхождения и воспитания, как с психически больными пациентами, то эта часть молодежи, уже близкая к выбору негативной идентичности по причинам личной или социальной маргинальности, направит всю свою энергию именно на то, чего боится равнодушное, испуганное общество, – и все будет кончено.

Будем надеяться, что теория идентичности в долгосрочной перспективе будет не просто предупреждать об этой проблеме, но и внесет свой вклад в ее решение.

Заключение

Предложенное мною описание проблемы идентичности – попытка объять необъятное. Однако я не намерен отступать и предполагаю вскоре представить исследование, касающееся специфически динамической природы среды существования личности (история жизни, история болезни, сны и фантазии, идеология) (Erikson, 1958a). Между тем скажу в заключение: преодолев в конце детского периода потенциально злокачественное доминирование инфантильного супер-эго, идентичность позволяет индивиду освободиться от избыточного самоотвержения и диффузного отвержения инаковости. Такая свобода является необходимым условием для того, чтобы сила эго интегрировала зрелую сексуальность, вызревшие способности и обязательства взрослой жизни. Истории наших юных пациентов демонстрируют, к каким тяжелым кризисам идентичности могут привести определенные генетические причины и динамические условия. Исследования проливают новый свет на функцию в различной степени институционализированных обрядов и ритуалов, ассоциаций и движений, составляющих мир молодого человека в период между детством и взрослой жизнью: они обеспечивают ему психосоциальный мораторий, во время которого крайности субъективного опыта, альтернативы идеологического выбора, потенциал реалистических обязательств могут стать предметом социальной игры и совместного овладения.

Приложение: рабочая схема

В рабочей схеме обобщены сферы и этапы развития, отраженные в этой монографии. Будучи лишь рабочей, эта схема претерпела и еще претерпит многочисленные изменения и дополнения; как и во всякой схеме, представленные последовательности и группы довольно условны; и те и другие часто не имеют четких границ и пересекаются друг с другом. Таким образом, представленная рабочая схема с ее вертикалями и горизонталями – это лишь скелет, на который можно (и должно) наращивать плоть результатов будущих исследований и обсуждений. В качестве одного из направлений таких исследований предлагаю представить каждую вертикаль в виде диагонали (как это было сделано в таблице 1, с.136–137) и, изучив ее внутреннюю последовательность, рассмотреть во взаимодействии с другими вертикалями. Рабочую схему можно заполнять по мере получения данных и в любой последовательности.

Рабочая схема

Библиография

1. Ackerman, N.W. (1951), «Social Role» and Total Personality. Am. J. Ortho-psychiat., 21:1–17.

2. Bateman, J.F., and Dunham, H.W. (1948), The State Mental Hospital as a Specialized Community Experience. Am. J. Psychiat., 105:445–449.

3. Benedict, R. (1938), Continuities and Discontinuities in Cultural Conditioning. Psychiatry, 1:161–167.

4. Bettelheim, B. (1943), Individual and Mass Behavior in Extreme Situations. J. Abn. Soc. Psychol., 38:417–452.

5. Bibring, E. (1953), The Mechanism of Depression. In Affective Disorders, P. Greenacre, ed. New York: International Universities Press, pp.13–48.

6. Bios, P. (1953), The Contribution of Psychoanalysis to the Treatment of Adolescents. In Psychoanalysis and Social Work, M. Heiman, ed. New York: International Universities Press.

7. Brenman, M. (1952), On Teasing and Being Teased: And the Problem of “Moral Masochism.” The Psychoanalytic Study of the Child, 7:264–285. New York: International Universities Press. Also in Psychoanalytic Psychiatry and Psychology: Clinical and Theoretical Papers, Austen Riggs Center, Vol. I, R. P. Knight and C. R. Friedman, eds. New York: International Universities Press, 1954, pp.29–51.

8. Burlingham, D. (1952), Twins. New York: International Universities Press.

9. Erikson, E.H. (1937), Configuration in Play – Clinical Notes. Psa. Quart., 6:139–214.

10. Erikson, E.H. (1940a), Problems of Infancy and Early Childhood. In Cyclopedia of Medicine. Philadelphia: Davis & Co., pp.714–730. Also in Outline of Abnormal Psychology, G. Murphy and A. Bachrach, eds. New York: Modem Library, 1954, pp.3–36.

11. Erikson, E.H. (1940b), On Submarine Psychology. Written for the Committee on National Morale for the Coordinator of Information. Unpublished ms.

12. Erikson, E.H. (1942), Hitler’s Imagery and German Youth. Psychiatry, 5:475–493.

13. Erikson, E.H. (1945), Childhood and Tradition in Two American Indian Tribes. The Psychoanalytic Study of the Child, 1:319–350. New York: International Universities Press. Also (revised) in Personality in Nature, Society and Culture, C. Kluckhohn and H. Murray, eds. New York: Knopf, 1948, pp.176–203.

