Яков Клоц

Тамиздат. Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны

Научная библиотека. Вып. CCLXXII

Благодарности

В речи «Памяти Карла Проффера» (1984) Иосиф Бродский заметил:

Обычно, когда человек читает книгу, он редко думает об издателе: благодарность достается автору. Однако специфика русской истории сделала издателя не менее важной фигурой, чем писатель; она привела к значительному сокращению этого различия — при неблагоприятных условиях с различиями такое случается[1].

Именно издатели «контрабандной» русской литературы вдохновили меня написать эту книгу, пусть я и не всегда согласен с их идеологическими установками и редакторскими практиками.

Замысел книги на эту тему возник в 2012 году, когда я вел в Уильямс-колледже семинар «Русская литература за решеткой». Я признателен Лисандру Йаффе, моему студенту, первым заметившему странные несоответствия между двумя английскими переводами рассказа Варлама Шаламова «Заклинатель змей», один из которых был сделан в 1980-е годы Джоном Глэдом, а другой значительно позднее Робертом Чандлером[2]. Работа Лисандра заставила меня пуститься в путешествие по архивам и библиотекам, сулившее пролить свет на невероятные и почти никем еще не описанные приключения русской литературы, которую контрабандой вывозили из Советского Союза для публикации за рубежом.

Начал я с архива в Амхерсте, штат Массачусетс: Стэнли Рабиновиц, в те годы директор Центра русской культуры Амхерст-колледжа, способствовал моим изысканиям, которым сопутствовали наши беседы о тамиздате и его сюжетах. В Амхерсте мне также посчастливилось обсудить эти темы с Уильямом и Джейн Таубман, Кэтрин Чипиелой, Викторией Швейцер, Полиной Барсковой и другими коллегами из Пяти колледжей.

В 2014–2016 годах исследовательская стипендия Фонда Александра фон Гумбольдта позволила мне работать с архивами в Центре восточноевропейских исследований (Forschungsstelle Osteuropa) в Бремене, Германия. Я благодарю директора Центра Сюзанну Шаттенберг за гостеприимство и архивистку Марию Классен — за помощь. Мое пребывание в Бремене не было бы столь запоминающимся, если бы не интереснейшие беседы с Габриэлем Суперфином, а также с Татьяной Двинятиной, Николаем Митрохиным, Мануэлой Путц и Феликсом Херманом. Я глубоко признателен Лазарю Флейшману, в 2011 году познакомившему меня с бременскими архивами и сотрудниками Центра. В 2015 году, благодаря той же стипендии, я смог работать и с другими европейскими архивами, в частности в Библиотеке современной международной документации в Нантере и в архивах польского «Литературного института» в Мезон-Лаффите, пригороде Парижа. Я глубоко признателен Клэр Немкофф (Нантер) и Анне Бернхардт (Мезон-Лаффит), содействовавшим мне в архивной работе.

Первостепенными для моих исследований тамиздата и, шире, русской эмиграции оказались Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке в Йельском университете и архив Гуверовского института при Стэнфордском университете — оба университета предоставили мне стипендию. Я сердечно признателен Эллисон Ван Ри и Эдвину Шрёдеру, бывшему директору библиотеки Бейнеке, а также Кэрол Лиденхэм — за разрешение опубликовать находки из уникальной коллекции Глеба Струве в Стэнфорде. Я также выражаю признательность Тане Чеботаревой, куратору Бахметевского архива Колумбийского университета, Анне Гавриловой и Сергею Соловьеву, познакомившими меня с некоторыми источниками из Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ), и Павлу Трибунскому из Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына в Москве — за помощь и содействие.

Хотя многие идеи и предварительные публикации на эту тему появлялись ранее, сама книга была написана в 2016 году, когда я начал работать в Хантер-колледже Городского университета Нью-Йорка. Именно здесь мой проект был принят с наибольшим энтузиазмом. Прежде всего я хочу поблагодарить своих студентов и коллег по Хантер-колледжу и Аспирантскому центру университета. Все главы этой книги читались и подробно обсуждались в Хантер-колледже на семинаре по академическому письму, которым руководили Роберт Коуэн и Эндрю Полски, декан Школы гуманитарных и естественных наук. Именно в Хантер-колледже мне в декабре 2018 года удалось организовать международную конференцию и книжную выставку «Тамиздат: публикация русской литературы в годы холодной войны» (Tamizdat: Publishing Russian Literature in the Cold War) при поддержке Института Гарримана (Колумбийский университет) и кафедры русистики и славистики Нью-Йоркского университета. Я благодарен Полине Барсковой, соорганизатору конференции, и Алле Ройленс, вместе со мной курировавшей выставку, за их идеи и деятельную помощь. Я благодарю также гостей и участников конференции: Ольгу Матич, Рональда Мейера, Элизабет Божур, Надю Питерсон, Катерину Кларк, Росена Джагалова, Ольгу Воронину, Филипа Глейсснера, Эрину Мегован, Энн Комароми, Илью Кукуя, Бенджамина Натанса, Джесси Лабов, Шивон Дусетт, Ирену Грудзинскую-Гросс, Робин Фойер Миллер, Майкла Скаммелла, Павла Литвинова, Ирину Прохорову и Эллендею Проффер Тисли. Три года спустя благодаря героическим усилиям Ильи Кукуя материалы конференции о тамиздате вышли отдельным сборником[3]. Там же, в Хантер-колледже, зародился Tamizdat Project — проект, посвященный изучению запрещенных книг из бывшего СССР и Восточной Европы[4]. Я благодарю Нью-Йоркскую публичную библиотеку и Богдана Хорбала, куратора отдела славянских и восточноевропейских коллекций, который предоставил мне доступ к ценным базам данных и щедро делился своими соображениями о тамиздате как библиотекарь.

Как руководитель Tamizdat Project я выражаю благодарность всем волонтерам, а также Национальному фонду гуманитарных наук за предоставленную в 2020 году летнюю стипендию, позволившую мне привлечь внимание к проекту и теме тамиздата студентов со всего мира. С декабря 2020-го по август 2021 года Институт Кеннана при Центре Вильсона предоставил мне стипендию Джеймса Биллингтона, благодаря которой я смог закончить работу над этой книгой.

Фрагменты книги были представлены на многочисленных конференциях, выездных лекциях и других мероприятиях, организаторам, другим участникам и слушателям которых я бесконечно благодарен: Борису Беленкину, Бируте Вагриене, Томашу Гланцу, Николь Гоник, Диане Гор, Елене Земсковой, Елене Калински, Питеру Кауфману, Энн Комароми, Илье Кукулину, Беттине Лернер, Марку Липовецкому, Мише Мельниченко, Елене Михайлик, Елене Островской, Татьяне Поздняковой, Нине Поповой, Мэтью Рожански, Ирине Сандомирской, Клавдии Смоле, Алексу Спектору, Леоне Токер, Заре Торлоне, Паоло Фасоли, Эдвину Фрэнку, Матвею Янкелевичу и многим, многим другим.

Эта книга была бы немыслима без часов, дней и лет, проведенных в беседах с Томасом Венцловой, который открывал для меня мир книг, когда я был его аспирантом в Йельском университете, и с тех пор остается для меня неиссякаемым источником знаний и вдохновения.

Наконец, эта книга не была бы написана, если бы не любовь и поддержка моих друзей: Полины Барсковой, Макса Паскаря, Юлии Вольфович, Норы Горчевой, Росена Джагалова, Дениз Маркес, Анны Нижник, Александра Пау Сориа, Романа Уткина, Росса Уфберга, Барбары Харшав и Грегорио. Этой книгой я обязан своей маме — под стук ее пишущей машинки я засыпал ребенком, не зная, конечно, что она тайком печатает и зачем; эта книга — запоздалый ответ на вопрос моего дяди, из года в год интересовавшегося, как продвигается моя рукопись. Мой сын, тогда еще подросток, так привык обсуждать ее со мной за ужином, что «Пхенц», инопланетянин из рассказа Абрама Терца, стал для нас своего рода кодовым словом и едва ли не членом семьи.

В этой книге переработаны и дополнены фрагменты ранее опубликованных статей:

Tamizdat as a Practice and Institution // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 9–23;

Lydia Chukovskaia’s Sofia Petrovna Is Going Under and Abroad // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 87–118;

Tamizdat a Literary Practice and Political Institution // The Oxford Handbook of Soviet Underground Culture / Ed. M. Lipovetsky, I. Kukuj, T. Glanc, K. Smola. New York: Oxford University Press, 2021;

Varlam Shalamov between Tamizdat and the Soviet Writers’ Union (1966–1978) // Russia — Culture of (Non)Conformity: From the Late Soviet Era to the Present. Special issue of Russian Literature 86–98C / Ed. K. Smola, M. Lipovetsky. 2018. P. 137–166;

From Avvakum to Dostoevsky: Varlam Shalamov and Russian Narratives of Political Imprisonment // Russian Review. January 2016. Vol. 75. № 1. P. 1–19.

Я благодарю редакторов этих публикаций за разрешение их использовать.

Особая благодарность — обоим рецензентам моей рукописи и Эми Фарранто из Cornell University Press, стараниями которой эта книга увидела свет по-английски. Наконец, моя безмерная благодарность Ирине Прохоровой за идею издать ее по-русски в «Новом литературном обозрении», Татьяне Пирусской — за перевод и Анне Беспятых — за редактуру перевода и всестороннюю помощь в осуществлении этого замысла.

Введение

Тамиздат как литературная практика и политический институт

В начале 1920-х годов известный критик-формалист Виктор Шкловский, наблюдая жизнь русской литературной диаспоры в Берлине и размышляя, вернуться ему в Россию или остаться в изгнании, сетовал:

Бедная русская эмиграция!

У нее не бьется сердце.

<…>

Мы заряжены в России, а здесь только крутимся, крутимся и скоро станем.

Свинцовые листы аккумуляторов обратятся в одну только тяжесть[5].

Эта книга — попытка переосмыслить предчувствия Шкловского, поместив их в другой исторический контекст, то есть исследовать модели передвижения, первых публикаций и восприятия за рубежом рукописей, контрабандой вывезенных из Советского Союза в 1950–1980-е годы — с хрущевской оттепели и до окончания брежневского застоя. С того времени, как Шкловский жил в Берлине, тексты, созданные в России, где им, однако, было отказано в публикации, продолжали задавать ритм «сердцу» русской литературной диаспоры. Но в послесталинские годы они служили еще и оружием на культурных фронтах холодной войны, обнажая географический, стилистический и идеологический раскол между двумя, казалось бы, несопоставимыми, но все же тесно переплетенными ветвями русской литературы — в России и за рубежом, — разлом, возникший в результате политических потрясений первой половины XX века. Эта книга, рассказывающая о зарубежных публикациях рукописей, пересекавших советскую границу, а также об их возвращении на родину в печатном виде, посвящена истории литературных отношений между издателями, критиками и читателями на Западе с писателями в России, в чьих контрабандных текстах зачастую раскрывается динамика этого непростого взаимодействия. Это культурная история «аритмии» русской литературы по разные стороны железного занавеса, вызванной политическими событиями и диагностируемой по эстетическим и социокультурным симптомам, связанным с рассеянием текстов по разным географическим и часовым зонам.

Что такое тамиздат?

Образованный по аналогии с сокращениями «самиздат» и «госиздат», «тамиздат» означает публикацию «там», то есть за границей. Представляя отвергнутые, урезанные цензурой или вовсе не предлагавшиеся для публикации на родине рукописи, которые теми или иными путями были тайно вывезены за границу и напечатаны в другой стране с ведома или без ведома и согласия автора, тамиздат в значительной мере сформировал русский литературный канон XX века: достаточно сказать, что едва ли не большая часть произведений классической русской литературы того времени впервые была издана «там», задолго до того, как ее, уже во время или после перестройки, напечатали в России. Как будет показано в главах этой книги, тамиздат служил посредником в отношениях между находившимися в СССР авторами и советским литературным истеблишментом, с одной стороны, и с нонконформистским андеграундом — с другой, тогда как сама перспектива публикации за рубежом, не говоря уже о последствиях подобного рода трансгрессии, не могла не влиять на идеологическую позицию авторов. Следовательно, тамиздат как практика и институт был не менее знаковой составляющей русской литературы после Сталина, чем более привычные и лучше изученные внутренние явления — самиздат и госиздат. Цель этого исследования — переосмыслить традиционное представление о позднесоветской культуре как об оппозиции между официальным и андеграундным «полями», представив ее как транснациональную, динамичную и трехмерную систему.

И исторически, и терминологически «тамиздат» моложе «самиздата» — неологизма, восходящего к «самодельным» поэтическим сборникам Николая Глазкова, составленным еще в 1940-е годы: автор печатал их на собственной пишущей машинке, а на титульных страницах этих скрепленных вручную экземпляров значилось «самсебяиздат» — пародийный намек на стандартные аббревиатуры «госиздат», «гослитиздат» и тому подобные, неизменно украшавшие допущенные к печати издания в Советской России. В конце 1950-х годов Глазков получил официальное признание как поэт, но изобретенная им практика, метко обозначенная неологизмом «самсебяиздат», впоследствии сократившимся до «самиздата», стала настоящим символом истории русской литературы в XX веке[6]. Но если под самиздатом подразумевают написанный от руки или отпечатанный на машинке текст, распространяемый внутри страны без официального разрешения в относительно узком кругу посвященных читателей, которые, в свою очередь, копируют его и передают другим, тамиздат — это текст со всеми формальными атрибутами печатного издания, опубликованный за рубежом после того, как он, то есть рукопись или машинопись, пересек границу страны происхождения. Чтобы считаться тамиздатом, текст должен оказаться в зарубежной литературной юрисдикции (по крайней мере до тех пор, пока не вернется на родину напечатанным), где он начинает новую жизнь. В узком смысле тамиздатом называют тексты, пересекшие государственную границу дважды: туда — в виде рукописи и обратно — уже как печатное издание. Такова судьба всех исследуемых в этой книге текстов (за исключением «Одного дня Ивана Денисовича», роли которого в утечке других рукописей, в том числе рукописей самого Солженицына, за рубеж посвящена первая глава).

