Эрик Эриксон, Джоан Эриксон

Полный цикл жизни

© ООО Издательство "Питер", 2024

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Предисловие к расширенной версии

Представленная здесь расширенная версия книги «Жизненный цикл завершен», в отличие от более раннего издания, содержит описание элементов девятой стадии жизненного цикла, отсутствующей в оригинальной концепции психосоциального развития Эрика Эриксона. Появление в книге нового материала требует небольшого автобиографического комментария.

Прежде чем говорить о восьмой стадии жизненного цикла, как мы с Эриком себе ее представляли, я бы хотела поделиться с вами историей о том, как возникла сама идея этой стадии.

В конце сороковых годов, живя в Калифорнии, мы получили приглашение выступить с докладом о возрастном развитии на конференции в Белом доме, посвященной вопросам детей и юношества в середине XX века. Наш доклад должен был называться «Growth and Crises of the Healthy Personality» («Развитие и кризисы здоровой личности»).

Мы принялись за работу с огромным энтузиазмом. Эрик сам несколько лет занимался практикой детского психоанализа и находился в Калифорнии именно потому, что участвовал в долгосрочном исследовательском проекте Калифорнийского университета в Беркли, посвященном проблемам детства. Я занималась воспитанием наших троих детей и домашним хозяйством. Мы были убеждены, что знаем все о ранних стадиях развития и уж тем более о трудностях и задачах среднего возраста, в котором мы оба пребывали, о браке и родительстве. Поразительно, каким самонадеянным всезнайкой может чувствовать себя человек, находясь в круговороте «непереваренных» взаимоотношений.

Тщательно подобранные слова были вписаны в вычерченные ячейки схемы – весь жизненный цикл мы поместили на один бумажный лист. Никаких уточнений и определений мы не давали. Со временем схема разрослась и, конечно же, наполнилась солидным содержанием. Я всегда была убеждена, что схему жизненного цикла нужно рассматривать в переплетении всех элементов или, что еще полезнее, перенести эти элементы самостоятельно.

Незадолго до конференции в Белом доме Эрик был приглашен представить свои «стадии» перед группой психологов и психиатров в Лос-Анджелесе. Это была прекрасная возможность обсудить и опробовать на специалистах подготовленный для конференции материал. Мы планировали доехать до ближайшей железнодорожной станции, где Эрик должен был сесть на поезд до Лос-Анджелеса. Я же должна была сразу же вернуться оттуда домой к детям.

Поездка из Беркли-Хиллз до железнодорожного вокзала в Южном Сан-Франциско была довольно долгой, и мы использовали это время, чтобы обсудить и доклад, и схему. Тогда же мы с радостью отметили, что, когда Шекспир писал свои великие «Семь возрастов человека», он ни одним словом не упомянул стадию игры, третью стадию в нашей более полной модели. Какой странный парадокс! Невероятно, чтобы он был так слеп, что не увидел, какое значение имеет игра в жизни каждого ребенка и каждого взрослого. Какими мудрецами мы себя чувствовали!

Я позволю себе напомнить вам, что гениальный бард пишет о возрастах человека. Обратите внимание, какую удручающую картину старости он рисует.

Весь мир – театр

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,

Ревущий горько на руках у мамки…

Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,

С лицом румяным, нехотя, улиткой

Ползущий в школу. А затем любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь брови милой. А затем солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле. Затем судья

С брюшком округлым, где каплун запрятан,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Шаблонных правил и сентенций кладезь, —

Так он играет роль. Шестой же возраст —

Уж это будет тощий Панталоне,

В очках, в туфлях, у пояса – кошель,

В штанах, что с юности берег, широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским:

Пищит, как флейта… А последний акт,

Конец всей этой странной сложной пьесы —

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего[1].

Держа на коленях нашу схему, пока Эрик вел машину, я вдруг почувствовала, что что-то в ней не так. Шекспир, как и мы, назвал семь стадий, но он пропустил одну очень важную. Может быть, и мы что-то упустили? И тут с поразительно ясностью я поняла, в чем же мы ошиблись: мы забыли «нас», наших детей и новую книгу Эрика «Детство и общество». Наша схема семи стадий жизненного цикла сразу после «Интимности» (стадия шесть) перепрыгивала к «Старости» (стадия семь). Конечно же, между шестой и седьмой стадией должна была быть еще одна, но какая? Времени оставалось мало. Но вскоре решение было найдено, и седьмой стадией стала «Генеративность/стагнация», за которой уже следовала «Старость» с ее силой мудрости и цельности, формирующимися к восьмой стадии.

Сложно осознать, в какой точке жизненного цикла ты находишься и какие перспективы перед тобой открываются, будучи внутри одного из них. Признали ли мы собственную старость, когда она приблизилась к нам? Очень, очень медленно мы стали осознавать особенности восьмой стадии.

Восьмая стадия

Согласившись с присутствием генеративности в нашей схеме, после выступления на конференции в Белом доме мы вновь с головой погрузились в воспитание детей, путешествовали, искали гранты, занимались научными исследованиями и другими многочисленными делами. Несмотря на то что постепенно энергии становилось все меньше, мы продолжали гонку, пока старость не дала о себе знать по-настоящему. Некоторое время мы не принимали всерьез ее сигналы, и друзья поддерживали нас в нашей беззаботности.

Когда Эрик написал свой «Жизненный цикл завершен», он еще не вступил в свое девятое десятилетие. Лишь после восьмидесяти мы начали признавать свой статус стариков. И мне кажется, мы не сталкивались с трудностями возраста до того, как подошли к своему девяностолетию.

До этого момента в нашей жизни не было неразрешимых проблем. Но когда нам стукнуло девяносто, мы проснулись в чужой стране. Все предвестники старости, которые совсем недавно мы находили странными или даже забавными, вскоре обернулись неизбежной – и довольно неприятной – реальностью.

На стадии инеративности нельзя представить себе, что дорога когда-то будет пройдена до конца, и ты как должное принимаешь время, которое у тебя впереди. В девяносто лет перспектива меняется – она ограниченна и неясна. Смерть, когда-то предполагаемая, но не вызывавшая особой тревоги, теперь подобралась совсем близко.

Мы были женаты уже шестьдесят четыре года, когда Эрику исполнилось девяносто один. После перенесенной операции на тазобедренном суставе он углубился в себя и тихо отошел от дел. Он не впал в депрессию или растерянность, а остался наблюдательным и благодарным по отношению ко всем, кто о нем заботился. Всем нам следует принимать свою старость с такой мудростью и благородством. Теперь, когда мне исполнилось девяносто три года, я испытываю множество неизбежных проблем медленного старения. Я занимаюсь делами, я умиротворена и я благодарна. Я очень хочу довести до конца переосмысление последней стадии, пока эта задача не станет для меня непосильной.

После публикации в 1982 году книги «Жизненный цикл завершен» Эрик внимательно перечитал ее от корки до корки, снабдил своими замечаниями, которые он вписывал красной, черной и синей ручкой.

По счастливой случайности я обнаружила его собственную копию. Это случилось незадолго до его смерти. Не было ни одной страницы, которые он не отметил бы подчеркиванием, восклицательными знаками или замечаниями. Только настоящий художник может быть таким решительным и честным по отношению к своему труду.

Эрик всегда педантично относился к своим текстам, и в этот раз он критически прошелся по всем страницам опубликованной книги. Некоторое время я раздумывала, что он хотел сказать. Как его решительные комментарии меняли наше прежнее понимание жизненного цикла?

Моей целью обращения к восьмой стадии нашей схемы жизненного цикла – и нашей с Эриком жизни – и приписываемым ей силам является прояснение некоторых существенных неточностей. Мои комментарии соответствуют утверждению Эрика о том, что пересмотр «нашей попытки завершить весь цикл в течение нашей жизни, безусловно, выглядит приемлемым и обоснованным»[2]. В начале 1940-х годов, когда мы впервые подбирали слова, чтобы обозначить добродетели, присущие каждому возрасту жизненного цикла, мы использовали слова «мудрость» и «цельность» для характеристики финальных сил, полностью созревающих в старости. Первоначально мы рассматривали понятие «надежда», потому что надежда – основа выживания, необходимое условие формирования всех остальных человеческих сил. Но поскольку надежда живет в нас с самого начала, с момента младенчества, живет долгие годы, то для ее вызревания очевидно не нужно столько времени. Назвав мудрость и цельность силами старости, мы теперь должны доказать, что выбор был сделан нами правильно.

Слова «мудрость» и «цельность» – из тех громких слов, которые ассоциируются с конкретными личностями, отлиты в бронзе, вырезаны в камне и дереве. Говоря об этих добродетелях или силах, сразу вспоминаешь внушительные скульптурные произведения, которые их воплощают: такие, как Свобода с факелом, устремившая свой взгляд вдаль; Правосудие с завязанными глазами и весами в одной руке; всепроникающие Вера, Надежда, Любовь. Мы молчаливо воспеваем их в камне, гипсе и металле и почитали с благоговением.

Мне кажется, что отношение старости к «мудрости» и «цельности» совершенно неправильно, если только оно не наполнено в первую очередь асболютно земным смыслом. Эти добродетели превратились в нечто слишком возвышенное и неопределенное. Следует сделать их более реалистическими.

Мы должны извлечь из них их настоящий смысл. Так, мудрость – это не только тома научной информации, наполненные фактами и формулами. Определения, приведенные в простом словаре для студентов, также не исчерпывающи («Мудрость – качество или состояние, способность различать истинное и ложное, сочетающееся со здравомыслием; научные знания и образование, мудрые высказывания или учения»). Нам же необходимо докопаться до самых корней, до самой сердцевины того, что составляют «мудрость» и «цельность». Оксфордский словарь английского языка безжалостно упрощает эти слова, предлагая нам старые, избитые значения. Одолев десятки строк мельчайшего шрифта, мы находим слово, из которого, как из руды или зернышка, родилось славное слово wisdom (мудрость). Корнем, породившим его, стало vēda, то есть «видеть, знать».

Слово vēda отсылает нас к древним мифам и загадочным посланиям священных текстов на санскрите, носящих общее имя «Веды». «Веды» – это воплощение вечных поисков знаний и мудрости. Сами «Веды» и их мудрость сначала были даны через зрение и слух.

Мы принимает этот великий дар – способность видеть – как само собой разумеющееся до тех пор, пока он не перестает служить нам так, как мы желаем. Мы можем обернуться назад, на свое прошлое, и этот взгляд помогает нам понять свою жизнь и мир, в котором мы живем. Мы смотрим вперед, и этот взгляд может как обмануть, так и дать нам надежду; но без перспективы будущего жизнь наша теряет смысл. У нас, американцев, есть одна легкомысленная привычка, как ни странно, связывающая нас с древней мудростью. Когда мы подтверждаем, что поняли то, что сказал собеседник, мы говорим «I see» – то есть «я вижу», то есть понимаю. Одновременно мы с большим пиететом относимся к таким словам, как enlightenment (просвещение), discernment (проницательность), insight (озарение), – все они относятся к способности видеть, к зрению.

Нам, обладающим этим даром, невозможно представить себе жизнь без него, так что мы стараемся даже не думать о такой возможности. Вероятно, те, кто обделен им, способны развить другие свои способности: слышать, обонять, осязать, распознавать на вкус. Кто знает, какую мудрость дают им эти качества. Возможно даже, что они думают, что наша зависимость от собственного зрения лишает нас чего-то существенного.

Так или иначе, зрение позволяет нам ориентироваться и интегрироваться в месте нашего пребывания на земле, перемещаться, находить пропитание, взаимодействовать с другими людьми, с животными и природой. Все, что от нас требуется, – это научиться смотреть на мир широко открытыми глазами и настроить свой слух, чтобы улавливать каждый сигнал и понимать его значение.

С восторгом обнаружив коренное значение слова «мудрость», я сделала еще одно открытие. Многие тысячи лет слова «ухо» и «мудрость» в шумерском языке предположительно обозначались одним словом. Вероятно, что таким словом было «энки» (enki), поскольку таково было имя бога мудрости шумеров: «С Великих небес к Великим недрам богиня ухо свое обратила, мудрости орган»[3]. Если мудрость передается не только визуально, но и через звук, тогда она есть в пении, и в ритмических жестах, и в танцах. Звук обладает энергией, но может успокаивать, озарять светом, информировать, мотивировать. Звук предлагает нам большие возможности: мудрость наша крепнет, опираясь, в том числе на слуховое восприятие.

Теперь мы видим, что мудрость принадлежит миру объективной реальности, доступному нам благодаря нашим чувствам. При помощи зрения и слуха, обоняния, осязания, вкусовых ощущений мы постигаем этот мир, как постигают его животные, обладающие всеми этими чувствами. Эти бесценные источники информации со временем могут потерять в качестве, однако бодрый ум хранит информацию и извлекает ее тогда, когда она нужна. Мудрость направляет слух, зрение, способности на то, что значимо, надежно, актуально и эффективно как для каждого из нас, так и в целом для общества, в котором мы живем.

Второй атрибут, приписываемый старости, столь же возвышенного свойства, что и мудрость, при этом значение его еще более туманно. Не будем искать значение слова «цельность», глядя на статуи и памятники великих и бессмертных, а лучше снова заглянем в словарь, где найдем наиболее содержательное описание.

После перечисления множества слов, из которых могла родиться «цельность» – «integrity», параграф неожиданно заканчивается словом «такт». Ищем производные этого элемента: контакт – «contact», нетронутый – «intact», тактильный – «tactile», осязаемый – «tangible», сцепление – «tack» и даже прикосновение – «touch»; то есть нечто телесное, связанное с нашим телом и нашими чувствами. С их помощью мы конструируем научные системы, придаем форму материалам, откликаемся на возвышенные, мощные и мудрые послания земли и небес. Мы живем, движемся и взаимодействуем друг с другом в реальном мире. Без контакта нет роста, без контакта невозможна жизнь. Независимость – это заблуждение.

Такой подход к определению цельности позволяет оживить молчаливые и неподвижные статуи. Грубейшей несправедливостью было бы считать цельность благородным девизом, вышитым на знамени, которое разворачивают в подходящих ситуациях. Цельность обладает функцией связи с миром, с вещами этого мира, а главное – с людьми. Это осязаемый и ощущаемый способ проживания, а не просто высокая, благая цель, которую нужно стремиться достичь. Когда мы говорим о чьей-то работе, что она обладает цельностью, эта высшая ее оценка, потому что такая работа демонстрирует способность объединять людей. Она не эфемерна, а устойчива и надежна. Это есть подтверждение значимости зрения и слуха и умения использовать наши чувства.

Цельность – удивительно сложное слово. Оно не требует ни напряженных дискуссий, ни натужных усилий, лишь каждодневный контроль больших и малых дел с предельным вниманием к деталям, которые делают прожитый день прекрасным. Это так ясно и просто, но так трудно.

Теперь, когда мы прояснили для себя смысл термина «цельность», попробуем определить, что он означает для тех людей, которые находятся на восьмой стадии. Начнем с того, что если на более ранних этапах эта недосягаемая добродетель сияла где-то на горизонте, то теперь она присутствует постоянно в нашей повседневной жизни. Она объединяет наше человеческое существо со всем реальным, окружающим миром: со светом, звуками, запахами, со всеми живыми существами. Люди и вещи вокруг обретают огромное значение, куда большее, чем раньше. Каждая встреча сулит неожиданное вознаграждение, наполнена особым смыслом и дает новые возможности.

Когда я размышляю над этими по-новому осмысленными и гораздо более древними значениями слов «цельность» и «мудрость», я чувствую себя свободной от обременительной и довольно неопределенной обязанности считаться с субъективными понятийными конструкциями. Поверить в старости в обещания, которые предлагают эти новые интерпретации, означает найти новое сияющее пониманием прошлого. Расцветают любовь, преданность и дружба, печаль трогательна и смиренна, красота отношений глубоко согревает сердце. Взгляд в прошлое становится увлекательным занятием, а мое настоящее естественно и полно маленьких удовольствий, больших радостей, смеха.

Слова, которые раньше ложились тяжелым грузом на плечи стариков – «мудрость» и «цельность», понимаемые теперь более ясно, обретают уместность. От нас требуются энергия, энтузиазм и осознанность, чтобы наполнить отношения с другими людьми тактом и проницательностью. Придется адаптироваться. Каким бы испытаниям ни подвергались наши такт и мудрость, мы должны легко и с юмором принимать свои физические немощи. В молодости мы принимали свое здоровье как должное и получали от него удовольствие. Обладая слухом и зрением, мы обладаем привилегией; давайте же продолжать смотреть и слушать.

Старость опирается на опыт прошедших лет и пожинает его плоды, сохраняя осознанность и креативность с вновь обретенным изяществом. В старых людях часто можно заметить некую непреклонность. Эрик называл это качество «неизменным ядром» или «экзистенциальной идентичностью», то есть способностью интегрировать прошлое, настоящее и будущее. Оно выходит за пределы «я» и указывает на присутствие связи между разными возрастами. Оно универсально в принятии разных условий жизни человека. А людям иногда не хватает мудрости по отношению к самим себе и к планете. Мы должны осознать, как мало мы знаем, и, возможно, мудрость состоит в способности «стать как дети», которые, не стесняясь, готовы жить, любить и учиться. Что это означает для нас, стариков? Жизнь богата событиями. Доверяйте ей, как доверяют дети. Играйте самозабвенно. Пока есть товарищ по играм, играйте и смейтесь, вернитесь туда, откуда ушли много-много лет назад.

Стремление к мудрости и цельности – это активный процесс, не прекращающийся на протяжении всей жизни, как не прекращают действовать силы, формирующиеся на каждом из этапов жизненного цикла. Если это так, может быть, и нам следует надеяться и верить, что они длятся вечно?

Предисловие к первому изданию

Эта монография основана на эссе, которое Национальный институт психического здоровья попросил меня подготовить для трехтомника «The Course of Life, Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Personality Development» («Ход жизни. Психоаналитика о развитии личности»). Данный материал представлен в нем вторым из двух вступительных глав под редакцией Гринспан и Поллока (S. I. Greenspan and G.Н. Pollock, 1980). Первая глава написана Анной Фрейд и занимает всего десяток страниц, что говорит о четкости изложения мысли. Мое эссе занимает пятьдесят. Эссе А. Фрейд озаглавлено «Child Analysis as the Study of Mental Growth (Normal and Abnormal)» («Детский психоанализ в изучении нормального и абнормального психического развития») и начинается с представления оригинальной психоаналитической работы, проделанной в Вене, Берлине и Лондоне. В отдельном разделе кратко описаны «линии развития» – концептуальная схема, разработанная А. Фрейд и ее коллегами по клинике в Хэмпстеде (А. Freud, 1963). Эти «линии» идут от младенческой незрелости к надежным (при этом конфликтным) категориям поведения, ожидаемым от «нормального взрослого». Приведу несколько примеров: «от либидинальной зависимости к самостоятельности», «от эгоцентричности к партнерским отношениям», «от игры к работе». Как концепция, эта схема базируется на двух фундаментальных теориях психоанализа, а именно теории психосексуального развития и теории эго.

В моем эссе (1980(а)) была сделана попытка обрисовать «элементарные частицы» психоаналитической теории психосоциального развития. Прежде всего я обратился к тому, как постепенно в психоаналитической мысли развивалось понятие «внешнего мира» – я рассмотрел период начиная с моих первых шагов в обучении психоанализу, сделанных в Вене, и первых лет после переезда в США. Указав на комплементарный характер психосексуального и психосоциального методов и их связи с концепцией эго, я перешел к анализу соответствующих стадий жизненного цикла.

Возвращение к теоретическим положениям, которые высказывались когда-то на протяжении собственного профессионального пути в самом разнообразном контексте и по разным поводам, – дело неблагодарное как для автора, так и для читателя. Однако именно исторический аспект в предложении Национального института психического здоровья делал, как мне показалось, это начинание целесообразным. Отмечу, что подобный подход в психоанализе мог зародиться только в нашей стране и только в тот самый период – в неспокойные для мира тридцатые – сороковые годы, когда психоанализ стал широко востребован в медицинской практике, а также оказался в фокусе горячих междисциплинарных дискуссий. Эти дискуссии стали фундаментом, определившим центральную тему конференции в Белом доме, посвященной вопросам детей и юношества в середине XX века, на которой мы с Джоан Эриксон выступили с докладом «Growht and Crises of the Healthy Personality» («Развитие и кризисы здоровой личности») (1950).

Итак, я решил опубликовать, в случае необходимости дополняя и исправляя, то, что было написано для Национального института психического здоровья – с одной существенной поправкой: когда дело дошла до пересмотра (какой уже раз!) стадий жизни, я решил изменить последовательность изложения. Уже в главе, представленной в сборнике института, я начал анализ психосоциальных стадий не с детства, как это принято, а со стадии взрослой жизни. Идея заключалась в том, что, как только вы осознаете взаимосвязь всех стадий, вы сможете начать с любой стадии и найти любую из них на общей схеме. При этом зрелость – звено между индивидуальным и поколенческим жизненными циклами. В представленном здесь эссе я пошел еще дальше и начал обзор стадий жизни с последней стадии – старости и попытался понять, что есть завершенный жизненный цикл.

Но с чего бы мы ни начинали, центральная роль, которую играют стадии жизни в нашей психосоциальной теории, заставляет нас еще больше углубиться в вопросы исторического релятивизма. Так, если оглянуться назад, то становится ясно, что только последние (в момент написания) десятилетия заставили нас заново «открыть» старость – и тому есть теоретические и исторические причины. Эта стадия потребовала нового пристального взгляда, поскольку обнаружилось, что численность пожилого населения неизменно растет. Старость перестала быть привилегией немногих.

Ранее мы признали, наконец, что зрелость – это не финал всякого развития, а его стадия с присущими ей конфликтами (Benedek, 1959). До этого (и то лишь в шестидесятые годы, в период кризиса национальной идентичности, радикально отразившегося в общественном поведении части нашей молодежи) мы начали уделять всестороннее внимание кризису подростковой идентичности как центральному элементу динамики развития всего жизненного цикла (Erikson, 1959). И, как я сказал, лишь в середине века «здоровая детская идентичность» и все этапы младенческого развития, открытые лишь в XX веке, оказались в центре систематического внимания нации.

Знакомясь с этим эссе, читатель или читательница – каждый в свое время и со своей точки зрения – захочет, возможно, подвергнуть ревизии нашу попытку сформулировать концепцию жизненного цикла. Мы надеемся, что читатель увидит в заголовке скорее иронию, чем обещание исчерпывающего анализа идеальной человеческой жизни. На самом деле мы лишь стремились показать, что, когда говорят о жизни как о цикле, уже имеют в виду некую завершенность.

Но как каждый человек разовьет это в конкретный момент времени, зависит от его собственного теоретического уровня, а также от того влияния, которое оказали на него и его близких разные периоды жизни.

Возможно, наши сегодняшние представления слишком зависят от времени и от возраста. А если изменения диктуются временем и эпохой, сохранят ли наши определения свое оригинальное значение и свои связи с другими понятиями?

Я же могу лишь повторить на этих страницах определения и мысли в том виде, в каком они были тогда сформулированы нами, с присущей им сложностью, наводящей на размышления, но вместе с тем упорядоченной. Сложность эта, однако, сразу же стала источником продолжительного недопонимания. Я вновь представляю здесь эти определения и мысли, и, возможно, у моих читателей появится чувство, что они уже встречали тот или иной пассаж, и порой довольно длинный. Скорее всего, они будут правы: даже в этом предисловии я посчитал бессмысленным перефразировать то, что уже было когда-то удачно сформулировано.

И так получается, что мои благодарности также должны быть высказаны в последовательности десятилетий. Все, чему я научился у коллег, лучше всего представить в виде списка научных институтов, с которыми я имел честь сотрудничать как во времена психоаналитической практики, так и применяя эту практику в медицинских школах. В 1930-е годы я сотрудничал с Гарвардской психологической клиникой и Йельским институтом изучения человеческих отношений; в сороковые годы – с Институтом развития человека Калифорнийского университета в Беркли; в пятидесятые годы – с реабилитационным центром Остен Риггс в Беркшире. Все эти институты разрабатывали собственные инновационные методики, и я получил незабываемый опыт клинических исследований и изучения разных возрастных групп. И наконец, в шестидесятые годы я подготовил собственный курс для студентов «Цикл человеческой жизни» – что позволило мне поделиться моими разработками с большой группой безусловно одаренных молодых людей, в равной мере интересующихся как историей, так и жизнью человека.

В книге я упоминаю тех людей, чья поддержка была для меня особенно важной. В контексте предисловия всякая попытка отдать должное им (и другим – неназванным) будет выглядеть бессмысленной[4].

Во всех своих предисловиях я завершаю выражения благодарности словами признательности Джоан Эриксон. Наш (упомянутый выше) совместный вклад в выступление на конференции в Белом доме особенно ясно показывает, что ее усилия в качестве редактора всегда выходили за рамки одной лишь попытки сделать меня более читабельным. Благодаря ей я смог оживить представленную на этих страницах картину жизненного цикла (J. Erikson, 1950, 1976).

Глава 1. Введение

Историческое замечание по поводу «внешнего мира»

Термин и само понятие «психосоциального» очевидным образом должны дополнять доминирующую теорию психосексуального. Первые попытки включить их в психоаналитический контекст я отношу ко времени моей учебы в Вене – периоду расцвета эго-психологии. Опишу вкратце некоторые, получившие развитие концепции взаимоотношений эго с социальной средой. Правда, надо отметить, что две основополагающие работы, посвященные эго: одна – Анны Фрейд «The Ego and the Mechanisms of Defense» («Эго и механизмы защиты») и вторая – Х. Хартманна «Ego Psychology and the Problem of Adaptation» («Эго-психология и проблема адаптации»), – появились лишь в 1936 и 1939 годах, соответственно. Однако наблюдения и выводы, на которых основывались эти работы, были в фокусе многочисленных дискуссий за много лет до того, как я закончил свое обучение и в 1933 году переехал в Соединенные Штаты. За прошедшие годы знания о защитных и адаптивных функциях эго прочно вошли в теорию психоаналитики. Цель, которую я преследую, обращаясь к истокам, состоит в том, чтобы указать молодому исследователю, каким образом общая теория продолжает быть актуальной и все-таки до сих пор пасует перед задачей систематического осмысления роли эго во взаимоотношениях индивидуального и общественного.

В ретроспекции наиболее интересным и наиболее показательным среди всех скрытых идеологических противоречий, характеризующих развитие этой проблематики, был разлад, который изначально появился между зарождающимися концепциями А. Фрейд и Х. Хартманна. Сама Анна Фрейд со свойственной ей откровенностью сообщала, что, когда она в 1936 году впервые представила свои выводы относительно защитных функций эго Венскому обществу, то «Хартманн в целом одобрил их, но подчеркнул, что мало указать на противоборство эго и ид; что существует множество других проблем развития и функционирования эго, которые следует принимать во внимание. Это было ново для меня, а поскольку мои взгляды в то время были довольно ограниченными, я не готова была согласиться с ним». Это объясняется тем, продолжает А. Фрейд, что ее идеи пришли из представления о «защитных усилиях эго против влечений: Хартманн же оказался более революционен и предложил новый взгляд на идею автономии эго, которая до тех пор находилась вне пределов аналитического изучения» (Loewenstein et al., 1966).

Это определение, а также эпитет «революционный» указывают на границы, которые устанавливали для себя исследователи в различные периоды развития психоаналитической теории. Чтобы оценить их вклад, нам пришлось бы рассмотреть все идеологические и научные последствия разработки каждого понятия и термина на всех этапах развития психоаналитической теории, а также представлений о человеке, сформированных естественнонаучными теориями. Конечно же, оригинальная установка Фрейда делала акцент на влечения, и мое поколение мужчин и женщин, получивших образование в Центральной Европе, помнит фундаментальнейшее из всех понятий, Trieb, которое в изначальном своем словоупотреблении в немецком языке имело множество натурфилософских коннотаций как одновременно возвышающая и сокрушающая сила. Эти коннотации часто теряются в переводе – мы переводим слово как «инстинкт» или «влечение», и неизвестно, к лучшему ли это или к худшему. Die suessen Triebe – «сладостные влечения», – сказал бы немецкий поэт, но непреклонные физиологи считали необходимым во всяких исследованиях, достойных называться научными, находить «силы равного достоинства» (Jones, 1953) – равные тем силам, которые уже были найдены и количественно измерены в естественных науках. Фрейд настаивал на том, что «все наши психологические гипотезы в один прекрасный день должны будут получить органическую основу» (1914), и ясно давал понять, что он бы желал подождать до тех пор, пока не появится по-настоящему надежное экспериментальное доказательство универсальной, но в тот момент все еще мифической инстинктивной энергии. Из этого мы могли сделать вывод, что он не был согласен с «материалистическими» попытками Райха обнаружить измеримые следы либидо в уровне тонуса отдельных поверхностей человеческого тела.