14. Erikson, E.H. (1946), Ego Development and Historical Change – Clinical Notes. The Psychoanalytic Study of the Child, 2:359–396. New York: International Universities Press.

15. Erikson, E.H. (1950a), Childhood and Society. New York: Norton. Revised, 1963.

16. Erikson, E.H. (1950b), Growth and Crises of the «Healthy Personality». In Symposium on the Healthy Personality, Supplement II; Problems of Infancy and Childhood, Transactions of Fourth Conference, March, 1950, M. J. E. Senn, ed. New York: Josiah Macy, Jr. Foundation. Also in Personality in Nature, Society, and Culture, 2nd ed., C. Kluckhohn and H. Murray, eds. New York: Knopf, 1953, pp.185–225.

17. Erikson, E.H. (1951a), On the Sense of Inner Identity. In Health and Human Relations; Report on a conference on Health and Human Relations held at Hiddesen near Detmold, Germany, August 2–7, 1951. Sponsored by the Josiah Macy, Jr. Foundation. New York: Blakiston, 1953. Also in Psychoanalytic Psychiatry and Psychology: Clinical and Theoretical Papers, Austen Riggs Center, Vol. I, R. P. Knight and C. R. Friedman, eds. New York: International Universities Press, 1954, pp.351–364.

18. Erikson, E.H. (1951b), Sex Differences in the Play Configurations of Preadolescents. Am. J. Orthopsychiat., 21:667–692.

19. Erikson, E.H. (1953), Wholeness and Totality. In Totalitarianism, Proceedings of a conference held at the American Academy of Arts and Sciences, March, 1953, C. J. Friedrich, ed. Cambridge: Harvard University Press, 1954.

20. Erikson, E.H. (1954), The Dream Specimen of Psychoanalysis. J. Amer. Psa. Assoc., 2:5–56, Mso in Psychoanalytic Psychiatry and Psychology: Clinical and Theoretical Papers, Austen Riggs Center, Vol. I, R. P. Knight and C. R. Friedman, eds. New York: International Universities Press, 1954, pp.131–170.

21. Erikson, E.H. (1955a), The Syndrome of Identity Diffusion in Adolescents and Young Adults. In Discussions on Child Development, J. M. Tanner and B. Inhelder, eds. Vol. III of the Proceedings of the World Health Organization Study Groupon the Psychobiological Development of the Child, Geneva, 1955. New York: International Universities Press, 1958, pp.133–154.

22. Erikson, E.H. (1955b), The Psychosocial Development of Children. In Discussions on Child Development, J. M. Tanner and B. Inhelder, eds. Vol. III of the Proceedings of the World Health Organization Study Group on the Psychobiological Development of the Child, Geneva, 1955. New York: International Universities Press, 1958, pp.169–188.

23. Erikson, E.H. (1956), Ego Identity and the Psychosocial Moratorium. In New Perspectives for Research in Juvenile Delinquency, H. L. Witmer and R. Kosinsky, eds. U.S.Children’s Bureau: Publication # 356, pp.1–23.

24. Erikson, E.H. (1958a), Young Man Luther, A Study in Psychoanalysis and History. New York: Norton.

25. Erikson, E.H. (1958b), The Nature of Clinical Evidence. Daedalus, 87:65–87. Also in Evidence and Interference, The First Hayden Colloquium. Cambridge: The Technology Press of M.I.T., 1958.

26. Erikson, E.H. (1958c), Identity and Uprootedness in our Time. Address at the Annual Meeting of the World Federation for Mental Health, Vienna.

27. Erikson, E.H. (1964), Insight and Responsibility. New York: Norton.

28. Erikson, E.H. (1968), Identity: Youth and Crisis. New York: Norton.

29. Erikson, E.H. (1969), Gandhi’s Truth. New York: Norton.

30. Erikson, E.H. (1974), Dimensions of a New Identity. New York: Norton.

31. Erikson, E.H. (1975), Life History and the Historical Moment. New York: Norton.

32. Erikson, E.H. (1977), Toys and Reasons. New York: Norton.

33. Erikson, E.H., ed. (1978), Adulthood. New York: Norton.

34. Erikson, E.H. (in press), Elements of a Psychoanalytic Theory of Psychosocial Development. In The Course of Life, S. I. Greenspan and G. H. Pollock, eds. Adelphi, Md.: National Institute of Mental Health.