В путешествие контрабандной русской литературы туда и обратно, за границу и снова на родину, сначала в виде рукописи, а затем в виде печатного издания, было вовлечено множество участников: автор, чье имя могло значиться или не значиться на обложке и титульной странице вне зависимости от того, осуществлялась ли публикация с его ведома и согласия; один или несколько посредников и контрабандистов, переправлявших рукопись за границу собственноручно или с дипломатической почтой, зачастую при содействии друзей автора либо иностранных дипломатов, находившихся в СССР и обладавших почтовыми привилегиями; редактор, получавший рукопись, когда она пересекала границу, и готовивший ее к публикации в своем или чужом издательстве или периодическом издании; критики, в том числе русские эмигранты, западные слависты, ученые и журналисты; эмигранты и западные читатели — как правило, первая аудитория «беглых» рукописей; еще один посредник-контрабандист (аспирант или ученый, ехавший в СССР по обмену, журналист и т. д.), тайком провозивший печатное издание обратно в Советский Союз через каналы посольства или как-то иначе, с авторским гонораром или без; наконец, читатель на родине, который мог быть уже знаком с этим текстом по самиздату (или даже по более ранней публикации в госиздате).

Таким образом, тамиздат сочетал в себе элементы официального и неофициального издания, поскольку наделял легальным статусом рукопись, запрещенную или не допущенную к официальному распространению на родине. Хотя этимологически слово «тамиздат» может казаться вполне невинным, указывая лишь на то, что произведение опубликовано «там», а не «здесь», где было написано, свою политическую функцию тамиздат полностью выполнял, лишь когда текст возвращался к автору и читателям на родине, завершая цикл. Именно эта характеристика тамиздата превращала его в барометр политического климата холодной войны. В зависимости от того, на каком счету автор был у советской власти, от идеологической позиции и репертуара зарубежного издательства и его источников финансирования, международной обстановки в целом и отношений между двумя странами в частности, тамиздатовская публикация нередко сильнее подставляла автора беглой рукописи под удар, чем если бы тот же текст не проскользнул за рубеж, а остался бы циркулировать внутри страны в самиздате. Действуя по разные стороны границы, самиздат и тамиздат дополняли друг друга и в конечном счете должны были объединиться, образуя еще более действенную систему, позволявшую нонконформистской русской литературе находить путь, пусть и окольный, к читателю.

Однако отличительный признак тамиздата — географический, а не политический, так как атмосфера холодной войны размывала грань между политическим и художественным. А проводить границу между официальной литературой и андеграундом, включая сам- и тамиздат, по критерию художественной ценности или «качества» сегодня едва ли уместно, сколь бы естественным и соблазнительным такой критерий ни казался несколько десятилетий назад, когда Дмитрий Поспеловский, автор одной из первых статей о тамиздате, писал, что

в самиздате и тамиздате распространяются лучшие писатели и поэты — как живые, так и уже умершие — советской эпохи, тогда как почти вся продукция современного им госиздата — в лучшем случае серая посредственность[7].

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита / С предисловием архиепископа Иоанна Сан-Францисского. Париж: YMCA-Press, 1967. Обложка первого книжного издания

Такой политически ангажированный подход, понятный для своего времени, страдает явной близорукостью — хотя бы потому, что одни и те же авторы порой печатались и в госиздате, и в тамиздате (второе, как правило, исключало первое). Более того, тамиздатовские критики сами часто хвалили и охотно перепечатывали произведения, прошедшие советскую цензуру и появившиеся в госиздате, как было с «Одним днем Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Не хлебом единым» Владимира Дудинцева и «Мастером и Маргаритой» Михаила Булгакова — и это далеко не полный перечень[8].

Хотя местонахождение автора не всегда играло определяющую роль для читателей тамиздата в России (важнее было, что сама книга издана за рубежом), географический принцип, лежащий в основе этого исследования, не позволяет относить к тамиздату литературу эмигрантскую, то есть тексты, которые были и написаны, и опубликованы «там», в границах одного геополитического пространства. Эта терминологическая проблема — что именно включает в себя понятие «тамиздат» — сохранялась долгое время после его появления. Например, уже в 1971 году Глеб Струве определял тамиздат как «эмигрантские книги, написанные не эмигрантами», подчеркивая таким образом роль русской эмиграции в контрабанде рукописей из Советского Союза, но избегая термина «тамиздат», на тот момент уже вошедшего в обиход у писателей-«неэмигрантов» в России[9]. Хотя большинство эмигрантских издателей и критиков и сами были поэтами и писателями, их роль в публикации авторов, находившихся по ту сторону железного занавеса, следует рассматривать отдельно от их собственного, авторского, вклада в русскую литературу. Проза Владимира Набокова в Советской России, несомненно, могла казаться таким же запретным плодом, как роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго», впервые изданный в 1957 году в Италии и считающийся первой тамиздатовской публикацией. Но причина, по которой «Доктор Живаго» — тамиздат, а произведения Набокова — нет, заключается не в тематике сочинений этих писателей (обманчиво аполитичной в случае Набокова и несколько более злободневной у Пастернака), а в местонахождении авторов по отношению к своим зарубежным издателям: по одну сторону границы в случае Набокова, по другую — в случае Пастернака. Во избежание противоречий, в тех случаях, когда автор эмигрировал — как Иосиф Бродский в 1972 году, Андрей Синявский в 1973-м, Александр Солженицын в 1974-м, — в этом исследовании только их зарубежные публикации до эмиграции, но не после, трактуются как тамиздат.

Самиздат и тамиздат во многом представляли собой зеркальные противоположности. Помимо очевидных различий (изготовленное вручную vs отпечатанное в типографии издание, нелегальное распространение в узком «подпольном» кругу vs легальная доступность в книжных магазинах и библиотеках), читательские аудитории у самиздата и тамиздата были разными. Конечно, как самиздат, так и тамиздат «предлагали авторам два законных пути к читателям»[10], но сами читатели, особенно в ранние годы тамиздата, в географическом, политическом и культурном плане были, пожалуй, не менее разделены, чем авторы контрабандных рукописей в СССР и их издатели, критики, читатели за рубежом. Яркий пример такой разобщенности — эпиграф к «Реквиему» Анны Ахматовой:

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был[11].

Эти строки говорят о пропасти, образовавшейся после революции между «двумя Россиями», равно как и о недвусмысленной позиции автора по отношению к тем, кто оказался в другом географическом, а значит, идеологическом и стилистическом пространстве. Соответственно, некоторые эмигранты даже считали авторов, живущих в Советской России, в том числе Ахматову, своими идеологическими оппонентами. Их жизненный опыт и, что еще важнее, способ фиксации советской реальности воспринимали настороженно и нередко толковали превратно по другую сторону железного занавеса. Со временем, по мере того как новые эмигранты из Советского Союза, пришедшие на смену старшему поколению, обновляли тамиздат, эти расхождения сглаживались, но так и не исчезли до конца. И пока третья волна русской эмиграции в 1970-е годы не взяла публикацию тамиздата в свои руки, отношения издателей, критиков и читателей на Западе с авторами в России зачастую оставались довольно напряженными.

Неоднозначным было и отношение самих авторов к тамиздату. Отсутствие прямой коммуникации между ними и их зарубежными издателями приводило порой к письмам протеста и публичному отречению от публикаций за границей (один из таких случаев описан в последней главе, посвященной Шаламову). Кроме того, мало кто из писателей в 1960-е годы оставался полностью удовлетворен тем, как за рубежом обращались с их рукописями при публикации и прочтении. Разочарование вызывали не только уровень редактуры, включая опечатки, которыми кишел тамиздат, но и поверхностность откликов на их произведения в западной и эмигрантской периодике. Не говоря уже о том, что большинство зарубежных издателей не желали или не могли выплачивать авторам роялти или гонорары. Многое зависело от статуса автора относительно советского истеблишмента — официального, полуофициального или подпольного. Тамиздат, однако, хотя и «питался» нонконформистской литературой, отнюдь не ограничивался исключительно диссидентскими текстами. Случалось — особенно показателен в этом отношении пример Солженицына, — что один и тот же автор до опалы мог находиться в авангарде госиздата, а потом оказывался вытесненным в неофициальное пространство сам- и тамиздата. Или же автор мог быть официальным и даже видным советским редактором или критиком, но не писателем, как, например, Лидия Чуковская или Андрей Синявский (до разоблачения его альтер эго — Абрама Терца). Бывало, что автору удавалось публиковать лирические стихотворения, но не произведения на менее безобидные темы, как «Поэма без героя» и «Реквием» Ахматовой. Таким образом, условное разделение на официальную и неофициальную сферы едва ли применимо к тамиздату с его двойственной природой, сочетавшей в себе элементы обеих.

Неудивительно, что тамиздат резко снижал или вовсе перечеркивал шансы писателя опубликоваться в госиздате, но он мог также бросить тень на репутацию автора среди его единомышленников — читателей-нонконформистов и представителей литературного андеграунда, особенно когда политические перемены внутри страны вселяли надежду на то, что цензура ослабит хватку, как было во время оттепели и в частности после XXII съезда КПСС в октябре 1961 года, когда о преступлениях Сталина впервые заговорили публично. Можно сказать, что по крайней мере в конце 1950-х — начале 1960-х годов, когда тамиздат формировался как литературная практика и политический институт, самиздат и тамиздат исходили из разных этических посылов: если подпольное распространение рукописи в самиздате считалось актом гражданской солидарности, мужества и даже героизма, то позволить своей рукописи утечь за рубеж и увидеть (или не увидеть) ее опубликованной в тамиздате могло восприниматься как поступок бесчестный и вероломный — едва ли не как предательство писателем своего гражданского долга. Например, когда 28 декабря 1963 года Ахматова показала Чуковской экземпляр «Реквиема», только что вышедший в Мюнхене, реакция Чуковской была двойственной. «Довольно с нас и того позора, — записала она в тот день, — что великий „Реквием“ прозвучал на Западе раньше, чем дома»[12]. В скором времени Чуковская обнаружила, что и ее собственная повесть «Софья Петровна», у которой общие с «Реквиемом» тематика и отчасти место действия, тоже напечатана в тамиздате, невзирая на все попытки автора издать повесть в России.

В тамиздате — анонимно, под псевдонимами или под настоящими именами — могли печататься как произведения авторов, которых уже не было в живых (например, поэтов Серебряного века)[13], так и более поздние тексты, написанные теми, кто еще мог столкнуться с последствиями такого «преступления». Эта книга посвящена текстам второй категории, чтобы, с одной стороны, проследить отношения авторов с их зарубежными издателями, а с другой — влияние публикаций за границей на их творческую судьбу в родной стране. Хотя публикация в тамиздате необязательно влекла за собой наказание (да и само наказание могло быть разным, от нестрогого выговора до лагерного срока), память о «деле Пастернака» и скандале с «Доктором Живаго» накладывала отпечаток на поведение авторов: как тех, которые принимали непосредственное участие в публикации своих произведений в тамиздате, так и тех, кто просто узнавал, что их тексты вышли за рубежом «без ведома и согласия автора» (эта стандартная формулировка широко применялась в тамиздате, чтобы обезопасить авторов в СССР от преследований со стороны властей)[14].

Хотя история первой публикации романа Пастернака за рубежом оставалась неизменным фоном для тамиздата на протяжении всей советской эпохи, здесь выбрана другая веха в истории русской литературы XX века, а именно — публикация «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына в госиздате. Как будет продемонстрировано в первой главе, именно эта официальная публикация 1962 года запустила почти непрерывный поток нелегальных рукописей из Советского Союза на Запад в последующие годы и помогла тамиздату сформироваться как практике и институту — в ответ на литературные и политические события внутри страны. Повесть Солженицына, ставшая настоящим потрясением по обе стороны советских границ, также задает и тематическую рамку этого исследования: тюремные нарративы сталинского периода. ГУЛАГ, без сомнения, был самой горячей темой холодной войны, но вместе с тем он требовал и новых языковых средств для изображения катастрофической реальности, не поддававшейся вербализации: человеческий язык не мог адекватно передать бесчеловечный лагерный опыт. Именно лагерная проза, вне зависимости от того, где она впервые была издана — на родине, как «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, или за рубежом, как «Колымские рассказы» Шаламова, — особенно наглядно вскрывала различия в восприятии одного и того же текста по разные стороны железного занавеса. И если на родине она подвергалась цензуре по политическим причинам, то за рубежом ее жестко закодированный язык был эстетически малодоступен эмигрантам, чей исторический и личный опыт, включая травму изгнания, разительно отличался от опыта авторов, оставшихся в СССР и переживших то, что советская эпоха имела им предложить. ГУЛАГ, таким образом, представлял собой языковую, эпистемологическую и коммуникативную проблему, которую тамиздат пытался разрешить и продуктом которой, с другой стороны, сам являлся.

Сокращение дистанции

Предмет исследования этой книги по самой своей природе пограничен — как исторически, так и географически; как внутри страны, так и за ее пределами; как эстетически, так и институционально. После Октябрьской революции и на протяжении всей советской эпохи существовали «две русские литературы» — на родине и за границей. В самой России, особенно после смерти Сталина в 1953 году, литература тоже делилась на официальную и неофициальную, хотя даже в самые суровые периоды советской истории, как и в самые застойные, культурное пространство никогда не было настолько раздвоенным, как это традиционно изображают: граница между официальной и подпольной культурой всегда оставалась проницаемой и размытой[15].