Фрейд начинал работать в век дарвиновских поисков эволюционного происхождения видов и нового гуманистического этоса, требовавшего, чтобы человечество, еще недавно гордившееся разумом и моралью, как считалось, зрелого цивилизованного общества, смирилось с тем, что его корни – в его животном прошлом, в его примитивной предыстории, в младенческих этапах онтогенеза. Все это так или иначе нашло отражение в терминологии, описывающей инстинктивную энергию, которая со временем скорее демонстрировала некое ритуальное убеждение, а не стремление к строгому научному обоснованию. Однако в свое время сила данного мысленного образа открыла неожиданные – или, наоборот, ожидаемые – глубины. Важность его для Фрейда объясняется (что вновь ярко показала его недавно опубликованная переписка с Юнгом) его убежденностью в первостепенной необходимости тщательного изучения той бессознательной и инстинктивной сердцевины человеческой природы, которую он назвал «ид» (уподобив его, таким образом, внутренней «объективной реальности»), и в необходимости противостоять сопротивлению человечества встрече с его «низкой» природой и вместе с тем попыткам ремифологизировать эту природу уже в качестве «высокой». Поэтому неудивительно, что социальная реальность в ее отношении к внутреннему котлу человеческой личности поначалу находилась вне фокуса внимания и существовала для исследователей как «внешний мир» или «внешняя реальность». Таким образом, наше горделивое эго, которое Фрейд называл «пограничным существом», «должно служить трем тираническим хозяевам (внешний мир, ид и супер-эго) и, соответственно, подвергаться трем видам опасностей: со стороны внешнего мира, со стороны либидо как элемента ид и со стороны суровости, характеризующей Сверх-Я» (S. Freud, 1923).

Впервые обсуждая отношение эго к коллективной жизни, Фрейд (1921) обращался к ярким идеям представителей социальной науки своего времени (например Лебона, Макдугалла), которые разрабатывали тему «искусственных» групп (толпы, масс и других форм), или того, что Фрейд называл «первичными» или «примитивными» коллективами. Он сосредоточивался на «включении взрослого индивидуума в некое множество людей, которое приобрело характеристику психологической группы» (курсив мой). Пророческими оказались его размышления относительно того, как такие группы «позволяют человеку преодолеть давление со стороны его бессознательных импульсов». В то время Фрейд еще не задал фундаментального вопроса о том, каким образом индивидуум получает то, чем он «овладел за пределами примитивного коллектива», а именно «свою целостность, свое самосознание, свои традиции и обычаи, свои специфические функции и положение». Главной целью Фрейда при анализе «искусственных» коллективов (например, церкви или армии) было показать, что такие образования держатся вместе «любовными инстинктами», которые перенаправляются от биологических целей, чтобы помочь сформировать социальные связи, но при этом «не теряют своей энергии». Это последнее утверждение должно нас интересовать в контексте психосоциального развития: каковы законы переноса любви – не теряющей при этом своей интенсивности – из сферы сексуального в сферу социальных целей?

Анна Фрейд, говоря о защитных механизмах эго, вновь изгоняет во «внешний мир» социальные силы, которые в другом контексте она же признает: «Эго торжествует, когда его защитные механизмы не дают развиться тревожности и таким образом трансформируют инстинкты, что даже в самых трудных обстоятельствах остается некоторая доля удовлетворения, и таким образом устанавливаются самые гармоничные взаимоотношения между ид, супер-эго и силами внешнего мира, насколько это вообще возможно». (А. Freud, 1936). В более поздней работе она поддерживает эту тему, формулируя определение для линий развития, в которых «в каждом случае <…> происходит постепенное перерастание ребенком зависимого, иррационального, ориентируемого на бессознательное и объектно-детерминированного подхода и постепенное приобретение его эго способности управлять внутренним и внешним миром» (А. Freud, 1965). Однако задав вопрос о том, что же «заставляет индивидуума в своем развитии выбирать тот или иной путь», А. Фрейд высказывает предположение, что «необходимо учитывать случайность влияния окружающей среды. Работая со старшими детьми и проводя реконструкции через работу со взрослыми, мы обнаружили, что эти силы влияния воплощены в родительских личностях, их действиях и идеалах, в семейной атмосфере, влиянии культурной среды в целом». Но вопрос о том, какое же внешнее влияние является в большей или меньшей степени «случайным», остается без ответа.

Хартманн, в свою очередь, постарался доказать, что эго, которое никак нельзя свести только лишь к эволюционной форме защиты человека от его же бессознательного, имеет корни, не зависимые от этого бессознательного. Хартманн считал такие функции человеческого разума, как моторика, восприятие, память, «эго-аппаратом первичной автономии». Он считал, что эти качества, развиваясь, адаптируются к тому, что он назвал «среднеожидаемой средой». Рапопорт так писал об этом: «При помощи этих понятий [Хартманн] заложил основу психоаналитической концепции и теории адаптации и очертил контуры общей теории взаимодействия с реальностью психоаналитической эго-психологии» (Erikson, 1959). Однако, добавляет Рапопорт, Хартманн «не предлагает самостоятельную и разработанную психосоциальную теорию». Действительно, «среднеожидаемая среда» устанавливает, кажется, лишь минимум условий, которые, можно сказать, обеспечивают лишь выживание, при этом очевидно игнорирует огромное количество вариаций и сложностей общественной жизни, которые являются источником индивидуальной и коллективной жизненной энергии, а также драматического конфликта. Фактически последующие работы Хартманна содержат такие формулировки, как «действовать в соответствии с реальностью», «действовать, глядя в глаза реальности» (1947), «действовать во внешнем мире» (1956) и тому подобные краткие указания на то, где в данный момент можно наметить линию развития исследовательских направлений.

Механистическая и физикалистская терминология психоаналитической теории, как и постоянные отсылки к «внешнему миру», вызывала мое недоумение еще во времена моего обучения, особенно в удивительной атмосфере клинических семинаров – и в частности, семинара по детскому поведению («Kinderseminar») Анны Фрейд, – которые были весьма оживленными, так как снова приблизили нас к обсуждению социальных и внутренних проблем, тем самым напитываясь духом, который идеально характеризует саму природу занятий по обучению психоанализу. Фрейд написал как-то Ромену Роллану: «Любовь к людям присуща и мне самому, не из сентиментальных соображений или требований идеала, а по прозаичным психоэкономическим основаниям, потому что при реалиях окружающего мира и направленности наших влечений я вынужден был признать ее столь же необходимой для сохранения рода человеческого, как, например, и технику…» (1926). Мы, студенты, на тех клинических обсуждениях испытывали современную, светскую форму религиозной любви (caritas), осознавая, что все человеческие существа равны в проживании одних и тех же конфликтов и что психоаналитическая «техника» требует от психоаналитика проникновения в сущность тех конфликтов, которые он сам неминуемо (и в высшей степени поучительно для самого себя) будет переносить из собственной жизни в терапевтическую ситуацию.

В любом случае именно эти концепции и эти слова я бы использовал сегодня для описания ядра того нового духа, который я ощутил тогда, во времена студенческой юности. Такая широкая и интенсивная репрезентация и обсуждение клинических случаев казались нам полной противоположностью терминологическим рамкам, задающим структуру теоретического дискурса. Однако мы имели возможность убедиться в том, что клинический и теоретический языки хоть и разводят два разных взгляда на человеческую мотивацию, но при этом дополняют друг друга.

Более того, работа со взрослыми пациентами позволила выделить наиважнейшие этапы, которые человек проходит в своем детстве, и, таким образом, выдвинуть базовые предположения относительно этапов развития личности и выстроить первые модели для последовательного изучения всего жизненного цикла, для непосредственного психоаналитического наблюдения за детьми и их лечения. Результаты анализа такой работы стали источником темы возрастного этоса в психоанализе, поскольку убедительные симптоматические подтверждения патографических предположений были получены именно в работе с детьми, которые превосходили все взрослые ожидания в непосредственности самовыражения в игровых и коммуникативных формах. Так, исследования показали, что параллельно с глубоким переживанием конфликта ребенок ощущает активное стремление к получению опыта и синтезу. Именно на тех семинарах, где мы работали с пациентами-детьми, общаясь с другими психоаналитиками, глубоко вовлеченными в практику так называемого «прогрессивного образования», упрощающий язык научной теории ушел на задний план, выдвинув на авансцену бесчисленные детали, иллюстрирующие взаимодействие пациента со значимыми для него личностями. И вот вместо внутреннего «хозяйства» влечений и защитных механизмов одной-единственной личности как объекта изучения явила себя экология взаимной активации в рамках социальной группы, например в рамках семьи. Особенно убедительными были аргументы, представленные двумя выдающимися исследователями проблем детства, Зигфридом Бернфельдом и Августом Айхорном. Первого я знал прежде всего как потрясающего лектора, второго – как замечательного специалиста по работе с юными правонарушителями, умевшего и сочувствовать им, и обсуждать с ними реальные проблемы.

Сегодня я охарактеризовал бы базовое различие между теоретическим и клиническим подходами в нашей подготовке как различие между поглощенностью вопросами распространения и использования энергии, присущими прошлому веку, и современным акцентом на взаимодополняемости и относительности. Еще не вполне представляя, во что выльется моя работа, я назвал первую главу моей первой книги «Relevance and Relativity in the Case History» («Значимое и относительное в клинической практике») (1951, 1963). Что бы ни говорилось в той работе и какие бы аналогии ни приводились в ней, уже тогда я стал считать базовый клинический подход в психоанализе тем опытом, который вынужден признавать множественную относительность – что я надеюсь доказать в настоящем эссе.

В моем венском опыте был еще один ингредиент, который я не могу отнести ни к клиническому, ни к теоретическому подходу. Я имею в виду удовольствие (я могу считать его только эстетическим) от непосредственного, структурированного внимания к богатой смыслами взаимозависимости формы и содержания. Моделью, безусловно, нам служило «Толкование сновидений» Фрейда. Его легко было перенести в наблюдения за детским игровым поведением и обратить внимание на то, что это поведение отрицает и отбрасывает, и на ту изобретательную (очень часто юмористическую) манифестацию, без которой символические, ритуализированные и, более того, ритуальные модели поведения не могут быть поняты – и без которой я, тогда овладевший скорее визуальной, нежели вербальной коммуникацией, не мог найти «естественный» доступ к наиболее интересным данным. (Одна из моих первых психоаналитических работ венского периода была посвящена детским иллюстрированным книгам (1931), а моей первой статьей, изданной в этой стране [США], стала работа «Configurations in Play» («Образы игры») (1937)). Эти составляющие остаются для меня самой солью психоанализа как искусства и как науки и не могут быть заменены никакими «доказательствами» экспериментального или статистического исследования, какими бы наводящими на размышления и убедительными они ни были сами по себе.

Между тем я должен сказать главное – что исторический период, в который мы научились видеть эти откровенные проявления внутренней психической жизни, был близок к тому, чтобы стать одним из самых катастрофичных в истории, и изучаемое нами идеологическое разделение между «внутренним» и «внешним миром» вполне могло иметь глубокие коннотации с опаснейшим размежеванием между индивидуализирующим просвещением, иудеохристианской цивилизацией и тоталитаризмом расистского государства. Это чуть было не поставило под угрозу саму жизнь некоторых из тех ученых, кто тогда участвовал в описанных здесь исследованиях. Эти люди с двойной силой отдавались работе (о чем о свидетельствуют даты их публикаций), как будто от их методичных усилий зависело исцеление человечества.

В тот же период по эту сторону Атлантики молодые, как я, психоаналитики обнаружили определенную необходимость постановки проблемы социального, что было подготовлено становлением венской эго-психологии. Тема была нами подхвачена и получила свое развитие в междисциплинарных исследованиях и сотрудничестве новейших «школ» и психоаналитических институтов, в которых тогда царил дух первопроходчества. В Гарварде, например, сложилась гостеприимная среда, вдохновляемая социальной работой в области психиатрии. Здесь Генри А. Мюррей изучал истории жизни, а не истории болезни. На разнообразных междисциплинарных встречах (под влиянием Лоуренса К. Франка, Маргарет Мид и др.) происходил свободный обмен между различными направлениями медицинских и социальных исследований, вскоре оказавшихся взаимодополняющими. И так случилось, что в год выхода в свет в Вене работы «Ego and the Mechanisms of Defence» («Эго и механизмы защиты») (А. Freud, 1936) мне посчастливилось сопровождать антрополога Скаддера Мекила в резервацию индейского племени сиу в Пайн Ридж в Южной Дакоте. То, что я там наблюдал, стало для меня подтверждением основ психоаналитической психосоциальной теории. Одним из самых удивительных открытий, сделанных еще во время моих первых бесед с американскими индейцами, заключалось в том, насколько совпадает то, как индейцы обосновывают свои древнейшие методы воспитания детей, и основные положения психоанализа. Мы пришли к выводу, что обучение в таких коллективах есть метод передачи ребенку основных способов организации общего опыта (коллективного этоса, как мы стали его называть) через опыт телесный, на основе чего формируются основы индивидуального эго.

Сравнительная реконструкция древней системы обучения детей в этом охотничьем племени, живущем на Великих равнинах, как и в калифорнийском племени рыболовов, с которым пришлось познакомиться позднее, проливает свет на то, что Шпиц называл «диалогом» между готовностью ребенка к развитию и готовым паттерном материнской заботы о ребенке, существующим в сообществе, – «источником и первопричиной видоспецифической адаптации» (Spitz, 1963, р. 174). Мы также научились признавать важность стиля обучения ребенка не только для внутреннего хозяйства индивидуального жизненного цикла, но также для экологического баланса данного сообщества в меняющихся технологических и исторических обстоятельствах. А то, что мы постепенно узнавали о холокосте, и то, что мы пережили во время Второй мировой войны, вселило в нас некую печальную надежду, что новая политическая психология сумеет постигнуть самые разрушительные тенденции у самых, казалось бы, цивилизованных и развитых представителей человечества.

Единственной задачей данного эссе является уточнение разработанной психосоциальной теории, особенно с точки зрения ее источников и ее возможного значения для психоаналитической теории в целом. Что есть – если начать с самого начала – функция прегенитальной стадии, этого великого распределителя либидозной энергии как в здоровой, так и нарушенной экологии индивидуального жизненного цикла и поколенческого цикла? Существует ли прегенитальность лишь для генитальности, а синтез эго – лишь для индивидуума?

То, что вы прочтете дальше, основано на самых разнообразных наблюдениях, на клиническом и «прикладном» опыте, которому всегда находится место в моих публикациях. Однако на этот раз я должен, как и было уже сказано, попытаться отказаться от нарративности. Более того, иногда я буду вынужден повторять все (или почти все), что было сказано мною ранее, перефразируя и даже цитируя самого себя.

Все изложенные в данном вступлении соображения относительно взглядов, сходных или противоположных моим, которые высказывались другими исследователями, следует воспринимать исключительно с учетом того, что я представляю психосоциальное направление в психоанализе. Такова скромная попытка, которая оправдывается приглашением Национального института психического здоровья.

Глава 2. Психосексуальность и возрастной цикл

Эпигенез и прегенитальность

Определения «психосексуальное» и «психосоциальное», стоящие рядом, очевидно призваны открыть для двустороннего движения границы двух сфер, имеющих каждая свою определенную методологию и идеологию. Однако в природе человека ошибочно принимать существующие представления за истинную природу вещей. По счастью, холистический подход позволяет, не опровергая уже установленные законы, постараться включить их в более широкий контекст, проливающий на них иной свет. Опираясь на исторический и жизненный опыт, я могу исходить только из того, что существование человека в любой момент зависит от трех процессов организации, которые должны дополнять друг друга. Я перечислю их в произвольном порядке: это биологический процесс иерархической организации систем органов, составляющих тело (soma); это психический процесс, организующий индивидуальный опыт человека путем эго-синтеза (psyche); и это общественный процесс культурной организации взаимозависимости личностей (ethos).

Начнем с того, что к каждому процессу должны быть приложены свои методы исследования, которые должны не пересекаться между собой и давать возможность изолировать для изучения определенные элементы, базовые для природы и человека. Однако в интерпретации любого события человеческой жизни важны все три эти подхода.

Безусловно, в клинической работе мы имеем дело с экстремальными случаями, когда эти процессы дают сбой и изолируются друг от друга, что также в их природе. Это вызывает то, что мы, применяя различные методы, можем назвать соматическим напряжением, тревожностью индивидуума, социальной паникой. Но особенно поучительной клиническую работу делает правило, согласно которому, начав анализировать поведение человека в рамках одного процесса, всегда сталкиваешься и с другими, потому что любая деталь, значимая для одного процесса, влияет на обстоятельства других процессов и сама находится под их влиянием. Можно найти – как это сделал Фрейд в своих клинических исследованиях неврозов и в соответствии с научными концепциями того периода – совершенно новый подход к анализу человеческой мотивации, предположив, что существует некая всемогущая сексуальная энергия (eros), отвергаемая сознанием человека, подавляемая господствующей моралью и игнорируемая наукой. Интенсивность подавления сексуальности во времена Фрейда и полный культурный запрет на нее послужили на пользу этой теории, поначалу отозвавшейся в обществе шоком, сменившимся энтузиазмом освобождения. Однако любая история болезни, история жизни или исторический эпизод тем не менее заставят нас рассматривать эту гипотетическую энергию во взаимодействии с другими, привносимыми или непривносимыми, видами энергии. Отчеты Фрейда о его собственных сновидениях и фрагменты его клинических наблюдений всегда содержали информацию, указывающую на такие размышления.

Организменным принципом, который доказал в нашей работе свою незаменимость для соматического обоснования психосексуальных и психосоциальных состояний, является эпигенез. Этот термин взят из эмбриологии, и каким бы ни был его нынешний статус, в начале наших исследований он помог оформиться нашему пониманию связи феномена человека с его организменным развитием.

Когда Фрейд открыл младенческую сексуальность, сексология находилась на таком же уровне, на каком эмбриология была в Средние века. Как тогда эмбриология утверждала, что миниатюрный, но полностью сформированный «гомункулус» с мужским семенем попадает в женское чрево, где затем увеличивается в размерах и появляется на свет, так и до Фрейда в сексологии считалось, что сексуальность возникает и развивается в пубертатный период, не проходя никаких подготовительных стадий в детском возрасте. Со временем эмбриология пришла к пониманию процессов эпигенезиса, постепенного роста и формирования органов плода, а в психоанализе оформилось знание о прегенитальных стадиях сексуальности. Как же связаны между собой эти два вида развития стадий?

Описав то, как эмбриологи объясняют эпигинез системы органов, я надеюсь, что читатель «услышит» вероятность того, что процесс роста и развития в разных сферах всегда происходит по одной и той же модели. В эпигенетической очередности развития каждый орган формируется в определенный момент – фактор столь же важный, что и точка инициации. Если глаз, говорит Стокард, не начал формироваться в назначенное время, «он уже никогда не сможет сформироваться полностью, поскольку вскоре настанет момент для столь же скорого роста другого органа» (1931). Но если даже он начал формироваться в нужное время, еще один временной фактор будет определять наиболее критический этап его развития: «Чтобы подавить какой-либо орган или чтобы существенно его видоизменить, его развитие должно быть прервано на раннем этапе» (Stockard, 1931). Если орган пропустил свое время расцвета, он не только не сможет выполнять своей функции, но и поставит под угрозу всю иерархию органов. «Не только задержка в бурном развитии органа временно подавит его развитие, но и преждевременная утрата доминирующего положения другого органа не позволит подавленному элементу вновь занять это доминирующее положение, так что он навсегда останется видоизмененным». Результат нормального развития – это правильное соотношение размеров и функций всех органов: печень соответствует по размерам желудку и кишечнику; сердце и легкие пропорциональны друг другу; пропускная способность кровеносной системы точно соответствует размерам всего тела.

Эмбриология накапливала знания о нормальном развитии, обращаясь к аномалиям развития, порождавших monstra in excessu и monstra in defectu. Точно так же Фрейд осознал законы нормальной детской прегенитальности в результате наблюдения за клиническими случаями нарушения генитальности, либо «избыточной» перверсии, или «дефектного» подавления. В обширной литературе, посвященной детскому развитию, подробно описано, как после рождения организм продолжает развиваться, постепенно вырастая и приобретая в предписанной ему последовательности физические, когнитивные и социальные способности.

Для нас же самым важным является признание того, что последовательность значимого опыта, приобретаемого здоровым ребенком, направляемого должным образом, может считаться соответствующей эпигенетическим законам развития, так как эти законы создают последовательность потенциальных возможностей для значимого взаимодействия с постепенно увеличивающимся числом индивидуумов, окружающих ребенка и с моральными нормами, которыми они руководствуются. Такое взаимодействие значительно различается от культуры к культуре, однако каждая культура должна гарантировать как необходимое условие надлежащие (или «среднеожидаемые», по Хартманну) скорость и последовательность, то есть то, что является необходимым и контролируемым условием для всех без исключения людей, независимо от того, каким личными качествами они бы ни обладали и какому бы паттерну они бы ни следовали.

Итак, эпигенез не означает простую последовательность развития. Он определяет некоторые законы фундаментальных отношений между растущими органами, что схематично представлено ниже:

Восходящая диагональ, обозначенная жирными линиями, обозначает как последовательность стадий (I, II, III), так и развитие составляющих частей (органов) (1, 2, 3); другими словами, в диаграмме схематически представлен прогресс в дифференциации органов на протяжении определенного времени. Это значит, что каждый орган (скажем, 2I) существует (нижняя ячейка на диагонали) в некой форме до того, как настает «решающее» или критическое время для его нормального появления (2II), и при этом остается системно связанным со всеми другими органами (1 и 3), так что весь ансамбль зависит от надлежащего развития каждого из элементов в предписанной последовательности.

И наконец, как только каждый элемент достигнет своего полного расцвета и обретет устойчивое для себя решение на время «своей» стадии (на диагонали), он ожидаемо будет развиваться дальше (2III) под доминирующим влиянием последующих восходящих тенденций (3III) и – самое главное – займет свое место при интеграции в ансамбль (lIII, 2III, 3III). Посмотрим теперь, что может дать эта схема для понимания прегенитальности и (на более поздних стадиях) психосоциального развития.

Концепции прегенитальности в психоанализе посвящена столь обширная литература, что достаточным будет обобщить здесь некоторые из ее основных положений, на которых базируется теория психоанализа. Детские эротические переживания называются прегенитальными, потому что сексуальность достигает генитального доминирования лишь в пубертате. В детстве сексуальное развитие проходит через три стадии, каждая из которых отмечена сильной либидинизацией жизненно важной зоны организма. Поэтому эти стадии называют «оральной», «анальной» и «фаллической». Их мощная либидальная нагруженность имеет далеко идущие последствия в отношении сексуальности человека, что в избытке демонстрируется, например, разнообразием игровых проявлений прегенитальных удовольствий (если, конечно, они остаются в рамках возбуждения) и возможными перверсиями, когда что-то мешает утверждению доминантного статуса генитальности; а также невротическими последствиями ненормального подавления сильных прегенитальных потребностей. Очевидно, что эти три стадии связаны эпигенетически, поскольку анальность (2I) присутствует уже на оральной стадии (I) и также должна занять какое-то место на «фаллической» стадии (III), уже после своего нормативного кризиса на анальной стадии (2II).

С учетом всего этого сохраняется вопрос: состоит ли предназначение (и значение) прегенитальности, которая является неотъемемой частью пролонгированного человеческого детства, исключительно в развитии сексуальности?

С психобиологической точки зрения наиболее очевидно, что «эротогенные» зоны и стадии их либидизации являются ключевыми для ряда других процессов, необходимых для выживания. Фундаментальным фактом является прежде всего то, что эти зоны осуществляют функции, обеспечивающие сохранение организма: принятие пищи и выделение – и, после некоторого отложенного периода сексуальной латентности, репродуктивные акты тоже, обеспечивающие сохранность вида. Кроме того, последовательность их эротизации неразрывно связана с одновременным ростом других систем органов.

Рассмотрим, например, одну из функций человеческой руки, а именно посредничество между аутоэротическим опытом и его сублимацией. Руки со всеми их оборонительными и агрессивными функциями «устроены» так, что одновременно могут служить чувствительными посредниками манипуляционного возбуждения и ловкими исполнителями сложнейших физических и интеллектуальных задач, чему способствует специфическая зрительно-моторная координация человека. Эти функции чрезвычайно важны в возрасте игры, которому мы приписываем конфликт инициативности и вины, когда чувство вины выступает против врожденного аутоэротизма и фантазий, вызванных им к жизни, в то время как инициативность создает многочисленные возможности для сублимации в изобретательных играх и базовых паттернах работы и коммуникации.

Таким образом, начать следует с того, чтобы соотнести эротогенные зоны и периоды с развитием систем сенсорных, мышечных и локомоторных органов и выделить:

1) орально-респираторную и сенсорную стадию;

2) анально-уретральную и мышечную стадию;

3) инфантильно-генитальную и локомоторную стадию.

Эти стадии и соответствующие им органы могут быть визуализированы в эпигенетическом порядке, представленном в таблице на с. 39. Для удобства мы советуем читателю также обратиться к таблице 1, колонка А (с. 44–45), которая в общем виде представляет те взаимосвязанные проблемы, которые будут рассматриваться в настоящем эссе.

Теперь, когда мы подошли к вопросу о том, как эти системы органов приобретают также «психосоциальное» значение, мы прежде всего должны напомнить, что стадии пролонгированного человеческого детства (во всем своем разнообразии инстинктов) и структура человеческих сообществ (во всем своем культурном разнообразии) являются частью единого эволюционного развития и должны обладать естественным потенциалом для служения друг другу. В принципе, от социальных институтов можно ожидать поддержки потенциала развития систем органов, хотя при этом они будут присваивать каждой функции (и детству в целом) специфическую коннотацию, которая поддерживает доминирующие культурные нормы, образ жизни, мировоззрение и при этом может привести к нездоровому конфликту.

Что же касается конкретного вопроса о том, как общество отвечает на эротический опыт и эротические проявления на каждой стадии прегенитальности, то здесь мы сталкиваемся с исторической дилеммой интерпретации, поскольку клинические психоаналитические наблюдения, которые и привели к открытию стадий прегенитальности, лишь позволяют заключить, что «общество» как таковое по природе своей враждебно детской сексуальности настолько, что последняя является объектом более или менее жесткого подавления, иногда доходящего до подавления всего человеческого. В Викторианскую эпоху такое подавление было особенно выразительным, суровым и патогенным в том смысле, что именно в тот период пышным цветом расцвели неврозы, в первую очередь истерия и невроз навязчивых состояний. И хотя психиатрия и психоанализ всегда могут и должны открывать такие «новые» аспекты человеческой натуры, которые находят отражение в эпидемиологических тенденциях своего времени, их интерпретация должна учитывать то, что мы будем далее рассматривать как историческую релятивность. Когда воспитание детей не предусматривает чрезмерного морализаторства, тогда допускаются игровые формы реализации детских сексуальных тенденций. Все общества, в принципе, должны культивировать инстинктуально заложенное взаимодействие взрослых и детей через специфические формы «диалога», в которых раннему детскому физическому опыту будут приданы глубокие и устойчивые культурные коннотации. Как только материнская и отцовская личности, а затем личности других близких попадают в радиус готовности ребенка к инстинктуальной привязанности и взаимодействиям, ребенок, в свою очередь, вызывает в этих взрослых соответствующие паттерны коммуникации, имеющие устойчивую значимость как для сообщества, так и для его личностной интеграции в это сообщество.

Таблица 1

Модус органа и постуральная и социальная модальность

Прегенитальный модус

Теперь мы готовы назвать первое связующее звено между психосексуальным и психосоциальным – это модус органа, доминирующего в психосексуальных зонах человеческого организма. Такими модусами являются инкорпорация, удержание, выделение, интрузия и инклюзия. И хотя разные естественные отверстия могут служить различным модусам, теория прегенитальности считает, что каждая из либидинальных зон доминирует на «своей» стадии, оказывая положительный эффект через основной модус-образ функционирования. Рот прежде всего поглощает, инкорпорирует, но вместе с тем он может и извергнуть содержимое, и закрыться перед предлагаемой ему едой. Анус и уретра удерживают и выделяют, фаллос предназначен для проникновения, интрузии, а вагина – для инклюзии. Однако эти модусы также включают в себя базовые конфигурации функционирования, доминирующие во взаимодействии организма млекопитающего существа и его частей-органов с организмом другого такого же существа и его органами, а также с миром вещей. Поэтому зоны и их модусы находятся в фокусе внимания системы воспитания ребенка в любой культуре, даже если они остаются на всех последующих этапах жизни центральными для образа жизни данной культуры. Вместе с тем первый детский опыт, связанный с этими модусами, конечно же, существенным образом взаимодействует с изменениями осанки и модальностями, фундаментальными для организма, который должен сделаться прямоходящим и перейти от лежания к ползанию, от сидения и стояния к хождению и бегу – со всеми соответствующими изменениями, ожидающими его в перспективе. Сюда же отнесем и надлежащую ориентацию в пространстве, ожидаемую от двух полов.

При первом знакомстве с «примитивными» методами ухода за ребенком нельзя не увидеть некую инстинктивную мудрость в том, как в них используются инстинктивные силы прегенитальности – не только заставляя ребенка жертвовать некоторыми сильными желаниями но и помогая ему получать удовольствие, а также совершенствовать его адаптивные функции через самые мелкие каждодневные привычки вплоть до освоения главенствующего технологического уклада.