35. Erikson, E.H. and Erikson, K. (1957), The Confirmation of the Delinquent. Chicago Review, Winter, pp.15–23.

36. Erikson, К.T. (1957), Patient-Role and Social Uncertainty – a Dilemma of the Mentally Ill. Psychiatry, 20:263–274.

37. Federn, P. (1927–1949), Ego Psychology and the Psychoses. New York: Basic Books, 1952.

38. Fenichel, O. (1945), The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York: Norton.

39. Freud, A. (1936), The Ego and the Mechanisms of Defence. New York: International Universities Press, 1946.

40. Freud, A. (1945), Indications for Child Analysis. The Psychoanalytic Study of the Child, 1:127–149. New York: International Universities Press.

41. Freud, A. and Dann, S. (1951), An Experiment in Group Upbringing. The Psychoanalytic Study of the Child, 6:127–168. New York: International Universities Press.

42. Freud, S. (1908), «Civilized» Sexual Morality and Modern Nervousness. Collected Papers, 2:76–99. London: Hogarth, 1948.

43. Freud, S. (1914), On Narcissism: An Introduction. Standard Edition, 14:73–102 London: Hogarth, 1957. New York: Norton.

44. Freud, S. (1926), Ansprache an die Mitglieder des Vereins B’nai B’rith. Gesammelte Werke, 17:49–53. London: Imago, 1941.

45. Freud, S. (1932), New Introductory Lectures on Psychoanalysis. Lecture 31: The Anatomy of the Mental Personality. New York: Norton, 1933.

46. Freud, S. (1938), An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1949.

47. Fromm-Reichmann, F. (1950), Principles of Intensive Psychotherapy. Chicago: University of Chicago Press.

48. Ginsburg, S.W. (1954), The Role of Work. Samiksa, 8:1–13.

49. Hartmann, H. (1939), Ego Psychology and the Problem of Adaptation. New York: International Universities Press, 1958. Also in Organization and Pathology of Thought, D. Rapaport, ed. New York: Columbia University Press: 1951.

50. Hartmann, H. (1950), Comments on the Psychoanalytic Theory of the Ego. The Psychoanalytic Study of the Child, 5:74–96. New-York: International Universities Press.

51. Hartmann, Hand Kris, E. (1945), The Genetic Approach in Psychoanalysis. The Psychoanalytic Study of the Child, 1:11–30. New-York: International Universities Press.

52. Hartmann, Hand Loewenstein, R.M. (1951), Some Psychoanalytic Comments on «Culture and Personality». In Psychoanalysis and Culture, G. B. Wilbur and W. Muensterberger, eds. New-York: International Universities Press, pp.3–31.

53. Hendrick, I. (1943), Work and the Pleasure Principle. Psa. Quart., 12:311–329.

54. Jahoda, M. (1950), Toward a Social Psychology of Mental Health. Symposium on the Healthy Personality, Supplement II; Problems of Infancy and Childhood, Transactions of Fourth Conference, March, 1950, M. J. E. Senn, ed. New-York: Josiah Macy, Jr. Foundation.

55. James, W. (1896), The Will to Believe. New World, 5:327–347.

56. Kinsey, A.C., Pomeroy, W.B., and Martin, С.E. (1948), Sexual Behavior in the Human Male. Philadelphia: Saunders.

57. Knight, R.P. (1953), Management and Psychotherapy of the Borderline Schizophrenic Patient. Bull. Menninger Clin., 17:139–150. Also in Psychoanalytic Psychiatry and Psychology: Clinical and Theoretical Papers, Austen Riggs Center, Vol. I, R. P. Knight and C. R. Friedman, eds. New York: International Universities Press, 1954, pp.110–122.

58. Kris, E. (1952), Psychoanalytic Explorations in Art. New York: International Universities Press.

59. Macfarlane, J.W. (1938), Studies in Child Guidance. I. Methodology of Data Collection and Organization. Monogs. Society for Research in Child Development, Vol.3, No.6.

60. Mannheim, K. (1949), Utopia and Ideology. New-York: Harcourt, Brace.

61. Mead, G.H. (1934), Mind, Self, and Society. Chicago: University of Chicago Press.

62. Mead, M. (1949), Male and Female. New York: Morrow.

63. National Congress of Parents and Teachers (1958), Breaking Through the Limiting Circle of Immaturity. The Headquarters of the National Congress of Parents and Teachers, 700 North Rush Street, Chicago.

64. Nunberg, H. (1931), The Synthetic Function of the Ego, Int. J. Psa., 12:123–140. Also in Practice and Theory of Psychoanalysis. New York: International Universities Press, 1955, pp.120–136.

65. Piers, G., and Singer, M.B. (1953), Shame and Guilt. New York: Norton.

66. Rapaport, D. (1953), Some Metapsychological Considerations Concerning Activity and Passivity. Two lectures given at the staff seminar of the Austen Riggs Center. Unpublished ms.