Оттепель конца 1950-х — начала 1960-х годов впервые рассеяла страх и нарушила молчание, десятилетиями царившие в стране при Сталине, породив надежды и создав возможность для разговора о травмах недавнего прошлого: Большом терроре и ГУЛАГе, Второй мировой войне и блокаде Ленинграда. В это бурное десятилетие обнажились и стилистические последствия раскола русской литературы на советскую и эмигрантскую, с одной стороны, и на официальную и подпольную в самой России — с другой. Именно тогда эти идеологически разграниченные «поля культурного производства» — если использовать термин Пьера Бурдьё, — до тех пор казавшиеся автономными, начали накладываться друг на друга, образуя пространство двойной политической и эстетической значимости, вовлеченными в которое оказывались все больше и больше авторов, читателей, издателей и критиков по обе стороны железного занавеса. Именно в этой контактной зоне, или области пересечения, локализовывалась оттепель, прокладывая дорогу для будущего воссоединения русской литературы внутри страны и за ее пределами во время перестройки, когда железный занавес начал ржаветь[16].

5 марта 1953 года советское общество испытало то, что, согласно Ирине Паперно, многие современники описывают как «ницшеанский момент смерти Бога. (Вспоминая об этом дне в мемуарах, многие описали неудержимые слезы.)». Для советской интеллигенции смерть Сталина трансформировала ощущение истории и времени как такового: «В годы террора они тщательно сберегали в памяти тексты для будущего употребления, не веря при этом, что это будущее наступит (по крайней мере, при их жизни)»[17]. Память о недавнем прошлом проснулась, а еще открытые раны начали зарубцовываться тремя годами позднее, в 1956 году, после «секретного доклада Хрущева на XX съезде КПСС». Частью последовавшей затем кампании по десталинизации была реабилитация политзаключенных (часто посмертная). Выжившие в лагерях начали возвращаться домой, чтобы не только воссоединиться с семьей, если она у них еще оставалась, но и встретиться лицом к лицу с теми, кто несколько лет или десятилетий назад отправил их за решетку. Возвращались они и для того, чтобы записать пережитое, что государством какое-то время даже официально поощрялось[18]. 4 марта 1956 года, через неделю после ХХ съезда, Анна Ахматова сказала Лидии Чуковской: «Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха. Мы с вами до нее дожили»[19]. Эта встреча «двух Россий», ознаменовавшая переход от одной эпохи к другой, распространялась на все советское общество: в стране едва ли оставалась хоть одна семья, не затронутая коллективизацией, чистками 1930-х годов и дальнейшими политическими преследованиями. Многим, в том числе Ахматовой, которая прожила достаточно долгую жизнь, чтобы стать свидетельницей «настоящего XX века», «приятно было думать, что есть „две России“»; требовалось «не только чувство отчетливого исторического перелома <…> но и представление об отчетливом делении внутри общества». Такое деление или как минимум его осознание необходимо обществу, которое пытается примириться с травмами прошлого, облекая их в слова. В 1956 году будущее, по словам Паперно, «снова наступило», каким бы недолговечным оно ни оказалось[20].

Вновь обретенную веру в будущее вверяли рукописям, «раскрепощенным» во время оттепели, которая подошла к концу гораздо раньше, чем ожидалось, и вскоре сменилась новым похолоданием, если использовать еще одну метеорологическую метафору. Но в тот относительно краткий промежуток, когда в воздухе повеяло весной, опыт выживших в лагерях, засвидетельствованный ими в стихах и прозе, был призван стать памятником тем, кто не дожил до возможности записать свой опыт от первого лица. «Именно тексты служили самым надежным хранилищем времени и памятником эпохи», — пишет Ирина Паперно об этой особой «культуре текстов», изменивших ландшафт русской литературы по обе стороны железного занавеса[21]. Тексты, выбравшиеся в эти переходные годы из-под обломков истории, написанные во время оттепели или чудом уцелевшие, впервые изданные в России или за рубежом, стали для советской интеллигенции, преимущественно светской, своего рода священным писанием. Именно сакральным статусом рукописей можно объяснить безжалостное преследование их авторов государством, а вместе с тем — и огромную нравственную и общественную значимость, которой наделяли такие произведения как сами авторы, так и читатели. Придавать такую значимость художественному тексту — утверждать, что «рукописи не горят», — означало принадлежать к интеллигенции.

Чтобы память о прошлом заговорила, требовалось время. Стране пришлось ждать еще несколько лет, прежде чем пробужденные воспоминания воплотились в несколько публикаций, последовавших за XXII съездом КПСС. Вечером 31 октября 1961 года, после окончания работы съезда, тело Сталина вынесли из Мавзолея. Названные в его честь улицы и города начали переименовывать. Именно тогда многие и многие рукописи, в том числе те, о которых идет речь в этой книге, были рассекречены и «вышли» на свободу. Попытки напечатать их в советских издательствах и журналах, как правило, не увенчивались успехом; некоторые тексты попали за границу, где и были впервые изданы. Впрочем, одна рукопись все же прошла цензуру и через год, с личного разрешения Хрущева, увидела свет — «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына[22]. Тогда разногласий по поводу значимости и своевременности этого события было мало, но сама по себе госиздатовская публикация лишь усилила глубинный раскол между интеллигенцией и «народом» — социальным слоем, которому власти отдавали явное предпочтение (солженицынский Иван Денисович был им, безусловно, ближе женских взгляда и голоса в «Реквиеме» Ахматовой и «Софье Петровне» Чуковской, о которых речь пойдет во второй и третьей главах). Невзирая на огромный общественный авторитет Солженицына в интеллигентских кругах, «Иван Денисович» обозначил пределы допустимого в официальной советской печати, а потому невольно вытеснил другие произведения о лагерях — сначала в подполье на родине, а затем за границу.

Помимо отчуждения между интеллигенцией и народом, оттепель выявила еще одну грань в пробудившемся после смерти Сталина историческом самосознании советской интеллигенции: впервые за несколько десятилетий страна открыла границы для иностранных ученых и студентов, приезжавших в СССР по программам академического и культурного обмена, а также для западных писателей и журналистов[23]. Хотя за ними велось пристальное наблюдение, само их присутствие на советской территории и их контакты с русскими писателями, художниками и интеллектуалами напоминали о существовании где-то там другой жизни, в том числе о возможности, пусть и вполне фантастической на первый взгляд, отправить свою рукопись для публикации за рубеж. В то же время общение с иностранцами, служившими живым доказательством того, что теперь государственные границы можно пересекать, пусть даже только в одном направлении, заставляло интеллигенцию осознавать и себя «иностранцами» в собственной стране. Это осознание лежало в основе самоидентификации русских авторов как «внутренних эмигрантов» или попросту изгоев, что стало неотъемлемой чертой позднесоветской интеллигенции. Именно благодаря иностранным ученым, журналистам и дипломатам большая часть русской литературы того времени попала за границу и впервые увидела свет в тамиздате.

Естественно, иностранцы настораживали даже самых отважных представителей подпольных литературных кругов в России, особенно старшего поколения. Когда в 1969 году Карл и Эллендея Проффер, основатели легендарного сегодня издательства «Ардис» в Энн-Арборе, штат Мичиган, впервые побывали у Надежды Мандельштам, вдовы поэта, она рассказала им, как, за несколько лет до того, Кларенс Браун, специалист по Мандельштаму из Принстонского университета, «пришел познакомиться с ней, она спряталась за дверью у Ахматовой и боялась показаться. <…> Когда мы приезжали к ней, она, бывало, выглядывала в окно — нет ли за нами слежки»[24]. Стоит ли говорить, что даже самых отважных иностранцев во время пребывания в Советском Союзе тоже порой охватывал страх.

Сколько раз за эти шесть месяцев 1969 года, — вспоминал Карл Проффер, — придя в новый дом и спросив о фотографии на стене или на столе, мы получали обескураживающий ответ: это мой отец, расстрелян в 1937 году. (Родственник или год могли быть другими, но шок от услышанного — всегда такой же.) Да, соглашались мы: такое может поселить страх надолго.

Сами Профферы тоже «постоянно испытывали страх» —

…такой иногда, что у нас по несколько дней болели животы — из-за историй, которые приходилось услышать, и из-за того, что занимались мы противозаконными делами, в частности добывали и раздавали много книг, в том числе особенно опасных, как «Доктор Живаго» на русском, романы Солженицына, Оруэлла, Библию и т. д. Обычны были аресты иностранных студентов и обыски <…> Если наш страх был объясним, то что говорить о Н. М. и многих других, которым выпал на долю хищный век[25].

Воспоминания Проффера относятся к его второй (а для его жены — первой) поездке в Россию в 1969 году, через пять лет после показательного суда над Иосифом Бродским в 1964-м, за которым в 1965–1966 годах последовали арест и суд над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. В сознании старшего поколения преследование молодых писателей закономерно вызывали мучительные воспоминания о самых мрачных сталинских годах, то есть о том самом прошлом, с которым «будущее», начавшееся после смерти Сталина, должно было порвать. 14 марта 1964 года, когда был оглашен приговор Бродскому — пять лет ссылки за «тунеядство», Чуковская записала: «А мне все казалось, что я опять в Ленинграде, на дворе тридцать седьмой, то же чувство приниженности и несмываемой обиды…»

Конечно, — добавила [Ахматова], — шестьдесят четвертый отнюдь не тридцать седьмой, тут тебе не ОСО и не Военное Судилище, осуждающее каждый день на мгновенную смерть или медленное умирание тысячи тысяч людей, — но правды нет и нет, и та же непробиваемая стена. И та же, привычная… ненависть к интеллигенции[26].

Как и суд над Синявским и Даниэлем, «дело Бродского в 1964-м вызвал[о] сильные чувства, которые напомнили о 1937 годе. <…> Шестидесятые и тридцатые годы были связаны общими эмоциями», — заключает Ирина Паперно[27]. Связь между двумя разными эпохами не ограничивалась сознанием интеллигенции внутри страны. Она проявлялась и в реакции издателей и критиков за рубежом на те же самые события в СССР. Здесь словно действовал принцип сообщающихся сосудов: усиление политического давления внутри страны вело к росту числа зарубежных изданий[28]. Первый сборник Бродского «Стихотворения и поэмы» вышел в США в 1965 году — как прямой отклик на суд над поэтом в Ленинграде[29].

Историческая память (точнее, ее специфические аберрации по обе стороны железного занавеса), ожившая в силу изменений политического климата в годы оттепели и сразу после нее, бросала вызов географии и вместе с тем отталкивалась от нее. Неослабевающий интерес зарубежных издателей к теме ГУЛАГа наряду с первостепенным значением, которое придавали этой теме писатели в СССР, вызывает ассоциации между контрабандой рукописей через советскую границу и побегом заключенных из лагеря. Тамиздат, таким образом, наследовал одному из морфологических признаков лагерного нарратива как жанра: писатели, прошедшие через лагеря, нередко, по словам Леоны Токер, «видели в СССР одну большую „зону“, огромную тюрьму, где узники отличаются друг от друга лишь степенью иллюзорной свободы передвижения»[30]. Но свобода, которую тамиздат сулил беглым рукописям, часто оборачивалась тюремным заключением для авторов. Специфика бытования русской литературы XX века делала осязаемой не только историю, но и географию.

Пока советское общество пыталось справиться с маховиком истории, приведенным в движение оттепелью, западные интеллектуалы были заняты так называемым пространственным поворотом — направлением в социальных и гуманитарных науках, подчеркивавшим роль географии, картографии и топографии в формировании дискурса и культурной идентичности. В 1967 году Мишель Фуко заявил, что в то время как «великой навязчивой идеей» XIX века (и, с опозданием, большей части XX века в России) «была история: темы развития и остановки, темы кризиса и цикла, темы накопления прошлого…»,

Сегодняшнюю же эпоху можно, скорее, назвать эпохой пространства. Мы живем в эпоху одновременного, в эпоху рядоположения, в эпоху близкого и далекого, переправы с одного берега на другой, дисперсии. Мы живем в пору, когда мир, по-моему, ощущается не столько как великая жизнь, что развивается, проходя сквозь время, сколько как сеть, связывающая между собой точки и перекрещивающая нити своего клубка[31].

Как литературная практика и политический институт, построенный на детерриториализации, тамиздат, по словам Ольги Матич, предполагал, что

пространственное там часто начиналось с зарубежного здесь, связывая близкое и далекое посредством их своеобразного сближения в атмосфере холодной войны, которое можно определить как еще одну разновидность промежуточного положения[32].

Пересечение запрещенными текстами границы в обоих направлениях было призвано нарушить, прорвать географически обозначенные и исторически укрепившиеся пределы. Тамиздат давал рукописям писателей-нонконформистов шанс ускользнуть из паноптикона советской цензуры — в духе предложенной Фуко концепции тотальной слежки, достигаемой за счет упорядочивания пространства[33]. Однако эти тексты, привязанные к советской территории как единственному пространству, физически доступному их авторам, попадая за рубеж, часто оказывались вписанными в иные горизонты ожиданий, если воспользоваться ключевым термином рецептивной эстетики.