Наша реконструкция оригинальной системы воспитания и обучения детей племени сиу позволила нам наметить то, что далее мы будем описывать и обсуждать как базовое доверие раннего младенчества, которое утверждается практически неограниченными вниманием и щедростью кормящей матери. Продолжая кормить ребенка грудью в период прорезывания зубов, мать в игровой форме специально вызывает гнев маленького мальчика таким образом, что провоцирует высшую из возможных степень латентной жестокости, которая очевидным образом канализируется в форму традиционных игр, а затем в работу, занятия охотой и военные действия, требующие от мужчины узаконенной агрессии, направленной на добычу и врагов. Таким образом, мы можем сделать вывод, что примитивные культуры не только придают особое значение раннему телесному и межличностному опыту, формирующему «правильное» отношение к модусам органов и социальным модальностям, но и заботливо и систематически канализируют энергию, которая таким образом провоцируется и тратится. Они также твердо уверены в сверхъестественной природе младенческой тревожности, которую они направляют в нужное им русло подобными провокациями.

Рассматривая некоторые из ранних социальных модальностей, связанных с модусами органов, я позволю себе обратиться к разговорным формам английского языка, которые наилучшим образом обозначают те модели поведения, которые фундаментальны для всех языков и культур и могут быть сравнимы друг с другом.

На орально-сенсорной стадии доминирующими являются два модуса инкорпорации. Иметь означает получить и принять то, что дается. Воистину фундаментальное значение имеет сходство модусов дыхания и сосания. Модус «сосания» является первой выученной в жизни социальной модальностью, и осваивается она относительно материнской личности (the maternal person), «главного другого» (primal other) в акте первого нарциссического отражения себя в другом человеке и в первой любовной привязанности ребенка. Таким образом, получая то, что дается, и учась добиваться от того, кто дает, дать то, чего он желает, младенец совершает адаптативную подготовку к тому, чтобы однажды самому стать дающим. Затем у младенца начинают прорезываться зубы, и он начинает получать удовольствие от кусания вещей, их про-кусывания и от-кусывания. Этот более активный инкорпоративный модус, однако, также характеризует развитие других органов. Глаза, впервые готовые воспринимать образы, попадающие в поле зрения, учатся фокусироваться, изолировать, «выхватывать» объекты на туманном фоне и следить за ними. Аналогичным образом уши учатся улавливать важные для младенца звуки, локализовать их, направлять поиск, а руки, которые младенец начинает тянуть к цели, готовятся крепко ухватить желаемое. Все эти модальности имеют весьма разнообразные коннотации в контексте раннего или позднего отнятия от груди и более длительного или более короткого периода зависимости. Таким образом, мы имеем дело не просто с результатами развития и обучения, но, как мы и говорили выше, со взаимной ассимиляцией соматических, ментальных и социальных паттернов: адаптивным развитием, которое должно направляться некой внутренней логикой культурных паттернов (которую мы называем этосом и которую позже рассмотрим), настроенной в соответствии с растущей способностью эго адаптивно интегрировать собственный «аппарат».

Что же касается простой и функциональной оппозиции удерживать – отпускать, то некоторые культуры – возможно, это те, в которых обладание является фокусом культурного этоса, – будут склонны к акцентированию модусов удержания и выделения, нормативно доминирующих на анально-мышечной стадии, чем, вероятно, создают почву для конфликта этих модусов. В процессе дальнейшего своего развития такой модус, как удерживание, может превратиться в деструктивное и жестокое стремление к удержанию и ограничению – или же он будет поддерживать паттерн заботы – «иметь» и «хранить». Точно так же модус отпускать может превратиться в высвобождение агрессии или в более уравновешенную модель «все пройдет» и «отпусти это». Между тем чувство поражения (от чрезмерного количества конфликтующих двойных смыслов и недостаточного или чрезмерного обучения) может привести к появлению чувства глубокого стыда или навязчивого сомнения в способности почувствовать то, что человек хотел почувствовать, или сделать то, что хотел сделать.

Интрузивный модус, доминирующий в поведении на третьей, инфантильно-генитальной стадии, характеризует разнообразные конфигурационно «сходные» виды активности: способность быстро вторгаться в пространство – благодаря приобретенной способности передвигаться; в чужие тела – через физическое нападение; в уши и сознание других людей – агрессивными звуками; во все неизвестное – благодаря всепоглощающей любознательности. В свою очередь, инклюзивный модус выражается в смене агрессивности спокойным, хотя и нетерпеливым вниманием ко всему, что обращается к воображению, а также готовностью к нежным и заботливым отношениям со сверстниками или младшими детьми. Правда, первая либидинизация пениса и вагины может проявиться в форме аутоэротической игры или эдиповых фантазий, а там, где обстоятельства позволяют, фантазии могут быть усилены в виде совместной сексуальной игры, в том числе в виде подражания взрослому половому акту. Но все это вскоре уступит место «латентности», а преходящая инфантильно-генитальная стадия войдет в число генерализованных модальностей, которые составляют базовое понятие английского «делать» (making) в значении «заниматься чем-либо». Само слово «делать» подразумевает инициативность, устремленность к цели, удовольствие от соревнования. И снова заметим, что в некоторых культурах в воспитании мальчиков упор приходится на «делании» через интрузивные модусы, между тем как девочкам предлагают «заставлять делать» поддразниванием и провокациями или же другими способами привлечения: а именно делаясь обаятельной и привлекающей к себе. И все же оба пола располагают комбинацией всех этих модальностей.

Здесь мне следует предупредить о том, что вместо оригинального понятия «фаллической стадии» я предпочитаю говорить о стадии инфантильно-генитальной, считая, что она является доминирующей у обоих полов в комбинации интрузивных и инклюзивных модусов и модальностей. Потому что на инфантильно-генитальном уровне – и это представляется одной из (эволюционных) «причин» существования латентного периода – необходимо предположить некую бисексуальную предрасположенность обоих полов, тогда как полная дифференциация генитальных модусов мужской интрузии и женской инклюзии должна быть отложена до пубертатного периода. Конечно, наблюдения девочкой очевидно эрегируемого органа у мальчиков, особенно в патриархальной среде, приводит к появлению зависти к пенису, но также может просто вызвать сильное желание включить пенис в ту среду, в которую он, по всей видимости, стремится. Однако сам факт того, что мы говорим не только о модусе органов, но и о социальных модальностях интрузии и инклюзии как необходимых для развития мальчиков и девочек, то в отношении последних следует переместить теоретический акцент: (l) на переход от исключительного чувства утраты внешнего органа к зарождающемуся ощущению развивающихся внутренних возможностей – «внутреннего пространства», что никоим образом не противоречит полноценному проявлению энергичной интрузивности в двигательной деятельности и общих паттернах инициативности; и (2) с «пассивного» отказа от мужских видов деятельности к игровым формам, соответствующим и демонстрирующим обладание органами, предназначенными для деторождения и выкармливания. Таким образом, некоторая бисексуальная предрасположенность к попеременному использованию как интрузивного, так и инклюзивного модусов создает пространство для большего числа культурных и личностных вариаций в демонстрации гендерных различий, никак не препятствуя полной генитальной дифференциации в пубертатном периоде.

Чередование инклюзивного и интрузивного модусов, конечно же, приводит к специфическим конфликтам, характерным для детства мальчиков. Действительно, в этом возрасте, которому свойственна озабоченность физическими качествами, наблюдение женских гениталий вызывает у мальчиков страх кастрации, который блокирует идентификацию с женскими персонами. Тем не менее в случае если такая идентификация разрешена и при отсутствии предрассудков на этот счет она будет способствовать формированию у мальчиков стремления заботиться о ком-то, не блокируя энергию двигательной активности и интрузивной генитальности.

Всестороннее рассмотрение того, что в конечном счете происходит с генитальными зонами, модусами и модальностями, может помочь прояснить некоторые универсальные женские и мужские проблемы, которые необходимо рассматривать во всей сложности их развития, прежде чем станет полностью понятной столь очевидная сегодня эксплуатация сексуальных различий. Нельзя отрицать существование сходства инклюзивного и интрузивного модусов. У девочек, при отсутствии фаллического потенциала для осуществления интрузии (и отложенного периода развития грудей), такое сходство в определенных культурных условиях может усиливать тенденцию к выбору зависимого положения. В некоторых культурах это стремление может быть поддержано эксплуататорскими тенденциями в отношении женщин, в частности в связи с исключительными и неограниченными обязанностями, связанными с рождением детей. По крайней мере, в некоторых культурных схемах эта тенденция в ходе эволюции человечества в сочетании с радикальным разделением экономических функций двух полов способствовала эксплуатации женщин, от которых ожидается и которые в свою очередь ожидают сами, что они будут оставаться зависимыми даже тогда, или особенно тогда, когда будут активно заботиться о детях (и взрослых), немало зависящих от них самих[5]. С другой стороны, у мальчика всякая необходимость в регрессивной зависимости или даже идентификации его с воспитывающей его матерью может в тех же культурных традициях привести к воинствующей сверхкомпенсации в направлении интрузивной деятельности, охоты, войны, конкуренции или эксплуатации. Следовательно, то, что превращается в противофазу, заслуживает сравнительного анализа, тем более тщательного в наше время, когда все теоретические выводы в таких вопросах находятся в остром идеологическом противостоянии. Главное, чтобы современные социальные эксперименты и существующие концепции привели нас к появлению сексуального этоса, убедительного для детей обоих полов и дарящего свободу взрослым.

Постуральные модальности

По мере того как мы исследуем модус органов эрогенных зон и связали их с модальностями социального существования, важно более системно обозначить психосоциальное значение мышечных и локомоторных модальностей в самый период прегенитальности. Ребенок, проходящий через все эти стадии, получает, как мы уже говорили, опыт расширения пространства и времени, а также увеличения радиуса значимого социального взаимодействия.

Теорию психоанализа не слишком интересует разница условий – между положением новорожденного, ползанием, умением вставать на ножки и ходить на тех или иных стадиях психосексуальности – хотя еще Эдип обратил на нее внимание, разгадав знаменитую загадку: «Кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух и вечером – на трех ногах?» Поэтому я начну с того момента, когда младенец способен находиться лишь в строго горизонтальном положении, и попытаюсь показать, каким образом это определяет (соответственно прохождению через психосексуальные и психосоциальные стадии) некоторые базовые моменты пространственно-временного существования.

Новорожденный младенец, лежащий в колыбели, смотрит вверх и ищет взглядом склоненное над ним заботливое лицо материнской персоны. Психопатология учит нас, что это развитие взаимоотношений через контакт «глаза в глаза» (J. Erikson, 1966) есть «диалог», столь же необходимый для психического развития и, по сути, для выживания человеческого существа в целом, как и контакт «рот – грудь» для его питания: радикальная неспособность «войти в контакт» с материнским миром сначала выдает себя отсутствием контакта «глаза в глаза». Но когда этот контакт установлен, человеческое существо будут всегда искать кого-то, на кого он сможет смотреть снизу вверх и всю свою жизнь получать подтверждение своего существования в этих «возвышающих» его контактах. Таким образом, этот радостный и вместе с тем наиважнейший диалог, в котором происходит первый межличностный обмен, свет глаз, черты лица, звук голоса, называющего младенца по имени, – все это обязательные составляющие первичного распознавания самого первого «другого» и распознавания этим «другим». О непроходящей экзистенциальной ценности этого диалога свидетельствует то, как эти составляющие, как считается, откликнутся в дальнейшей жизни человека в моменты ее критических контактов, в любовных ли отношениях («до дна очами пей меня»); в опьянении ли толпы в присутствии некой харизматичной фигуры (как в индийской практике «даршаны») или же в бесконечном поиске божественной встречи – как в обещании святого Павла, говорившего, что мы смотрим «как бы сквозь тусклое стекло», но потом «познаем», «подобно как я познан». Наши современники, пережившие клиническую смерть, свидетельствуют о такой финальной встрече. Поскольку мы так подробно поговорили о первоначальном пространственном положении тела, мы не можем также не сказать об остроумном устройстве базовой ситуации психоаналитического лечения, которая, как это ни парадоксально, вызывает различные свободные ассоциации уже тем, что пациент пребывает в горизонтальном положении, которое во время этого важного диалога исключает контакт глаза в глаза. Такое сочетание свободы и ограничения неизбежно приведет к ситуации эмоционального и устойчивого переноса, самым глубоким из которых (а для некоторых самым тяжелым) может оказаться повтор ситуации, когда лежащий в колыбели (депривированный) младенец искал заботливое лицо опекающего его взрослого.

На развитие человека оказывает решающее влияние драматически резкая смена акцентов; и после длительного периода полной младенческой зависимости ребенок вскоре должен научиться «стоять на своих (двух!) ногах» и занять устойчивое вертикальное положение, которое дает ему новые перспективы с принципиально новыми смыслами, так как homo ludens, человек играющий, становится также homo erectus – человеком прямоходящим.

У существа, стоящего вертикально (поначалу не слишком устойчиво), голова находится вверху, а глаза смотрят вперед. Стереоскопическое зрение заставляет нас «встречать лицом к лицу» то, что находится перед нами и впереди нас. То, что позади, за спиной, – вне поля зрения; существуют и другие значимые комбинации – впереди и сверху, впереди и внизу, позади и внизу, вне и внизу – в разных языках все они имеют разные коннотации. То, что впереди и вверху, может звать к себе, как источник света, а то, что впереди и внизу – угрожать, как угрожает змея. То, что находится позади, то для меня невидимо, но оно само может меня видеть, поэтому стыд – это не только страх быть выставленным на всеобщее обозрение, но и быть осмеянным за спиной, особенно со стороны «зада». Те, кто «позади», относятся к двум противоположным категориям: мой «тыл» – те, на кого я опираюсь и кто направляет меня вперед, и те, кто смотрит на меня, когда я этого не вижу, те, кто хочет меня «поймать». Позади внизу находятся те люди и вещи, которые я перерос, то, что я хочу оставить позади, забыть о них, выбросить. Здесь можно увидеть, что элиминативный модус принимает общую эйективную модальность. Кроме того, существует и много других систематических, значимых комбинаций модусов органов и положений тела, и я оставляю читателю возможность их интерпретировать. Между тем читатель, наверное, заметил (как заметил я сам), что в предыдущем абзаце я описывал подобный опыт от лица «переживающего» его «я». Конечно же, каждый этап развития, получающий опытное и лингвистическое подтверждение, придает силу не только (неосознаваемому) эго, но и сознательному «я» как устойчивому центру самоосмысления – комбинации, ключевой для нашей психической жизни, как дыхание для наших соматических процессов.

В связи со всем этим постуральная (а также модальная) логика языка – это одна из главных гарантий, данных растущему ребенку, в том, что «его индивидуальный способ приобретения и проживания опыта (его эго-синтез) является успешным вариантом коллективной идентичности и находится в соответствии с его пространственно-временным и жизненным планом». Мы еще вернемся к этому.

Ребенок, который наконец-то обрел способность ходить, не только стремится настойчиво и гордо повторять и совершенствовать акт хождения, но в соответствии с модальностью интрузивности, свойственной инфантильно-генитальной стадии, также склонен совершать вторжения в сферы других людей. Так, к какой бы культуре ни относился ребенок, он осознает свой новый статус и положение того, кто «умеет ходить», во всем разнообразии часто противоречивых коннотаций: «тот, кто далеко пойдет», «тот, кто может далеко ходить», «та, кто красиво двигается» или «тот, кто зашел слишком далеко».

Таким образом, как любое другое достижение в развитии, хождение влияет на самооценку, которая отражает ощущение личности в том, что она осваивает правильный курс в направлении некоего общего и изобильного будущего и одновременно приобретает психосоциальную идентичность.

Что же касается внутренней структуры, которая должна быть связанной с культурным «внешним миром» и остается связанной всегда, то психоанализ выделяет разные способы, с помощью которых родительские запреты и предписания усваиваются в период детства, становясь частью супер-эго. Это тот внутренний, «высший» голос, который говорит тебе: «Осторожно! Нельзя!»; или же это эго-идеал, который заставляет с тревогой или гордостью взирать на идеальный вариант себя, а на более поздних этапах находить и доверять наставникам или «великим» лидерам.

Ритуализация

То, что мы до сих пор неопределенно называли «диалогом» или взаимодействием между растущим ребенком и заботящимися о нем взрослыми, требует большего присутствия психосоциального, когда мы говорим об одной из наиважнейших характеристик такого диалога, а именно о ритуализации. Этот термин заимствован из этологии, изучающей поведение животных. Его ввел в обиход Джулиан Хаксли (1966), описав некие филогенетические «церемониальные» акты, исполняемые так называемыми социальными животными, такие, например, как экстравагантные приветственные церемонии у некоторых птиц. Но здесь следует отметить, что слова «церемонии» и «церемониальный» в данном контексте обязательно следует брать в кавычки, как и слово «ритуал», используя его, скажем, в клинической характеристике навязчивой потребности мыть руки. Наш термин «ритуализация», к счастью, менее претенциозный и в контексте человеческих отношений используется только для обозначения некоторых видов неформального и вместе с тем предписанного взаимодействия между людьми, которые воспроизводят данное действие с определенными интервалами и в повторяющемся контексте. Несмотря на то что такое взаимодействие может быть не более чем «вот так мы это делаем» (по крайней мере, для его участников), оно, как мы считаем, обладает адаптивной ценностью для всех его участников и для их групповой жизни. С самого начала существования оно задает движение и направление постепенному, от стадии к стадии, инстинктивному вкладу в социальный процесс, который для адаптации человека делает то же, что инстинкт делает с животными для их встраивания в природную среду.

В поисках знакомой аналогии с ритуализацией у животных, так ярко описанной Хаксли и Лоренцом (J. Huxley and К. Lorenz, 1966), мы вспомним, как в мире людей мать нежно разговаривает со своим малышом, или как она его кормит и моет его, или как укладывает спать. Становится очевидным, что то, что мы называем ритуализацией в контексте человеческого поведения, является вместе с тем крайне личным («типичным» для конкретной матери и настроенным на конкретного младенца), и вместе с тем любой внешний наблюдатель распознает это поведение как стереотипное с точки зрения определенной традиции, поддающейся антропологическому сравнению. Вся процедура осуществляется в зависимости от периодичности физических и либидинальных потребностей, поскольку она отвечает растущим когнитивным способностям ребенка и его готовности к получению самого различного опыта через гармонизирующую его материнскую заботу. Мать, переживая послеродовой период, также имеет сложные потребности: какое бы инстинктивное удовольствие от материнства она ни обнаружила, она осознанно стремится стать особой матерью для своего ребенка, реализуя это стремление своим собственным способом.

Таким образом, эта первая в жизни новорожденного ритуализация, выполняя множество функций и обязанностей, удовлетворяет и общую потребность во взаимном распознавании лиц и имен, о которой уже было сказано. И здесь, хотя мы всегда склонны объединять младенца с его матерью в пару, мы должны, безусловно, помнить и о других фигурах, выполняющих функции материнской заботы, и, конечно же, об отцах, которые помогают пробудить и укрепить в младенце базовое чувство парности «главный Другой – я».

Где бы и когда бы этот элемент ни повторялся, такие соединения в своих лучших проявлениях примиряют кажущееся противоречие: они одновременно непосредственны и формализованы; они многократно повторяются и поэтому знакомы участникам, но всегда вызывают их удивление. Не стоит и говорить о том, что они просты настолько, насколько они кажутся нам «естественными», не являются полностью продуманными и, как все лучшее в жизни, несрежиссированы. И тем не менее они служат прочным основанием для того, что в повседневном обиходе (к сожалению) стало называться «объектными» отношениями – к сожалению, потому, что в этом случае термин, технически значимый для знакомых с теорией либидо (личность, на которую направлена любовь, является «объектом» либидо), обобщается, что имеет возможные «неосознаваемые» до конца последствия (Erikson, 1978). Обожаемый человек называется «объектом», и такое неточное его наименование изымает слово «объект» из мира реальных вещей: мира, в котором ребенок должен участвовать уникальным образом, эмоциональным и когнитивным. В любом случае психосексуальный аспект этого контакта дополняется психосоциальной способностью принять существование главного Другого, а также осознать себя как отдельное «я», отраженное в свете другого. Одновременно этот контакт противостоит детскому гневу и тревоге, которые, как представляется, намного сложнее и фатальнее, чем недовольство и страхи молодого животного. Соответственно отсутствие такой связи в самом раннем периоде в крайних случаях может проявиться в «аутизме» ребенка, отражающем или вероятно отражающем лишение материнской заботы. Если это так, то в некоторых случаях мы сможем наблюдать неэффективный обмен, частный ритуал, характеризуемый отсутствием визуального контакта и мимической реакции и (у ребенка) бесконечного и безнадежного повторения стереотипных жестов.

Я признаю также, что еще одним оправданием для использования терминов «ритуализация» и «ритуал» в отношении таких феноменов является сходство между повседневной ритуализацией и большими ритуалами в культуре. Я предположил ранее, что взаимное распознавание матери и ребенка может являться моделью для наиболее значимых контактов на прoтяжении всей жизни. Вполне вероятно, что ритуализации каждой из основных жизненных стадий соответствуют какому-либо институту в общественной структуре и его ритуалам. Я предполагаю, что это первое и самое неопределенное признание названной бинарной оппозиции «я – Другой» является базовым для ритуалов и эстетических потребностей в универсальном качестве, которое мы называем сверхъестественным, потребности в ощущении присутствия божественного духа. Священное убеждает нас раз и навсегда в преодолении отделенности и одновременно утверждает нашу уникальность и, таким образом, утверждает в самой основе чувства собственного «я». Религия и искусство являются традиционными институтами, наиболее убедительным образом культивирующими это сверхъестественное, что можно видеть в деталях ритуалов, посредством которых к божественному приобщаются другие «я», сливаясь со всеобъемлющим «Я Есмь Сущий (Иегова)» (Erikson, 1981). В этом с искусством и религиями конкурировали монархии, а в современном мире функцию репрезентации сверхъестественного берут на себя политические идеологии, тиражирующие лицо своего лидера на тысячах плакатов. Однако для исследователей-скептиков (в том числе для врачей-клиницистов, которые, помимо владения эффективными методиками, участвуют в профессиональном «движении» и тоже вешают на стену портрет основателя и опираются на героическую предысторию дисциплины как на идеологию) было бы слишком просто считать традиционные потребности такого инклюзивного и трансцендентного опыта частичной регрессией в сторону младенческих потребностей – или формой массового психоза. Такие потребности должны изучаться во всей своей зависимости от факторов эволюции и истории.

Однако любая базовая ритуализация также связана собственно с обрядовостью, как мы называем похожие на ритуалы поведенческие паттерны поведения, характеризуемые стереотипностью и смысловой неполноценностью, которые уничтожают интегративную ценность коллективного участия. Таким образом, потребность в сверхъестественном в определенных условиях легко нисходит до идолопоклонства, визуальной формы зависимости, которая может превратиться в систему опаснейшей коллективной одержимости.

В самых общих чертах охарактеризуем первичные ритуализации второй (анально-мышечной) и третьей (инфантильно-генитальной-локомоторной) стадий: на второй стадии встает вопрос о том, как удовольствие, связанное с функцией мышечной системы (включая сфинктеры), может быть направлено на формирования поведенческих паттернов, соответствующих культурным и моральным нормам, и как сделать так, чтобы ребенок захотел сделать то, что хочет от него взрослый. В ритуализациях младенческого возраста осторожность и предусмотрительность являются обязанностью взрослого родителя; теперь же ребенка необходимо научить «следить за собой» в отношении того, что возможно и/или разрешено, а что нет. С этой целью родители или другие старшие сравнивают ребенка (обращаясь к нему непосредственно) с тем, что может с ним произойти, если он (или они) не будет или будет поступать так, а не иначе, и тем самым создают два противоположных образа его самого: один характеризует личность на пути к достижению нового, желательного для его семьи и для его культуры; и второй (зловещий) негативный образ того, кем он не должен быть (или казаться), и тем не менее того, кем он потенциально является. Эти образы неустанно подкрепляются ссылками на поведение, для которого ребенок еще слишком мал, которое как раз свойственно его возрасту или которое он перерос. Все это происходит в радиусе его значимых привязанностей, которые теперь охватывают старших детей и родительские персоны, а также отца, постепенно занимающего в его жизни центральное место. Это может быть мужественная, воплощающая авторитет фигура, чей глубокий голос может подчеркнуть вес слов «да» и «нет» и в то же время может уравновесить запреты великодушием и мудростью наставника.

Благодаря клиническим наблюдениям мы имеем представление о патологических результатах критических нарушений, возможных на этой стадии. И вновь неудача ритуализации заставляет маленькую личность маневрировать таким образом, чтобы гарантированно сохранить за собой базовый выбор, даже если придется поступиться некоторыми элементами собственной воли. В результате представленное в виде ритуала необходимости различать правильное и ошибочное, хорошее и плохое, мое и твое может деградировать или в чрезмерную уступчивость, или в чрезмерную импульсивность. В свою очередь, старшие могут демонстрировать свою неспособность осуществить продуктивную ритуализацию, увлекаясь компульсивными, импульсивными и зачастую очень жестокими ритуалами.

Эта стадия является ареной для утверждения еще одного важного принципа ритуализации. Я называют его принципом законности, поскольку он сочетает в себе «закон» и «слово» – готовность к принятию духа, который воплощает законность, является важным аспектом развития. В этом заключен онтогенетический источник озабоченности человека вопросами свободной воли и самоопределения, а также поиска определения для вины и греха. Соответственно институты, берущие свое начало в этой фазе жизни, – это те, которые определяют свободу действий отдельного человека. Соответствующие ритуалы можно найти в судебной системе, которая выносит на публичное обозрение в судебном процессе драму, внутренне переживаемую каждым человеком: мы должны верить, что закон, как и наша совесть (увы!), все время на страже, и так же, как наша совесть, он должен определить, виновны мы или нет. Таким образом, элемент законности, берущий начало в онтогенетическом развитии, является еще одним обязательным элементом психосоциальной адаптации человека. За этим также скрывается опасность обрядоверия. Жесткий легализм – то слишком снисходительный, то слишком строгий – есть бюрократический аналог индивидуальной компульсивности.

И наконец, возраст игры – стадия, на которой мы завершим описание ритуализации дошкольной жизни. С точки зрения психосексуальности возраст игры должен разрешить Эдипову триаду базовой семьи, в то время как интенсивные привязанности за ее пределами отложены до времени, когда ребенок перейдет в школьный возраст, каким бы ни был институт школьного обучения в данном обществе. Между тем возраст игры существенно расширяет границы инициативности ребенка в формировании способности культивировать собственную сферу ритуализации, а именно мир миниатюрных игрушек и общее игровое время и пространство. Именно в этой сфере воображаемых взаимодействий разрешается конфликт фантазий о своем превосходстве и связанное с ними чувство вины.

Базовым элементом ритуализации игрового возраста является инфантильная форма драматизации. Однако эпигенетическая схема убеждает нас, что игровой элемент не замещает элемент сверхъестественности или элемент подсудности, но присоединяется к ним, даже при том, что он предшествует элементам, которые еще предстоит проследить онтогенетически, а именно формальному и идеологическому. Ни один взрослый ритуал, обряд или церемония не может обойтись без этого. Институтами, соответствующими детской игровой сфере, являются сцена и экран, специализирующиеся на трагической или юмористической интерпретации драматизации, а также такие жестко ограниченные площадки, как форумы, храмы, суды, где на виду у всех происходят драматические события. Что же касается элемента ритуальности, берущего начало в возрасте игры, то мне представляется, что мы имеем дело скорее с моралистским и запрещающим подавлением игровой инициативы при отсутствии творчески ритуализированных способов канализации чувства вины. Этому есть название – морализаторство.

Дойдя до связи между игрой и драмой, будет уместным упомянуть о психосоциальном значении младенческой судьбы царя Эдипа, который, безусловно, был еще и героем игры. Рассматривая некоторые аспекты организменного порядка, мы до сих пор ничего не сказали о том, что постепенно увеличивается количество противоборствующих героев, с которыми ребенок может вступать в важные взаимодействия (через зоны, модусы и модальности). В первую очередь, безусловно, мы говорим о материнской личности, которая на стадии симбиоза обеспечивала привязанность либидо к главному другому[6] и которая, как мы видели, выступала гарантом любви ребенка к самому себе (Нарцисс – особый случай такой любви) и таким образом способствовала формированию базового доверия, которое мы будем обсуждать как наиболее фундаментальную, синтонную установку.

Когда эта изначальная диада трансформируется в триаду, включающую в себя отца (отцов), тогда возникают «конфликтные» условия для развития эдипова комплекса – сильного инстинктивного стремления вечно обладать родителем противоположного пола и ревнивой ненависти к (также любимому) родителю своего пола. Психосексуальные аспекты такой ранней привязанности составляют самое ядро проблематики психоанализа. Следует отметить, однако, что зенит этих страстных стремлений предусмотрительно назначен природой на тот период, когда соматические возможности их реализации практически отсутствуют, но воображение расцветает пышным цветом. Таким образом, инстинктивные желания, а также связанное с ними чувство вины проявляются в тот период развития, который соединяет в себе интенсивнейший инфантильный конфликт с высшей степенью развития игровой инициативы, в то время как любые порожденные фантазией желания – и чувство вины – ждут своего часа до следующего периода – «латентности» и школьного обучения. С началом генитального созревания в подростковом возрасте и постепенной ориентации на потенциальных сексуальных партнеров остаточные младенческие фантазии об Эдиповом завоевании и конкуренции связываются уже со сверстниками, с которыми у ребенка общие идеализированные герои и лидеры (управляющие конкретными пространствами и аренами, «театрами» и мирами). Все это наделено инстинктивной энергией, на которую должно рассчитывать общество для поколенческого обновления. Попутно мы должны отметить еще один обязательный атрибут всего процесса развития.