67. Rapaport, D. (1957–1958), A Historical Survey of Psychoanalytic Ego Psychology.

68. Bulletin of the Philadelphia Association for Psychoanalysis.7/8:105–120. Riesman, D. (1950), The Lonely Crowd. New Haven: Yale University Press. Schilder, P. (1930–1940), Psychoanalysis, Man, and Society. New York: Norton, 1951.

69. Rapaport, D. (1934), The Image and Appearance of the Human Body. New York: International Universities Press, 1951.

70. Schwartz, M.S., and Will, G.T. (1953), Low Morale and Mutual Withdrawal on a Mental Hospital Ward. Psychiatry, 16:337–353.

71. Shaw, G.B. (1952), Selected Prose. New York: Dodd, Mead.

72. Spitz, R.A. (1945), Hospitalism. The Psychoanalytic Study of the Child, 1:53–74. New York: International Universities Press.

73. Spock, B. (1945), The Common Sense Book of Baby and Child Care. New York: Duell, Sloan & Pearce.

74. Sullivan, H.S. (1946–1947), The Interpersonal Theory of Psychiatry. New York: Norton, 1953.

75. Zilboorg, G. (1944), Present Trends in Psychoanalytic Theory and Practice.

76. Bull. Menninger Clin., 8:3–8.

Примечания

1

Оригинальная версия данной работы впервые опубликована в журнале The Psychoanalytic Study of the Child, 2:359–396, 1946.

2

Психоаналитик, с большим успехом разрабатывающий исторические аспекты, и в 1944 году не уставал повторять, что «даже среди огромной массы людей каждый обладает индивидуальностью, и в то же время он неиндивидуален, он частичка толпы, подчиненная психологическим законам, отличающимся от тех, которые действуют, когда он один, дома» (Zilboorg, 1944, p.6).

Если на минуту представить себе человека, который географически находится в одиночестве (а это может быть его дом), вопрос о том, действительно ли психологические законы, управляющие им как одиночкой, будут иными, чем те, что руководят им, когда он «в толпе», все же не столь однозначен. Не будет ли точнее сказать, что иной будет ситуация – а с ней и характеристики сознания и подвижности, доступные каналы коммуникации и способы самовыражения и действия? Нужно понимать, что человек может быть всегда одиноким психологически; что человек-одиночка – это «лучше», чем тот же человек «в толпе»; что человек, временно оставшийся один, перестает быть политическим животным и изымает себя из социального действия (или бездействия) на каком угодно классовом уровне; эти и другие стереотипы мне следовало озвучить здесь лишь для будущего анализа.

3

В универсальном труде Фенихеля о теории неврозов (1945) тема социальных прототипов возникает лишь в конце главы, посвященной умственному развитию, и даже тогда – как отрицание: «Ни вера в “идеальные модели”, ни некоторая степень “социального страха” не являются безусловно патологическими». Проблема источников суперэго не обсуждается им вплоть до 463-й страницы главы о расстройствах характера.

4

Эта работа написана после публикации труда «Детство у двух племен американских индейцев» (Erikson, 1945) и перекликается с ним во вступительной части.

5

Как уже было подробно описано (Erikson, 1945), такая коллективная фиксация является важной частью общей инстинктивной саморегуляции культуры.

6

Очевидно, что с «перевоспитанием» «плохих» народов не все так просто. Можно утверждать, что ни признание грехов, ни обещания вести себя хорошо не превратят нацию в «демократическую», пока предлагаемая ей новая идентичность не будет интегрирована в предшествующие концепции сильного и слабого, мужского и женского, базирующиеся на опыте географическо-исторической матрицы нации и детского опыта индивидуума. Только победитель, демонстрирующий историческую неизбежность наднациональных целей и понимающий, как обосновать их на существующей региональной идентичности, может превратить старую нацию в новых людей.

7

Бруно Беттельгейм (1943) описал свой опыт выживания в одном из первых немецких концентрационных лагерей. Он рассказал о различных действиях и внешних проявлениях (например, в позах и одежде) отказа заключенных от своей идентичности как антифашистов, которые как бы принимали идентичность своих мучителей. Сам он сохранил свою жизнь и рассудок, сознательно и последовательно поддерживая свою историческую еврейскую идентичность необоримого духовного и интеллектуального превосходства над физически более сильным внешним миром. Он сделал своих мучителей объектом молчаливого изучения, результаты которого, оказавшись в безопасности, представил свободному миру.