Рецептивная эстетика — подходящая оптика для рассмотрения социополитической и художественной среды, в которой тексты, созданные в СССР, публиковались за рубежом. Художественное произведение — «не обособленный объект, который одинаково видится разным читателям в разные исторические периоды». Согласно Ханс Роберту Яуссу, текст по природе диалогичен, так как его восприятие «немыслимо без активной вовлеченности адресатов»[34]. За исключением весьма узкого круга читателей самиздата, иногда успевавших познакомиться с контрабандной русской литературой внутри страны, первыми читателями тамиздата были западные издатели, критики и широкая публика, прежде всего русские эмигранты, то есть интерпретативное сообщество со своим набором лично и социально обусловленных рефлексов. Реакция западных читателей на контрабандные рукописи из-за железного занавеса способствовала становлению тамиздата как альтернативного «поля культурного производства», если вновь воспользоваться термином Бурдьё, который, как и «горизонт ожиданий» Яусса, представляет собой пространственную метафору. В соответствии с моделью Бурдьё, в этом поле действовала сеть «агентов» (или «акторов») и институтов, а двигало этим полем превращение символического капитала (рукописей) в экономический (книги). Но даже этот социально-экономический аспект тамиздата, речь о котором пойдет ниже и будет подкреплена конкретными примерами, напрямую зависел от географии, детерриториализации и миграции текстов с одного поля в другое. Тем не менее тамиздат — в той мере, в какой он представлял альтернативное поле культурного производства, противостоящее советскому режиму в целом и литературной догме соцреализма в частности, — был не лишен собственной иерархии, идеологической повестки и даже цензуры. Была у него и предыстория, сформировавшая тамиздат как практику и институт позднесоветской эпохи.

Исторические прецеденты тамиздата

В 1957 году «Доктор Живаго» Пастернака и его первая публикация в Италии, отчасти организованная американскими спецслужбами, пробили брешь в железном занавесе, через которую в последующие годы за рубеж утекло множество рукописей, в результате чего и сложился тамиздат как феномен позднесоветской эпохи[35]. Однако случай «Доктора Живаго» не был беспрецедентным в истории русской словесности и мысли, как и холодная война не первая эпоха, когда русской литературе приходилось мигрировать за границу или уходить в подполье на родине. Поэзия, проза, драматургия, автобиографии передавались из рук в руки в обход государственной цензуры и циркулировали по разным каналам внутри страны столько, сколько существовали сама русская литература и цензура. Истоки этой практики просматриваются еще в XVII веке, когда протопоп Аввакум (1620–1682), старовер, написал текст, который считается первым автобиографическим повествованием о политическом заключении на русском языке и был сожжен за свои раскольнические взгляды на православную церковь… «Житие протопопа Аввакума», ознаменовавшее переход от церковного жанра жития к собственно автобиографии (и, шире, к светской литературе), «переписывалось и передавалось от одной общины староверов к другой», получив, за неимением лучшего термина, статус «первого заметного русского текста в самиздате»[36].

В XIX веке «недопустимые» в царской России тексты начали издаваться в Западной Европе, за пределами досягаемости Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, учрежденного Николаем I после восстания декабристов в качестве главного органа государственной цензуры, надзора и пропаганды. Яркий пример — поэма Михаила Лермонтова «Демон» (1829–1839), впервые изданная в 1856 году в Карлсруэ, тогда как в России ее напечатали только четыре года спустя. Государственный контроль за литературной продукцией в Российской империи, как столетием позже и в Советском Союзе, распространялся не только на явно подрывные политические сочинения, но и на фривольные тексты, едва ли имеющие отношение к политике. К последним относятся, например, «срамные стихи» Михаила Лонгинова — некогда вольнодумца и друга Николая Некрасова, Ивана Тургенева и других либералов из круга «Современника», а позднее, по иронии судьбы, главного цензора России:

Пишу стихи я не для дам,

Все больше о пизде и хуе;

Я их в цензуру не отдам,

А напечатаю в Карлсруэ[37].

Главным ориентиром для тамиздата советской эпохи служил ежемесячник Александра Герцена «Колокол», на протяжении десяти лет (1857–1867) издававшийся в Лондоне и Женеве Вольной русской типографией, основанной несколькими годами ранее. В обращении «Братьям на Руси», датированном 21 февраля 1853 года, Герцен писал:

Дома нет места свободной русской речи, она может раздаваться инде, если только ее время пришло. Я знаю, как вам тягостно молчать, чего вам стоит скрывать всякое чувство, всякую мысль, всякий порыв.

К 1853 году, по мнению Герцена, пришло «время печатать по-русски вне России», но успех его дела зависел от находившихся в России писателей.

Ваше дело найти и вступить в сношение, — наставлял Герцен. — Присылайте что хотите, все писанное в духе свободы будет напечатано, от научных и фактических статей по части статистики и истории до романов, повестей и стихотворений. Мы готовы даже печатать безденежно. <…> Дверь вам открыта. Хотите ли вы ею воспользоваться или нет — это останется на вашей совести. Если мы не получим ничего из России — это будет не наша вина. Если вам покой дороже свободной речи — молчите[38].

Учреждая типографию в Лондоне, Герцен опирался на опыт и поддержку своих польских соратников, включая Адама Мицкевича и Иоахима Лелевеля, чей девиз «За нашу и вашу свободу» (Za nasza i wasza wolnosc), возникший во время Польско-литовского восстания 1830–1831 годов против владычества Российской империи, вдохновил и Герцена, который двадцать лет спустя избрал его в качестве лозунга собственной оппозиционной деятельности[39]. В воззвании «Братьям на Руси» Герцен обращается к польскому примеру:

Спросите, как делают наши польские братья, сгнетенные больше вас. В продолжение двадцати лет разве они не рассылают по Польше все, что хотят, минуя цепи жандармов и сети доносчиков? И теперь, верные своей великой хоругви, на которой было написано: «За нашу и вашу вольность», — они протягивают вам руку…[40]

Чтобы его призыв услышали в России и откликнулись на него, Герцену пришлось ждать воцарения нового императора Александра II, взошедшего на престол после Николая I, который скончался 2 марта 1855 года: до тех пор мало кто из русских писателей, интеллектуалов или политических мыслителей отваживался отправлять рукописи за границу для печати.

Продукция новой типографии сначала была очень даже скромной, — писал Мартин Малиа, сам принимавший активное участие в тамиздате столетием позже. — В ней практически нечего было печатать, кроме произведений самого Герцена и немногих материалов, поступавших из России, так обстояло положение дел до 1856 года. И все же главная цель была достигнута: наконец, был создан форум для свободного обсуждения вопросов, актуальных в России, и в более либеральных условиях следующего царствования этот форум превратился в огромную политическую силу[41].

Разумеется, Вольная русская типография Герцена функционировала не только благодаря политической свободе, но и благодаря экономическим возможностям буржуазной Европы, особенно в Париже и Лондоне, главном центре польской политической оппозиции в XIX–XX веках, но постепенно популярность «Колокола» и других изданий Вольной русской типографии угасла, а в 1867 году она закрылась[42]. Через сто лет этому примечательному союзу русских и польских издателей в изгнании, союзу, которому содействовали институты европейских стран, приютивших изгнанников, было суждено сыграть гораздо более значительную роль.

Конечно, Герцен и представить себе не мог, какой смысл его имя и название его ежемесячника «Колокол» приобретут для советской интеллигенции во второй половине XX века, не говоря уже о фигурах Николая I и Сталина, подавлявших свободу слова в современных им Россиях. 9 января 1963 года, предчувствуя, что после нескольких «теплых» лет политический климат вот-вот изменится к худшему, уже пожилой литературовед и бывший политзаключенный Юлиан Оксман в письме Глебу Струве, эмигранту и профессору русской литературы в Беркли, сетовал:

В 1937–1942 годах нам был нужен «Колокол». М. б., именно орган такого типа <…> нужен нам и сейчас. Но нет ни Герцена, ни Огарева, ни той интеллигенции, которая так широко поддерживала их на материке[43].

Герцен, центральный объект исторической ностальгии и научных исследований, неизменно присутствовал в сознании советской интеллигенции и диссидентов как старшего, так и молодого поколения, о чем свидетельствуют, например, название одного ленинградского самиздатовского журнала («Колокол», 1965)[44], а также следующий фрагмент из воспоминаний Анатолия Марченко о ночной пересылке во Владимирскую тюрьму, куда его отправили в начале 1960-х годов во время первой из объявленных им голодовок:

Я вспомнил, что когда-то читал, как Герцен, еще до отъезда за границу, стоял, бывало, на балконе своего дома здесь, во Владимире, и смотрел на каторжников в кандалах, которых гнали по знаменитой Владимирке «из России в сибирские дали». Вспомнил «Владимирку» Левитана, я видел открытку с репродукцией этой картины. Теперь, наверное, нет уже этой разъезженной, истоптанной ногами каторжников дороги. Нет и кандалов. Нас никто не видит, о нас никто не помнит, кроме наших тюремщиков. И нет того нынешнего Левитана или Герцена, который рассказал бы о наших этапных путях сегодня, в 1961 году[45].

Популярность Герцена в Советской России во время и после оттепели объясняется не только его политической и публикационной активностью, но и жанром его главного произведения «Былое и думы» (1852–1868). Как отмечает Ирина Паперно, «мемуаристы-интеллигенты советской эпохи упоминают Герцена и „Былое и думы“ (а также используют ключевые метафоры книги) в качестве сигнала своей авторской позиции»[46]. Автобиография Герцена, задуманная как повествование о жизненном пути в России XIX века, не ограниченного географическими пределами, помогла сформировать «сообщество людей, связанных ощущением исторической, социальной, политической и апокалиптической значимости интимной жизни в кругу семьи и своих», вне государства и общества, что было характерно для русской интеллигенции[47]. К тому же сама форма «Былого и дум» казалась «легко воспроизводимой» и создавала «иллюзию беседы с читателем»[48]. Герцен, благодаря которому его единомышленники в царской России — а затем и советское поколение писателей и интеллектуалов — обрели голос, предвосхитил возрождение документальной прозы, настолько бурному, что с 1960-х годов русское литературное пространство, официальное и неофициальное, наводнили мемуары и другие автобиографические тексты, в том числе дневники, сохранившиеся от прошлых лет или написанные заново. Именно тогда, на стыке оттепели и эпохи застоя, советская интеллигенция, проводя неизбежные параллели между временем Герцена и современностью, осознала свою непростую историческую судьбу и поняла, что снова стоит на перепутье[49].

Впрочем, различия между XIX веком и советской эпохой были очевидны. Писатель, литературовед и бывший политзаключенный Аркадий Белинков, в 1968 году уехавший на Запад, взялся за составление сборника «Новый колокол», первоначально задуманного как периодическое издание[50]. Через два года после того, как в 1972 году наконец вышел первый и единственный выпуск «Нового колокола», Глеб Струве выразил сомнение в правомерности претензии на преемственность, заявленной в названии альманаха, и заметил, что «Новый колокол»

издан непрофессионально, неровен по содержанию и не похож на журнал, тем более на герценовский «Колокол», что в известной мере подтверждает слова Оксмана о том, что нет в наши дни Герценов[51].

Но у редакции «Нового колокола» и не было такой цели. В предисловии к сборнику редакторы оговаривали:

Мы включили в название сборника слово, ставшее символом свободной бесцензурной печати — колокол, понимая степень отличия нашего издания от его знаменитого предшественника. <…> Мы продолжаем традицию «Колокола» только в качестве вольной бесцензурной печати за пределами родной страны[52].

Хотя с точки зрения формальных аспектов тамиздат советской эпохи по-прежнему ориентировался на образец, заданный в XIX веке Герценом, было очевидно: «То, что происходило и происходит в Советской России… совершенно новый феномен»[53]. Само понятие диссидентства, по словам Андрея Синявского, возникло «непосредственно на почве советской действительности», поэтому, несмотря на то что Ахматова, Пастернак и Мандельштам «были еретиками в советской литературе» и потому «предварили диссидентство», «диссидентами их назвать нельзя по той простой причине, что своими корнями они связаны с прошлым, с дореволюционными традициями русской культуры»[54]. И все же именно прошлый, дореволюционный опыт Герцена вдохновлял писателей в Советской России и их зарубежных издателей.

В 1969 году Карел ван хет Реве, Питер Реддуэй и Ян Виллем Бецемер основали в Амстердаме издательство, назвав его в честь Герцена — «Фонд имени Герцена» (голл. Alexander Herzenstichting). Миссия фонда — «публиковать рукописи, которые написаны в СССР, но которые там нельзя напечатать из-за цензуры» — позиционировалась как «долгожданный отклик <…> на пожелания многих советских граждан, которые хотели бы, чтобы их тексты выходили в независимом и научном издательстве»[55]. Если эмигрантские издательства в большинстве своем не хотели или не могли платить гонорары авторам в России, то «Фонд имени Герцена», которым руководили западные слависты, обещал, что «две трети суммы, вырученной за публикацию, по возможности выплачиваются авторам Фонда или же, при необходимости, хранятся для них по доверенности»[56]. Тамиздат трудно назвать доходным предприятием (за исключением, пожалуй, таких литературных сенсаций, как «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына), но все-таки он давал возможность извлечь из символического капитала контрабандных рукописей экономическую прибыль. Получали ли авторы в России вознаграждение — другой вопрос: авторские права, как и другая собственность, принадлежали государству, а денежные переводы в Советский Союз из-за границы едва ли были возможны, так что автору, если только он впоследствии не эмигрировал или не получал отчисления нелегально, тамиздат приносил разве что символический капитал[57]. Более того, финансовая прибыль от публикаций за рубежом могла повлечь материальные потери на родине, социальный остракизм и даже тюремное заключение. Так или иначе, экономический потенциал тамиздата зависел от символического капитала, который автор успел приобрести на родине как открытый диссидент или классик, чьи произведения запрещены либо по каким-то другим причинам недоступны.