По мере того как количество других игроков увеличивается, взрослеющая личность начинает примерять на себя новые роли в рамках более широких коллективных образований, определенные базовые конфигурации, а такие, как первоначальная диада или триада, требуют новой репрезетации уже в других ситуациях. Мы не имеем права без каких-либо конкретных доказательств рассматривать такие репрезентации как абсолютный признак фиксации на самом раннем симбиозе или регрессии в него. Вместе с тем они могут быть эпигенетическим повторением на более высоком уровне развития или формой адаптации к основным принципам и психосоциальным потребностям этого уровня. Харизматичный или божественный образ в контексте идеологического поиска подросткового периода или генеративной общности взрослого периода есть не что иное, как напоминание о первом «Другом». Блос писал (1967), что это «регрессия на службе у развития».

Я завершу эту главу о возрастных особенностях эпигенетического развития несколькими замечаниями, касающимися игры. Оригинальная теория игр, в соответствии с ее концепциями избыточной энергии, являлась катарсической теорией, согласно которой детская игра – это функция прорабатывания подавленных эмоций и поиска воображаемого выхода для пережитых фрустраций. Еще одно правдоподобное объяснение заключалось в том, что ребенок, приобретая все большую власть над игрушками и выстраивая игровые ситуации, создает иллюзию овладения сложными жизненными ситуациями. Для Фрейда игра, помимо прочего, означала превращение вынужденного пассивного состояния в воображаемую деятельность. Подходя к проблеме игры с точки зрения возрастного развития, я писал когда-то об аутосфере как пространстве для игры телесными ощущениями, о микросфере, в которой действуют игрушки, и макросфере – где происходит игра с другими людьми. Большим подспорьем стало наблюдение за игрой в клинической практике, которое показало, что взаимодействие с микросферой игрушек может подтолкнуть ребенка к неосторожному выражению опасных желаний и тем, которые могут вызвать тревогу и заставить внезапно прервать игру, как прерывается тревожный сон. Если что-то пугает или расстраивает ребенка в микросфере, то он может регрессировать в аутосферу, может начать мечтать, сосать палец, мастурбировать. Однако постепенно игра проникает в макросферу, которая является социальной ареной, разделяемой с другими, где необходимо усвоить, в какие игры можно играть вместе – и как заставлять других играть с собой. И вот нам уже явлено великое человеческое изобретение – формализованные игры, сочетающие агрессивность целей с законами справедливости.

Поэтому игра – отличный пример того, как каждая основная тенденция эпигенетического развития расширяется и эволюционирует на протяжении всей жизни. Ибо ритуализирующая сила игры – это инфантильная форма человеческой способности справляться с полученным опытом, создавая модель ситуаций, и овладевать реальностью через эксперимент и планирование. В ответственные моменты, связанными с работой, взрослый также «играет» со своим прошлым опытом и ожидаемыми целями, начиная с того вида деятельности, осуществляемой в аутосфере, которую мы называем мышлением. Но и помимо этого, моделируя ситуацию не только в форме откровенно воображаемой (в «пьесах» или в литературе), но и в лаборатории и на чертежной доске, мы творчески представляем свое будущее, имея за спиной скорректированное и признанное другими прошлое, мы освобождаемся от неудач и крепим свою надежду. Но для этого необходимо научиться пользоваться теми материалами – будь то игрушки или формы мышления, естественные материалы или технические изобретения, – которые предоставлены нам в данных культурных, научных, технологических обстоятельствах данного момента истории.

Таким образом, эпигенез с убедительностью демонстрирует, что работа и игра в нашей жизни не взаимоисключают друг друга. В играх маленького ребенка присутствует элемент серьезности, а некоторый зрелый элемент игры не мешает, но придает работе по-настоящему серьезный характер. Но, с другой стороны, это означает, что взрослый мир обладает достаточной властью для того, чтобы одновременно использовать игривость и способность планировать в самых разрушительных целях; азарт игры может принять гигантские масштабы, а «вести свою игру» может означать «вносить хаос в игры других».

Все темы, которые мы обсудили, коснувшись возраста игры – инициативность, блокируемая чувством вины; фантазии, материализующиеся в мире игрушек, игровое пространство, разделяемое в психосоциальном смысле; сага об Эдипе, – все эти темы напоминают нам еще об одной, самой личной сценической площадке – о снах. Их вербализация и анализ дали нам очень многое, тем не менее в этом психосоциальном обзоре мы пройдем мимо них, за исключением одного момента. Сон, до сих пор исследуемый преимущественно в отношении своего скрытого «латентного» содержания, может сказать очень о многом с точки зрения «явленного» использования модусов и модальностей (Erikson, 1977).

Пройдя по всем этапам детства, базовым элементам психосоциального развития, таким как модусы и модальности, ритуализация и игра, я должен еще раз обратиться к психосексуальной теории, которая приписывает инстинктуальной энергии специфическое участие в прегенитальном развитии ребенка.

Теория психосексуальности считает целью прегенитального развития взаимность генитальной потенции двух полов. Достижение зрелости и свобода от неврозов – важные факторы этого процесса. Чем бы ни являлось это «либидо», его трансформации в процессе психосоциального развития, как мы видели, не могут совершиться без самоотверженного, а порой эмоционального или целеустремленного взаимодействия с проблемами взросления. Поэтому логика полноценной психосексуальной теории требует предположить наличие в человеческой природе некоего инстинктуального стремления к воспроизводству и генеративному взаимодействию с потомством как аналога предписанного инстинктом продолжения рода и заботы о детенышах для взрослого животного. (Вenedek, 1959). Таким образом, заполняя колонку А таблицы 1, мы добавляем (в скобках) стадию воспроизводства, которая представляет собой инстинктуальный аспект психосоциальной стадии генеративности (колонка В).

Когда я говорил об этом в своем обращении к Международному конгрессу психоаналитиков в Нью-Йорке в 1979 году (Erikson, 1980с), я проиллюстрировал универсальность темы, указав, что в классическом варианте мифа о царе Эдипе Эдипу вменяют в вину не только генитальное преступление. О нем говорят, что он «вспахивал то поле, на котором сам посеян был» (Knox, 1957); в результате его преступления земля превратилась в пустыню, а женщины сделались бесплодными.

Вместе с тем я признал, что довольно странно (если не сказать – неэтично) подчеркивать репродуктивный аспект психосексуальности в эпоху, когда универсальной нормой должен стать контроль рождаемости. Однако задачей психоанализа было и остается обнаружение возможных опасностей радикальных перемен в экологии психосексуального (на самом деле это и было изначальной миссией психоанализа в Викторианскую эпоху) и их распознавание в клинической работе и за ее пределами. Может оказаться, что чрезмерная озабоченность своим «я», наблюдаемая у современных пациентов, может быть отнесена в некоторых случаях на счет подавляемого стремления к деторождению и отрицанию вытекающего из этого чувства утраты. Но, конечно же, альтернативой патогенному подавлению является сублимация, то есть использование либидинальных сил в психосоциальном контексте. Я имею в виду хотя бы ту способность, которая дана некоторым современным взрослым: заботиться не о своем биологическом ребенке – там, где они живут, работают, учатся или даже в развивающихся странах. Генеративность всегда означает возможность переключения энергии в сторону созидания и творчества во благо поколений.

Глава 3. Основные стадии психосоциального развития

Об использованных терминах и таблицах

Говорить о последовательности психосоциальных стадий жизни – это значит взять на себя ответственность за определения, которые мы с Джоан Эриксон им когда-то дали и которые включают в себя такие неоднозначные понятия, как надежда, верность, любовь, или забота. Эти придающие силу психосоциальные характеристики, считаем мы, возникают как результат борьбы синтонической и дистонической тенденций на протяжении трех наиважнейших стадий жизни. Надежда рождается в противостоянии базового доверия и базового недоверия младенческого возраста, верность – в конфликте идентичности и спутанной идентичности подросткового возраста, забота – в противопоставлении генеративности и погруженности в себя зрелого периода жизни. (В таблице противопоставление обозначено символом, то есть versus, «против» или «напротив», как мы сказали бы в свете комплементарности называемых характеристик.) На самом деле большинство этих терминов в общем и целом обозначает базовые качества, которые являются пропуском для вступления молодой личности в поколенческий цикл, а для зрелого человека – для его завершения.

Говоря об используемых нами терминах, я процитирую известного теоретика Дэвида Рапопорта, ныне покойного, который некогда попытался определить мое место в эго-психологии. Он предупреждал читателей: «Теория Эриксона (и во многом теория Фрейда) охватывает феноменологические и клинические психоаналитико-психологические положения, причем системных различий между ними нет. Соответственно концептуальный статус терминологии этой теории остается неясным» (Erikson, 1959). Если читатели познакомятся с данной работой, то поймут, что именно Д. Рапопорт имел в виду. Однако если мы согласимся с тем предположением, что ритуализация есть одно из звеньев между формирующимся эго и этосом его сообщества, то живой язык необходимо считать одной из наиважнейших форм ритуализации в том смысле, что он несет в себе не только универсально-человеческое, но и специфические культурные ценности, передаваемые через ритуализированное взаимодействие. Таким образом, когда мы обращаемся к феномену человеческой силы, общеупотребимые слова живого языка, вызревшие в употреблении их многими поколениями, являются наилучшим основанием дискурса.

Если говорить более конкретно, если размышления о развитии приводят нас к разговору о надежде, верности, заботе как о характеристиках сильных сторон человека или качествах эго, приобретаемых на таких стратегически важных стадиях развития, как детство, подростковый возраст, зрелость, не следует удивляться тому (хотя мы были удивлены, поняв это), что им соответствуют такие важнейшие идеологические ценности, надежда, вера, милосердие. Скептики из венской школы, конечно же, вспомнят об одном австрийском императоре, который при осмотре модели нового, весьма причудливого памятника в стиле барокко cо всей серьезностью заявил: «Следовало бы добавить в левый нижний угол немного веры, надежды, любви!» Такие вечные ценности, отсылающие к высшим духовным стремлениям, должны с самого начала быть каким-то образом связанными с источниками формирования человеческой мощи; и было бы весьма поучительно проследить эти связи в разных традициях и языках.

На практике, готовясь к разговору о возрастном цикле, я попросил Судхира Какара назвать мне на хинди термин, соответствующий нашей «заботе». Он ответил, что точного соответствия, выраженного одним словом, он не подберет; взрослый человек выполняет свои задачи, практикуя Даму (ограничение), Дану (милосердие) и Дайю (сострадание). Я мог только ответить, что эти слова легко переводятся на простой английский язык словосочетаниями «to be careful» (быть осторожным) «to take саrе of» (позаботиться о ком-либо/чем-либо), и «to care for» (ухаживать за кем-либо/любить кого-либо) (Erikson, 1980).

Таблица 2. Психосоциальные кризисы

Здесь может быть полезным вспомнить о последовательности этих стадий на лестнице развития, предложенной эпигенетической точкой зрения, представленной в табл. 2. Так как в ней я решил начать обсуждение психосоциальных этапов развития с самого верха, то есть с последнего уровня зрелости, а не с «начала начал», то стоит окинуть взглядом всю лестницу, ведущую к этой вершине. Между надеждой и верностью мы поместили (в четком соответствии с этапами развития) такие качества, как воля, целеустремленность, компетентность, а между верностью и заботой – любовь. Кроме заботы, мы осмелились внести в этот список нечто, что мы обозначили как мудрость. Однако вертикали таблицы демонстрируют со всей очевидностью, что каждая ступенька (даже мудрость) опирается на все предшествующие ей, в то время как созревание одного из этих качеств (и психологический кризис) в развитии, обозначенном горизонталью, создает все новые коннотации для всех «нижних» и уже завершенных этапов, так же, как и только формирующимся и расположенным выше. Об этом не следует забывать.

Кроме того, может возникнуть вопрос, каким образом мы пришли к мысли о том, чтобы так последовательно применить эпигенетический принцип к описанию общей конфигурации психосоциального феномена. Не означает ли это, что соматический процесс обладает полной организующей властью над социальным? На это следует ответить, что жизненные этапы всегда «связаны» с соматическими процессами, даже если они остаются зависимыми от психических процессов личностного развития и этической силы социальных процессов.

Можно предположить тогда, что эпигенетическая природа этой лестницы должна отражаться в определенной лингвистической согласованности этих терминов. И действительно, такие слова, как надежда, верность, забота, имеют внутреннюю логику, которая, как представляется, подтверждает значение развития. Надежда есть «ожидание исполнения желаемого» – фраза, вполне соответствующая неопределенному инстинктивному стремлению, которое будит некие твердые ожидания. Это также соответствует нашему предположению о том, что первая базовая сила и корень развития возникают в результате разрешения первой антитезы развития, а именно «базовое доверие/ базовое недоверие».

Что же касается наводящих на размышления лингвистических коннотаций, то hope (надежда) звучит похоже на «hop», что означает «прыгать», «совершить скачок»; а мы помним, что Платон видел модель игры как таковой в прыжках молодых животных. В любом случае надежда рождает чувство свободы в отношении ожидаемого будущего, которое подталкивает ожидающего к скачкам, к движению в подготовительной игре воображения или в малых инициирующих действиях. Такая смелость должна полагаться на чувство доверия, которое, буквально и фигурально, питается материнской заботой и в случае возникновения для него угрозы – в результате крайнего дискомфорта – может быть восстановлено компетентным утешением, что по-немецки звучит как Trost. Соответственно забота проявляется как инстинктивный импульс лелеять, ласкать, утешать того, кто в своей беспомощности демонстрирует признаки отчаяния. И если в подростковом возрасте, располагающемся между детством и зрелостью, возникает, как мы заявили, сила верности (fidelity, fidelité, fedeltà), это не только обновление на более высоком уровне способности к доверию (в том числе доверию к самому себе), но также и признак способности вызывать доверие, и способность быть преданным (немецкое Treue) по отношению к чему-то, что имеет идейную ценность. Однако отсутствие подтверждения верности может привести к таким всепроникающим симптомам, как неуверенность в себе или неповиновение, или же к истовой привязанности к группе таких же неуверенных или все отрицающих людей и их идеям. Таким образом, доверие и верность связаны между собой как лингвистически, так и эпигенетически, и мы видим у наших самых тяжелых молодых пациентов подросткового возраста признаки полуосознанной регрессии в самую раннюю стадию, чтобы вновь обрести элементы основы той первой надежды – если только они не потеряли ее насовсем, – которая позволит им вновь совершить скачок.

Наше желание увидеть логику развития в таких универсальных ценностях, как вера, надежда, любовь, не означает, однако, что мы хотим свести их к источнику, укорененному в младенческой стадии. Напротив, логика подталкивает нас к анализу того, как такие силы внутренне подпитываются на каждом этапе, при столкновении с серьезными проблемами, принося нам внутреннее озарение; между тем столкновение с базовым злом заставляет переоценивать ценности универсальных систем веры или идеологии.

Итак, некоторым образом вдохновившись, приступим к обсуждению психосоциальных стадий. Как я уже сказал, на этот раз я начну с последней стадии – она помещена вверху нашей таблицы не столько из методологического своеволия, сколько для того, чтобы подчеркнуть логику схемы. Как говорилось, каждая линия, горизонтальная или вертикальная, эволюционно связана с другой, либо выражающей предшествующее условие ее формирования, либо ее будущее следствие. По-видимому, эту логику можно применить к стадии, которая сегодня требует особенного внимания и новых решений.

Последняя стадия

Доминирующей антитезой старости мы назвали «цельность / отчаяние». Дистонический элемент представляется здесь достаточно убедительным с учетом того факта, что верхняя линия таблицы обозначает абсолютный конец (непредсказуемый во времени и по форме) нашей жизни, данной нам один раз. Между тем слово «цельность» предъявляет особое требование – а также сила, которую мы выводим как рождающуюся в этом последней антитезе, – а именно мудрость. Мудрость мы определяем как «осознанный и одновременно отстраненный интерес к жизни перед лицом самой смерти»; это нашло свое отражение в старинных пословицах и одновременно подтверждается на примере повседневной жизни. Отметим еще раз, что более или менее откровенное презрение есть противоположность мудрости – реакция на чувство (и наблюдение за другими людьми) завершенности, беспомощности и растерянности перед приближающимся концом.

До того, как мы попытаемся осмыслить эти финальные противоречия, нам следует вновь указать на историческую относительность всех событий и особенно всех теорий развития. Возьмем данную, последнюю, стадию: мы впервые обратились к этой теме в среднем возрасте – когда у нас не было ни желания (ни способности) представить самих себя по-настоящему старыми. Это было всего несколько десятилетий назад, но тогда сам доминирующий образ старости был совершенно иным. Тогда все еще можно было оставаться в рамках образа «старцев», умудренных мужчин и женщин, которые тихо живут в приличных для их возраста обстоятельствах и ждут часа, когда достойно отойдут в мир иной. Этот образ особенно относится к тем культурам, где долголетие считается божественным даром и привилегией немногих. Но верно ли такое представление в наш век, когда старость представлена многочисленной частью населения – быстро увеличивающейся, неплохо сохранившейся и скорее подпадающей под определение обычных «пожилых людей»? С другой стороны, могут ли исторические изменения заставить нас перестать считать старость тем, чем она была всегда и в наше время, и во временах, о которых мы судим по тому, что сконцентрировано в языке и фольклоре, по тому, что мы называем народной мудростью?

Безусловно, роль старости еще нуждается в переосмыслении. Мы же можем лишь попытаться приблизиться к этому переосмыслению, рассмотрев нашу схему. Что же мы видим в таблице: какое место старость занимает по длительности и охвату? Хронологически помещенная нами в правый верхний угол схемы, она заключает в себе свой последний дистонический элемент, а именно отчаяние, а если мы переведем взгляд в левый нижний угол, то увидим первый синтонический элемент, а именно надежду. В испанском языке между надеждой и отчаянием проведен мостик – esperanza и desesperanza. И конечно, в любом языке слово «надежда» означает самое важное качество «я», без чего жизнь не может начаться и не может осмысленно завершиться. Переместившись в пустую ячейку в верхнем левом углу, мы осознаем, что нам нужно слово для последней формы надежды, вызревавшей вдоль первой вертикали по восходящей: и сама собой здесь возникает вера.

В таком случае, если в конце жизненного цикла происходит возвращение к его началам, то в устройстве даже зрелой надежды и в вариантах веры («если не обратитесь и не будете как дети…») остается нечто, говорящее о том, что надежда – это самое детское из всех человеческих качеств. И конечно, последняя стадия жизни имеет огромное потенциальное значение для первой; в самых разных культурах дети учатся особым образом взаимодействовать со старыми людьми; и мы могли бы поразмыслить над тем, что будет и должно быть с этими отношениями в будущем, когда глубокая старость станет «среднеожидаемым» опытом, планируемым и принимаемым. Таким образом, исторические перемены, такие как увеличение средней продолжительности жизни, требуют соответствующей реритуализации, которая обеспечила бы действенное взаимодействие между началом и концом, а также давала бы чувство некоего итога и, возможно, более активного принятия смерти. При этом мудрость не теряла бы своего значения для характеристики этой стадии – как и отчаяние, как это нам представляется.

Еще раз вернемся в правый верхний угол и сделаем шаг назад по диагонали. Мы вновь оказываемся на стадии генеративности, предшествующей возрасту старости. В эпигенетической схеме, как мы указали, «после» должно означать лишь более позднюю версию предшествующей характеристики, а не ее утрату. И безусловно, старые люди могут и должны поддерживать высшую форму генеративной функции, потому что нет никаких сомнений в том, что разрыв непрерывности семейной жизни в результате переездов существеннейшим образом определяет и недостаток минимальной востребованности в старости, необходимой ей, чтобы жить в настоящем смысле этого слова. Отсутствие востребованности – ностальгическая тема, скрывающаяся за клиническими симптомами старых пациентов психотерапевта. Их отчаяние вызвано большей частью непреходящим чувством стагнации. Считается, что это заставляет стариков пытаться затягивать процесс терапии (King, 1980) – новый симптом, воспринимаемый как регрессия в более ранние стадии; тем более что старые пациенты сожалеют не только об утраченном времени и сжимающемся пространстве, но и (на схеме верхняя линия слева направо) об ослабнувшей автономии, ушедшей инициативе, упущенной интимности, потухшей генеративности, не говоря уже о нереализованном потенциале идентичности или ограниченности идентичности прожитой жизни. Все это, как было уже сказано, может являться «регрессией на службе у развития» (Blos, 1967) – то есть поиском решения (буквально) возрастного конфликта.

Мы вернемся к этим вопросам в финальной главе. Здесь же мы хотели бы, между прочим, подчеркнуть, что в старости все качества прошлого приобретают новую ценность, и их можно изучать самих по себе, а не в их предшествующих проявлениях – говорим ли мы об их здоровых или патологических формах.

В терминах, более близких к экзистенциальной проблематике, то, что эта последняя стадия делает человека более свободным от невротической тревожности, не означает, что человек избавлен от ужаса перед противостоянием жизни и смерти; точно так же как самое глубокое понимание инфантильной вины не избавляет от ощущения зла, по-своему переживаемого в жизни каждого, или как психосоциальная идентичность не вытесняет экзистенциального «я». Если суммировать, то можно сказать, что лучше функционирующее эго не вытесняет осознающее «я». И социальный этос не должен пренебрегать своей ответственностью за те финальные возможности, которые были пророчески предсказаны в ходе истории религиозными и политическими идеологиями. Чтобы завершить наш обзор психосоциальных выводов: если парным антагонистом мудрости является презрение, то это (как любой антагонизм) должно восприниматься как естественная и необходимая реакция на человеческую слабость и неизбежное присутствие в мире развращенности и обмана. На самом деле отказ от презрения происходит лишь при угрозе косвенной деструктивности и более или менее скрытого презрения к самому себе.

Какова же последняя ритуализация, характерная для образа жизни на стадии старости? Мне кажется, это философичность: поддерживая порядок и смысл в разрушающейся связи тела и разума, она дает надежду стать мудрым. Соответствующей ритуальной угрозой при этом является догматизм, патологическая псевдоцельность, которая в соединении с излишней властью оборачивается принуждающей ортодоксальностью.

Но какое же финальное психосексуальное состояние мы можем приписать (предстарческому) старческому возрасту? Я думаю, что здесь нужно говорить о генерализации чувственных модусов, которая подпитывает телесный и ментальный опыт, даже несмотря на ослабевание функций органов и сокращение генитальной энергии. (Очевидно, что это утверждение потребует обсуждения в рамках теории либидо; поэтому в таблице 1 мы ставим его в скобки.)

Мы возвращаемся к тому, что назвали доминантной синтонной характеристикой последней стадии, – это цельность. В самом простом значении это чувство связанности и целостности, которое подвергается высочайшему риску в таких терминальных условиях, как утрата связей во всех трех организующих процессах: в соматической системе – общее ослабление тонизирующего взаимодействия между тканями, кровеносной системой, мышцами; на психическом уровне это постепенная утрата мнемонической последовательности опыта, прошлого и настоящего; в этосе – это угроза внезапной и полной утраты ответственной функции в генеративном взаимодействии.

Поэтому здесь требуется качество, которое позволяет сохранить себя, удерживать свой мир в его полноте. И мы должны признать, что ретроспективная мифологизация, свойственная этому возрасту и принимающая иногда формы псевдоинтеграции, является защитой против скрытого отчаяния. (Такая защита может состоять из всех синтонных качеств, доминирующих на диагонали в представленной таблице). Вместе с тем нужно отметить потенциальную способность человеческого существа при благоприятных условиях более или менее активно реализовывать опыт, накопленный на более ранних стадиях; и если следовать вдоль правой вертикали нашей схемы, то становится ясным, что она допускает постепенное созревание качества цельности.

Посмотрим на то, что мы уже сказали о цельности, с еще одной точки зрения: если мы говорим, что старики в некотором смысле «становятся как дети», то какой поворот они совершают: к детству, приправленному мудростью, или к тому, что мы назовем «окончательно впасть в детство»? (Старики могут стать и захотеть стать старыми слишком быстро или, наоборот, оставаться молодыми слишком долго.) Здесь им может помочь лишь ощущение цельности, под которой мы понимаем не только редкое качество индивидуального характера, но прежде всего склонность коллективного осознания к пониманию целостности цикла человеческой жизни или способности «слышать» тех, кто выразил это понимание. Это единение с упорядочивающим образом жизни древности и различными занятиями, проявляющимися в простых действиях и выражениях. Вместе с ощущением этого сродства рождается особая не подвластная времени любовь к тем немногим «Другим», которые стали «спарринг-партнерами» в самых значимых событиях жизни, сыграли главную роль в контексте основных событий жизни. Индивидуальная жизнь – это совпадение одного-единственного жизненного цикла с одним-единственным сегментом истории; и вся цельность человечества живет или умирает вместе с цельностью одного-единственного участника.

Связь времен – зрелость

Рассмотрев завершающую стадию жизненного цикла настолько, насколько это возможно в назначенном мне контексте, я ощущаю необходимость поговорить подробнее о «реальной» стадии – той, что находится между двух других стадий и в середине всего жизненного цикла в целом. Это возникшее у меня чувство лучше всего проиллюстрировать историей об умирающем старике. Он лежит с закрытыми глазами, а жена шепотом по именам называет всех членов семьи, которые пришли с ним проститься. Внезапно он садится в постели: «А кто же в лавке остался?» Я вижу в этом зрелый дух, который индийцы называют «поддержанием миропорядка».

Две стадии взрослой жизни, зрелость и юность, не всегда означают предвосхищение всех возможных подэтапов периода между подростковым возрастом и старостью; однако, хотя мы внимательно относимся к альтернативной систематизации, предлагаемой другими авторами, мы еще раз повторим свои первоначальные выводы – прежде всего, чтобы подчеркнуть глобальную логику подобной схематизации. Это значит, что в рамках представленного здесь обзора, для того чтобы перейти к очередной стадии, нам следует прежде всего доказать, что она эволюционно неразрывно связана с позднейшими и уже описанными стадиями. Что же касается возрастного охвата данных стадий, то он определяется самым ранним моментом, в котором, с учетом всех необходимых условий, рассматриваемое качество может стать относительно доминирующим и вплоть до выраженного кризиса и последнего момента, в который в логике всего процесса развития доминирующее, положение должно занять следующее качество. При достаточно широких временных границах самих стадий их последовательность предопределена. Зрелости (нашей седьмой стадии) мы приписали критическое противопоставление генеративности и замкнутости на себе, а также стагнацию. Генеративность, как мы указали, подразумевает деторождение, продуктивность, созидание, творчество, то есть производство новых существ, новых продуктов и идей, и в том числе самогенерацию в смысле дальнейшего развития идентичности. Чувство стагнации, застоя, в свою очередь, нисколько не чуждо и тем, кто занят высокопродуктивной и творческой деятельностью, но для тех, кто ограничен в активности в генеративной сфере, это чувство является всеподавляющим. Из этого противоречия рождается новая «добродетель» – Забота, растущее стремление заботиться о людях, вещах, идеях, которые заботят человека. Все те качества, которые приобретены на разных этапах развития по восходящей от младенчества к юности (надежда и воля, целеустремленность и умение, верность и любовь), теперь, при более тщательном изучении, оказываются необходимыми для решения поколенческой задачи по культивированию добродетелей у следующего поколения. И в этом заключается неиссякаемый источник жизни человечества.

Не является ли тогда деторождение (спросим мы) не простым вторичным продуктом генитальности (1980(с)), а шагом вперед в психосоциальном развитии? Поскольку любой генитальный контакт вызывает некоторое возбуждение детородных органов и в принципе может привести к зачатию, то психобиологическую потребность в деторождении, как нам представляется, не следует игнорировать. В любом случае способность молодых людей (приобретенная на предыдущей стадии – интимность / изоляция) отказываться от самих себя для того, чтобы найти другого в слиянии тел и мыслей, рано или поздно приводит к активному взаимораскрытию и либидинальному участию в том, что создается двумя людьми и о чем оба они будут заботиться. Там, где генеративное насыщение в его разнообразных формах терпит неудачу, может произойти регрессия в ранние стадии или формы навязчивой потребности в псевдоинтимности или компульсивной озабоченности собственным образом и одновременно в обоих случаях – всепронизывающее чувство стагнации.

Стагнация, как и все другие антитезы, является признаком потенциально главной патологии на данном этапе, и, следовательно, она приводит к некоторой регрессии в предшествующие конфликты. Вместе с тем необходимо понять ее природу именно на стадии, на которой она обнаруживает себя. Особенно важно это сегодня, когда сексуальная фрустрация признана крайне патогенной, при том, что генеративная фрустрация, в свете доминирующего технологического этоса контроля рождаемости, остается, как правило, нераспознанной. Сублимация, даже в самом широком ее смысле, является наилучшим использованием фрустрированной энергии. Таким образом, сегодня, как мы сказали, новый генеративный этос требует более универсальных форм выражения заботы, связанной с качественным улучшением жизни всех детей. Такая новая форма любви, caritas, позволит развитым странам предложить развивающимся, помимо контрацептивов и упаковок с едой, некую коллективную гарантию возможности жизненно важного развития, а также выживания каждого рожденного ребенка.