8

Работая с пациентами, со всеми их прототипами зла и идеала, мы непосредственно сталкиваемся с клиническими фактами, на которых Юнг строил свою теорию наследуемых прототипов («архетипов»). Что касается самой этой теории, заметим, что лишь первые концептуальные дискуссии в сфере психоанализа пролили свет на проблему идентичности. Юнг, как представляется, мог говорить о чувстве идентичности, опираясь лишь на сопоставление теорий мистического пространства-времени своих предшественников и того, что он мог уловить в наследии Фрейда. Его научный мятеж привел, таким образом, к идеологической регрессии и (отчасти отрицаемой) политической реакции. Этот феномен – как и другие подобные до и после – вызвал коллективную реакцию в психоаналитическом движении: словно из страха перед угрозой коллективной идентичности, базирующейся на общих научных достижениях, психоаналитическое сообщество предпочло игнорировать не только интерпретации Юнга, но и сами факты, о которых он говорил.

Некоторые феномены, лежащие в основе этих концепций, такие как «анима» и «анимус» (которые я выделил в непосредственном портрете моей пациентки), играют доминирующую роль в развитии эго. Синтетическая функция эго непрерывно работает над включением фрагментов и осколков всех младенческих идентификаций в постепенно уменьшающееся количество образов и персонифицированный гештальт. Таким образом, используются не только существующие исторические прототипы; также задействованы индивидуальные способы компрессии и визуализации, которые характеризуют продукты коллективного воображения. В «персоне» Юнга мы видим слабое эго, подчиняемое непреодолимой силой социального прототипа. Формируется фальшивая эго-идентичность, скорее подавляющая, нежели синтезирующая тот опыт и функции, которые угрожают «публичной» части. Доминантный прототип маскулинности, например, заставляет человека изгнать из своей эго-идентичности все, что характеризует образ зла, – противоположный пол, кастрата. Это не дает развиться его рецептивным, материнским качествам, заставляет маскировать их и чувствовать вину, а из того, что остается, строить оболочку мужественности.

9

Согласно сообщению Гордона Макгрегора, метисы племени сиу из резервации Пайн-Ридж, желая оскорбить чистокровных единоплеменников, называют их «ниггерами», а те их в ответ – «белыми ублюдками».

10

Интересным исключением являются лица, получившие продвижение по службе, и участники высокомеханизированных подразделений. Между тем мужчины, чья эго-идентичность процветала во время военной службы, часто терпят крах после увольнения, когда оказывается, что война заставила их узурпировать более амбициозные прототипы, чем их ограниченная «мирная» идентичность могла удержать.

11

Этот базовый план был отмечен, помимо прочего, в работе Фрейда «“Культурная” сексуальная мораль и современная нервозность» (1908) и в его отсылках к культурным и социоэкономическим вехам его собственной жизни и опыта.

12

Оригинальная версия работы опубликована в трудах Симпозиума по вопросам здоровья личности: Symposium on the Healthy Personality, Supplement II; Problems of Infancy and Childhood, Transactions of Fourth Conference, March, 1950, M. J. E. Senn, ed.New York: Josiah Macy, Jr. Foundation.

13

См. часть I работы автора: Childhood and Society (1950a).

14

Мое участие в лонгитюдном исследовании Института детства Калифорнийского университета (Macfarlane, 1938; Erikson, 1951b) заставило меня с величайшим уважением относиться к жизнеспособности и целеустремленности детей, которые, в том числе благодаря нашей растущей экономике и щедрой помощи некой социальной группы, учились компенсировать свои горькие потери и несчастья, которыми мы в нашей клинической практике объясняем многочисленные расстройства. Благодаря этому исследованию я получил возможность на протяжении десяти лет отслеживать истории более чем пятидесяти (здоровых) детей; до сих пор я получаю сведения о судьбе некоторых из них. Однако лишь разработка концепции идентичности (см. настоящую публикацию, с.114–189) помогла мне приблизиться к пониманию связанных с этим механизмов. Надеюсь, еще опубликовать мои впечатления от упомянутой работы.

15

Читатель, занимающийся вопросами детского развития, возможно, хотел бы обратить особое внимание на тот факт, что стадию можно понимать как тот период времени, когда та или иная способность появляется впервые (или появляется в форме, поддающейся тестированию), или как период, когда эта способность настолько уверенно сформировалась и интегрирована (как мы бы сказали, включена в рабочий аппарат эго), что может быть безопасно инициирован очередной этап развития.

16

Одной из главных ошибок в использовании представленной здесь диаграммы было бы предположение, что чувство доверия (и все иные предполагаемые позитивные чувства) является достижением, раз и навсегда зафиксированным на данной стадии. Действительно, некоторые авторы, возможно, желали бы составить из этих стадий некую лестницу достижений, легкомысленно замалчивая негативные чувства (базовое недоверие и т. д.), которые остаются динамическим противовесом позитивных чувств на протяжении всей жизни. (См., например, «таблицу зрелости», распространяемую Национальным конгрессом родителей и учителей Омахи, шт. Небраска [1958], в которой не упоминаются никакое кризисы, но приведено описание представленных здесь стадий.)