Экономические возможности публикации за границей использовал не кто иной, как Лев Толстой, чей роман «Воскресение» (кстати, с иллюстрациями Леонида Пастернака, отца автора «Доктора Живаго») впервые вышел без купюр в 1899 году в Англии[58]. Подготовкой издания занимался друг и редактор писателя Владимир Чертков, за несколько лет до того высланный из России и обосновавшийся в Лондоне, где учредил собственное издательство «Свободное слово» в рамках кампании по сбору средств для духоборов — религиозной общины, которую преследовало царское правительство за отказ служить в армии и принимать православную церковь[59]. Решение Толстого о публикации своего неортодоксального романа в петербургском журнале «Нива», где текст с большими цензурными изъятиями выходил с марта по декабрь 1899 года, было продиктовано не только финансовыми, но и идеологическими соображениями. Но при публикации за рубежом экономический капитал мог соответствовать символическому, только если автором был такой писатель, как Толстой, — в XX веке подобное удалось разве что Солженицыну. В Лондоне (а затем в Крайстчёрче, куда он переехал в 1890 году) Чертков при содействии Павла Бирюкова, биографа Толстого, издавал «Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, запрещенных в России» в десяти томах, а также два журнала — «Свободное слово» (1901–1905) и «Свободная мысль» (1899–1901). В отличие от Герцена, который умер в Париже в 1870 году, не дожив до времени, когда его имя будет реабилитировано в России, Чертков вернулся из изгнания в 1908 году, а еще через десять лет снискал похвалы новой власти за свою борьбу с царским режимом[60]. В 1918 году Чертков как единственный наследник прав на издание произведений Толстого приступил к подготовке полного собрания сочинений писателя в девяноста томах, осуществлявшегося на государственные средства под надзором Народного комиссариата просвещения и лично Анатолия Луначарского. Чертков умер в 1936 году. По предложению Сталина организацией его похорон занималось Политбюро ВКП(б). По иронии судьбы, борьбу декабристов, Герцена, Черткова и Толстого с царизмом теперь прославлял новый режим.

Через год после выхода первого тома полного собрания сочинений Толстого (1928) два других писателя, Борис Пильняк и Евгений Замятин, подверглись нападкам за то, что допустили публикацию своих произведений в Европе. К 1921 году государство монополизировало книгоиздание на вновь образованной советской территории. Оно успешно проводило такую политику вплоть до перестройки, исключая период НЭПа в 1920-е годы, когда на короткое время было разрешено частное предпринимательство, в том числе книгопечатание. Едва ли надо говорить, что для писателей эта монополия повлекла за собой не только идеологические, но и экономические последствия. Как отмечал Замятин в полемической статье «Я боюсь», написанной в 1921 году, перед ним и другими русскими писателями встал выбор: или сделаться «юркими», как футуристы, или добросовестно служить государству.

В наши дни, — писал Замятин, — в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во «Всемирной Литературе», несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе <…> Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре «Ревизора», Тургеневу каждые два месяца по трое «Отцов и детей», Чехову — в месяц по сотне рассказов.

Ситуация, заключал Замятин, неутешительна: «…я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое»[61]. Разумеется, государственный контроль над книгоизданием в России 1921 года несопоставим с тотальным контролем над всеми сферами жизни в Едином Государстве из знаменитой замятинской антиутопии «Мы», запрещенной сразу после ее завершения.

Евгений Замятин. Мы. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952. Обложка первого книжного издания

Между тем благодаря нэпу и объединенным усилиям русской эмиграции в Берлине, на тот момент главном форпосте русской литературы вне родины, советские писатели получили возможность публиковаться за границей (а эмигранты, наоборот, могли печататься в России). Говорили, что из-за беспрецедентной инфляции, позволявшей дешево печатать книги, в Берлине после Первой мировой войны русских издательств было больше, чем немецких. Более того, писателям, бежавшим от красного террора, ненадолго представился случай вернуться в Россию, как поступил, например, Виктор Шкловский, почувствовав, что сердце русской эмиграции вот-вот остановится. Значение имело не то, где писатели печатаются или даже живут, а политическое содержание их произведений. Тамиздат, если бы такое понятие существовало в то время, в годы нэпа вряд ли сочли бы противозаконным.

Гроза разразилась в августе 1929 года, когда Борис Волин, член Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), на страницах «Литературной газеты» выдвинул обвинения против Пильняка и Замятина, объявив их зарубежные публикации «недопустимыми явлениями» (так назывался фельетон Волина)[62]. Повесть Пильняка «Красное дерево» вышла в 1929 году в Берлине в издательстве «Петрополис», которое специализировалось на произведениях советских авторов. Что касается романа Замятина «Мы», к тому времени он уже был опубликован на нескольких языках, но весной 1927 года в пражском эмигрантском ежемесячном журнале «Воля России» появились отрывки из оригинального русского текста[63]. В предисловии к публикации редактор журнала Марк Слоним утверждал, что печатает «Мы» в обратном переводе с чешского (очевидно, чтобы оградить Замятина от обвинений со стороны властей в Советской России). Более того, как через несколько десятилетий признался Слоним, для большей убедительности он намеренно изменил и переписал отдельные фрагменты находившегося в его распоряжении оригинала[64]. В отличие от «Красного дерева» Пильняка публикация «Мы» осуществлялась, строго говоря, без разрешения автора, поэтому Волин обрушился прежде всего на Пильняка, а не на Замятина. К тому же Пильняк, председатель Всероссийского союза писателей, занимал в советской литературной иерархии более высокое положение, чем Замятин, всего лишь секретарь Ленинградского отделения Союза.

Обличительная статья Волина, написанная в 1929 году, задала тон более поздним инвективам в адрес тамиздата в СССР. «…Эмигрантские газеты и журнальчики охотятся за нашей литературой», — сетовал Волин и тут же негодовал:

…советские литераторы, чьи произведения перепечатываются белогвардейской прессой, ни разу не удосужились выразить свой протест <…> Как мог Пильняк этот роман туда передать? Неужели не понимал он, что таким образом он входит в контакт с организацией, злобно-враждебной стране Советов? Почему Пильняк, председатель Всероссийского союза писателей, не протестовал, если этот роман был напечатан эмигрантами без его ведома и помимо его желания?

В заключение Волин утверждал, что «вся советская общественность» должна осудить «этот ряд совершенно неприемлемых явлений, компрометирующих советскую литературу»[65].

Общественное порицание «недопустимых явлений» не заставило долго себя ждать: неделю спустя Владимир Маяковский заявил, что, хотя он «повесть о „Красном дереве“ Бориса Пильняк (так, что ли?), впрочем, и другие повести и его и многих других не читал», литературное произведение для него — это «оружие», а «сдача этого оружия в белую прессу усиливает арсенал врагов». «В сегодняшние дни густеющих туч, — добавлял Маяковский, — это равно фронтовой измене. <…> Кто создавал в писателе уверенность в праве гениев на классовую экстерриториальность?»[66] Таким образом, классовое сознание, одно из ключевых понятий новой идеологии, приобретало географическое измерение, так что с этих пор любой писатель, посмевший опубликоваться за границей и тем самым нарушить государственную монополию на печать, рисковал навлечь на себя обвинения. Яростную критику Маяковского в адрес Пильняка почти слово в слово воспроизвели тридцать лет спустя во время травли Пастернака в 1958 году, когда автора «Доктора Живаго», получившего Нобелевскую премию, от которой его вынудили отказаться, исключили из Союза писателей и едва не выслали из страны[67]. Однако в 1929 году Пильняк продолжал активно публиковаться в Советском Союзе. Все изменилось в 1937 году: его арестовали, судили как японского шпиона и расстреляли 21 апреля 1938 года. Что касается Замятина, то он опубликовал открытое письмо редактору «Литературной газеты», где заявил, что отказывается «состоять в литературной организации, которая хотя бы косвенно принимает участие в травле своего сочлена»[68]. Через два года ему разрешили эмигрировать (разрешение дал лично Сталин благодаря хлопотам Максима Горького). Замятин умер в изгнании в Париже в 1937 году, сохранив советское гражданство. Учитывая все перипетии первых изданий антиутопии Замятина за рубежом, их можно назвать первым примером тамиздата как литературной практики и политического института советской эпохи.

Случай Пильняка и Замятина тем не менее оказался в тени исторически более отдаленного, а потому и более романтизированного примера середины XIX века — Герцена. Для советской интеллигенции эпохи оттепели не Пильняк или Замятин, а именно Герцен оставался источником вдохновения и пробуждал историческую ностальгию, которую, пользуясь термином Зигмунта Баумана, можно назвать разновидностью «ретротопии»[69].

Тамиздат от оттепели до застоя

Рукописи, о судьбах которых рассказывается в этой книге, были впервые напечатаны за рубежом до зарождения диссидентского движения в России, то есть до того, как самиздат — во многом под влиянием процесса Синявского и Даниэля — превратился в инструмент политической оппозиции. Датой рождения диссидентского движения принято считать 5 декабря 1965 года, когда на Пушкинской площади в Москве состоялся первый «митинг гласности» с требованием сделать суд над двумя писателями открытым[70]. Таким образом, нонконформистская русская литература оказалась тесно связана с диссидентским движением — настолько, что в массовом сознании, как в России, так и за рубежом, они до конца советской эпохи оставались неразделимы. К 1968 году, когда романы Солженицына «Раковый корпус» и «В круге первом» вышли за границей, а их автор впал в немилость на родине, когда Александр Гинзбург и его «сообщники» были арестованы за распространение материалов о деле Синявского и Даниэля в самиздате и публикации их в Германии[71], когда другие семеро диссидентов вышли на Красную площадь, протестуя против советского вторжения в Чехословакию 25 августа 1968 года, диссидентское движение уже созрело и получило известность на Западе (его главный информационный бюллетень «Хроника текущих событий», основанный в 1968 году, с 1974-го перепечатывался в тамиздате)[72]. Однако, до того как диссиденты вышли на политическую арену с листовками и публичными воззваниями, информационными сводками, открытыми письмами и коллективными петициями, именно проза и поэзия не только помогали осмыслить сталинское прошлое, пытаясь предотвратить его повторение после смещения Хрущева в 1964 году, но и оставались главным инструментом политической борьбы — средствами художественного слова. Иначе говоря, до конца 1960-х годов самыми горячими текстами периода холодной войны были художественная проза и поэзия, в том числе, как ни странно, лирические стихи Бродского и «фантастические» произведения Синявского и Даниэля. Произведения таких крупных фигур, как Ахматова, Чуковская и Шаламов, в сущности, нельзя назвать диссидентской литературой, несмотря на их огромное политическое значение.

Пусть автобиография Герцена, написанная в XIX веке, и раньше считалась важнейшим ориентиром, необычайная популярность мемуаров в годы оттепели косвенно обусловлена судом над Синявским и Даниэлем и становлением диссидентского движения в СССР. Как полагает Бенджамин Натанс, трактующий эго-документы диссидентов как «транснациональную платформу для репрезентации альтернативной советской личности»[73], мемуары диссидентов, включая авторов, вернувшихся из лагерей, заполнили литературный ландшафт России в конце 1960-х годов. Эти тексты «претерпевали двойное остранение: на родине автора и у западных читателей, готовых извлечь знакомые уроки холодной войны из незнакомого ландшафта посттоталитарного социализма»[74]. Растущая популярность автобиографического жанра приучила издателей и читателей тамиздата воспринимать прозу и даже поэзию из СССР в лучшем случае как документальную литературу, в худшем — лишь как источник информации о жизни в неволе. Особенно ярко эта тенденция проявилась в истории первых публикаций и рецепции «Колымских рассказов» Шаламова за рубежом (см. главу 4).

В Нобелевской лекции 1970 года, которую ему не удалось прочесть лично, Солженицын заявил, что «сегодня между писателями одной страны и писателями, и читателями другой есть взаимодействие если не мгновенное, то близкое к тому»[75]. Однако в начале 1960-х годов «взаимодействие» между писателями в России и их издателями, читателями и коллегами на Западе было не столько слабее, сколько иначе устроено. До 1970-х годов за рубежом едва ли существовали русские издательства, которые бы прямо или косвенно не финансировались ЦРУ и не были причастны к его политической повестке (роль этой структуры в функционировании тамиздата сопоставима разве что с ролью КГБ, следившего за идеологической выверенностью советского литературного канона)[76]. Почти не было и издательств, свободных от политической повестки старой эмиграции, чьи горизонты ожидания в известной мере определяли, какие рукописи из СССР в первую очередь попадали в печать и достигали читателей. На самом деле тамиздат оформился только благодаря совместным усилиям русской эмиграции и западных организаций, включая секретные службы. Парадигмы восприятия русской литературы по ту сторону железного занавеса начали меняться лишь в начале 1970-х годов, с прибытием эмигрантов третьей волны, привозивших с собой не только новые рукописи, но и совершенно иное, непосредственное знание советской литературы, языка и культуры, в том числе опыта ГУЛАГа, где «закалялись» эти язык и культура.

Важнейшим издательством нового поколения, специализирующимся на тамиздате, стал «Ардис», основанный Карлом и Эллендеей Проффер в Энн-Арборе, штат Мичиган, в 1971 году, через два года после их поездки в Россию, где у них и возникла мысль о собственном издательстве. «Ардис» оказался не только первым крупным издательством, публиковавшим русскую литературу без поддержки государства или даже академических институтов, но и первым издательством, которое, печатая главным образом русскую литературу, при этом не было эмигрантским[77]. По словам Бродского, Карл Проффер, уроженец американского Среднего Запада, «сделал для русской литературы то, что сами русские хотели бы, но не могли сделать», — достижение, которое поэт сравнил с изобретением Гутенберга[78]. В отличие от более старых издательств русской эмиграции, таких как YMCA-Press в Париже или «Посев» во Франкфурте, у «Ардиса» не было ни религиозного, ни политического уклона, который зачастую отталкивал молодых авторов, скажем, того же Бродского. Благодаря «Ардису», его сети курьеров и профессиональных редакторов, среди которых были и недавно покинувшие Россию эмигранты, тамиздат не только стал текстуально вывереннее, но и «психологически неизмеримо заманчивее, надежнее и ближе для оставшихся в СССР писателей и читателей»[79]. С 1971 года, когда он был основан, и до конца советской эпохи «Ардис» представлял собой более привлекательную альтернативу для авторов из России, уже не надеявшихся на публикацию в госиздате, отчасти потому, что при Брежневе, а затем при Андропове режим все более ужесточался, а отчасти просто из-за нежелания публиковаться в официальной печати.