Но здесь я должен сказать и о других феноменах, характерных для каждой стадии, которые имеют судьбоносные последствия для коллективной жизни и для выживания человечества в целом. Если забота (как и все названные силы) есть выражение жизненного симпатического вектора, заряженного большим количеством инстинктуальной энергии, то должна существовать и противоположная ей тенденция. Такой тенденцией для старости мы называли презрение; на стадии генеративности это реджективность (отторжение); то есть нежелание включать определенных людей или группы в круг генеративной заинтересованности – человеку нет до них дела, они его не заботят. Безусловно, есть определенная логика в том, что человек тщательно (инстинктуально) отбирает тех, кто может стать самым «знакомым» или «близким», о ком он будет (инстинктивно) заботиться. Действительно, нельзя стать генеративным и проявлять заботу, не будучи разборчивым до некоторой точки неприятия. Именно по этой причине этика, закон, знание должны определять приемлемую меру неприятия для любой группы индивидов, даже если религиозные и идеологические системы верований должны стоять на защите универсальных принципов заботы о более широких сегментах общества. Именно в этом находят свое выражение такие духовные концепции, как всеобщая любовь (caritas) поддерживающая умножающиеся формы заботы.

Примечательно, что этой форме любви приходится пребывать в состоянии неопределенности в том смысле, что неприязнь имеет возможность выразить себя во внутрисемейной и общинной жизни в форме более или менее рационализированного и более или менее жестокого подавления всего, что не соответствует неким назначенным целям выживания и совершенствования. Такая неприязнь выражается в форме физического или морального насилия в отношении детей или моралистской предвзятости по отношению к другим членам семьи или сообщества. И конечно же, неприятие может проявиться в отношении всех представителей других народов. (В задачи диагностических исследований входит выявление того, каким образом некоторые из юных пациентов становятся объектами неприятия со стороны не только «отвергающей матери», но и различных возрастных групп.) Периодически такое неприятие воплощается в коллективных формах – например, во время войн против (зачастую соседних) общностей, которые неоднократно представлялись угрозой собственной общности, войн, которые ведутся не только по причине территориальных конфликтов или во имя передела рынков, но из-за представляющихся опасными отличий – причем противоборствующая сторона вполне разделяет это чувство. Конфликт между генеративностью и неприятием, таким образом, является тем онтогенетическим якорем универсальной человеческой предрасположенности, которую называют псевдовидообразованием. Конрад Лоренц переводит этот термин на немецкий как Quasi-Artenhildung (1973); им обозначена убежденность (и основанные на ней импульсы и действия) в том, что иной тип или иная группа лиц по природе своей, в результате истории или по божественной воле является отличным от тебя видом – опасным для всего человечества[7]. Это главная дилемма человеческой природы— псевдовидообразование может выявить истинные преданность и героизм, сотрудничество и изобретательность и одновременно спровоцировать различные группы людей на непрекращающиеся войны и разрушения. Проблема неприятия может иметь далеко идущие последствия для выживания человеческих общностей, как и для психосоциального развития каждого индивидуума. Там, где неприятие блокируется, может сформироваться самоотрицание, неприятие собственного «я».

Как мы обещали, каждой из стадий должна быть приписана ее специфическая форма ритуализации. Взрослый индивидуум должен быть готов к тому, чтобы стать божественной моделью для следующего поколения, судьей всего злого и транслятором в будущее идеалов и ценностей. Поэтому взрослые должны ритуализировать свою роль ритуализаторов. С древности существуют потребность и обычаи участия в ритуалах, которые символически санкционируют и закрепляют эту роль. Весь взрослый элемент ритуализации мы называем генеративным. Он включает в себя такие вспомогательные ритуализации, как родительская и дидактическая, продуктивная и исправительная.

Ритуальность, потенциально пронизывающая всю взрослую жизнь, таит в себе опасность авторитаризма – невеликодушное и неэффективное использование власти для регламентации экономической и семейной жизни. Истинная же генеративность подразумевает умеренность и истинную авторитетность. Зрелость взрослого берет начало в периоде ранней молодости, которая в психосексуальном отношении зависит от постподростковой генитальной взаимности как от либидинальной модели истинной интимности. После опасно длительного периода, предшествующего зрелости человека, эта встреча тел и темпераментов проходит проверку. Подростковый поиск чувства идентичности подготавливает стремление молодых людей к взаимопроникновению их идентичностей во взаимной интимности с теми, кто в работе, сексуальных отношениях, дружбе способен их дополнить. Молодые люди, выходя из свойственного подростковому периоду поиска идентичности, могут стремиться соединить свою автономную индивидуальность с чужой во взаимной близости и делиться этим с людьми, способными к взаимному дополнению в работе, сексуальности и дружбе.

Человек может быть «влюблен» или состоять в интимных отношениях, но интимность на этой стадии – это способность связать себя конкретными обязательствами, и она может потребовать серьезных жертв или компромиссов.

Психосоциальная антитеза интимности – это изоляция, страх остаться одиноким и «непризнанным», что является мощной предпосылкой к мистической ритуализации теперь уже генитально-зрелого опыта «я – ты», такого же, каким отмечено самое начало существования любого индивидуума. Чувство же изоляции потенциально является основной патологией ранних этапов зрелого возраста. Существуют привязанности, которые приводят к изоляции à deux, защищающие обоих партнеров от необходимости решать очередную критическую задачу развития, – речь идет о способности породить новое. Но самая большая опасность, связанная с изоляцией, это регрессивное и враждебное переживание конфликта идентичности и, в случае готовности к такой регрессии, фиксация на раннем конфликте с главным «Другим». Это может стать причиной «пограничной» патологии. Из разрешенного противопоставления интимности и изоляции рождается любовь, зрелая взаимная преданность, обещающая разрешить антагонизм, заключенный в разделении функций. Антагонистической силой к интимности и любви двух людей в первой стадии взрослости является исключительность, которая, конечно же, по своей форме и функциям близка к реджективности, возникающей в более позднем взрослом периоде. В некоторой степени отвержение является необходимым качеством интимности, каким неприятие является для генеративности; тем не менее и то и другое может превратиться в разрушительную или саморазрушающую силу. Потому что неспособность отвергнуть или исключить что-либо в принципе может привести к чрезмерному самоотрицанию и, так сказать, самоисключению (или стать их результатом).

Интимность и генеративность очевидным образом тесно связаны, однако интимность должна первой найти форму аффилированной ритуализации, которая закрепляла бы способ внутригруппового существования, часто охватывающий экстремально специфические формы поведения и речевой коммуникации. Потому что интимность призвана сохранять трудноуловимую, но при этом всепронизывающую энергию психосоциальной эволюции, энергию общественного и индивидуального образа действий, который придает и одновременно требует уверенности в коллективных паттернах жизни, гарантирует сохранение некоторой индивидуальной идентичности даже при совместной интимности, а также вплетает в образ жизни солидарность и общую приверженность тому или иному способу производства. Таковы, по крайней мере, высокие цели, к которым устремлено развитие на этой стадии. Но затем наступает этап, когда личности с очень разным жизненным опытом должны сплавить в единую массу свои способы проживания и создать новую среду для самих себя и своего потомства: среду, отражающую (постепенную или радикальную) перемену в устоях и сдвиг в доминантных паттернах идентичности, произошедший в результате исторических изменений.

Элитизм – ритуальность, представляющая собой скорее непродуктивную карикатуру на ритуализацию ранней взрослости. Он культивирует образование всякого рода групп и кланов, вызванное скорее снобизмом, чем полноценным стилем жизни.

Подростковый возраст и школьный возраст

Вернемся еще на пару шагов назад: надежность обязательств, которые принимает на себя человек на первом этапе взрослости, в значительной степени зависит от результата подростковой борьбы за идентичность. С эпигенетической точки зрения, безусловно, никто не может «знать» точно, кем он или она «является», до того как будут встречены и проверены потенциальные партнеры по работе и любви. Тем не менее базовые паттерны идентичности уже могут появиться из (1) избирательного подкрепления и отвержения индивидуальных идентификаций детства и (2) способа, которым социальный процесс, внутри которого живет человек, признˆает его как личность, которая должна была стать такой, какой она стала, и которой в этом ее качестве можно доверять. В свою очередь сообщество ощущает, что индивидуум его признает и хочет быть признаным этим сообществом. Однако по той же причине общество может признать, что категорически отвергнуто индивидуумом, который, вероятно, не озабочен тем, чтобы быть принимаемым, и в этом случае общество, не вникнув, приговаривает тех многих, чьи злополучные попытки поиска общности (например, через членство в банде) оно не может понять или принять.

Антитезой идентичности является смешение ролей, очевидно нормативный и необходимый опыт, который тем не менее может сформировать базовое нарушение, усиливающее патологическую регрессию или усиливаемое ею.

Каким образом психосоциальная концепция идентичности связана с базовой концепцией индивидуальной психологии, концепцией «я»? Как уже говорилось, всепронизывающее чувство идентичности постепенно гармонизирует множество меняющихся образов «я», формировавшихся в детстве (которые в подростковый период могли возродиться), и ролевые возможности, открывающиеся перед молодыми людьми, с помощью которых можно выбрать и принять на себя обязательства. С другой стороны, устойчивое осознание собственного «я» невозможно без постоянного ощущения сознательного «я», которое является сверхъестественным центром существования – экзистенциальной идентичности, которая (о чем мы говорили, обсуждая стадию старости) у «последней черты» должна выходить за рамки психосоциального. Таким образом, подростковый возраст заключает в себе чуткое, хотя и короткое чувство существования, а иногда также страстного интереса к различным идеологическим ценностям – религиозным, политическим, интеллектуальным, – иногда в том числе к идеологии приспособления к современным паттернам реализации и успеха. В этом случае потрясения, характеризующие подростковый период в другие времена, странным образом отсутствуют, и тогда подростковый период становится гаванью для экзистенциальной озабоченности, которая «приличествует» старости.

Специфическая сила, возникающая в подростково-юношеский период – а именно верность, – теснейшим образом связана с младенческим доверием и зрелой верой. Она передает потребность в руководстве, роли, переходящей от родительских персон к наставникам и лидерам, и поэтому легко соглашается с идеологическим посредничеством – будь то идеология, замаскированная в «образе жизни» или агрессивно-явная. Антитеза верности – отказ от роли: активное и селективное стремление, отделяющее роли и ценности, которые представляются эффективными для формирования идентичности, от тех, которым необходимо сопротивляться и с которыми нужно бороться как с чуждыми своему «я». Отрицание роли может принимать формы неуверенности в себе, выраженной в некоторой заторможенности и слабости отношения к любому потенциалу идентичности, или же форму систематического неповиновения. Это последнее есть искаженное предпочтение негативной идентичности (всегда присутствующей одновременно с положительной); это комбинация социально неприемлемых и тем не менее с упорством демонстрируемых элементов идентичности. Если социальной среде не удастся предложить индивидууму убедительные альтернативы, это может привести к его внезапной и даже пограничной регрессии, к конфликтам раннего переживания чувства «я», к отчаянной попытке «родиться вновь».

Давайте еще раз вспомним, что формирование идентичности невозможно без некоторого ролевого отвержения, особенно тогда, когда доступные роли угрожают синтезу потенциальной идентичности молодого человека. Отвержение роли в этом случае помогает определить границы идентичности и порождает по меньшей мере эксперименты с преданностью, которая затем может быть подтверждена и трансформирована в длительные привязанности через ритуализацию или ритуалы. Отказ от какой-либо роли также важен для социетальных процессов, поскольку непрерывная реадаптация к меняющимся обстоятельствам не может осуществляться без помощи преданных повстанцев, которые отказываются «приспосабливаться» к «условиям» и культивируют протест для обновления целостности ритуализации, без которой психосоциальная эволюция была бы обречена.

В целом процесс формирования идентичности предстает как развивающаяся конструкция – конфигурация, которая постепенно интегрирует конституциональные характеристики, идиосинкратические либидинальные потребности, предпочитаемые способности, значимые идентификации, эффективные способы защиты, успешные сублимации и сообразные роли. Все это, однако, может родиться лишь в результате взаимной адаптации индивидуальных потенциальностей, технологических представлений, религиозной или политической идеологии. Спонтанные ритуализации на этой стадии могут удивить, сбить с толку, усугубляющимися в сложности первых попыток подростков ритуализировать свое взаимодействие со сверстниками и создать маленькие коллективные ритуалы. Вместе с тем они делают возможным участие подростков в публичных мероприятиях – на спортивных площадках, в выступлениях на концертах, на политической или религиозной арене. Во всем этом можно видеть поиск молодыми людьми идеологического подтверждения, и именно здесь смешиваются спонтанные обряды и формальные ритуалы. Такой поиск, однако, может привести и к фанатичному участию в воинствующей обрядовости, характерной для тоталитаризма, то есть тотализации образа мира до такого иллюзорного состояния, что в нем отсутствует энергия самообновления, но присутствует разрушающий фанатизм.

Как мы неоднократно показали, юношеский возраст и длительный период учебы в старших классах школы и колледже могут рассматриваться как психосоциальный мораторий: период сексуального и когнитивного созревания и вместе с тем санкционированной отсрочки принятия на себя обязательств. Это дает молодым людям относительную свободу для ролевых экспериментов, в том числе и сексуальных, одинаково важных для адаптационного самообновления общества. В свою очередь ранний школьный возраст является психосексуальным мораторием, поскольку его начало совпадает с тем, что в психоанализе называется «латентным» периодом, отмеченным некоторой спячкой инфантильной сексуальности и отложенной половой зрелостью. Таким образом, будущий партнер и родитель должен сначала пройти школьное обучение, что бы оно ни подразумевало в его сообществе, научиться элементарным, техническим и общественным навыкам трудовых условий. Этому периоду мы приписываем психосоциальный кризис предприимчивость / чувство неполноценности, первое из которых – базовая характеристика компетентной деятельности, адаптированной как к законам инструментального мира, так и к правилам сотрудничества в планируемых и назначенных процессах. И снова мы можем сказать, что ребенок на этой стадии учится любить учиться и играть – и учится лучше всего тем техникам, которые соответствуют этосу производственнх отношений. Определенная иерархия рабочих ролей уже вошла в игровое и ученическое воображение ребенка вместе с идеальными примерами, реальными или мифическими, которые теперь воплощаются в реальных людей – взрослых наставников и героев легенд, истории, книг.

Антитезой чувства предприимчивости мы обозначили чувство неполноценности, также по природе своей дистоническое чувство, которое помогает как сосредоточиться на достижении наилучшего результата, так и (временно) парализовать неумелого работника. Как основная патология этого возраста, однако, чувство неполноценности включает в себя гораздо более фатальный конфликт. Оно может заставить ребенка вступить в бесконечное соревнование или вызвать регрессию – что может означать лишь возобновление инфантильно-генитального эдипального конфликта, а значит, одержимость фантазиями с участием конфликтующих персонажей в противовес реальному взаимодействию с теми, кто рядом и способен протянуть руку помощи. Элементарной силой этой стадии является компетентность, которая у растущей личности должна постепенно интегрировать все методы проверки и овладения фактичностью, и общая актуальность, разделяемая с теми, с кем осуществляется сотрудничество в рамках данных производственных отношений.

Сейчас мы попытались указать на причинную зависимость инстинктивных сил и организменных модусов в контексте последовательности психосоциальных стадий и возрастных периодов. Мы описали лишь некоторые принципы развития, междисциплинарное признание которых казалось необходимым в то время, когда они были сформулированы. Мы не можем настаивать на точном количестве стадий или на точности употребленных терминов. Безусловно, чтобы наша схема получила подтверждение, необходимо привлечь к анализу ряд других дисциплин, что невозможно сделать на этих страницах.

С точки зрения психологии рост сознания обладает подтверждающей силой, поскольку с каждой стадией оно расширяет и совершенствует свою способность к четкому и содержательному взаимодействию с реальным миром. Это тот самый необходимый «эго-аппарат», который имел в виду Хартманн (1939). Таким образом, было бы полезно отследить связь «сенсорно-моторных» аспектов интеллекта (в понимании Пиаже) и младенческого доверия; «интуитивно-символических» аспектов, игры и инициативности; «конкретно-функциональной» деятельности и чувства предприимчивости; и, наконец, «формальных операций» и «логических манипуляций» для развития идентичности (Greenspan, 1979). Пиаже, который терпеливо выслушивал то, что изложено на наших ранних междисциплинарных дискуссиях, позднее признавал, что он по меньшей мере не увидел никакого противоречия между предложенными нами стадиями и своими выводами. «Пиаже, – пишет Гринспен, – вполне симпатизирует тому, как Эриксон распространяет теорию Фрейда на психосоциальные модусы» (1979). И далее он цитирует самого Пиаже: «Большая ценность деления на стадии именно в том, <…> что Эриксон попытался, поместив фрейдистские механизмы внутрь самых общих моделей деятельности (прогулки, познание мира и т. п.), обосновать непрерывность интеграции предшествующих приобретений на последующих уровнях» (Piaget, 1960).

Антитезой предприимчивости, чувства компетентного мастерства, характеризующего школьный возраст, является инерция, которая постоянно угрожает парализовать полноценную жизнь и, безусловно, решающим образом связана с ограничениями предшествующего возраста – возраста игры.

Дошкольные годы

О стадиях детства уже говорилось в связи с эпигенезом, прегенитальностью и ритуализацией. Нам остается лишь добавить некоторые общие положения об антитезах и противоречиях, характеризующих этот этап развития.

Вернемся к возрасту игры, в котором к кризису приводит противопоставление инициативности и вины. Мы можем лишь повторить, что игра есть обязательный ингредиент всех последующих стадий развития. Но если последствия эдипова комплекса вызывают серьезное ограничение инициативности в отношениях ребенка с родительскими персонами, то более зрелая игра освобождает маленькую личность для драматизации в микросфере многочисленных воображаемых идентификаций и видов деятельности. Кроме того, возраст игры наступает до времени ограничений школьного возраста с его предопределенными ролями, а также подросткового периода с его экспериментами с потенциальными идентичностями. Не случайно именно этой стадии приписывается инфантильная первооснова эдиповой драмы, которая благодаря своей мифологичности и особенно в качестве совершенного воплощения сценической игры является примером силы игры во всех сферах человеческой жизни, оказывается источником пожизненной игровой и творческой способности человека, проявляющейся во всех сферах. В этой способности берет свое начало чувство юмора – специфический дар человека, способного посмеяться над собой и другими.

Все это позволяет предположить, что естественной антитезой инициативности возраста игры, в том числе игры воображения, является торможение. Однако оказывается, что это основная патология среди психоневротических нарушений более позднего периода (истерии и прочее), источник которых находится в конфликтах эдиповой стадии. Стадия, предшествующая возрасту игры, – это «анальная» стадия конфликта, впервые обнаруженная как точка «фиксации» в компульсивно-невротических нарушениях. С психосоциальной точки зрения это кризис, который называется «автономия / стыд и сомнение», из разрешения которого рождается элементарная воля. Если мы снова взглянем на эту стадию в контексте предшествующей и следующей за ней, то мы увидим, что появление элементов воли продиктовано всей «логикой развития», и он не мог бы возникнуть без решительного скачка от оральной чувственной зависимости к некоторому анально-мышечному своеволию и в определенной степени уверенному самоконтролю. Ранее мы показали, как дети могут легко переходить от своевольной импульсивности к угодливому подчинению и обратно, то стараясь действовать совершенно независимо, полностью отдаваясь во власть мятежных импульсов, то вновь делая волю других индивидуумов собственной… Рудиментарная сила воли помогает сбалансировать эти две тенденции, характеризуя и свободу выбора, и способность к самоограничению. Человеческое существо как можно раньше должно пытаться желать то, что можно получить, но отказаться (как если бы оно было недостойно желания) от этого как от чего-то, что не может быть, и верить, что он желает того, что неизбежно по своей природе и закону. В любом случае, в соответствии с двойственностью модусов (удерживающего и элиминативного), доминирующих в этом возрасте, компульсивность и импульсивность являются антитезами воли и, накапливаясь и взаимно блокируя друг друга, могут парализовать ее.

Даже если двигаться по линии жизни по нисходящей, то все равно становится очевидным, что вся система, являясь эпигенетическим ансамблем, нарастает поэтапно, и ни одна стадия, ни одна сила не должна пропустить свои первые элементы, пропустить свой «естественный кризис», но должна сохранить потенцию для обновления на всех более поздних стадиях.

Так, надежда уже в младенчестве содержит в себе элемент своеволия, который, однако, не может устоять перед испытаниями так, как это будет возможно позже, когда разразится кризис раннего детства. С другой стороны, взгляд назад, на «последнюю линию», позволяет увидеть вероятность того, что надежда ребенка уже содержит в себе этот ингредиент, который постепенно вырастет в веру – хотя такое предположение будет сложно защитить от самых фанатичных защитников идеи младенчества. С другой стороны, не означает ли имя китайского мудреца Лао-цзы – «старый ребенок», младенец с белой бородой?

Надежда, как мы уже сказали, возникает из конфликта базового доверия с базовым недоверием. Надежда – это, можно сказать, чистое будущее; и там, где недоверие рано одержало победу, там угасают когнитивные и эмоциональные ожидания. Но там, где торжествует надежда, она, как мы говорили, выполняет функцию переноса сверхъестественного образа главного Другого через разнообразные формы, которые этот образ принимает на промежуточных стадиях (вплоть до конфронтации с высшим Другим) и в любой возвышенной форме. Также она служит неявным обещанием обретения вечного рая, почти уже утраченного. Автономия и воля, предприимчивость и целеустремленность точно так же ориентированы на будущее, которое открыто для выбора – в игре и подготовительной работе – в рамках своей экономической, культурной и исторической эпохи. Начало выбора идентичности и верности (преданности), в свою очередь, будет связано с некими конечными комбинациями ценностей и видов деятельности. Юность в союзе с доступными ей идеологиями открывает для себя огромный спектр возможностей – от «спасения» до «проклятия»; любовь же в начале зрелого возраста вдохновляется мечтами о том, что можно делать и о чем заботиться вдвоем. Однако с любовью и заботой зрелого возраста постепенно усиливается действие наиболее критичного фактора середины жизни, а именно осознание того, что окно возможностей сужается условиями, выбор которых уже необратимо сделан либо самим индивидуумом, либо судьбой. Условия, обстоятельства, связи, отличающие этот выбор, навсегда становятся реальностью. Теперь взрослый человек должен сконцентрироваться на пожизненной заботе о том, что он выбрал, или на том, что было выбрано или продиктованно неотвратимой судьбой. Эта забота будет им осуществляться в рамках технологических требований данного исторического момента.

Таким образом, постепенно, с приходом каждой новой силы возникает новое чувство времени, а вместе с ним – чувство необратимой идентичности: постепенно человек, становясь тем, кем он заставил себя быть, станет тем, кем он и был на самом деле. То есть самим собой. Лифтон (Lifton, 1970) дал четкое определение «выжившего», однако человек в зрелом возрасте должен осознать (как осознал это царь Лаий), что создающий выживает за счет того, что он сотворил. Однако человек осознает это далеко не полностью; напротив, представляется, что стадия генеративности, при условии блокировки чувства стагнации, характеризуется в высшей степени ожидаемым игнорированием угрозы смерти. Юность по-своему в гораздо большей степени занята проблемой смерти, чем зрелость; при этом взрослые, занятые «управлением мира», участвуют в важнейших ритуалах – религиозных, политических, творческих, – которые мифологизируют и церемонизируют смерть, придавая ей обрядовое значение и соответственно обеспечивая ее интенсивное социальное присутствие. Юность и старость – то самое время, когда мечтают о возрождении и перерождении, тогда как зрелость занята реальным деторождением и получает вознаграждение в форме уникального чувства бурлящей жизни и бесконечной исторической реальности – чувства, которое молодым и старым представляется невозможным, потому что оно отрицает мрак небытия.

Возможно, читатель захочет теперь вновь свериться с табл. 1. Для каждой психосоциальной стадии, «заключенной» между психосексуальными стадиями (А) и расширяющимся радиусом значимых отношений (С), мы называем основной кризис (В), во время которого развитие специфического синтонического потенциала (от базового доверия [I] до цельности [VIII]) должно уравновешиваться развитием его дистонической антитезы (от базового недоверия до старческого отчаяния). Разрешение каждого кризиса ведет к возникновению базовой силы или качества эго (от надежды до мудрости) (D). Однако симпатическому качеству противопоставлен его негативный двойник (от замкнутости до презрения) (Е). И синтонические, и дистонические, как и симпатические и антипатические потенциальности необходимы человеку для адаптации, поскольку он не разделяет в этом смысле судьбу животных, инстинктивно приспосабливающихся к предназначенной им окружающей среде. Позитивные и негативные реакции животных являются врожденными и четко разделены. Человеку же на протяжении длительного периода детства скорее требуется руководство, чтобы он развил паттерны инстинктуальной реакции на любовь и агрессию, которые окажутся пригодными для разнообразных культурных сред, различающихся технологиями, стилем, мировоззрением, но вместе с тем обеспечивающей то, что Хартманн (Hartmann, 1939) назвал «среднеожидаемыми условиями». Однако там, где дистонические и негативные тенденции перевешивают синтонические и симпатические, развивается специфическая основная патология (от психотического отчуждения до старческой депрессии).

Синтез эго и общественный этос в определенной степени поддерживают синтонические и симпатические тенденции и одновременно пытаются приспособить дистонические и негативные тенденции огромному разнообразию человеческой динамики. Однако последние остаются постоянной угрозой как для индивидуумов, так и для социальной организации, поэтому в ходе истории инклюзивные системы верований (религии, идеологии, космические теории) постоянно предпринимают попытки универсализировать симпатические тенденции, сделав их доступными для все более широкой аудитории «посвященных». Такие системы верований, в свою очередь, становятся неразрывной частью развития каждого индивидуума в том смысле, что его этос (который актуализирует манеры и обычаи, моральные установки и идеалы) передается в обычной жизни через ритуализации, специфичные для возраста и соответствующие стадиям развития (G). Через обновление определенных универсальных принципов (от сверхъестественных до философских) ритуализация питает энергию роста. Однако там, где эго и этос теряют свою живую взаимосвязь, там ритуализация угрожает обернуться умертвляющей обрядовостью (от идолопоклонничества до догматизма) (Н). Между основными расстройствами личности и социальной обрядовостью (ср. Е и Н) существует динамическое родство, которое объясняется их общими источниками развития.

Таким образом, каждое новое человеческое существо получает и интернализирует логику и силу принципов социального порядка (от космического до установленного законом; от технологического до идеологического и так далее) (F) и при благоприятных условиях постепенно приобретает готовность к передаче этих принципов следующему поколению. В любом случае все это следует признать одним из обязательных и неотъемлемых потенциалов развития и восстановления, даже если наш обыденный клинический опыт и общее наблюдение заставляют увидеть в этом симптомы неразрешенных личностных кризисов, а также социальные патологии ритуалоподобного распада.

Все это подводит нас к границам еще одной проблемы, которая не может быть рассмотрена на этих страницах: что же именно должны представлять из себя институциональные структуры и механизмы, формирующие политику общности. И действительно, мы попытались осмыслить ритуализации обыденной жизни, обеспечивающие связь между развитием личности и социальной структурой: их «политика» легко поддается анализу и многократно описана в клинических записках и тематических исследованиях приватного социального взаимодействия. Мы по ходу дела связали силы, рождающиеся из доверия и надежды, с религией, из автономии и воли – с законом, из инициативности и целеустремленности – с мастерством, из предприимчивости и компетенции – с технологией, из идентичности и верности – с идеологическим порядком. Однако задачей социальных наук будет найти ответ на вопрос, каким образом, в рамках конкретных систем или исторических периодах, лидеры, элиты, группы влияния сохраняют, обновляют или заменяют объединяющий этос в продуктивной и политической жизни, каким образом они поддерживают генеративный потенциал взрослых и готовность к росту и развитию подрастающих поколений.

В своих работах я смог применить мой метод к исследованию жизненного цикла только двух выдающихся религиозно-политических деятелей: Мартина Лютера и Махатмы Ганди (1958; 1969) – людей, которым удалось перевести собственные личностные конфликты в инструмент духовного и политического обновления жизни огромного числа современников. Эти исследования подводят нас к психоисторической сфере.

В заключение данного эссе представляется целесообразным в нескольких кратких замечаниях поставить вопрос о том, может ли метод психоанализа подпитываться психосоциальными знаниями и создать условия для такой возможности. И мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Глава 4. Эго и этос

Заключительные заметки

Защита эго и социальная адаптация

В книге «Ego and the Mechanisms of Defense» («Эго и механизмы защиты») Анна Фрейд рассматривает одну-единственную проблему, а именно «какими способами и с помощью каких инструментов эго ограждает себя от неприятных ощущений и тревоги, контролирует поведение, аффекты, инстинктивные стремления» (1936, р. 5). Итак, такие универсальные механизмы защиты, как подавление и регрессия, отрицание и формирование реакции, исключительно феномены внутреннего распорядка. В феврале 1973 года на заседании, посвященном названной книге (которая была издана тридцатью семью годами ранее) и состоявшемся в Филадельфии, представилась возможность обсудить некоторые социальные и общественные аспекты механизмов защиты. Могут ли механизмы защиты, задались мы вопросом, быть коллективными и, таким образом, иметь экологическую ценность как в жизни связанных между собой людей, так и в жизни сообщества?