На каждой стадии ребенок формирует определенный баланс положительного и отрицательного, и, если этот баланс в пользу положительного, он преодолевает позднейшие кризисы с лучшим шансом на полноценное, нетравматичное развитие. Идея о том, что на любой из стадий достигается некое доброкачественное свойство, неуязвимое для новых внутренних конфликтов и внешних изменений, есть проецирование идеологии успеха на детское развитие, которое опасным образом проникает в наши личные и общественные мечты и которое способно сделать нас беспомощными перед лицом обострившейся в наше время борьбы за наполненное смыслом существование.

Лишь в свете внутренней раздвоенности и социальных антагонизмов вера человека в присущие ему жизнестойкость и созидательность оправданна и действенна.

17

На стене одного ковбойского бара на просторах Среднего Запада я прочитал: «Я не таков, каким мне следует быть, я не таков, каким я стану, но я не тот, кем я был».

18

То же верно и для «родительства» – во всей конкретике этого термина, который в данной работе часто используется вместо кажущегося более неопределенным слова «генеративность». Однако в этих первых формулировках подчеркивается отношение генеративности к продуктивности труда.

19

Данная статья была впервые напечатана в журнале Американской психоаналитической ассоциации (The Journal of the American Psychoanalytic Association, 4:56–121, 1956). Исследование, на котором основывается статья, получило поддержку в виде гранта, предоставленного Фондом прикладных исследований Центра Риггса.

20

На праздновании 35-й годовщины Института Бейкеровского центра (Institute of the Judge Baker Guidance Center) в Бостоне, май 1953 года, а также на Зимних заседаниях Американской психоаналитической ассоциации, Нью-Йорк, 1953.

21

…die klare Bewusstheit der inneren Identität (Freud, 1926).

22

Курсив мой.

23

Child Guidance Study, Institute of Child Welfare, University of California.

24

Уильям Джеймс (William James, 1896) говорит об отказе от «старого альтернативного эго» и даже об «убийстве своего я».

25

См. доклад Анны Фрейд и Софи Данн о перемещенных детях (1951).

26

Изначально «диффузия идентичности». Мне неоднократно замечали, что этот термин неудачен. На заседании Исследовательской группы ВОЗ Дж. Хаксли предложил использовать вместо него термин «дисперсия» или «рассеяние». Безусловно, самое первое значение слова «диффузия» связано с пространственным центробежным рассеянием элементов. Диффузия в культуре означает процесс, в рамках которого технологический элемент, форма искусства, идея переходят в результате миграции, путешествия, коммерческого контракта из одной культуры в другую, иногда даже очень далекую. При таком использовании термина не может быть никакой путаницы; в результате такого рассеяния центр не страдает. Диффузия идентичности предполагает, однако, что происходит расщепление образов «я», утрата ядра, появляется чувство растерянности и дезориентации, страх смерти. Термин «спутанная идентичность», в свою очередь, следует употреблять попрежнему для обозначения острого симптоматического расстройства.

27

См. главы VIII («Статус и роль») и XI («Социальные классы») работы Дж. Мида (G. H. Mead, 1934). Более современный психоаналитический взгляд на этот вопрос представлен в работе Акермана (Ackerman, 1951).

28

Цельность (в оригинале Wholeness. – Примеч. пер.) есть совокупность частей, пусть даже совершенно разных, которые объединены некими эффективными связями или организацией. Данная коннотация наиболее наглядно передается такими словами, как «всецелый», «цельность натуры», «цельность мышления», «всей душой» (wholeheartedness, wholemindedness, wholesomeness). Цельность как гештальт указывает на прогрессивную взаимность между различными функциями и частями. Совокупность, напротив, говорит нам об абсолютных границах гештальта: некоем случайном ограничении, где то, что находится вовне, не должно оказаться внутри. Совокупность должна быть так же абсолютно инклюзивна, как и абсолютно ограничена. В словарном определении [английского варианта слова «совокупность» – «totality»] приводится слово «безоговорочный», что подразумевает некие элементы силы, которая решит вопрос о том, может ли оригинальная характеристика стать абсолютной и действительно ли части и элементы, так сказать, испытывают притяжение друг к другу. В психологии личности и группы периодически наступает потребность именно в такой форме общности без дальнейшего выбора или ее трансформации, даже если это означает отказ от столь желанной цельности. Говоря проще, там, где человек отчаялся обрести цельность, он перестраивает сам себя и мир, находя пристанище в тоталитарных объединениях.