Название издательства восходит к роману Набокова «Ада», который Профферы читали во время поездки в Россию в 1969 году:

«Ада» заняла в нашей памяти особое место, связавшись с этой гостиницей, с этой зимой и отчаянной жаждой прочесть что-нибудь свежее по-английски и чем-то уравновесить давление изучаемого русского мира. Чем-то, что напомнит нам, что мы происходим из английского языка, хотя — парадокс — роман был написан русским эмигрантом[80].

«Ардис» не только унаследовал название придуманного Набоковым поместья «в мифической стране с чертами и России, и Америки[,] преображенного любовью Набокова к русским усадьбам своего детства»[81], но и перепечатал произведения Набокова, написанные на русском, — самую желанную в Советском Союзе литературную контрабанду. Лев Лосев, который, эмигрировав в 1976 году, сам работал редактором в «Ардисе», отмечал, что «этот „Ардис“ приобрел среди русской интеллигенции почти мифический статус <…> подобно тому, как мифологизирован в романе Набокова другой Ардис, родовое гнездо героя»[82], соединившее в себе две страны, два языка, две творческие судьбы писателя.

Логотип издательства — запряженный лошадьми дилижанс, взятый с гравюры Владимира Фаворского, — отсылал к знаменитой фразе Пушкина: «Переводчики — почтовые лошади просвещения». Однако в случае «Ардиса» этот образ приобрел гораздо более буквальный смысл, который Пушкин едва ли мог предвидеть: прежде чем перевести и опубликовать рукопись в переводе, ее требовалось тайно перевезти через границу, поэтому «„Ардис“ действительно стал дилижансом, преодолевавшим громадную, временами весьма враждебную, территорию»[83]. Как и раньше, тамиздат в 1970-е годы требовал целой сети «соучастников» (включая, как шутил Бродский, и детей Профферов, которые «сбивали с толку кагэбэшную слежку, разбегаясь в разных направлениях, пряча важные передачи под зимними куртками и вообще создавая великую суматоху»). Организация этого многоступенчатого процесса в «Ардисе» отличалась от практики более старых эмигрантских издательств не только с финансовой, но и с идеологической точки зрения. Стремление «Ардиса» издавать русскую литературу как художественные произведения, а не как антисоветскую пропаганду, в сочетании с культурным багажом третьей волны эмиграции, с которой издательство сотрудничало и совпадало по времени, исходило из совершенно иных социокультурных установок по сравнению с теми, которыми руководствовались издатели старшего поколения, даже самые профессиональные. Эллендея Проффер Тисли вспоминает, как в январе 1969 года они с мужем готовились к поездке в Россию:

…По дороге мы остановились в Нью-Йорке, и у нас состоялось несколько важных встреч в манхэттенских барах. В первом с нами встретился Глеб Струве, знаменитый литературовед из эмигрантов, и объявил, что мы должны отказаться от поездки, потому что в прошлом году Советы ввели танки в Чехословакию: на его взгляд, даже посещение Советского Союза было бы аморальным. Но нашего решения ничто не могло изменить. Мы устали от ожесточения холодной войны, мы хотели увидеть Советский Союз и сделать собственные выводы. Мы не могли гордиться своей страной, где шла такая тяжелая борьба за гражданские права афроамериканцев и считалось возможным бомбить мирных жителей Камбоджи и Вьетнама[84].

Хотя старожилы тамиздата зачастую отказывались признавать «Ардис» своим союзником или законным наследником и вместо этого рассматривали Профферов как конкурентов[85]. При этом разногласия «Ардиса» и эмигрантов третьей волны с другими тамиздатовскими предприятиями, такими как «Международное литературное содружество» Бориса Филиппова, носили не только идеологический и поколенческий, но и эстетический характер. Напряжение достигло апогея в 1970-е годы, когда старшее поколение русской эмиграции встретилось с вновь прибывшими из Советского Союза, такими как Бродский, — с теми, чьи рукописи они всего за несколько лет до того издавали, но кто теперь не желал оставаться их «клиентом» и переметнулся в «Ардис»; другие эмигранты третьей волны основывали собственные печатные органы, как например «Новый американец» Сергея Довлатова — соперник старейшей газеты русской эмиграции «Новое русское слово», выходившей в Нью-Йорке с 1910 года[86]. Наконец, третьи, как Солженицын, сохранили верность старому парижскому издательству YMCA-Press, печатавшему, впрочем, как эмигрантских, так и неэмигрантских авторов вне зависимости от поколения и эстетических установок[87]. Еще более пестрый ассортимент предлагали франкфуртское издательство «Посев» и журнал «Грани», связанные с Народно-трудовым союзом российских солидаристов, самой одиозной антикоммунистической организацией.

Вместе с тем в глазах советского истеблишмента «Ардис» выглядел более безобидным предприятием, отчасти потому, что почти половина выпускаемых им книг была на английском языке, в том числе переводы «благонадежных» советских писателей и научные монографии о русской литературе.

Хотя избежать конфронтации с советскими властями они [Профферы], разумеется, не могли, «Ардис» все же выпадал из той парадигмы русскоязычных издательств Запада, в основном продуктов холодной войны <…> с которыми их нередко сравнивают[88].

Сама Эллендея Проффер вспоминала:

Из-за английских переводов власти и не решались нас запретить, потому что мы переводили советских писателей, которых они ценили [Трифонова, Нагибина, Распутина и т. д.], и ввиду этого определили нас как «сложное явление», то есть за нами надлежало следить, но не вмешиваться[89].

В отличие от эмигрантов, покидавших Россию с билетом в один конец, Профферы могли посещать Советский Союз и даже участвовать в московских книжных ярмарках. Благодаря их личным связям и прямым контактам с авторами в России «Ардис» «вобрал в себя веяния нескольких неформальных литературных кружков Москвы и Ленинграда»[90]. Однако все изменилось, когда в 1979 году «Ардис» издал альманах «Метрополь», который «не замышлялся как политический, но в советской ситуации оказался именно таким»[91]. С тех пор и вплоть до перестройки Профферам отказывали в визе. Карл Проффер умер в 1984 году, так и не успев еще раз побывать в России. Но поток рукописей, получаемых ими из Советского Союза, не прервался и даже не ослаб.

Метрополь: Литературный альманах. Энн-Арбор, Мичиган: Ardis, 1979

История с «Метрополем» выявила в среде российских писателей новое отношение к искусственному раздвоению русской литературы на официальную и андеграундную: они больше не считали такое деление оправданным и были готовы его оспорить. Если диссидентское движение с момента своего зарождения в 1960-е годы было, согласно вердикту Сергея Ушакина, примечательно, в частности, «не только своим инакомыслием, но также крайне советскими формами выражения своего политического несогласия»[92], то Евгений Попов, один из составителей «Метрополя», заявил, что

для него диссидентская литература большей частью — просто «соцреализм наизнанку» и ничем не лучше и что диссиденты — те еще «типы», равно как и пламенные коммунисты[93].

Чтобы уйти от навязанных холодной войной противопоставлений, Попов, «никогда не имевший ни малейшего желания примкнуть к диссидентам и не собиравшийся ни уезжать из Советского Союза, ни публиковаться за рубежом, потому что он боялся превратиться в типичного тамиздатовского автора», придумал для «Метрополя» новый термин — «здесьиздат», то есть «книга, легально опубликованная в Советском Союзе, но вне рамок, заданных цензорами, редакторами, Союзом писателей и диссидентами»[94]. По словам другого составителя «Метрополя», Василия Аксенова, недовольство властей было вызвано «не столько содержанием альманаха, сколько самими действиями писателей, их сплоченностью и отказом от привычных официальных каналов»[95]. Тем не менее, вопреки желанию составителей «занять позицию над схваткой в черно-белом мире», сегодня «Метрополь» «помнят не столько из-за его художественной ценности, сколько благодаря тому, что он бросил вызов литературной экосистеме»[96]. Когда «Ардис» издал его сначала по-русски, после чего он вышел и в английском переводе[97], притязания альманаха на громкий успех по инерции основывались на репутации его авторов как диссидентов, замалчиваемых на родине[98]. Но если Запад хвалил авторов «Метрополя» за мужество и нонконформизм, то старшее поколение русских эмигрантов отказывало им даже в этом. Они заклеймили альманах как непристойный и вульгарный.

Эмигрантская газета «Русская мысль», — заключил Попов, — критиковала сборник в тех же выражениях, что и Феликс Кузнецов [на тот момент первый секретарь Московской организации Союза писателей СССР], только с противоположных позиций; если Кузнецов счел альманах антисоветским, то «Русская мысль» назвала его советским, низменным, бездуховным и не отвечающим представлениям эмигрантов о «хорошей» литературе, которая должна соответствовать определенным эстетическим и политическим стандартам[99].

В конечном счете,

упор «Метрополя» на открытость, свободу речи и букву закона и попытка его авторов, пусть и донкихотская, добиться официальной публикации <…> во многом перекликается со стратегиями диссидентов 1970-х годов.

Демарш «Метрополя» можно даже возвести к истокам диссидентского движения с его призывом к гласности в деле Синявского и Даниэля и требованием «Уважайте Советскую Конституцию!»[100]. Как бы то ни было, «Метрополь» стал самой скандальной в политическом отношении публикацией «Ардиса».

И все же по сравнению с началом 1960-х годов «Ардис» и другие издательства нового поколения, специализировавшиеся на контрабандных рукописях из СССР, подготовили, по выражению Бродского, «более обширное пространство для стилистических и философских маневров в литературе»[101]. В результате границы между «советской» и «эмигрантской» русской литературой, с одной стороны, и «официальной» и «неофициальной», с другой, оказались размытыми. Хотя тамиздат всегда усложнял эти бинарные системы, только с появлением «Ардиса» и началом новой эры тамиздата, которое «Ардис» ознаменовал, акценты в русской литературной критике по обе стороны железного занавеса начали смещаться с идеологических на стилистические. В начале 1980-х годов Синявский полушутя заявил, что у него «с советской властью вышли в основном эстетические разногласия»[102], а Бродский почувствовал, что

русская литература постепенно перестает разделяться на официальную и подпольную; первая даже претерпевает изменения благодаря весьма ощутимому давлению последней: запрещенное наследие становится достоянием настоящего[103].

Литературный климат, по словам Бродского, становился более здоровым и начинал «напоминать последнюю четверть XIX века, когда русские книги, изданные за рубежом и внутри страны, воспринимались как одна литература — чем они и были»[104]. Вопрос «одна или две русские литературы», поднятый в 1920-е годы первой волной русской эмиграции в Берлине и Париже, превратился в риторический: ответ был очевиден. В 1978 году в Женеве состоялась одноименная конференция, где Мария Розанова, жена Синявского и его соиздатель, заметила, что теперь имеет значение уже не столько идеологическое или географическое деление русской литературы на советскую и эмигрантскую, сколько языковой, стилистический барьер между старым и новым поколениями русской эмиграции, с одной стороны, и старой (дореволюционной) и новой (советской) русской литературой — с другой[105]. Три года спустя тот же вопрос обсуждался на другой конференции эмигрантов третьей волны, уже в Лос-Анджелесе, где Карл Проффер, печатавший как эмигрантов, так и неэмигрантов, а также переиздававший классику Серебряного века, говорил об «удивительном десятилетии, уничтожившем русскую эмигрантскую литературу», имея в виду, что в 1980-е годы русское литературное пространство следует называть уже «не эмигрантской и не советской, а просто русской литературой»[106].

Тамиздат оставался неотъемлемой частью истории русской литературы советского периода вплоть до падения железного занавеса, когда он утратил политическую функцию. Потеряв значительную часть своей политически ориентированной аудитории, тамиздат отошел в историю. Только тогда, согласно Зиновию Зинику, то есть вне политического контекста, подлинно литературные мотивы изгнания и эмиграции (и, шире, тамиздата) начали более отчетливо проявляться: «И в этом смысле русская литература в эмиграции только начинается»[107]. Однако есть и другая причина оглянуться на эпоху становления тамиздата: сегодня, более чем через тридцать лет после завершения холодной войны, мы наблюдаем возрождение ее риторики и, хуже того, наиболее жестких ее проявлений как на международном, так и на локальном уровне.

Постсоветская «оттепель» 1990-х годов, как ее можно теперь назвать, привела к тому, что тамиздат устарел не только в политическом, но и в технологическом отношении. Появился совершенно новый способ — или технология — «выпускать в свет» нелегальные тексты в обход не только цензуры, но и государственных границ, какими бы открытыми они ни стали к 1990-м годам. С тех пор география и само пространство словно утратили прежнее значение, став виртуальными, а время, затрачиваемое раньше на производство тамиздата, сократилось до нескольких кликов. При этом если «на заре интернета киберпространство казалось открытым и свободным», олицетворяя свободу слова, то «теперь в нем чертят границы, ведут бои и возводят стены»[108], что не может не вызывать ассоциаций с геополитическими реалиями холодной войны, когда мир был разделен. Тамиздат служит напоминанием о том, что «сила печатного слова может представлять не меньшую опасность, чем кибератака»[109]. На самом деле — большую.