Ряд пассажей в книге Анны Фрейд ясно указывает на такую возможность. Самым очевидным является, безусловно, сходство некоторых индивидуальных механизмов защиты с ключевыми защитными ритуалами отдельных сообществ. Возьмем, к примеру, «идентификацию с агрессором». Допустим, маленькая девочка боится – по какой-либо причине – привидений и заговаривает их особенными жестами, делая вид, что она сама привидение, которое может ей встретиться в коридоре. В этом случае мы можем говорить «о детских играх, в которых посредством превращения субъекта в угрожающий объект тревога превращается в приятное чувство безопасности» (А. Freud, 1936). Так и на протяжении всей истории человеческой культуры действуют всевозможные «примитивные способы заклинания духов» через олицетворение их в самых агрессивных формах.

Анна Фрейд сообщает о наблюдениях, сделанных в одной из школ, которая в поисках модернизации реритуализировала (как сказали бы мы) свой внутренний регламент, сместив акцент с аудиторного обучения на «индивидуальную работу по собственному выбору» (1936, р. 95). Мгновенно у некоторых детей, прежде считавшихся вполне способными и популярными, было отмечено новое, резко выраженное защитное поведение – они казались испуганными и заторможенными, а их способность к адаптации как будто исчезала перед лицом изменившихся требований. А. Фрейд предположила, что такая коллективная защита, тем не менее переживаемая каждым индивидуально, могла бы быстро быть снята, если бы школа отказалась от изменений в ритуализации. Но каковы же социальные механизмы коллективной защиты, которые в долгосрочной перспективе могут стать обычными, изменив таким образом личность и карьеру некоторых людей, а вместе с этим и этос коллективной жизни?

В завершение мы вновь скажем о социальных аспектах такого подросткового механизма защиты, как интеллектуализация пубертатного периода, выраженная в чрезвычайной увлеченности идеями, например (как это было в Вене тех времен) «требованием всемирной революции». Анна Фрейд интерпретирует его как защиту молодых людей против «принятия новых институциональных требований их собственным ид»; то есть внутренней инстинктуальной революцией. Безусловно, это является психосексуальным аспектом проблемы; но вместе с тем представляется логичным тот вывод, что интеллектуальная защита в пубертатном периоде появляется и разделяется с другими как результат когнитивного достижения данного периода и как адаптивное использование ритуализации интеллектуального этоса данного времени. На самом деле, происходящие в обществе процессы должны учитывать и признавать процессы, свойственные подростковому и юношескому возрасту, в том числе периодические эксцессы, связанные с переадаптацией к меняющемуся этосу.

Представляется вероятным, что механизмы защиты соответствуют инстинктуальным стремлениям отдельного индивидуума, но там, где они неплохо работают, они также являются частью ритуализированного взаимодействия индивидуумов, семей и групп, разделяемые ими или противопоставленные их собственным механизмам. Если же они слабы, неподвижны, обособлены, то такие механизмы защиты сравнимы с индивидуализированной и интернализированной ритуальностью.

Анна Фрейд вспоминает в этой связи свой опыт работы преподавателем, а также «долгие дискуссии в клинике относительно того, используют ли дети, страдающие навязчивыми неврозами, обсессивные механизмы, имитируя своих страдающих неврозами родителей, подражая им или идентифицируя себя с ними, или же они, как и родители, имеют сильные садистические тенденции и независимо от родителей используют соответствующий защитный механизм?» (Journal of the Philadelphia Assn. for Psychoanalysis, 1974.)

Я и мы

Обсуждение темы эго-защиты вернуло нас в те времена, когда мы говорили об эго-психологии так же, как сегодня с той же увлеченностью мы говорим о психологии самости. Парадоксальным образом я не мог бы увязать и то и другое с психосоциальной теорией, не обсудив то, что является самым индивидуальным в человеке и одновременно базовым для общего чувства «мы». Я имею в виду то чувство «я», которое является центральным осознанием себя как чувствующего и думающего существа, владеющего языком общения, которое может взглянуть со стороны на себя самого (на самом деле состоящего из множества «я») и способно сконструировать концепцию бессознательного эго. Я бы предположил, что синтетические способы, к которым прибегает эго в поисках действенных механизмов защиты против нежелательных импульсов и аффектов, также восстанавливают в границах того, что мы называем «я», некоторые базовые модусы существования, о которых мы сейчас поговорим, а именно ощущение пребывания в центре событий и активной деятельности, цельности и осведомленности – и таким образом помогают преодолеть чувство периферийности, бездеятельности, бесцельности и неведения.

Однако здесь мы сталкиваемся с проблемой, странным образом обойденной вниманием науки. «Я» – это экзистенциальный, персонологический и лингвистический факт, но он практически отсутствует в словарях и психологических текстах. Но для нас важнее то, что в психоаналитической литературе оригинальное использование Фрейдом немецкого эквивалента Ich обычно переводится словом «эго» (Erikson, 1981). При этом это ich с наибольшей очевидностью означает именно «я». Особенно это относится к тому, как Фрейд (1923) приписывает этому «я» «непосредственность» и «определенность» опыта, «от которого целиком зависит сознание» (курсив мой). Безусловно, мы имеем дело не с проблемой многозначности слова, но с концептуальным значением. Бессознательное может быть осознано лишь непосредственным и определившимся сознанием – сознанием, которое в результате эволюции и своего исторического развития достигло высшей точки, из которой оно может посмотреть на себя, пользуясь рациональными методами, признать, таким образом, что оно отрицает бессознательное, и научиться понимать последствия.

Тем не менее представляется, что для Фрейда такое стихийное сознание было одним из тех первичных фактов, которые он принимал как само собой разумеющееся (selbstverständlich) и которые он в тот момент не считал нужным обсуждать. Принимая во внимание широту и глубину его эстетических, моральных и научных знаний, нужно понимать эту его исключительную сосредоточенность на подсознательном и бессознательном, почти аскетическую приверженность изучению того, что является самым загадочным и вместе с тем самым фундаментальным в мотивации человека. Вместе с тем следует отметить, что, для того чтобы «заставить» бессознательное «выдать себя», его метод неизбежно должен был использовать такие игровые конструкции и инструменты, как «свободные ассоциации», сны, игры как таковые, – специфические инструменты осознания бессознательного. И вот в одном из пассажей Фрейд говорит о сознании как о die Leuchte, что можно перевести лишь единственным способом – «сияющий свет» (S. Freud, 1933).

Он сопровождает это почти религиозное словосочетание ироническим примечанием и пишет о сознании: «О нашей жизни можно сказать, что она немногого стоит, но это все, что у нас есть. Без проливающего свет сознания мы бродили бы во тьме глубин нашей психики». Обычно переводчики переводят с немецкого «die Leuchte» как освещение, просвещение.

Подчинив психоаналитическую методологию жестким и аскетичным правилам, которые лишают ее социального звучания, Фрейд поставил наблюдения за собственным «я» и коллективным «мы» исключительно на службу изучения подсознательного. Медитативные методы, которые могут принести исцеление тем, кто в этом нуждается, кто достаточно любопытен, чтобы обратиться к ним, и здоров настолько, чтобы принять их, – набор, который в некоторых сообществах делает психоаналитиков кем-то вроде новой элиты. Однако более систематическое изучение «я и мы» не только необходимо для понимания психосоциальных феноменов, но и обязательно для по-настоящему универсальной психоаналитической психологии. Я вполне представляю себе сложности лингвистического определения «я», так же, как мы говорим об эго или идентичности. И все же именно чувство «я» заставляет нас разглядеть «себя» или множество разных «себя», в то время как все варианты самоосознания имеют общее свойство, а именно осознанную целостность «я», последовательно проживающего эти варианты и способного их осознать. Таким образом, «я» в конце концов является основой простого вербального подтверждения того, что каждая личность является центром сознания в универсуме поддающегося передаче опыта, центром настолько сверхъестественным, что это равносильно ощущению самой жизни и, более того, является важнейшим условием существования. В то же время двое (или более людей) могут разделить взгляд на мир и понять язык друг друга, могут превратить свои «я» в «мы». Было бы чрезвычайно интересно обрисовать эволюционный контекст, в котором местоимения «я», «мы» и «они» выступают в своем полном значении относительно модусов органов, постуральной и сенсорной модальностей и пространственно-временных характеристик мировосприятия.

Что же касается «мы», то Фрейд утверждал ни больше ни меньше как: «Несомненно, что связь каждого индивида с Христом является и причиной их привязанности друг к другу» (1921). Вместе с тем мы видим, что он пишет об «искусственных массах», как он это называет, – о церкви и армии. Однако факт заключается в том, что все идентификации, которые порождают «братства» и «сестричества», зависят от коллективной идентификации с харизматичной фигурой, начиная с родительской и заканчивая фигурой лидера или Бога. Когда Моисей спросил Бога на горе Синай, что он должен ответить людям, когда они спросят его, кто говорил с ним, то получил ответ «Я ЕСТЬ ТОТ, КТО Я ЕСТЬ!» («И Бог сказал: “Я есмь Сущий, так скажи сынам Израиля: Сущий послал меня к вам”»). Это экзистенциальное значение, без сомнения, является центральным для эволюционного шага к монотеизму и распространяется на связанные с ним патриархальные и монархические феномены (Erikson, 1981). Это вновь напоминает нам о значении первого взаимного распознавания новорожденного и главного другого (матери), имеющего значение в течение всей жизни и вечного переноса этого на высшего «другого», который «да обратит лице Свое на тебя и даст тебе мир». Здесь можно было бы задаться вопросом, как в тех или иных языках отцовство и материнство, братские и сестринские связи, отраженные в слове «мы», на разных стадиях развития заставляют принять нас общую идентичность, переживаемую как наиболее реальную. Однако для этого необходимо обратиться к самой концепции реальности, которая, как я с сожалением отмечал ранее, слишком часто рассматривается как «внешний мир», к которому приходится приспосабливаться.

Троичная реальность

Эго как концепция и как термин, конечно же, не является изобретением Фрейда. В схоластике эго обозначает единство тела и души, а в философии – постоянство сознательного опыта. Уильям Джеймс в своих письмах (William James, 1920) говорил не только о «всеохватном эго, творящем непрерывность времен и пространств», но также об «активном напряжении эго» – термин, передающий саму сущность субъективного здоровья. Представляется, что Джеймс (который отлично владел немецким) имел в виду субъективное чувство «я», а также бессознательные механизмы работы эго как составной части личности. Но очевидно, что одной из функций бессознательной работы эго является интеграция опыта таким способом, что «я» получает некое центральное место в масштабах бытия: так что оно может ощущать поток событий как эффективный делатель, а не бессильный страдалец. Активное и созидающее, а не инактивированное (слово, которое предпочтительнее, нежели «пассивное», поскольку можно быть активным в пассивности); находящееся в центре и инклюзивное, а не задвинутое на периферию; селективное, а не перенасыщенное; осознающее, а не растерянное, – все это относится с чувствованием бытия как пребывания дома, в своем времени и пространстве, и чувстве избранности, которое ты сам избрал.

Пока все ясно. Однако проблема человека состоит в том, что в развитии от стадии к стадии его базовое ощущение себя как центра должно вновь и вновь получать подтверждение от все большего количества людей: некоторые из них близки настолько, что могут быть признаны индивидуумом «другими» в значимых сегментах его жизни, однако в большинстве своем – это неопределенное количество взаимосвязанных индивидуумов, которые стремятся подтвердить свое чувство реальности, делясь им или даже навязывая и при этом одновременно отделяя его. С психосоциальной точки зрения недостаточно лишь признать, что эго приспосабливается к внешней реальности. Поскольку адаптация человека всегда имеет характер конфликта, к тому времени, когда эго может уверенно контролировать адаптацию, оно уже впитало в себя адаптивный опыт и пережило интенсивные интроактивные идентификации. Фактически немецкая модель реальности Фрейда, слово Wirklichkeit (в котором мы видим связь с английским «works» – «работы», «механизм»), имеет активные и диалоговые коннотации и должно переводиться как «актуальность» и пониматься, как мне представляется, как «взаимная активация».

В таком случае реальность должна обладать рядом обязательных компонентов. Все они зависят, в психоаналитическом контексте, от инстинктуальности, которая, в отличие от животной инстинктивности, направляет аффективную энергию в распоряжение эго и затем работает на включение развивающихся способностей в явленный и коллективный мир. Таким образом, мы можем сказать, что ребенок учится «любить» даже те факты, которые можно назвать, верифицировать и поделиться ими и которые, в свою очередь, дают пищу этой любви.

Что же касается трех неотъемлемых компонентов зреющего чувства реальности, то чаще всего говорят о фактичности как об обыкновенном ощущении «вещного» мира фактов, который воспринимается с минимальной возможностью искажений и отрицаний и получает подтверждение, максимально возможное на данной стадии когнитивного развития и состояния развития науки и технологий. Второе значение слова реальность – убедительная связность и порядок, которые обращают известные нам факты в контекст, позволяющий (с большей или меньшей степенью удивления) осознать их природу: это истинная ценность, которая может быть разделена с теми, кто владеет тем же языком и имеет ту же картину мира.

«Понятность» (Begreiflichkeit, как называл это Эйнштейн) представляется подходящим словом для этого аспекта реальности[8]. Альтернативным термином является более наглядная контекстуальность, поскольку именно поразительное переплетение фактов придает им характер некоего откровения. Лишь поддерживая соответствие между этой троичной реальностью и основными стадиями развития индивидуума, коллективный этос получает максимальную энергию, питаемую достаточным количеством его членов.

Таким образом, реальность как жизнеспособное мировозрение (даже тогда, когда она скромно называется «образом жизни») является в идеале всеохватной концепцией, направляющей рациональное внимание на отбор фактов, которые могут получить подтверждение; она высвобождает целостное видение, поддерживая чувство непрерывности, и актуализирует этическое партнерство со строгой профессиональной ответственностью.

И наконец, образы мира должны заново вырастать вместе с отдельным индивидуумом, при том что они должны обновляться в картине мира каждого следующего поколения. Теперь мы могли бы пересмотреть все то, что было описано в предыдущих главах, от модусов органов до постуральных и сенсорных модальностей, от нормативных кризисов жизни до противоречий психосоциального развития, и попытаться показать, как картина мира создает универсальный контекст и значение для всех этих феноменов. Только так индивидуальное «я», поскольку оно вырастает из самых ранних телесных переживаний – и из того раннего инстинктуального развития, которое мы назвали нарциссическим, – научается способности ориентироваться в мире. В таком случае приступать к изучению картины мира всегда следует с потребности любого «я» в базовой пространственно-временной ориентации, а затем уже обращаться к способам, какими сообщество создает сеть соответствующих перспектив, таких как дневной распорядок, годовой цикл, разделение труда, участие в ритуальных мероприятиях – и так далее вплоть до ограничений и «границ», как их понимал К. Эриксон (К. Erikson, 1966), за которыми начинается внешнее и непохожее.

Я уже обращался к этим проблемам, представив перспективы взросления в американской жизни, но сделал это достаточно бессистемно (1974; 1977), но я убежден, что клинические психоаналитические наблюдения могут дать неоценимый материал для понимания глубоко подсознательной и предсознательной включенности любого индивидуума в картину мира, как принятой, так и меняющейся. Мы увидим потенциальную взаимодополняемость соматической, социальной и эго-организации во всех присущих человеку конфликтах и деструктивных противоречиях. Такие исследования, проводимые в различной исторической среде, будут тем более эффективны, так как психоанализ все больше начинает интересоваться своей собственной историей с ее идеологическими и этическими аспектами. Только новый тип культурной истории способен продемонстрировать, как все аспекты развития индивидуума согласуются или расходятся с общей схемой, предлагаемые в рамках жизненных циклов систем религиозных верований, исторических постулатах, политических и экономических идеологиях, экспериментальных приложениях научных теорий.

Этос и этика

Вероятно, наиболее емкое описание динамического взаимодействия эго и этоса дано Фрейдом на заре развития психоанализа в его «New Introductory Lectures on Psycho-Analysis» («Новый цикл лекций по внедрению в психоанализ»):

«Как правило, супер-эго ребенка в действительности конструируется по модели супер-эго его родителей: оно наполнено тем же содержанием и становится носителем традиции и переживающих время суждений ценности, которые передаются, таким образом, от поколения к поколению» (1933).

Как мы видим, здесь Фрейд находит для некоторых аспектов исторического процесса место в супер-эго – в этом внутреннем органе, распространяющем моралистское давление на нашу внутреннюю жизнь, против которого эго должно защищаться, чтобы сохранять относительную свободу от парализующего внутреннего подавления. Фрейд также возражает против «материалистского взгляда на историю», который, говорит он, придает большое значение политическому подавлению, заявляя, что «человеческие “идеологии” есть не что иное, как продукт и надстройка современных им экономических отношений»:

«Это правда, но, вероятно, не вся правда. Человечество никогда не живет только в настоящем. Прошлое, традиция расы и народа продолжает жить в идеологиях супер-эго и очень медленно воспринимает влияния настоящего и перемены. И так как оно действует через супер-эго, то играет важную роль в жизни человека независимо от экономических условий» (Freud, 1933, р. 67).

Это утверждение позволяет сделать серьезные выводы, важные для психологического исследования революционных сил и методов; но что самое удивительное, оно предполагает, что при реконструкции внутриличностной динамики психоаналитик может и должен принимать во внимание функцию супер-эго как носителя традиции, особенно с точки зрения его сопротивления изменениям и освобождению, – это предположение объясняет, каким образом исторические тенденции отражаются во внутренних конфликтах, и указывает направление для изучения. Однако хочу подчеркнуть: то, что мы обнаружили в супер-эго как отголоски детских этапов развития, есть, согласно Фрейду, не только отражение актуальной идеологии, но и старой, которая давно уже превратилась в морализаторство. Для супер-эго достижение баланса между фантазийной эдиповой стадией и инфантильным кризисом «инициативность против вины» означает укрепление системы запретов, которые должны тормозить слишком буйную игровую инициативу и помогать формировать базовую моральную и даже моралистскую ориентацию.

Как я уже говорил, я бы тогда рассматривал подростковый возраст как когнитивно и эмоционально открытый для новых идеологических образов, которые направляют фантазию и энергию молодого поколения. В зависимости от исторического момента это будет означать подтверждение или отрицание существующего порядка, даже обещание будущего, более радикального или более традиционного и, следовательно, преодоление путаницы в идентичности. Помимо этого, мы можем приписать зрелости – именно потому, что она перерастает избыточное инфантильное морализаторство или идеологизацию юношеского периода, – потенциальную этическую значимость, созвучную генеративным обязательствам данного периода и необходимости хотя бы в мизерной степени зрелого и долгосрочного планирования в соответствии с исторической реальностью. И здесь даже революционные лидеры должны выработать и проводить в жизнь свою идеологию с твердым моральным чувством и с оглядкой на этику. (Что же касается наших представлений об эволюции, то генеративная этика предложила бы нам новую версию золотого правила: поступай с другими так, чтобы это способствовало их развитию, как если бы это способствовало твоему (Erikson, 1964)).

Попутно напомним, что, описывая стадии жизни, на которых происходит ритуализация морального, идеологического и этического потенциала – детство, подростковый возраст и зрелость, – мы предупреждали о соответствующих им формах обрядовости: морализаторстве, тоталитаризме, авторитаризме. Также, возможно, было бы полезно напомнить наше обещание визуализировать все эволюционные и возрастные факторы в эпигенетическом разрезе, а именно:

Таким образом, мораль обладает возможностью включать в себя этические и идеологические характеристики, точно так же как идеология содержит моральные и этические черты. Следовательно, присутствие морального и идеологического мышления в этической позиции никак не может считаться отголоском детского или подросткового возраста, поскольку они сохраняют свой потенциал для интеграции в стадию генеративной зрелости с учетом исторического своеобразия момента.

Исторический релятивизм в психоанализе

Возвращаясь в заключение к базовому псхоаналитическому методу, мы должны вспомнить про две его неотъемлемые функции: это освобождение (согласно концепции Гиппократа) взрослых индивидуумов (пациентов или кандидатов на обучение) от угнетающей и подавляющей их тревожности детства как уже прожитого этапа и ее влияния на жизнь и личность; вместе с тем этот дидактический и уникальный научно-исследовательский метод позволяет обнаружить фиксацию человека на его прошлом в филогенетическом и онтогенетическом аспектах. Интересно отметить в этой связи, что стремление человечества к зрелости было частью этоса прошлого века. Так, в своих рукописях 1844 года Карл Маркс заявлял, что «как все в природе обретает свою сущность, так и человек должен совершить свой исторический акт становления» (Tucker, 1961). В оригинале Маркс использует слово Entstehungsakt, которое имеет коннотацию с активным «зарождением», «вставанием во весь рост», «становлением»; совершенно очевидно, что речь идет о достижении зрелости всего человеческого рода. Слова Маркса можно сравнить с идеалистским утверждением Фрейда: «Я добавлю, что цивилизация – это процесс на службе Эроса, желающего собрать сначала отдельных индивидов, затем семьи, племена, народы, нации в одно большое целое, в человечество» (1930). Утверждение, что такое будущее требует достижения человечеством зрелости, как мне видится, объясняет систематический интерес Фрейда к вопросам потенциально фатальной регрессии к инфантильным, примитивным или архаичным аффектам и образам; человеческое существо будущего, вооруженное знанием об этих «доисторических» фиксациях, возможно, получит лучший шанс на то, чтобы стать взрослым, осознанным представителем человеческого рода. В наших терминах это будет значить, что зрелое человечество преодолеет псевдо- (или квази-) видообразование, то есть разделение по воображаемым видам, наполняющее отрицание зрелого индивидуума моралистским обоснованием ненависти к другим. Такое «разделение на виды» питает самые жестокие и реакционные качества супер-эго, особенно в тех случаях, где оно опирается на узость племенного сознания, представления о кастовой исключительности, националистическую или расистскую идентичность, что в ядерную эпоху в целом является угрозой самому существованию видов.

Слово эрос, употребленное в данном контексте, еще раз подчеркивает тот факт, что теория психоанализа начиналась с предположения о всепроникающих инстинктивных силах, которые в своей высшей форме воплотятся во всеобъемлющей любви. Но это слово подсказывает нам, что мы полностью игнорируем еще один универсальный жизненный принцип, а именно логос, который управляет когнитивной структурой фактического мира, – тема тем более важная сегодня, когда технология и наука впервые в истории наметили возможность действительно универсальной и коллективно спланированной физической среды. Однако мир, существующий пока в образе универсальной технологии и красочно описываемый средствами массовой информации, может обернуться образом абсолютно искусственного порядка, спланированного по жестким логическим и технологическим принципам, – образ, который опасным для нас образом не учитывает того, что мы не раз описывали на этих страницах, а именно дистонические и антипатические тенденции, угрожающие организменному и общественному существованию, от которых зависит экология психической жизни. Теоретические и практические способности человеческого разума должны опираться на эволюционирующую, или, как скажем мы, жизненно-историческую ориентацию и на особое историческое самосознание. Историк Коллингвуд сформулировал это так: «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нем, осознает себя его частью» (Collingwood, 1956). Эти слова всегда производили на меня большое впечатление, поскольку они выражают также суть психоаналитического метода. Готовясь к празднованию столетия Эйнштейна, я попытался сформулировать, каким образом психоаналитический метод исследования одновременно и допускает систематическое осознание особого рода относительности, и нуждается в нем. Что касается самой идеи относительности, все революционные достижения естественных наук, безусловно, имели когнитивные и этические последствия, которые вначале казались угрожающими доминировавшему до тех пор образу мира с его весьма упорядоченными подтверждениями базовых измерений чувства «я». Так, например, Коперник пошатнул представления о позиции человеческого существа (и Земли), стоящего в центре Вселенной, что, несомненно, было конвенцией, которая поддерживала естественное самоощущения центричности каждого «я». Но в конце концов такое многоаспектное прозрение, каким было создание коперниканской теории, сопровождаемое радикальной переориентацией науки, подтвердило адаптивную силу человеческого сознания и стимулировало формирование более рационального и открытого к новому центрального этоса. Так и теория относительности, которая поначалу казалась невозможной в своих релятивистских выводах, выбивавших твердые основания из-под возможности «твердой» точки зрения, открывает новые горизонты, за которыми относительность позиций неизменно согласовывается друг с другом.

Для сравнения надо сказать, что заслуга Фрейда состоит и в том, что он поместил человеческое сознание на периферию более широкого понятия «ид», этот плавильный котел стремлений, энергию которых (в век, познавший возможности преобразования природной энергии) он считал «равной в достоинстве». Но почему же, задал я вопрос в моей работе «Psychoanalytic reflections on Einstein's Centenary» «Психоаналитические размышления о столетнем юбилее Эйнштейна» (1980b), Эйнштейн и Фрейд не доверяли методам друг друга? Ведь создается впечатление, что – хотя, возможно, это кажется лишь мне – принцип относительности, или хотя бы один из любимых Эйнштейном примеров (отношение между собой двух вагонов движущегося поезда), может быть применен и к главному методу Фрейда.

Психоаналитическая ситуация, предполагаю я, может быть рассмотрена как модель, в которой сознание психоаналитика и пациента являются двумя «системами координат», движущимися относительно друг друга. Кажущееся спокойствие и обезличенность психоаналитического взаимодействия запускают и усиливают у пациента «свободный поток» «ассоциаций», который с разной скоростью может перемещаться в отдаленное прошлое, или в непосредственное настоящее, или в желаемое, но вызывающее страх будущее и одновременно – в сферы конкретного опыта, фантазий и снов. Симптомы пациента указывают на заторможенность развития в настоящем, одновременно на зацикленность на одной или нескольких основных патологиях предыдущих стадий жизни. По этой причине можно ожидать, что свободные ассоциации инициируют анализ и позволят припомнить и оживить, часто в символически завуалированной форме, конфликты, присущие предшествующим стадиям и состояниям. Однако их общий смысл остается до конца неясным до тех пор, пока пациент не осуществит в своих фантазиях и мыслях «перенос» на личность психоаналитика некоторых из своих оживших и более или менее иррациональных образов и аффектов и ранних периодов жизни.

В свою очередь психоаналитик сам прошел «психоаналитический тренинг», который научил его постоянному, но (в лучшем исходе этого процесса) дисциплинированному и скромному осознанию блужданий собственного разума сквозь эволюционное и историческое время. Так, наблюдая за пациентом и рассматривая его вербализацию в свете того, что было известно об общем направлении его или ее жизни, психоаналитик остается постоянно готовым к осмыслению того, как настоящее состояние пациента и его прошлые конфликты отражены в жизненной ситуации и возрождают чувства и образы из соответствующих этапов его или ее собственной жизни, – другими словами, он сам осуществляет «контрперенос». Такая сложная взаимная игра не только помогает выявить проблему, но и обнаружить (и осмыслить) возможную подсознательную соотнесенность фантазий и отрицаний слушателя с фантазиями и отрицаниями пациента.

Двигаясь вдоль траекторий двух жизненных циклов, относительность которых состоит в различии социальных и исторических тенденций, терапевт интерпретирует их, включая в этот цикл прошлые и настоящие концептуализации психоанализа, в том числе, конечно же, свое собственное «поколенческое» положение между своими авторитетными учителями и научными школами, свои собственные интеллектуальные размышления, неразрывно связанные с его эволюцией как специалиста и как личности. Каждая старая и новая клиническая и теоретическая модель, или «карта», как мы видим, может быть отмечена существенным сдвигом в клиническом этосе.

Лишь научившись заранее и, я бы сказал, незаметно признавать роль относительности, управляющую всеми этими взаимосвязанными между собой движениями, психоаналитик может надеяться достичь прозрения, которое поможет ему интерпретировать состояние в соответствии с терапевтическим моментом. Такие интерпретации, по-человечески обоснованные и абсолютно уникальные, часто одинаково удивляют как врача, так и клиента. Так, в ходе терапевтической встречи интерпретация терапевта проясняет жизненный путь пациента и исцеляет за счет расширения понимания его развития и погружения в прошлое.

Итак, я имел дерзость сравнить научную сферу Эйнштейна со своей – о чем просили организаторы всех выступавших на праздновании столетнего юбилея в Иерусалиме. Сам подход показался мне родственным новому методу наблюдения, который превращает эмпатию в систему и на закономерных основаниях устанавливает взаимодействие, невозможное другими способами. Что же касается клинического его применения, тут следует руководствоваться современным представлением о человеколюбии, в котором целитель и исцеляющийся в принципе могут разделять и разделяют универсальные законы человеческой мотивации, что демонстрирует их взаимная зависимость. В то же время это элемент нового типа осознания истории жизни и истории человечества, который должен быть интегрирован в этос современного человека: будь то такие профессиональные сферы, как психотерапевтическая практика или некоторые связанные с ней смежные сферы, такие как история, социология, политология, – и конечно же, их последовательного проникновения в нашу обыденную жизнь.

Я начал эту книгу с воспоминаний о Вене времен моего обучения психоанализу и писал, в частности, о терапевтическом духе этого процесса. Мне кажется, что будет правильным закончить ее упоминанием еще одного Международного конгресса психоаналитиков, состоявшегося в 1979 году в Нью-Йорке. Я выступал на нем с докладом о генеративности (1980 (с)), а кроме того, принял участие в панельной дискуссии о роли переноса в жизненном цикле. В ней также участвовали Питер Нойбауэр, Питер Блос и Перл Кинг, которые говорили соответственно о паттернах переноса у детей, подростков и взрослых – речь шла о людях как среднего, так и пожилого возраста (Р. Blos, Р. Newbauer, Р. Кing, 1980). Я прокомментирую некоторые прозвучавшие на том конгрессе утверждения, которые представляют интерес с точки зрения нашей темы.