Психоанализ позволяет увидеть, насколько сильны и систематичны бессознательные потенциальности и предрасположенность к тотальной перестройке, спрятанные лишь за внешними пристрастиями и убеждениями, и, с другой стороны, сколько энергии тратится на внутреннюю защиту от угрозы тотальной переориентации, при которой черное становится белым и наоборот. Лишь эмоции, высвобождаемые при таком внезапном преображении, свидетельствуют о количестве этой энергии (Erikson, 1953).

29

Своим новым взглядом на этот вопрос я обязан Роберту Найту (Robert Knight, 1953) и Маргарет Бренман (Margaret Brenman, 1952).

30

Эго-психологический подход Дэвида Рапапорта (David Rapaport, 1953) к «активности и пассивности» проливает новый свет на роль эго в таких кризисах.

31

Данный пример отлично иллюстрирует тот баланс, который должен быть найден в представляемой пациентам интерпретации, между определением «сексуальный символизм» (читай: кастрация), которое, в случае акцентуации терапевтом, лишь усилит чувство опасности у пациента, и «тем, что представляет опасность для эго» (в данном случае опасность отрезания пути к автономии), что гораздо важнее сообщить пациенту и что мгновенно принесет положительный результат, создав условия для безопасного обсуждения сексуальных смыслов.

32

См., однако, Piers and Singer (1953).

33

Я пока не могу указать на систематическое сходство и расхождения с выводами так называемых неофрейдистов и тем, что я сам пытаюсь сформулировать. Я покажу далее, что я предпочитаю говорить о «чувстве идентичности», нежели о «структуре характера». В отношении наций мои представления заставляют меня сконцентрироваться на условиях и опыте, которые обостряют или угрожают национальному чувству идентичности, нежели на статичном национальном характере. Введение в эту проблему представлено в моей книге «Детство и общество» (1950a). Здесь важно помнить, что каждая идентичность культивирует свое собственное чувство свободы: вот почему одни народы редко понимают, что же заставляет другие народы чувствовать себя свободными. Этот факт широко используется тоталитарной пропагандой и недооценивается западным миром.

34

Курсив мой.

35

Курсив мой.

36

Мои мысли (Erikson, 1954) об озабоченности в отношении собственных детей, пациентов и кристаллизации идей в работе Фрейда («Сон об Ирме»). В моей психосоциальной интерпретации этого сна я указываю на то, что сон можно рассматривать как попытку проследить этапы психосоциального развития, но в то же время он представляет собой психосексуальную регрессию в одну из инфантильных стадий развития либидо. Сны Фрейда (из-за прочной внутренней структуры его личности и, возможно, по причине дидактического интереса, руководствуясь которым он их разбирал) постепенно сделались основой процесса понимания даже тех вопросов, которые он не сформулировал явно, например о параллелизме психосоциального и психосексуального. В «Сне об Ирме», как я показал в своей работе, тема фаллического очевидно тесно связана с темой инициативности. Также в сне Фрейда «о трех парках» есть ясное указание на тесную связь орального поглощения и доверия; а сновидение о графе Туне убедительно иллюстрирует тему автономии и модальностей анального элиминирования. Я готовлю работу, в которой сравниваю эти сны.

37

В данной работе я могу лишь коснуться темы возможной связи проблемы идентичности с идеологическими процессами (Erikson, 1958a) и лишь в скобках могу назвать возможные соответствия между стадиями психосоциального развития личности и главными тенденциями в социальной организации. Как было сказано в разделе «Рост и кризисы здоровой личности», проблема Автономии (versus Стыд и сомнение) имеет внутреннюю связь с определением личных прав и ограничений в базовых принципах законодательства и правосудия, а проблема Инициативности (versus Вина) – с поощрениями и ограничениями, порождаемыми доминирующим этосом производительных сил. Проблема мастерства критическим образом подготавливает к доминирующим способам производства и характерным формам разделения труда.

38

Организован профессорами С. Айзенштадтом и С. Франкенштейном из Еврейского университета. Здесь представлены мои первые впечатления.

39

Предварительно мы можем сказать, что элиты, рождающиеся из исторических трансформаций, – это группы, которые из глубочайшей общей идентичности способны извлечь и создать новый способ преодоления опасных для общества ситуаций.

40

То есть относительный коммунизм в рамках отдельного сообщества, который в своих отношениях с национальной экономикой представляет скорее кооператив, извлекающий свою выгоду.