Глава 1

«Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына дома и за границей

В период оттепели битва за то, чтобы дать голос жертвам ГУЛАГа, развернулась внутри страны, делая очевидной зависимость тамиздата как практики и института от политического и культурного климата в России. Начавшись с «секретного доклада» Хрущева в 1956-м и кампании по десталинизации, эта битва достигла максимального напряжения после XXII съезда партии в октябре 1961 года и увенчалась публикацией повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в прогрессивном советском журнале «Новый мир» на следующий год. Официальная публикация этого сенсационного текста стала переломным моментом для русской литературной культуры как в России, так и за границей — своего рода точкой пересечения госиздата, самиздата и тамиздата. Возвращаясь к этому историческому перекрестку, на котором в 1961–1962 годах оказались многие российские авторы, эта глава посвящена публикации «Ивана Денисовича» на фоне попыток других текстов о ГУЛАГе увидеть свет в России в то время, так и оставшихся тщетными. Прорвавшись в официальную советскую прессу, повесть Солженицына не только «высвободила» множество других рукописей на ту же тему, написанных до или после «Ивана Денисовича», но и невольно закрыла им путь к публикации на родине, вытеснив их из официального литературного поля сначала в подполье, а затем за рубеж, в тамиздат. Бесспорный успех Солженицына, сумевшего пробиться к широкому советскому читателю, но не имевшего возможности рассказать всю правду о лагерях, был во многом предопределен внешним соответствием его текста канонам соцреализма и советской мифологии в целом. Ключ к разгадке успеха «Ивана Денисовича» заключался не столько в тематике повести, как принято было думать, а в беспроигрышном сочетании социального и аллегорического, равно как и в стратегии автора и его сторонников, благодаря которой повесть стала пригодной для публикации, а публикация — возможной.

Под знаком Солженицына (1961–1962)

Жизнь самого известного солженицынского героя оказалась гораздо длиннее одного дня — дня, который должен был вобрать в себя весь его десятилетний лагерный срок: «Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три. Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось…»[110] Она растянулась за пределы эпохи, уместившейся в этот обыкновенный день из жизни обыкновенного заключенного, задуманный одновременно как художественный образ и как документальное свидетельство. Иван Денисович Шухов, бывший крестьянин и боец Красной армии, «родился» в заключении в 1951 году, когда его автор еще сам отбывал срок в Экибастузском лагере для политических заключенных на севере Казахстана. Шухов, ушедший на фронт в первый же день войны и приговоренный к десяти годам лагерей за то лишь «преступление», что попал в плен к немцам, предстал перед читателями на страницах одиннадцатого номера «Нового мира» 17 ноября 1962 года. Корней Чуковский назвал его появление «литературным чудом»[111]. Случиться этому чуду помогли прежде всего главный редактор журнала Александр Твардовский, Лев Копелев и Раиса Орлова, передавшие Твардовскому рукопись Солженицына через их общую знакомую и редактора Анну Берзер, а также личный помощник Хрущева Владимир Лебедев, согласившийся ознакомить первого секретаря с этим необычным текстом, и, наконец, сам Хрущев, давший личное разрешение на публикацию. В интервью Би-би-си, приуроченном к двадцатилетию «Ивана Денисовича», Солженицын говорил об этом историческом моменте как о явлении скорее физического, нежели историко-литературного порядка:

Напечатание моей повести в Советском Союзе, в 62-м году, подобно явлению против физических законов, как если б, например, предметы стали сами подниматься от земли кверху или холодные камни стали бы сами нагреваться, накаляться до огня. Это невозможно, это совершенно невозможно[112].

И все же, каким образом публикация «Ивана Денисовича» на родине оказалась возможной и почему именно тогда? И почему для других нонконформистских авторов публикация в России произведений на ту же тему в тот же период стала, наоборот, невозможной?

Помимо успеха внутри страны, публикация «Ивана Денисовича» на родине положила начало почти непрерывному потоку контрабандных рукописей из Советского Союза на Запад. Уже само количество этих рукописей позволяет говорить о том, что тамиздат как мост между «двумя русскими литературами» (на родине и за границей) и как оружие на литературных фронтах холодной войны по-настоящему сформировался не после 1957 года, когда в Италии вышел «Доктор Живаго» Пастернака, а четыре года спустя, после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в России[113].

Не случись это, — признавался Солженицын много лет спустя, — случилось бы другое, и худшее: я послал бы фотопленку с лагерными вещами — за границу, под псевдонимом Степан Хлынов, как она уже и была заготовлена[114].

При таком сценарии едва ли бы удалось добиться такого же эффекта, к какому привел выход «Ивана Денисовича» на родине. Что рукопись Солженицына не утекла за рубеж, пролежав в редакции «Нового мира» почти год до публикации в ноябре 1962-го, по словам автора, чудо «не меньшее, чем само напечатание в СССР»[115]. Впрочем, вскоре другие книги самого Солженицына, в том числе романы «Раковый корпус» и «В круге первом», а также главный его труд «Архипелаг ГУЛАГ» пришлось тайком вывозить из России для публикации за рубежом. Но в начале 1960-х годов именно полуграмотному крестьянину Ивану Денисовичу доверили священную миссию — впервые затронуть тему ГУЛАГа. Если перенести знаменитый афоризм XIX века в советский контекст, вся лагерная русская литература вышла из солженицынской телогрейки[116].

По словам Владимира Войновича, тоже прибегшего к метафоре из области физики, в 1961–1962 годах события разворачивались словно по закону маятника:

Сталинский террор был одной стороной амплитуды, хрущевская оттепель приближалась к другой. <…> В 1962 году он [маятник] еще двигался в сторону либерализации, но очень было похоже, что скоро дойдет до предела, а пределом, возможно, и станет — если будет напечатано — антисталинское сочинение Солженицына. Так и случилось[117].

Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. 1918–1956. Т. 1. Париж: YMCA-Press, 1973

Размах этого маятника был поистине беспрецедентным. 17–31 октября 1961 года состоялся XXII съезд КПСС, где Хрущев впервые с 1956 года публично осудил Сталина. 10 ноября 1961 года Раиса Орлова, жена Льва Копелева, в редакции «Нового мира» передала Анне Берзер рукопись за подписью «А. Рязанский» (Солженицын тогда еще жил в Рязани, где работал учителем в школе). Озаглавлена она была лагерным номером Ивана Денисовича — Щ-854. Рукопись представляла собой «облегченный» вариант оригинального текста, несколько ранее в том же году отцензурированного самим автором[118]. 8 декабря 1961 года, когда Твардовский наконец вернулся из отпуска, Берзер в обход помощников главного редактора передала ему лично две рукописи: «Щ-854» Солженицына-Рязанского и «Софью Петровну» Лидии Чуковской. Если автор второй рукописи в представлении не нуждалась (отца Чуковской, известного критика, переводчика и детского писателя, знали все), то рукопись Солженицына редактору представили как «очень народную вещь», «лагерь глазами мужика»[119]. Как писал Солженицын, «в шести словах нельзя было попасть точнее в сердце Твардовского», потому что «к этому мужику Ивану Денисовичу не мог[ли] остаться равнодушны верхний мужик Александр Твардовский и верховой мужик Никита Хрущев».

…Даже не поэзия и даже не политика решили судьбу моего рассказа, а вот эта его доконная мужицкая суть, столько у нас осмеянная, потоптанная и охаянная с Великого Перелома, да и поранее[120].

Твардовский прочел рукопись за ночь. На следующий день Копелев сообщил Солженицыну в Рязань телеграммой: «Александр Трифонович восхищен статьей» (этим кодовым словом они называли рукопись)[121]. 11 декабря 1961 года Солженицыну исполнилось сорок три года. Именно в этот день он получил от Твардовского телеграмму с приглашением приехать в Москву — с условием, что все расходы покроет редакция. На следующий день они встретились в редакции «Нового мира» и подписали договор, причем один только аванс, полученный Солженицыным, превышал сумму его зарплаты за два года работы школьным учителем[122]. (По пути в редакцию Солженицын «суеверно задержался около памятника Пушкину»: «…отчасти поддержки просил, отчасти обещал, что путь свой знаю, не ошибусь»[123].) Хотя Твардовский предупредил автора, что говорить о публикации как о деле решенном пока рано, уже при первой их встрече некоторые исправления были внесены в и так «облегченную» версию «Щ-854», включая название, на замену которого Солженицын, пусть и нехотя, вынужден был согласиться[124].

За девять месяцев Твардовский заручился поддержкой таких видных литераторов, как Корней Чуковский, Самуил Маршак, Константин Паустовский и Константин Симонов, — и это далеко не полный список. 6 августа 1962 года рукопись с приложенным к ней предисловием Твардовского и его личным письмом Хрущеву передали Владимиру Лебедеву, помощнику первого секретаря, который 15 сентября известил Твардовского, что Хрущев разрешил публикацию, однако официального решения придется подождать еще месяц, пока не соберется Президиум Верховного Совета. 20 октября Хрущев принял Твардовского и сообщил ему о благоприятном исходе дела, добавив, что текст показался ему необычным, но повесть не оставила у него тяжелого чувства, хотя в ней и много горечи: «Я считаю, эта вещь жизнеутверждающая», — заключил первый секретарь[125]. 15 ноября 1962 года Твардовский получил сигнальный экземпляр одиннадцатого выпуска «Нового мира», а еще через два дня вышел «Один день Ивана Денисовича», сопровождаемый полной воодушевления рецензией Константина Симонова «О прошлом во имя будущего» в газете «Известия». Выпуск «Нового мира» был отпечатан тиражом 96 900 экземпляров, причем две тысячи из них отправили в Кремль для раздачи участникам пленума ЦК, который должен был начаться через несколько дней. Еще 25 000 экземпляров допечатали по запросу Верховного Совета. В начале следующего года повесть вышла двумя отдельными изданиями — в 700 000 и в 100 000 экземпляров[126]. Когда Солженицын попал в немилость и в феврале 1974 года был выслан из России, все издания «Ивана Денисовича», как и других его произведений, изъяли из официального обращения. Но в 1962 году почти миллионного тиража не хватало, чтобы удовлетворить спрос советских читателей, принявшихся перепечатывать официально опубликованный текст «Ивана Денисовича» на своих пишущих машинках[127].

Невзирая на оглушительный успех, атмосфера, созданная публикацией повести Солженицына, не продержалась и двух недель: 1 декабря 1962 года состоялось знаменитое посещение Хрущевым выставки авангардных художников в московском Манеже, где его заявления, равносильные погрому, возвестили и о начале конца самой оттепели. Осыпая бранью художников и их полотна («осел хвостом мажет лучше» — фраза, запомнившаяся Эрнсту Неизвестному)[128], Хрущев ссылался на «Ивана Денисовича» как образец для советского художника:

Вот художественное произведение литературы, вот ведь написал Солженицын об ужасных вещах, но он написал с позиций, зовущих к жизни. Вот осужденный, время кончилось, а у них еще разведен раствор и он не израсходован; зовут уходить, а он говорит: как же пойдем, все погибнет, давайте, используем все, а потом уйдем. Это человек, который незаслуженно осужден, отвергнут, над которым издеваются, а он думает о жизни, о растворе. На кой черт ему этот раствор, когда его самого превратили в раствор. Вот произведение, описывающее об ужасных вещах, о несправедливости к человеку, и этот человек платит добром. Но он не для тех делал, которые так поступили с ним, а он делал для будущего, он жил там как заключенный, но он смотрел глазами на будущее[129].

Хрущева, отождествившего автора с вымышленным персонажем, очаровал простой крестьянин Иван Денисович, в котором он видел союзника в борьбе со сталинизмом. 17 декабря 1962 года, через месяц после публикации «Ивана Денисовича» в «Новом мире», Солженицына пригласили на встречу Хрущева с интеллигенцией в Кремле как «главного именинника», хотя его беспокоило, что после выпада против художников в Манеже «инерция общего поворота потом захлестнет и лагерную литературу»[130]. И действительно — после следующей встречи партийного руководства с интеллигенцией в марте 1963 года и пленума ЦК по вопросам идеологии и культуры в июне тема ГУЛАГа вновь оказалась под запретом в советской печати. 14 октября 1964 года Хрущева сместили, и оттепель сменилась застоем.

И все же события, последовавшие тотчас за публикацией Солженицына, изменили ландшафт русской литературы до неузнаваемости. Достаточно сказать, что Анна Ахматова, никогда прежде не записывавшая «Реквием», а только читавшая его самым близким друзьям, решила теперь не только «рассекретить» свою поэму и впервые доверить бумаге, но и послать рукопись в тот же журнал, что напечатал Солженицына. Лидия Чуковская еще более настойчиво, чем Ахматова, — хотя тоже тщетно — пыталась напечатать «Софью Петровну», которую написала в 1939–1940 годах, но хранила в тайне до XXII съезда партии. И Ахматова, и Чуковская, скептически относившиеся к публикации за рубежом, надеялись, что после «Ивана Денисовича» процесс либерализации в России продолжится и их произведения тоже удастся напечатать. Иными словами, публикация повести Солженицына была воспринята как начало пути для других рукописей о сталинском времени и ГУЛАГе к публикации на родине. Однако вскоре стало ясно, что эта дорога ведет в тупик. Советская интеллигенция сознавала, но недооценивала тот факт, что «Реквием» Ахматовой, «Софья Петровна» Чуковской, «Колымские рассказы» Шаламова и другие произведения такого рода слишком далеки от солженицынской повести социально и стилистически и что беспрецедентная удача Солженицына «объясняется не столько содержанием его произведения, сколько устройством повествования»[131]. Беспрецедентное по новизне и смелости содержание Солженицын подогнал под официальные советские стандарты, а также под личные и социально обусловленные критерии Твардовского как советского писателя, редактора и гражданина.