Классическое различие психоаналитической ситуации при работе со взрослыми и с детьми, безусловно, состоит в том, что дети, в силу незрелости личности, не способны к отстраненной и систематической интроспекции. При любой возможности они стремятся к взаимодействию, к игре, к общению. Поэтому они не в состоянии осуществить систематический перенос, не говоря уже об артефакте «невроз переноса», который характерен для лечения взрослых пациентов и в высшей степени поучителен. Жалобы по поводу неспособности детей к неврозу переноса всегда представлялись проявлением взрослого шовинизма. Откуда эта способность может взяться у детей и зачем она им, погруженным в проживание своего настоящего и пытающимся перевести его на язык игрового самовыражения со множеством функций обучения? Что же касается младенческих привязанностей, то Анна Фрейд говорит лишь об «отдельных реакциях переноса». (А. Freud, 1980, р. 2). И хотя постоянные симбиотические потребности в ранних родительских фигурах могут проявляться только периодически, нужно помнить, что дети должны продолжать учиться использовать для взаимодействия других избранных взрослых, будь то бабушки, дедушки, соседи, врачи или учителя. Таким образом, то, что порой так невыразительно называется поиском пациентом-ребенком «объектных отношений» (то есть отношений с заслуживающим любовь и отвечающим на нее объектом), должно в конечном счете иметь определенную взаимную вовлеченность, от которой зависит жизнь поколений. Маленький пациент на самом деле может оказаться готовым к частичному осознанию роли психоаналитика, или того, что Нойбауэр замечательно называет звеном между отношениями оперативного переноса и рабочим альянсом с аналитиком. Но почему же не видят еще одного проявления взрослого шовинизма в том факте, что при обсуждении переноса в рамках психоаналитической работы с детьми и подростками мы редко серьезно вникаем в детали нашего неизбежного контрпереноса в отношениях с детьми или, конечно же, с родителями?

То, что было сказано о детском периоде, в подростковом возрасте возникает в новых и драматических формах. Действительно, полным ходом идет сексуальное созревание, однако вновь происходит запланированная отсрочка (мы назвали ее психосоциальной латентностью) как в личностном развитии, так и в социальном статусе. Это время экспериментов с социальными ролями через регрессивное повторение, а также время экспериментальных ожиданий, сменяющих друг друга и порой достигающих крайностей. Опять же, эволюционная логика этого ясна в той части, что подростковый возраст сформирует психосоциальную идентичность, только если индивидуумом будут найдены собственные принципы, подтверждающие и постепенно заставляющие принять – в любой последовательности – обязательства по отношению к основам дружбы, любви, партнерства, идеологического родства. Питер Блос убедительно говорит не только о регрессии на службе у развития, но также о втором процессе индивидуализации. Что же касается соответствующего переноса, то Блос описывает то, как «юный пациент активно составляет, так сказать, переделанные родительские образы; таким образом, благодаря присутствию аналитика как реального лица, он безыскусно создает новые, исправленные версии старых сценариев» (1980).

Из этого следует, что у психоаналитика, работающего с подростками, двойная позиция – того, кто исцеляет посредством точно дозированной интерпретации, и того, кто исполняет роль генеративной модели осторожного подкрепления, то есть наставника. Вторая индивидуализация пациента, в свою очередь, должна означать постепенное прирастание способности к дружбе и установлению связей, то есть уважению и признанию индивидуализации других людей и взаимную актуализацию с ними.

Говоря о переносах взрослых пациентов, однако, следует еще раз напомнить, что взрослые в целом, в отличие от детей и подростков, должны подвергаться классической схеме лечения. Такая схема предполагает – и здесь мы можем углубиться в детали – особую комбинацию: (1) положение супинации на протяжении всего лечения (вспомним про важность вертикального положения тела в человеческих контактах); (2) избегание контакта лицом к лицу или глаза в глаза (вспомним про решающее значение взаимного признания по взгляду и улыбке); (3) исключение непосредственного диалога (помним про важность разговора во взаимном описании своего «я») и, наконец, (4) продолжительность молчания аналитика. Все это провоцирует глубокое погружение в ностальгические лабиринты памяти и перенос на первых собеседников детства. Конечно же, чтобы пройти через это, пациент должен быть относительно здоров (то есть достаточно устойчив к подобным фрустрациям). Вместе с тем схема придает авторитет аналитику, который не может не влиять на контрперенос и, значит, вдвойне требует аналитической проницательности.

Для обсуждения проблем зрелого возраста Перл Кинг намеренно выбрала средний и старший возраст. В этот период, указала она, жизнь индивидуума в наибольшей степени соответствует стандартам времени: хронологическим, биологическим и психологическим. Эта троица довольно четко совпадает с нашими Ethos, Soma, Psyche: этос осуществляет проекцию своих ценностей на хронологическое время, сома управляет биологическим, а душа – проживанием времени. Для нас (всех, кто сопровождал нас в нашем исследовании с самого начала – с последней стадии жизни) особый интерес представляет описание, которое Перл Кинг дала обратному переносу у возрастных пациентов: «аналитик может восприниматься в переносе как любая значимая фигура из прошлого, иногда охватывающего временной период в пять поколений, и любая из таких фигур может быть обращена в свою противоположность, так что пациент ведет себя по отношению к аналитику так, как если бы эта фигура осуществляла его лечение» (1980). Кинг не забывает указать на сложный контрперенос, характерный для пожилых пациентов: «Аффекты, как позитивные, так и негативные, которые могут сопровождать такие феномены переноса, у пожилых пациентов часто проявляются весьма интенсивно и вызывают иногда у аналитика неприемлемые чувства в отношении его собственных родителей. Поэтому тем, кто занимается психоанализом таких пациентов, необходимо разобраться с собственными чувствами к родителям и принять здоровую, интегративную установку по отношению к этому этапу их жизни и их процессу старения» (р. 185). Кинг также высказывает предположение, о котором уже упоминалось, что стареющим пациентам часто бывает сложно согласиться с завершением лечения: это означает, что теперь они обязаны принять безжалостные законы времени и смириться с его властью.

Представляется, что на всех этапах жизни разные формы переноса пациентов, по-видимому, являются попыткой вовлечь аналитика как генеративное существо в повторение тех или иных жизненных кризисов с тем, чтобы восстановить когда-то прерванный диалог развития. Динамика такого клинического взаимодействия поколений не может быть полностью прояснена иначе, как путем изучения типичных переживаний контрпереноса психоаналитика по отношению к пациентам разного возраста. Процитирую самого себя: «Лишь оставаясь открытым к тому, каким предстает перед ним пациент, этапы его прошлого, находящие отражение в его собственном опыте и соответствующих этапах его жизни, психоаналитик может в полной мере постичь возрастные аспекты психоаналитического метода».

Я говорю об этом в заключение, поскольку мне кажется, что было бы интересно сравнить взаимовлияние переноса и контрпереноса между аналитиками и анализируемыми одного пола и возраста в различных культурных и исторических обстоятельствах. Фрейд совершил революционный шаг в психоанализе, сделав взаимную игру переносов центральным моментом терапевтической ситуации, создаваемой психоанализом, клиническим и прикладным, главным методом изучения возрастной и исторической относительности в человеческом опыте. Лишь такой анализ позволит понять, что же в нас является истинно человеческим.

Эти заключительные замечания о базовой психоаналитической ситуации есть не что иное, как иллюстрация к утверждению, высказанному в самом начале настоящего эссе, о том, что взгляд на нашу работу с точки зрения относительности (и взаимодополняемости) может ей сослужить лучшую службу, чем некоторые каузальные и количественные рамки, установленные теориями отцов-основателей психоанализа. В любом случае очевидно, что психосоциальные аспекты естественным образом переплетаются с возрастными и историческими, а в контексте клинических наблюдений пациентов разных возрастов в разных странах мира понимание этих взаимодействий поможет фиксировать развитие человеческих сил и базовых расстройств в меняющихся технологических и исторических обстоятельствах. Таким образом, клиническая работа, как и многие другие научные методы, позволяет держать руку на пульсе истории и способствует познанию человечеством самого себя.

Глава 5. Девятая стадия жизненного цикла

Введение

Когда мы составили таблицу, поместив в нее восемь стадий, стало очевидно, что, кроме даты появления младенца, которая точно известна, определить возраст для каждой стадии независимо от социальных критериев и давления невозможно.

В той же мере это относится и к возрасту старости, однако, чтобы сосредоточиться на кризисах и опыте, проживаемых в этот период, полезно все же выделить конкретные временные рамки. Старость, наступающая после 70 и 80 лет, приносит с собой новые потребности, переоценку ценностей, каждодневные трудности. Обсудить эти проблемы и трудности можно, лишь глубоко осмыслив характеристики девятой стадии. Но вначале посмотрим на финальные стадии жизненного цикла глазами людей восьмидесяти и девяноста лет.

Как бы мы ни заботились о своих телах, рано или поздно организм начинает слабеть и функционировать совсем не так, как в молодости. Несмотря на все усилия сохранить силу и держать свое тело, оно продолжает терять автономию. Отчаяние, характерное для восьмой стадии, хорошо знакомо и тем, кто проживает девятую, поскольку почти невозможно знать заранее, какие события и утраты тебе предстоят. С ограничением независимости и контроля ситуации падают самооценка и уверенность в своих силах. Надежда и доверие, которые когда-то служили опорой, теперь уже не так тверды, как раньше. Но, может быть, мудрость и состоит в том, чтобы встретить отчаяние с верой и должным смирением.

Когда я рассматриваю жизненный цикл, а я занимаюсь этим уже долгое время, я понимаю, что восемь его стадий чаще всего принято характеризовать в первую очередь синтоническим фактором и уже во вторую очередь – дистоническим элементом, например «доверие/недоверие», «автономия/стыд и сомнение» и т. п. Синтонический элемент обеспечивает рост и развитие, позволяет ставить цели, чувствовать самоуважение и принадлежность к элите. Синтонические качества удерживают нас на плаву каждый раз, когда жизнь выдвигает против нас дистонические элементы. Следует осознавать, однако, что обстоятельства могут превратить дистонические элементы в доминирующие. Старость неизбежно является именно таким обстоятельством. Поэтому, когда я писал главу «Девятая стадия», я поставил на первое место дистонический элемент; в первую очередь, чтобы подчеркнуть его исключительную важность и потенциал. В любом случае, важно помнить, что конфликт и напряжение есть источник роста, силы и целеустремленности.

Держа в уме или перед глазами схему, мы стадия за стадией проследим то, с какими синтоническими и дистоническими элементами и противоречиями сталкивается и с какими должен справиться пожилой индивидуум. Мы поймем, как негативный дистонический потенциал проявляется на девятой стадии, и отнесемся к нему со всем вниманием и серьезностью.

Базовое недоверие/доверие: надежда

Счастливы дети, явившиеся в этот мир со здоровой генетикой, любящими родителями и родителями родителей, которые с энтузиазмом отнесутся к своей роли и будут их бесконечно обожать. Мы должны признать тот факт, что ребенок не может выжить без базового доверия. Из этого следует, что каждое живое существо несет в себе это базовое доверие, а с ним, в той или иной степени, силу надежды. Базовое доверие – это подтверждение надежд, наша постоянная опора во всех испытаниях и жизненных невзгодах на этой земле. Понятно, что выжить без хотя бы малой толики защитного недоверия было бы сложно, однако последнее способно отравить нашу жизнь во всех ее проявлениях, лишить нас любви и настоящей близости.

Старшее поколение вынуждено не доверять своим собственным возможностям. Даже если ты здоров и имеешь крепкие мышцы, время берет свое и организм неизбежно слабеет. Даже простые ежедневные дела могут вызывать затруднения и стать поводом к конфликтам. Перед лицом непрерывного и усиливающегося распада, хронических или внезапно посыпавшихся унижений надежда может быстро уступить место отчаянию. Неудивительно, что старики чувствуют усталость и часто впадают депрессию. Между тем они же с готовностью принимают тот факт, что солнце вечером садится за горизонт, и приветствуют его по утрам. Пока есть свет – есть надежда, и кто знает, какой свет и какие откровения принесет нам однажды утро.

Стыд и сомнение/автономия: воля

Конечно же, каждый родитель помнит, как в возрасте двух лет или около того его ребенок, совсем еще малыш, вдруг начинал проявлять поразительное своеволие. Это возраст, когда ребенок готов твердо встать на ножки. Он всегда настроен на игру и в этом настойчив и самодостаточен. Он стремится делать и демонстрировать то, что умеет. Чем сильнее его воля, тем на большее он осмеливается. Ребенок растет так быстро и радостно, что родителям остается лишь удивляться и надеяться на успех. Но когда ребенок чувствует, что он переступает за границы своих возможностей и все выходит из-под контроля, случается обратный поворот к чувству небезопасности и отсутствию уверенности в себе и в конечном итоге вызывает в ребенке чувство стыда и сомнения в собственных способностях.

Похожие сомнения возвращаются к пожилым людям, поскольку они уже не доверяют своей способности самостоятельно справляться со своим телом и жизненным выбором. Воля слабеет, хотя она по-прежнему на страже безопасности и помогает избежать стыда за потерю самоконтроля. Пожилой человек хочет оставаться в целости и сохранности, но ничто не является для него вполне безопасным.

Автономия. Подумайте, что для вас значит и всегда значило, чтобы все шло по-вашему. Я подозреваю, что это стремление остается с нами до последнего вздоха. Когда ты молод, все, кто старше, сильнее и могущественнее тебя; теперь, когда ты стар, могущественнее те, кто моложе. Когда ты проявляешь дерзость и упрямство в отношении того, что делается для тебя или из-за тебя, то в дело вступают могущественные фигуры – доктора, адвокаты, твои собственные дети. Возможно, все они правы, но это делает тебя еще более строптивым. Стыд и сомнение противостоят десятилетиями взлелеянной автономии.

Вина/инициативность: целеустремленность

Инициатива – это всегда шаг в каком-либо новом направлении. Это может быть одинокое странствие или же такое, в котором захотят принять участие и другие люди. Инициатива – это смелость и решительность, но когда она проваливается, возникает сильное чувство опустошения. Инициативность подразумевает действие и энтузиазм, но когда все заканчивается, зачинщик часто остается один на один с чувством вины и неадекватности. Старики, которые были на первых ролях на предыдущих этапах своей жизни, теперь стараются избегать чувства вины, которое сопровождает чрезмерную инициативность. Когда в восемьдесят лет ты вспоминаешь свой былой энтузиазм, он зачастую представляется тебе чрезмерным и бессмысленным. Целеустремленность и энтузиазм уходят; тебе хватает забот, связанных с поддержанием неспешного, стабильного образа жизни. Чувство вины поднимает свою безобразную голову, когда пожилой человек берется за что-то, что представляется ему привлекательным и удовлетворительным – но только ему одному.

Чувство неполноценности/предприимчивость: компетентность

Предприимчивость и компетентность – те качества, которые так хорошо знакомы нам в нашей стране конкуренции, свободы и инноваций. В чем ты хорош, на что ты годишься, – первое, что человек должен продемонстрировать обществу. На это ориентировано обучение в наших школах, и нам редко удается сохранить или восстановить ощущение свободной игры, которое есть основа оригинального творчества. Мы привыкли к тому, что нас оценивают по уровню нашей компетенции. Владение письменной речью – отличный пример того, как оценивается компетентность. Какие бы потрясающие новые идеи или новые версии старых ни предлагал человек, без умения четко изложить их, письменно или устно, он, безусловно, будет выглядеть некомпетентным в глазах большинства. Действительно, все, что человек делает или пытается сделать, требует соответствия определенному стандарту, иначе оно не будет ни принято, ни понято. Необязательно быть оригинальным или изобретательным, но, чтобы преуспеть в нашем практичном обществе, нужно быть компетентным.

В старости уже почти не верится, насколько предприимчив ты был, когда тебе было чуть за сорок. Как ты гордился своей компетентностью, своей энергией! Все это ушло, и, возможно, это к лучшему, потому что у тебя уже нет сил, чтобы выдержать такой ритм жизни. Обстоятельства вынуждают принять свою неадекватность. Стареть и терять компетентность – это своеобразное поражение в правах. В этом возрасте мы превращаемся в старых несчастных детей.

Смешение ролей/идентичность: верность

Идентичность – это то, чем отмечен, отличен, представлен миру каждый из нас при появлении на свет, и то, что сразу должно быть подтверждено присвоением имени. Мальчик получает мужское имя, и точно так же имя девочки определяет ее как женщину. Существует некий набор имен, на которые мы откликаемся или которые, напротив, не признаем. Но самая большая проблема, с которой мы сталкиваемся, это то, что мы думаем о себе, кем мы являемся и что другие думают о нас – кто мы или кем мы пытаемся быть. Вопрос «кто я?» задает себе каждый из нас, и на него трудно найти нужный ответ.

Все мы играем роли, примеривая на себя те, которые мы хотели бы исполнять в реальной жизни – особенно это свойственно подростковому и юношескому возрасту. Тогда нам в этом помогают одежда и макияж, но в конце концов только подлинное осознание того, кто ты такой, позволяет твердо стоять на земле и гордо держать голову, четко понимая, где ты находишься, что из себя представляешь и за что борешься.

Сомнения по поводу своей экзистенциальной идентичности делают нас загадкой как для меня, так и для других людей – возможно, даже для большинства. Старея, вновь приобретаешь неуверенность в своем статусе и роли. Какими именами ты хочешь, чтобы тебя называли? Насколько независимым ты можешь оставаться? Кто ты такой, когда тебе восемьдесят пять лет или больше, по сравнению с тем, кем ты был сорок лет назад? Твоя роль становится неясной по сравнению с твердостью положения и целей прошлых лет. Ты находишься в полной растерянности, не понимая, какую роль и какое положение ты должен занимать в этом периоде своей жизни, когда прежние ценности внезапно потускнели и рассыпались.

Изоляция/интимность: любовь

Годы интимной близости и любви прекрасны, полны теплоты и света. Любить кого-то, находить себя в другом – это счастье и радость. Дети – богатство жизни. Огромное счастье и удовлетворение наблюдать за их ростом и развитием, за тем, как они встают на ноги и берут на себя ответственность за собственную жизнь. Не всем дается это счастье и благословение. Чувство изоляции и обездоленности знакомо тем, кто не реализовал себя на ранней стадии со столь богатым потенциалом.

Безусловно, стареющий человек может чувствовать себя очень одиноким и брошенным, если жизнь его не была богата событиями, о которых стоит помнить, наслаждаясь воспоминаниями. Если в пожилом возрасте невозможно вызвать такие воспоминания с помощью фотографий или интересных историй, то человек, возмещая их отсутствие, может обратиться к искусству, литературе, научной работе. Некоторые люди счастливы тем, что полностью посвящают себя работе, призванию или творчеству.

На девятой стадии жизни не все люди могут общаться с окружающими так, как они делали это раньше, – отношения могут быть омрачены новыми для них немощами и зависимостями. Возможно, им придется чаще самим инициировать контакты, поскольку другие чувствуют себя с ними неуверенно и некомфортно, не зная, как «разбить лед». Неловкость, проистекающая из непонимания более молодых того, как взаимодействовать с тем, кто «не такой, как остальные», лишает многих стариков возможности общения и близких отношений. К этой растерянности добавляется еще и то, что круг «других» или сжимается, или расширяется в зависимости от обстоятельств; во всяком случае, это будет периодически происходить.

Стагнация/генеративность: забота

Стадия генеративности – самый длительный период в нашей схеме, он охватывает тридцать и более лет жизни. В это время человек овладевает профессией, заводит свою семью, отдает все свое время и энергию здоровой и продуктивной жизни близких. Профессиональные и семейные отношения заставляют человека принимать на себя заботу о других вместе с широким кругом интересов, обязательств и других важных вещей. Когда все это гармонично связано, ваша жизнь полна благополучия и процветания. Словом, это чудесное время, когда чувствуешь себя в круговороте жизни, заботишься о других и ощущаешь заботу самых близких и родных людей. Чем жизнь напряженнее, тем реже она кажется скучной. Это сложно и требует полной отдачи, даже если все складывается хорошо, и почти неподъемно, если дела идут тяжело. Кроме того, человек может стать частью какого-нибудь сообщества и участвовать в его деятельности. Это может вызывать растерянность, но это никогда не бывает скучным.

Под конец этого сложного периода человек может пожелать снять этот груз ответственности. Однако в результате он неизбежно почувствует утрату мотивации, связанную с отрывом от большого мира и своей невостребованностью. В возрасте восьмидесяти-девяноста лет у человека меньше энергии, меньше способности к адаптации к внезапным переменам, которые вносят в его жизнь занятые заботами окружающие. В этом возрасте от человека больше не ждут генеративности, которая охватывала большую часть его активной жизни. Это освобождает старого человека от обязанности заботиться о других. Однако понимая, что в его помощи больше не нуждаются, человек может почувствовать свою бесполезность. Отсутствие стоящих перед ним задач ощущается им как стагнация. Конечно, кто-то может воспринять это как возможность передышки, но если генеративность, творчество, забота о других и участие в их заботах полностью уходят из жизни человека, то это может оказаться для него хуже, чем сама смерть.

Отчаяние и отвращение/цельность: мудрость

Давая наше финальное определение мудрости, мы настаиваем на том, что мудрость заключается в способности смотреть, видеть и запоминать, слушать, слышать и помнить. Цельность требует такта, контакта, ощущения. Для людей старшего возраста это серьезные вызовы. Всю жизнь человек учится быть тактичным, но как же легко потерять терпение и выйти из себя! Ведь для девяностолетнего человека проблемой становится найти потерянные очки. Слабое зрение и плохой слух часто мешают девяностолетнему человеку проявить свою зоркость и опытность, хотя прогресс в виде слуховых аппаратов и глазной хирургии и пришел ему на помощь.

Со временем в столкновениях синтонического и дистонического начинают побеждать дистонические элементы; на сцену выдвигается отчаяние. Отчаяние девятой стадии отражает иной опыт, чем тот, который переживался на восьмой стадии. Жизнь на восьмой стадии предполагает ретроспективную проверку прожитой жизни: сколько человек успел сделать, как хорошо он жил – и, напротив, сожаления о том, сколько возможностей упущено, увеличат степень отвращения и отчаяния, которое испытывает человек. Как напоминает нам Эрик [Эрик Х. Эриксон], «отчаяние выражает ощущение того, что времени осталось мало, слишком мало, чтобы попытаться начать новую жизнь и попробовать сделать все по-другому»[9].

В восемьдесят-девяносто лет и такое ретроспективное отчаяние уже может оказаться недоступной роскошью. Угасание физических и психических способностей, физическая дезинтеграция требуют почти полной сосредоточенности на осуществлении обыденнейших функций, достаточных для того, чтобы прожить день и следующий за ним, независимо от того, удовлетворен или не удовлетворен человек своей прошлой жизнью. Конечно же, отчаяние, возникающее в ответ на эти непосредственные и крайне актуальные задачи, зависит и от более ранних оценок себя и своего жизненного пути.

Старый человек в возрасте восьмидесяти-девяноста лет уже, вероятно, пережил множество утрат, потерял часть дальних, близких и дорогих сердцу связей – родителей, партнеров или даже детей. Он или она живет с этим горем, и к этому прибавляется знание о том, что дверь смерти открыта и путь до нее короток. Жизнь старого человека со всеми ее утратами и препятствиями требует очень крепкого основания, на которое он мог бы опереться. Благословением нашей жизни с самого ее начала является базовое доверие. Без него жизнь невозможна, благодаря ему мы держимся на плаву. Оно поддерживает нас и дарит надежду. Какими бы ни были источники базового доверия, каким бы суровым испытаниям ни подвергалась надежда, она никогда не оставляет нас до конца. Невозможно представить себе жизнь без надежды. Пока ты чувствуешь дыхание жизни, испытываешь надежду на свет и милосердие, у тебя остается причина жить дальше.

Я убеждена в том, что, приняв условия, которые диктуют дистонические элементы проживания девятой стадии жизни, пожилые люди могут успешно пройти по дороге геротрансцендентности.

Эрик постоянно подчеркивал, что индивидуальный жизненный цикл не может быть адекватно понят в отрыве от социального контекста, в котором он совершается. Индивидуум и общество неразрывно связаны друг с другом, находятся в динамическом взаимодействии и постоянном взаимообмене. Эрик пишет: «Не имея культурно-значимого идеала старости, наша цивилизация не имеет представления в представлении о жизни в целом». В результате наше общество не знает, как интегрировать стариков в свои базовые паттерны и конвенции, в функционирование своей жизни. Не будучи включенными в них, пожилые люди подвергаются остракизму, забвению, изоляции; их больше не воспринимают как носителей мудрости, а смотрят на них как на воплощение стыда. Признав, что трудности девятой стадии жизни – источник и результат пренебрежения к ней общества, давайте обратимся к более подробному анализу взаимодействия между стариками и обществом, в котором они живут.

Глава 6. Старость и общество

Одно из самых прекрасных переживаний, которые могут случиться в жизни пожилых людей, – это искренние беседы с внуками. Одним солнечным днем мы с Кристофером собирали ежевику в Кейпе и были очень горды тем, что мы делаем такое важное дело. Он дотягивался только до нижних веток, а я занималась верхними. Ни одна ягодка не спряталась от нас, и мы доверху наполнили свои корзинки. Через некоторое время мне понадобилось передохнуть. Внук в отдыхе не нуждался и продолжил собирать ягоды, но через минуту он тоже остановился и констатировал факт. «Бабуля, – сказал он, – ты старая, а я новенький». Не поспоришь.

В нашей стране, как мы все знаем, бесполезные старые вещи просто выбрасывают. Не так давно появилась идея переработки, которая позволяет на некоторое время продлить службу старых вещей и не загрязнять чрезмерно землю. Конечно, стариков не свозят на свалку, но определенно делается недостаточно, чтобы продлить срок их активной жизни. Что, если бы мы могли сделать больше для их зрения и слуха – больше профилактики, больше очков, слуховых аппаратов, более крупный шрифт в журналах, газетах, книгах? Для поддержания здоровья и подвижности медики рекомендуют физическую активность, по меньшей мере регулярные прогулки. Но далеко не во всех городах есть улицы и тротуары, по которым старики могут передвигаться медленно и безопасно. Видели ли вы в нашей стране город, где есть скамейки, на которые может присесть, перевести дух или просто расслабиться пожилой человек, отправившийся за покупками с сумкой или тележкой? По мере того как моя жизнь перетекла в стадию, которую неправильно назвали восьмой и последней, я начала анализировать свой опыт и обнаружила неожиданные вещи. Отношение к старшему поколению в нашем обществе совершенно обескураживающее. То, что предлагают ему, – второе детство, лишенное радости и игры. В то время как исторические, антропологические и религиозные документы свидетельствуют о том, что в прошлые века к старым людям относились с почтением, а порой и благоговением, наш век часто смотрит на них с насмешкой, презрением, а иногда даже с отвращением. Часто помощь, которая им предлагается, чрезмерна, и это ранит их гордость, лишает уважения. Если человек не может подняться по ступеням или не может быстро ходить, это приравнивается к утрате способности к мышлению или потере памяти. И часто бывает проще смириться с этим вердиктом, чем опровергать его. Глухие и слепые люди нашли несколько способов справляться с физическими недостатками и сохранять свое человеческое право жить самостоятельно, в своем собственном темпе и руководствуясь своими собственными чувствами и правилами. Они смогли правильно распорядиться той помощью, которую им оказывают замечательные институции, занимающиеся их поддержкой.

Предположим, что вы осознали, что познание себя есть истинная мудрость, открывающая ваши глаза и уши. Могут ли эти знания сами по себе подготовить вас к последнему пути по направлению к смертной черте? Что делает наше общество, чтобы облегчить переход, совершаемый на последние стадии жизненного цикла, и самому адаптироваться к присутствию стариков? Население стареет, людей в возрасте старше восьмидесяти лет стало так много, как никогда; медицина добивается больших успехов в увеличении продолжительности жизни. И при всем этом нет и не предвидится никакой программы, позволяющей включить стариков в жизнь общества и создать для них необходимые условия.

Когда в этой стране и особенно в наших перенаселенных городах мы начали думать о том, как поддержать наших стариков и как позаботиться о них, мы сделали огромный шаг вперед. Часто пожилые люди нуждаются в круглосуточной заботе. В городах построено множество центров их пребывания, но в городах шумно и многолюдно, воздух в них загрязнен. Были предприняты усилия по поиску мест для проживания пожилых людей в пригородах, и вскоре оказалось, что земля там имеется в изобилии, она дешевле и пригодна для подобной застройки. Многие такие центры расположены в окружении прекрасной природы; в них предусмотрены разнообразные занятия, превосходная система ухода и помощи пожилым. Среди зелени и озер разбиты дорожки для коротких прогулок постояльцев. Эти дома для пожилых и престарелых спланированы для того, чтобы удовлетворять все их потребности, и не подлежат никакой критике, за исключением того, что стоимость проживания в них слишком высока для большинства людей.