41

Мы можем, например, спросить, что же внутреннее, бессознательное приобретает преступник из преступления как образа или цели своей жизни. Возможно, его радикальная закрытость, его провокативное самодовольство, полный отказ от раскаяния противостоит тревоге перед угрозой диффузии идентичности. Не подвергаем ли мы его этой опасности, предлагая ему приобрести «шанс» ценой раскаяния – ценой, которую он не может позволить себе заплатить? Если взглянуть на элементы диффузии идентичности (горизонталь V), то можно предположить следующее.

Для некоторых молодых людей правонарушения являются спасением от диффузии времени. В состоянии правонарушения всякая перспектива будущего со всеми своими требованиями и неопределенностями отступает перед доминантой краткосрочных целей, таких, скажем, как «прижать кого-то», или просто «что-то сделать», или «пойти куда-то». Конечно же, это упрощенное толкование действия социальной модальности и примитивизация действия импульсов.

Сознание идентичности также надежно спрятано за специфической идентификацией нарушителя «с ним самим в роли преступника» и маской непроницаемости, демонстрируемой перед следователем или судьей. Эта маска – внешнее проявление абсолюта выбора – отказ от какой-либо эмоциональной реакции, защита от появления чувства стыда или вины.

Рабочий паралич, болезненное состояние, проявляющееся в неспособности взаимодействовать с материалами и участвовать в созидательной работе, также наблюдается в ситуации правонарушения. В любой культуре овладение мастерством является основой формирования идентичности. Правонарушители (часто представляющие группы, не имеющие опыта осмысленной работы) проявляют, напротив, искаженное, но глубокое чувство удовлетворения, «делая работу» в деструктивном смысле. Юридическая классификация такого поступка может раз и навсегда закрепить в молодом человеке негативную идентичность преступника. Это, в свою очередь, освободит его от необходимости искать дальше свою «хорошую» идентичность (Erikson and Erikson, 1957).

Кроме того, преступное поведение оберегает многих индивидуумов от бисексуальной диффузии. Утрирование фаллическо-садистической роли у юношей и неразборчивость в связях у девушек – это отказ или от чувства сексуальной подчиненности, или от обязательств истинной интимности.

В этой связи необходимо упомянуть одну весьма характерную черту нашего времени. Я имею в виду локомоторную интоксикацию – удовольствие от вождения автомобиля. Мы склонны представлять себя умелыми лихими водителями, когда на самом деле нами управляют силы куда более мощные и быстрые, чем наше собственное тело. Вторая интоксикация (которая удачным для себя образом объединилась с первой в форме автошоу) – это пассивная интоксикация спортивными зрелищем, когда мы не только наблюдаем за бесконечным движением, но и организм наш «запускает свой мотор». Поскольку юность – в высшей степени локомоторный период и поскольку в подростковом периоде исследование возможностей (в том числе ментальное) должно возобладать над сексуальным напряжением, дисбаланс между возросшей пассивной стимуляцией и достижениями техники совместно с сокращающимися возможностями для активного действия является основной предпосылкой таких характерных проявлений в форме угона автомобилей и физического насилия, а также всеобщего неумеренного пристрастия к танцам.

Что же касается диффузии авторитетов, то участие в организованной преступной деятельности очевидно уравнивает молодого человека с другими членами группы, имеющей определенную иерархию лидерства, и так же очевидно ограничивает для него авторитетность других людей, например участников других банд, групп, или всего мира за пределами его банды. Точно так же этика банды защищает своих членов от чувства диффузии идеалов.

Именно поэтому я бы подходил к проблеме подростковых правонарушений, вооружившись концепциями, выработанными на основе наблюдения за психиатрическими нарушениями у молодежи. Возможно, сравнение этих двух феноменов позволит нам понять динамику идентичности молодежи путем сопоставления личностей правонарушителей и шизоидных пациентов (Фрейд сопоставлял перверсию и неврозы как выражение и сдерживание определенных импульсов) (Erikson, 1956).

Content

Эрик Эриксон
Идентичность и цикл жизни

Предисловия

Предисловие 1 (1959)

Предисловие 2 (1979)

1. Развитие эго и исторические изменения

Групповая идентичность и эго-идентичность

Патология эго и исторические изменения

Сила эго и социальная патология

2. Рост и кризисы здоровой личности

Здоровье и развитие

Базовое доверие и базовое недоверие

Автономия, стыд и сомнение

Инициативность и чувство вины

Предприимчивость и чувство неполноценности

Идентичность и диффузия идентичности

Три стадии развития взрослой личности

Заключение

3. Проблема эго-идентичности

Дж. Б. Ш. (70 лет) – о Джордже Бернарде Шоу (20 лет)

Генетика: идентификация и идентичность

Патография: клиническая картина спутанности личности

О социальном: эго и окружающая среда

Заключение

Приложение: рабочая схема

Библиография

Примечания