Однако мы можем сказать, что чем больше такой центр, тем более специализирован и изолирован его персонал. Многие его представители вынуждены дежурить ночами. Отпуска и переутомление часто приводят к существенной текучке кадров, а новых сотрудников приходится подолгу обучать. Поскольку большинство персонала проживает вне таких центров, парковки вокруг них заполнены машинами. Грузовики везут еду и напитки, офисное оборудование, одежду, развлечения. Парикмахеры, дантисты, массажисты, мастера маникюра и педикюра приходят по расписанию. Приезжают и уезжают повара, уборщики, обслуживающий персонал, всегда готовый принять новых «заключенных» и гостей. В этом смысле центр похож на огромный отель. Разработана культурная программа, курируемая директором или специальным комитетом. Соблюдается религиозный календарь, например шабат. Вероятно, у «заключенных» есть возможность выразить свои предпочтения и пожелания относительно развлечений: очень популярна игра в бинго. Разнообразие занятий, качество заботы, время, потраченное на достижение таких результатов, – все эти достижения замечательны и в целом достойны всяческой похвалы.

И конечно же, надо сказать о самих старых людях, для кого, собственно, все это и устроено, об их докторах и медсестрах. Многие старики ограничены в движении, требуют присмотра, иногда совершенно беспомощны. Им нужны инвалидные кресла, ходунки, трости, некоторые из них страдают недержанием, у других – нарушения пищеварения, у кого-то проблемы, связанные с давними переломами костей.

В лучшем случае в таких местах возникают хрупкие сообщества. Но взаимоотношение внутри него и его функционирование постоянно находится под угрозой сбоя механизма обслуживания и смены составов служащих и обслуживаемых.

Что-то неправильное есть во всем этом. Неужели обязательно нужно высылать наших стариков «из этого мира» куда-то далеко, чтобы обеспечить их комфорт и физическую заботу? Рано или поздно каждый пройдет свой путь старости со всеми его радостями и печалями. Но разве мы сможем научиться тому, как подготовиться к завершению жизни, неизбежному для всякого, если стариков не будет среди нас? Одним из решений этой проблемы – возможно, это лишь мечта – могут быть городские парки – красивые, ухоженные парки, открытые и доступные для всех. Посреди таких парков можно устраивать резиденции для старшего поколения. Они смогут неспешно гулять по парку или передвигаться в колясках, окруженные родственниками и близкими друзьями, которые смогут навещать их и беседовать с ними, сидя на террасах и в беседках. Мы сможем разговаривать с ними, слушать их истории, учиться у них тому, чему они еще могут научить нас.

Допустим, что мы преодолели восьмую стадию с большими и малыми потерями, с нами уже нет многих друзей и родных. Физические силы и возможности медленно, но верно покидают нас. Большинство из нас никогда не жило в непосредственном контакте с девяностолетними друзьями и родственниками, так что мы не можем разделить с ними их опыт и не знаем, какова, собственно, жизнь на девятой стадии. Как же мы можем планировать или представить себе это неизвестное будущее, наполнить его по возможности событиями, смыслом, впечатлениями, сделать его настолько богатым, значимым, увлекательным и вдохновляющим, насколько это возможно? Чьи истории старения помогут нам на этом пути? Может быть, девяностолетним следует встречаться, чтобы обмениваться этим новым опытом своей жизни и вместе строить приятные краткосрочные планы.

Они могли бы поделиться ощущением некоторого преимущества и удовлетворения от ощущения свободы, дать ослабнуть связи с миром молодежи и стать не такой привлекательной.

В странах Южной Европы я наблюдала за стариками, которые сидят на скамейках в тени деревьев возле своих домов, курят папиросы, беседуют между собой, обмениваются шутками, смотрят, как мимо проходят люди. Женщины остаются в домах, может быть, даже сплетничают между собой; они говорят на своем женском языке, хотя наверняка и у мужчин, и у женщин для всего найдется острое словцо. Рассказывают, что в Китае, Индии, на Тибете мудрые старцы селятся в пещерах, питаясь только тем, что им принесут в дар молодые почитатели и ученики. Одиночество не страшит их, а посещения молодежи вдохновляют, дают силы, делают жизнь осмысленной.

На наших арктических широтах также сформировались соответствующие модели. Когда эскимосы переезжают всем племенем на большие расстояния в поисках лучшего места для охоты и рыболовства, они снаряжают собачьи упряжки едой и всем, что может понадобиться племени. Никакие остановки невозможны из-за жестокого мороза. Если старик, путешествующий наравне со всеми, не в состоянии угнаться за остальными, изо льда сооружается иглу, в котором может поместиться только один человек. Там и оставляют его или ее. Человек понимает этот сценарий и осознает, что это может стать его концом, и, возможно, даже желает этого. Замерзнуть до смерти для него – это лучше, чем задержать все сообщество и подвергнуть его опасности. Нет сомнений, что люди в этих широтах на протяжении всей своей жизни готовятся к такому сценарию. В тех сообществах, где это осознанная необходимость, старшее поколение чествуют и почитают. Все члены сообщества могут принять участие в чествовании этого события и самого старца.

В нашей же культуре, возможно из-за недостатка веры и доверия, сообщество не способно чествовать достойный и почетный уход. У нас не находится слов, жестов, песен, стихов, чтобы сопроводить это последнее прости, хотя, кажется, всем знакомы такие строки:

Тебе придется пересечь эту одинокую равнину.

Тебе придется пересечь ее в одиночку.

Никто не пересечет ее за тебя.

Тебе придется пересечь ее в одиночку.

Неужели наша участь – скука и страх? А как же животные и все разумные существа – которые умерли, когда умирали мы? Почему же не разделить эту равнину, которую мы неизбежно должны перейти, бегающим, ползающим, летающим, танцующим, вздыхающим, смеющимся, ревущим, поющим, бесстрашным и любопытным, свободным и уходящим?

В этом году я имела возможность наблюдать за пожилыми людьми, которые оказались не в состоянии справиться с обычной жизнью в домашних условиях. Им потребовались особый уход и помощь специального учреждения. Я видела, с каким трудом им дается ходьба даже с тростью и ходунками, как тяжело им стоять, насколько неудобно сидеть. Энергия и гармония покинули их тела. Особую опасность представляют для них падения, которые не только влекут за собой травмы, но и деморализуют самим своим фактом.

Не перестаешь удивляться, как они справляются со всем этим – это предостережение тем, кто моложе, кто еще преодолевает жизненные испытания и треволнения с легкостью. Где в этой ограниченности и монотонности обыденной жизни этим смирившимся «пенсионерам» найти силы и стимулы для обновления, где обрести радость и пищу для души и чувств, необходимых им для выживания? В красоте природы и смене времен года, в больших и малых делах – в том, что бесконечно нас удивляет и вдохновляет. В искусстве есть все, чтобы сделать это: красота, гармония, которые вызывают отклик всех наших чувств, это то, на что можно положиться, что можно призвать на помощь, во что погрузиться. Религиозные сообщества предлагают и поддерживают постоянную поддержку своим членам и всем нуждающимся, кто обращается к ним за помощью. Семьи делают все, что в их силах, чтобы оказывать поддержку, представляют всю возможную помощь и дают тепло. Тогда, когда расстояние делает это невозможным, на просьбу о помощи одиноких людей действенно откликаются такие организации, как хосписы.

Мы можем спросить, какой же особый подход нужен в отношениях с пожилыми людьми? Как мы можем проявить еще больше милосердия, такта и проницательности?

В каком-то смысле все мы знаем ответ на эти вопросы, даже не вполне понимая его смысла. Когда мы сталкиваемся с какой-то действительно серьезной проблемой, мы часто «отдаемся в руки» кого-то более знающего, чем мы сами. Безусловно, это то, что воплощает в себе идеальное медицинское учреждение: заботливые, умелые, талантливые руки, специальная подготовка, огромные опыт общения с теми, кто ограничен в способах выражения своих потребностей. «Заботливые руки» – выражение, как никакое другое, передающее важность и суть помощи таким пациентам. Сознательное использование телесных практик сделало бы нашу заботу о комфорте тех, кто чувствует себя изолированными и, возможно, оставленными всеми, более осмысленной. Тепло рук способно передавать живые чувства, и я убеждена в том, что если у пенсионеров была бы возможность регулярно, если не ежедневно, пользоваться услугами массажиста, то это оказывало бы на них благотворное, освежающее и расслабляющее действие. Прикосновения могут быть разными: это могут быть гигиенические процедуры и медицинский уход (смена белья, приподнимание, кормление), а может быть человеческая коммуникация, то есть средство взаимодействия (например, растирание спины и плеч, поддержка головы). Даже гигиенические процедуры можно проводить так, чтобы пациенты чувствовали, что с ними обращаются как с людьми, а не как с объектами, требующими мытья и транспортировки.

Глава 7. Геротрансцендентность

В дискуссиях о том, как люди в преклонном возрасте сталкиваются с проблемой разрушения собственного организма и его функций, гериатры стали использовать слово «трансцендентность» для описания состояния, возникающего и сохраняющегося у некоторых старых людей. Для начала позволю себе процитировать данное Ларсом Томстамом и его коллегами в Университете Упсалы, Швеция, определение этого слова:

«Исходя из наших собственных исследований, а также опираясь на теории и наблюдения других ученых <…>, мы выдвигаем следующее предположение: старение человека, сам процесс перехода в возраст старости подразумевает существование общей тенденции к развитию геротрансцендентности. Говоря проще, геротрансцендентность есть смещение метаперспективы с материалистической и рациональной в сторону космического и трансцендентного, за которым следует, как правило, повышение удовлетворенностью жизнью. В зависимости от того, какое определение дано религии, теория геротрансцендентности может рассматриваться или не рассматриваться как теория религиозного развития. Наблюдая за терминальными пациентами, Нистром и Андерссон-Сегестен (1990) зафиксировали состояние душевного спокойствия у некоторых пациентов. Это состояние во многом близко нашей концепции геротрансцендентности. При этом корреляции между этим состоянием и религиозной верой пациента или выполняемыми им религиозными практиками выявлено не было. Пациенты достигали или не достигали состояния умиротворения независимо от этого… Аналогично теории процесса индивидуализации у Юнга, геротрансцендентность – это финальная стадия естественного процесса, ведущего к зрелости и мудрости. Она определяет состояние, несколько отличное от нормального состояния середины жизни и которое геронтологи обычно проецируют на возраст старости. Согласно этой теории, геротрансцендентный индивидуум переживает новое чувство космического единения с духом Вселенной, переосмысляет время, пространство, жизнь и смерть, а также самого себя. Такой индивидуум может также испытывать снижение интереса к материальным вещам и большую потребность в уединенной «медитации»[10].

Далее Томстам и его коллеги, опираясь на теорию дзен-буддизма, используют разнообразные комментарии геронтологов и специалистов из других областей. В приведенной выше цитате сказано, что именно испытывает трансцендентный индивидуум. Прежде всего это:

1. «Новое чувство космического единения с духом Вселенной»: в связи с этой цитатой я отсылаю читателя к книге Льюиса Томаса «Жизнь клетки».

2. Для каждого девяностолетнего индивидуума время ограничено настоящим моментом, следующей неделей – за этими пределами перспективы туманны.

3. Пространство медленно сокращается до радиуса физических возможностей человека.

4. Смерть становится синтонической единицей, как для всех живых существ.

5. Ощущение собственного «я» расширяется и начинает включать в себя все более широкий круг человеческих связей.

«Трансцендентность» – слово, которое не вошло в широкий контекст из-за сакрального оттенка. Однако согласно словарю «to transcend» означает лишь «выходить за пределы, превосходить, преодолевать» – но также «выходить за пределы Вселенной и времени». Понятие «трансцендентность» укоренилось в религиозной сфере, и эта принадлежность к «святой земле» защищала его от упоминания всуе. То, что оно присутствует во всех религиях, неудивительно, поскольку оно охватывает область, превосходящую человеческое знание, но выражает надежды и ожидания всех истинно верующих.

Историки прежних эпох свидетельствуют о том, что на Востоке стариков почитали за их здравый смысл и тяжкий труд. Мудрыми старцами восхищались за то, что они были способны удалиться от суеты общественной жизни и доживать свой век в пустыне или горах. Возможно такое уединение и было одиноким, но такой образ жизни позволял им сохранить самоуважение, кроме того, о многих из них заботились соплеменники, что давало им возможность жить «на пенсии» многие годы. Мне говорили, что даже религиозные лидеры в разных регионах мира с возрастом отказываются от физического участия в напряженных религиозных церемониях в монастырях и религиозных собраниях.

Может быть, лишь в одиночестве и уединении очень старые люди могут осмыслить по-настоящему свое бытие. В конце концов, как еще можно принять те изменения, которые время оставляет на душе и теле. Гонка, конкуренция, – все это остается далеко позади, и с ними покончено; освобождение от связанного с ними напряжения – обязательное условие старости. Некоторые принимают его раньше, другие – поздно или слишком поздно.

Такой вариант «ухода», при котором человек сознательно отказывается от активной вовлеченности в ежедневную деятельность, необязательно означает недостаток живого участия – Эрик говорит о «глубоко сочувствующей невовлеченности». Это парадоксальное состояние представляется проявлением трансцендентного качества, сдвигом в сторону от материалистического и рационалистического взгляда. Однако в том случае, когда отход от дел и уединение мотивированы презрением к жизни и другим людям, такое состояние души не даст человеку испытать умиротворение и трансцендентность.

Счастливы те, чье удаление от суеты и дел – их собственный и сознательный выбор. Многие пожилые люди принуждаемы к нему физическим разрушением всех систем организма: зрения, слуха, зубов, костей – что неизбежно приводит к сокращению контактов с другими людьми и внешним миром. Во многом круг контактов сжимается из-за недостатка эмоционального и психологического отклика, который человек не находит в окружающих. Безусловно, это часто усугубляется позицией общества, которое определяет для стариков место, в котором их практически не видно и не слышно. Различия между людьми, совершившими сознательный или вынужденный отход от дел, можно наблюдать у пациентов домов престарелых. При утрате физических способностей естественным образом меняется настрой пациента; существенное улучшение в физическом состоянии может также вернуть человека к активной деятельности. Состояние трансцендентности при вынужденном удалении от дел менее вероятно, но в принципе возможно.

В возрасте старости, пытаясь обрести социально-эффективное чувство своего «я», мы проходим испытание соответствием возрасту. Мы все ждем прекрасного момента в будущем, который избавит нас от груза настоящего. Нормальная социетальная модель старости – отпускать, а не искать новой жизни и новых ролей, свое новое «я». Отрицание старости фальшиво, оно тормозит нормальный ход жизни. Но каким должно быть нормальное психическое развитие в период от зрелости до смерти? Хватает ли нам мужества пройти через старение без иллюзий? Казаться моложе и выглядеть моложе – все это игра. Почему нас не привлекает мудрость смирения, бесконечного и обладающего поразительной силой? Столь настойчивые в совершенствовании и достижении целей, мы избегаем наполнять любовью наше творчество и жизнь духа.

Мы призваны становиться все более и более человечными, искать свободу за пределами положенного нам мира и находить в этом удовлетворение. В начале нашей жизни мы то, что нам дано; в середине жизни, когда мы, наконец, встаем на ноги, мы учимся отдавать – чтобы, покинув этот мир, могли сохранить частичку себя в тех, кому отдали, и в конце ее становимся тем, что отдано нами. С этой точки зрения смерть может стать нашим прощальным даром. Об этом говорит наша вера, но разве, проживая жизнь, мы не создаем нечто, что также может быть привнесено в тот источник, из которого мы возникли? Флорида Максвелл напомнила нам, что наш долг состоит в том, чтобы понять, кто мы такие, утвердиться в этом осознании и придать ему высшее качество. Все усилия нашей жизни должны быть направлены на то, чтобы вернуть то, что нам дано, в источник того, что дано.

Очень часто, применяя термин «геротрансцендентность», геронтологи не уточняют, что они под ним подразумевают. Они не принимают во внимание все те возможности, которые остаются у старых людей, не анализируют с достаточной глубиной те новые позитивные духовные дары, которые им преподносит это состояние. Возможно, сами геронтологи слишком молоды для таких выводов. Я же, находясь в довольно преклонном возрасте, хочу найти слова, которые бы придавали нематериальное универсальное звучание живым элементам поведения. С огромным удовлетворением я обнаружила, что слово «трансцендентность» оживает при переходе в «трансцендентальность», соединяющую душу и тело, заставляющую подняться над дистоническими конфликтующими аспектами нашего земного бытия, которые давят на нас тяжелым грузом и отвлекают от истинного роста и высшего блага.

Достигнуть геротрансцендентальности означает расти, преодолевать, выходить за пределы своего человеческого опыта и данного нам времени. Это означает оставить после себя все свои человеческие знания и весь свой опыт. Но достижимо ли это? Я могу сказать только, что дорогу осилит идущий. Трансцендентность не сводится исключительно к опыту ухода и отказа. Касаясь друг друга, мы устанавливаем контакт не только между собой, но и контакт со всей планетой. Трансцендентальность может означать обретение утраченного умения играть, действовать, радоваться, петь, а самое главное – способность подняться над страхом смерти, выйти за его пределы. Это прыжок в неизвестность, требующий полного доверия, честного и последовательного смирения.

Это чудесные слова, обозначающие наше участие в процессе. Трансцендентальность – это живое искусство, музыка, которая звучит во мне и заставляет меня петь, и я радуюсь истине, которая с музыкой вливается в мою душу. Вот почему описать это состояние так тяжело – для этого нужен язык искусств; ничто другое не проникает так глубоко и весомо в наши души и сердца. Великий танец жизни заставляет жить и действовать каждую клеточку наших тел, наш разум и дух. Меня глубоко трогает эта мысль, потому что я старею и дряхлею, но с ней передо мной открываются несметные богатства, которые наполняют меня легкостью и освещают красоту вокруг меня. Издалека меня улыбкой приветствует Китс:

Красота есть истина, истина есть красота;

вот все, что мы знаем и что мы должны знать.

Старение – огромная привилегия… Стареть – значит бросать взгляд на всю свою прошлую жизнь, проживать ее облегченный вариант в воспоминаниях. С годами мы все больше погружаемся в них; места и события становятся все более реальными и настоящими. Давние события и переживания представляются поразительно близкими, возможность оживлять их в памяти – удивительно привлекательной. Разум и душа обращены в прошлое, и, чтобы охватить его взглядом, нужно взобраться на вершину. Тропинка, которая ведет туда, где мы можем приветствовать восход и заход солнца, узка и усыпана камнями и сором, но каждый шаг вверх вознаграждает нас и заставляет подниматься все выше и выше. И с каждым шагом ширится картина, распростертая под сводом небес и танцем облаков.

Однако дорога в гору требует напряжения физических сил, тем более нужно учитывать груз, который несешь на плечах. Приходится заботиться о том, чтобы телесная машинерия функционировала как нужно, несмотря на возраст и изношенность оригинальной модели. На девятой стадии жизни следует облегчить груз и отказаться от тех вещей, которые требуют твоего контроля и заботы. Если вы надеетесь взобраться на гору, независимо от того, манит вас медитативный отдых или нет, ваше путешествие должно быть легким и свободным. Для достижения этого требуется тренироваться в течение всей жизни. Так легко обвинять местность, свет, ветер в неудачах и в том, что мы отступили назад. Источник света нужен, потому что весь путь и каждый день уже слишком коротки. Песня радует в сумерках. В темноте приходят освобождение и сны о близких, родных и горячо любимых.

И ты держишь курс на восходящее солнце, стараешься не поскользнуться на камнях и сдерживаешь дыхание, чтобы не задохнуться на ходу. Приходится идти медленнее, спрашивая себя, готов ли ты идти дальше или сдаться. Чтобы дойти до цели, нужны воля и самообладание, которые должны победить в вечной борьбе синтонических и дистонических импульсов, желания продолжить или сдаться. Вам бросают вызов и испытывают. Залог победы – это сосредоточенность и контроль напряженных сил. Каждый шаг – это испытание синтонного суверенитета и силы воли.

Библиография

Benedek, T. Parenthood as a developmental phase. Journal of the American Psychoanalytic Association 7 (1959): 389–417.

Blos, P. The second individuation process of adolescence. The Psychoanalytic Study of the Child 22 (1967): 162–86.

The life cycle as indicated by the nature of the transference in the psychoanalysis of adolescents. International Journal of Psycho-Analysis 61 (1980): 145–50.

Collingwood, R.G. The Idea of History. New York: Oxford University Press, 1956.

Einstein, A. Ideas and Opinions. New York: Crown Publishers, 1954.

Erikson, E.H. Bilderbücher. Zeitschrift für Psychoanalytische Paedagogik 5 (1931): 417–45.

Configurations in play – clincal notes. Psychoanalytic Quarterly 6 (1937): 139–214.

Freud’s. The Origins of Psychoanalysis. International Journal of Psycho-Analysis 36 (1955): 1–15.

Young Man Luther: A Study in Psychoanalysis and History. New York: W.W. Norton, 1958.

Identity and the Life Cycle. New York: W.W. Norton. 1980.

Childhood and Society. New York: W.W. Norton, 1951; revised 1963.

Insight and Responsibility. New York: W.W. Norton, 1964.

Gandhi’s Trutb. New York: W.W. Norton, 1969.

Dimmsions of a New Identity: The 1973 Jefferson Lectures. New York: W.W. Norton, 1974.

Toys and Reasons: Stages in the Ritualization of Experience. New York: W.W. Norton, 1977.

Life History and the Historical Moment. New York: W.W. Norton, 1978.

Elements of a psychoanalytic theory of psychosocial development. In: The Course of Life, Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Persononality Developmentt, edited by S.I. Greenspan and G.H. Pollack. Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1980(a).

Psychoanalytic reflections on Einstein’s Centenary. In: Einstein and Humanism. New York: Aspen Institute for Humanistic Studies, 1980(b).

On the generational cycle: an address. International Journal of Psycho-Analysis. 61 (1980)): 213–22.

The Galilean sayings and the sense of ‘I’. Yale ReviewSpring (1981): 321–62.

Erikson, J.M. Eye to eye. In: The Man-Made Object, edited by G. Kepes. New York: Braziller, 1966.

(with Erik H. Erikson) «Growth and crises of the ‘healthy personality’». In: Symposium on the Healthy Personality, edited by M. Senn. New York: Josiah Macy Foundation, 1950.

Activity – Recovery – Growth, The Communal Role of Planned Activity. New York: W.W. Norton, 1976.

Erikson, K.T. Wayward Puritans. New York: Wiley, 1966.

Freud, A. The concept of development lines. The Psychoanalytic Study of the Child 18: 245–65, 1963.

Normality and Pathology in Childhood: Assessments of Development. New York: International Universities Press, 1965.

The Ego and the Mechanisms of Defense (1936). New York: International Universities Press, 1966.

Child analysis as the study of mental growth (normal and abnormal). In: The Course of Life: Psychoanalytic Contributions Toward UnderstandingPersonality Development, vol. I, Infancy and Early Childhood, edited by S.I. Greenspan and G.H. Pollack. Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1980.

Freud, S. On narcissism: An introduction (1914). Standard Edition, 14: 67–102. London: Hogarth Press; New York: W.W. Norton, 1957.

The Origins of Psychoanalysis. Letters to Wilhelm Fliess, Drafts and Notes: 1887–1902. Edited by Bonaparte. M.: Freud, A.: and Kris, E. London: Imago, 1954. New York: Basic Books, 1954.

Group psychology and the analysis of the ego (1921). Standard Edition, 18: 69–143. London: Hogarth Press; New York, W.W. Norton, 1955.

The ego and the id (1923). Standard Edition, 19:12–66. London: Hogarth Press; New York: W.W. Norton, 1961.

Civilization and its discontents (1930 [1929]). Standard Edition, 21: 59–145. London: Hogarth Press; New York: W.W. Norton, 1961.

New introductory lectures on psycho-analysis (1933). Standard Edition, 22: 7–182. London: Hogarth Press; New York: W.W. Norton, 1964.

Greenspan, S.I. «An integrated approach to intelligence and adaptation: A synthesis of psychoanalytic and Piagetian developmental psychology». Psychological Issues. Vols. 3 and 4. New York: International Universities Press, 1979.

Greenspan, S.I. and Pollock, G.H., eds. The Course of Life: Psychoanalytic Contributions Toward Understanding Personality Development. Vol. I: Infancy and Early Childhood. Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1980.

Hartmann. H. Ego Psychology and the Problem of Adaptation (1939). Translated by David Rapaport. New York: International Universities Press, 1958.

Notes on the reality principle. The Psychoanalytic Study of the Child II (1956): 31–53.

On rational and irrational actions. Psychoanalysis and the Social Sciences. Vol. 1. New York: International Universities Press. 1947.

Huxley, J. From An Antique Land: Ancient and Modern in the Middle East. New York: Harper and Row, 1966.

James. W. The Letters of William James. Edited by H. James. Boston: Atlantic Monthly Press. 1920.

Jones. E. The Life and Work of Sigmund Freud. London: Hogarth Press, 1953; New York: Basic Books, 1953.

Kakar. S. The Inner World: A Psychoanalytic Study of Hindu Childhood and Society. New Delhi and New York: Oxford University Press. 1977.

King, P. The life cycle as indicated by the nature of the transference in the psychoanalysis of the middle-aged and elderly. International Journal of Psycho-Analysis 61 (1980): 153–59.

Knox, B. Oedipus at Thebes. New York: W.W. Norton. 1957.

Lifton, R.J. History and Human Survival. New York: Random House. 1970.

Loewenstein. R.M.; Newman, L.M.; Schur, M.; and Solnit, A., eds. Psychoanalysis. A General Psychology. New York: International Universities Press, 1966.

Lorenz, K. Ritualization in the psychosocial evolution of human culture. In: Sir Julian Huxley. ed. Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B, no. 172, vol. 251. 1966.

Die Ruckseite des Spiegels. Munich: R. Piper & Co., 1973.

Neubauer. P.B. The life cycle as indicated by the nature of the transference in the psychoanalysis of children. International Journal of Psycho-Analysis 61 (1980): 137–43.

Piaget, J. The general problems of the psychobiological development of the child. In Discussions on Child Dtveklpmmt. Vol. IV, edited by Tanner, Jr., and B. Inhelder. p. 3–27. New York. International Universities Press. 1960.

Spitz. R.A. Life and the dialogue. In Counterpoint: Libidinal Object and Subject. edited by H.S. Gaskill. New York: International Universities Press. 1963.

Stockard. C.H. The Physical Basis of Personality. New York: W.W. Norton. 1931.

Tucker. R.C. Philosophy and Myth in Karl Marx. London & New York: Cambridge University Press, 1961.

Примечания

1

Шекспир Уильям. Как вам это понравится. Акт 2, сцена 7 / Пер. Т. Щепкиной-Куперник // Шекспир У. Полное собрание сочинений в 8 т. Т. 5. – М.: Государственное изд-во «Искусство», 1959. – С. 47–48.

2

The Life Cycle Completed, p.9.

3

Diane Wolkstein and Samuel Noah Кramer, Innana, Queen of Неаven and Earth (New York: Harper &. Row, 1983, рр. 155–56).

4

Работа над эссе получила частичную финансовую поддержку по гранту Медицинского фонда Мориса Фалька, Питтсбург, Пенсильвания.

5

При том что, в принципе, я верю в такой эволюционный потенциал и необходимость учитывать этот фактор, но я должен признать то, что его представление в таблице модусов и зон (Erikson, 1963) может вводить в заблуждение его конфигурационным упрощением.

6

Термин «другой» заимствован из писем Фрейда к Флиссу, в которых Фрейд признается, что ищет «Другого» («der Andere») в своем корреспонденте (Freud 1887–1902). (См. также Erikson, 1955.)

7

Слово «псевдо» в своем естественнонаучном значении не означает «умышленно ложный». Скорее оно предполагает претенциозную, общечеловеческую тенденцию к созданию более или менее игровых форм, придающих собственному виду яркий уникальный характер, запечатленный в истории и в мире, – при этом эта потенциально творческая тенденция может доходить до опаснейших крайностей.

8

Эйнштейн сказал однажды, что «понять телесный объект» значит приписать ему время. К этому он прибавляет: «тот факт, который проживается миром чувств, есть обман, мираж» (1954).

9

Childhood and Society, p. 269.

10

Тomstam L., «Gerotranscendence: А Theoretical and Empirical Exploration,» in L.Е. Thomas and S.А. Eisenhandler, eds. Aging and the Religious Dimension (Westport, Conn.: Greenwood Publishing Group, 1993).

Content

Эрик Эриксон, Джоан Эриксон
Полный цикл жизни

Предисловие к расширенной версии

Восьмая стадия

Предисловие к первому изданию

Глава 1. Введение

Историческое замечание по поводу «внешнего мира»

Глава 2. Психосексуальность и возрастной цикл

Эпигенез и прегенитальность

Модус органа и постуральная и социальная модальность Прегенитальный модус

Постуральные модальности

Ритуализация

Глава 3. Основные стадии психосоциального развития

Об использованных терминах и таблицах

Последняя стадия

Связь времен – зрелость

Подростковый возраст и школьный возраст

Дошкольные годы

Глава 4. Эго и этос

Заключительные заметки Защита эго и социальная адаптация

Я и мы

Троичная реальность

Этос и этика

Исторический релятивизм в психоанализе

Глава 5. Девятая стадия жизненного цикла

Введение

Базовое недоверие/доверие: надежда

Стыд и сомнение/автономия: воля

Вина/инициативность: целеустремленность

Чувство неполноценности/предприимчивость: компетентность

Смешение ролей/идентичность: верность

Изоляция/интимность: любовь

Стагнация/генеративность: забота

Отчаяние и отвращение/цельность: мудрость

Глава 6. Старость и общество

Глава 7. Геротрансцендентность

Библиография

Примечания