Что же стояло за тем энтуиазмом, с каким Твардовский добивался публикации «Ивана Денисовича», отвергая при этом рукописи Ахматовой, Чуковской, Гинзбург, Шаламова и других авторов, продолжавшие приходить в редакцию «Нового мира»? В отличие от центральных персонажей этих текстов Иван Денисович, безусловно, был куда ближе к герою самого Твардовского, Василию Теркину, бодрому и находчивому солдату, в 1946 году принесшему своему автору Сталинскую премию. Еще более глубокое сходство прослеживалось между Иваном Денисовичем, «лукавым и хитрым, но при этом глубоко нравственным персонажем в духе плутовского романа, отвечающим русской народной традиции (несомненным братом Василия Теркина)», как определил его Майкл Скаммелл[132], и реинкарнацией Теркина в более поздней антисталинской поэме Твардовского «Теркин на том свете» (напечатать которую, кстати, удалось только после «Ивана Денисовича»)[133]. К тому времени Твардовский окончил еще одну поэму, «За далью — даль» (1953–1960), где отдельная глава «Друг детства» посвящена возвращению политзаключенных из ГУЛАГа. В этой главе лирический герой встречает друга детства, с которым они когда-то «пасли скотину в поле», «палили в залесье костры» и до какого-то времени были неразлучны[134]. Двух друзей объединяют не только детские воспоминания, но и семнадцать лет советской истории, проведенные ими порознь: лирический герой утверждает, что он «с другом был за той стеною / И видел всё. И хлеб тот ел»[135]. Его друг, уверен он, отбывая срок в лагере, «те же радости и беды / Душой сыновней ведал», что и все советские люди, так же переживал войну и победу и никогда не винил в том, что с ним случилось, ни родину, ни соотечественников: «Винить в своей беде безгласной / Страну? / При чем же здесь страна!»[136] Хотя Солженицын вовсе не был другом детства Твардовского, как решил один эмигрантский критик[137], судьба солженицынского героя, несправедливо осужденного Ивана Денисовича, не могла не вызвать у Твардовского личную и профессиональную симпатию.

Для Твардовского ужас коллективизации был неотделим от Большого террора конца 1930-х годов. Справедливости ради стоит отметить, что мало кто из авторов, чьи рукописи на лагерную тему Твардовский отверг, в своих текстах уделял особое внимание коллективизации, тогда как в повести Солженицына тяжелое положение крестьян, чьих «лошадей в колхоз сгоняли»[138], в конечном счете оказывается причиной всех бед Шухова. Не исключено, что именно поэтому Твардовский отклонил воспоминания Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», открывающиеся словами: «Тридцать седьмой год начался, по сути дела, с конца 1934-го. Точнее, с первого декабря 1934-го»[139], — то есть с убийства Кирова в Ленинграде, спровоцировавшего партийные чистки и Большой террор. Считая своим моральным долгом реабилитацию крестьян, которые, составляя самую многочисленную группу населения ГУЛАГа, не присылали в редакцию воспоминаний о сталинском времени, Твардовский полагал, что истоки преступлений Сталина кроются в коллективизации, то есть в конце 1920-х — начале 1930-х годов, а не в 1934-м. Твардовский, сам пришедший в литературу «из народа», искал новые таланты среди авторов «с большим жизненным опытом, но без литературной профессии»[140]. Хотя эта по-своему благородная миссия восходит к классической русской литературной традиции XIX века, Твардовский таким образом понуждал к молчанию авторов, обреченных молчать еще с 1930-х годов. На тот момент он, вероятно, прочел больше рукописей о лагерях, чем кто-либо другой в стране, и был особенно восприимчив к так называемым человеческим документам, то есть свидетельским показаниям очевидцев. Сутью литературных устремлений Твардовского был «поиск подлинности — исторической, нравственной, языковой», и повесть Солженицына, как справедливо замечает Козлов, «задавала стандарт, опускаться ниже которого редактор не хотел», хотя этот стандарт, разумеется, «был задан задолго до Солженицына»[141]. Выбрав крестьянина на роль представителя всех жертв ГУЛАГа, Солженицын не просто напоминал, что статистически крестьянство пострадало при Сталине больше, чем интеллигенция. «Фокусировка сюжета на крестьянине» диктовалась «задачей повествования: Иван Денисович как персонаж идеально подходит для исследования конфликта между личными и общими интересами»[142], который играет ключевую роль в лагерной прозе как жанре. «Свободный от причуд, которые бы помешали увидеть в нем собирательный образ <…> этот крестьянский умелец способен расположить к себе читателя и вызвать у него сочувствие»[143], что было существенным для Твардовского, размышлявшего о том, какое впечатление Иван Денисович должен произвести на советских читателей. Поэтому задачу свидетельствовать о ГУЛАГе можно было возложить только на «мужика». Однако «мужик» — не только социальная, но, конечно, и гендерная характеристика. Если центральные мужские персонажи «Колымских рассказов» Шаламова не отвечали социальному критерию, так как представляли интеллигенцию, а не крестьянство, то произведения Ахматовой, Чуковской и Гинзбург в придачу к прочим «недостаткам» нарушали гендерные конвенции: они не только повествовали о женщинах, но и принадлежали перу женщин.

«Иван Денисович» и границы допустимого

Солженицын не был первым русским писателем, затронувшим лагерную тему в советской прессе. В 1956 году «Новый мир», тогда еще возглавляемый Симоновым, напечатал в нескольких выпусках роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», Твардовскому казавшийся не таким уж значительным, точнее не таким художественным[144], несмотря на его огромный, пусть и кратковременный успех[145]. До «Ивана Денисовича», в февральском выпуске «Нового мира» (1962), вышла повесть Вениамина Каверина «Семь пар нечистых». Ее действие разворачивается в самом начале войны на севере России; на борту военного корабля в лагерь перевозят заключенных. Когда заключенные понимают, что корабль везет огнестрельное оружие, они задумывают захватить его и угнать в Норвегию, но когда на корабль нападают немцы, арестанты и охранники, объединившись, сражаются с врагом. Лагеря как таковые в повести Каверина отсутствуют. Но они упомянуты в знаменитом стихотворении Евгения Евтушенко «Наследники Сталина», напечатанном в «Правде» 21 октября 1962 года, менее чем за месяц до «Ивана Денисовича». Наконец, 5 ноября 1962 года газета «Известия», главным редактором которой был зять Хрущева Алексей Аджубей, опубликовала рассказ Георгия Шелеста «Самородок» — о четырех бывших членах партии на золотом руднике Колымы, которые нашли крупный золотой слиток, но, вместо того чтобы припрятать, отнесли его лагерному начальству, проявив истинный патриотизм, когда страна в нем особенно нуждалась (время действия — 1942 год)[146]. В отличие от Дудинцева, Каверина или Евтушенко Шелест сам долгое время отбывал срок в лагере как политзаключенный, так что у Аджубея были основания соперничать с Твардовским за первую публикацию в советской печати произведения о лагерях «из первых уст». В конце 1950-х годов, когда тема ГУЛАГа еще находилась под запретом, даже такой текст, как у Шелеста, мог, пожалуй, произвести какой-то эффект. Но в ноябре 1962 года он не привлек внимания читателей и остался почти незамеченным, а потому ни о какой конкуренции между Шелестом и Солженицыным, на которую, возможно, надеялся Аджубей, речи уже не шло.

В 1962 году, когда маятник оттепели достиг высшей точки своей амплитуды, казалось, что «Иван Денисович» может проложить дорогу публикациям не только произведений о ГУЛАГе, но и тех, где поднимались другие болезненные темы недавнего прошлого, такие как Великая Отечественная война и блокада Ленинграда. До Солженицына тему войны не полагалось марать упоминанием лагерей, что хорошо видно на примере рассказа Шолохова «Судьба человека» (1956) о русском солдате Андрее Соколове, который проводит в немецком плену не «пару дней», как Иван Денисович, а целых два года. Однако, в отличие от солженицынского героя, героя Шолохова не только не отправляют в лагерь за это «преступление», но даже представляют к награде. И если у Шолохова описание двух лет, проведенных Соколовым в плену, а затем его героического побега из плена составляет почти все повествование, то у Солженицына рассказ о двух днях Ивана Денисовича у немцев и последующей злополучной встрече с советской контрразведкой сжат менее чем до страницы, причем дан ретроспективно, только в воспоминаниях героя. Ивану Денисовичу, которого жестоко избивают и принуждают сознаться, что он сдался в плен немцам, чтобы предать родину, предлагают простой выбор: «не подпишешь — бушлат деревянный, подпишешь — хоть поживешь еще малость»[147]. У Шолохова, наоборот, солдата встречают как героя за то, что он захватил в плен одного из старших немецких офицеров и доставил его командирам. Он с благодарностью вспоминает, как его «и накормили, и в баню сводили, и допросили, и обмундирование выдали», а когда он явился «в блиндаж к полковнику, как и полагается, душой и телом чистый», полковник его

обнял и говорит: «Спасибо тебе, солдат, за дорогой гостинец, какой привез от немцев. <…> Буду ходатайствовать перед командованием о представлении тебя к правительственной награде»[148].

В 1959 году Василий Гроссман, в войну служивший военным корреспондентом, завершил свой главный труд — роман «Жизнь и судьба», нарушавший границы допустимого, потому что в нем не только по-новому изображалась Сталинградская битва, но и проводились параллели между нацизмом и коммунизмом. В 1961 году, в самый «теплый» год оттепели, роман Гроссмана «арестовали». Одну рукопись изъяли в редакции «Нового мира», в которой роман отвергли. Гроссман, раздосадованный нерешительностью Твардовского, отнес рукопись в более консервативный журнал «Знамя», редактор которого Вадим Кожевников, как считается, лично передал ее КГБ. Через три года Гроссман умер, а его роман вышел в тамиздате еще через двадцать с лишним лет — Семену Липкину удалось сохранить один экземпляр рукописи, а затем с помощью Владимира Войновича передать его за границу[149]. Явных параллелей между ГУЛАГом и холокостом, между сталинизмом и нацизмом нет ни в поэме Евтушенко «Бабий Яр», опубликованной в «Литературной газете» 19 сентября 1961 года, ни в сокращенной цензурой версии документального романа Анатолия Кузнецова с тем же названием[150].

Пожалуй, еще более священной темой, чем сама война, была блокада Ленинграда, но даже здесь границы допустимого после выхода повести Солженицына несколько расширились. Когда накануне перестройки в России впервые, правда в сокращенном виде, вышли «Записки блокадного человека» Лидии Гинзбург — написанные, как и «Реквием» Ахматовой или «Софья Петровна» Чуковской, почти за двадцать лет до «Ивана Денисовича», — под ними стояла тройная дата: «1942–1962–1983»[151]. Таким образом, 1962 год делит историю текста Гинзбург на две равные части. Как поясняют Эмили Ван Баскирк и Андрей Зорин, публикация повести Солженицына дала Гинзбург основание надеяться на издание своего текста о блокаде, но «она явно не хотела, чтобы ее воспринимали как эпигона Солженицына, поэтому вынуждена была отказаться от формата „одного дня главного героя“»[152]. Как и «Один день Ивана Денисовича», в первоначальной версии текста Гинзбург, озаглавленном «День Оттера», описывался трехчастный дневной цикл главного персонажа: утро, рабочий день, вечер. Персонажам Солженицына и Гинзбург по сорок лет, они на середине своего жизненного цикла. Есть свидетельства, что в ранних черновиках текста Гинзбург (который в октябре 1941 года должен был войти в сборник «День осажденного города», так и не напечатанный) фигурировало «изображение круга — графической метафоры безысходности блокадных дней»[153], что также перекликается с одним днем лагерного срока Ивана Денисовича. В отличие от Ахматовой и Чуковской Гинзбург, по-видимому, не пыталась издать свою книгу в России до середины 1980-х годов, равно как и не допустила ее распространения в самиздате или попадания в зарубежную печать. Впрочем, в начале 1960-х годов, в одном из предисловий к новой редакции, Гинзбург иронически заметила:

У произведений, десятками лет созревающих и распадающихся в письменных столах, за это время появляются предшественники, столь же естественно, как у печатной литературы преемники[154].

Задолго до «Страха влияния» (The Anxiety of Influence, 1973) Гарольда Блума публикация повести Солженицына подействовала на Гинзбург совсем не так, как можно было бы ожидать: чтобы освободить свой текст от «влияния» «Ивана Денисовича», Гинзбург в 1962 году начала перерабатывать его, делая менее «узнаваемым», а значит, не увеличивая, а уменьшая его шансы на появление в официальной советской печати.

Изменения, внесенные Гинзбург в 1962 году, касались главным образом названия и композиции раннего варианта. «День Оттера» превратился просто в «Блокаду» — очевидно, чтобы уйти от слова «день» и имени героя в заглавии. Как и Солженицын, Гинзбург поначалу прибегла к форме «одного дня из жизни одного персонажа» и изобразила ежедневный цикл Оттера как круг, где категории времени и пространства приведены к общему знаменателю. Как и в «Иване Денисовиче», день Оттера в осажденном городе, с раннего утра до вечера, носил характер ритуала:

Это был замкнутый ряд абсолютно несвободных движений, ритуальных, точно вытекавших из ситуации. Они шли в железном порядке <…> Здесь ничего нельзя было сдвинуть и почти невозможно было ввести <…> непредусмотренный, неритуальный жест[155].

Однако, вместо того чтобы просто соблюдать этот ритуал, не задаваясь вопросами, Оттер пытается осмыслить его, раскладывает на составляющие и сопротивляется ему, тщетно пытаясь выйти из круга. Чем больше Оттер истощен, тем больше умственного напряжения и воли требует от него поддержание элементарных жизненных функций:

В период наибольшего истощения все стало ясно: сознание на себе тащит тело. Автоматизм движения, его рефлекторность, его исконная корреляция с психическим импульсом — всего этого больше не было. <…> И воля вмешивалась теперь в такие дела, к которым она отродясь не имела отношения[156].

То есть усилия, которые прикладывает Оттер, по сути своей носят рассудочный характер, они основаны на осознании, что все его существование больше не подчиняется никакому автоматизму; как будто бы, с медицинской точностью описывая один день из жизни блокадного человека, Гинзбург опирается на известное определение искусства как деавтоматизации, или остранения, сформулированное Шкловским[157].

В середине «Дня Оттера», в главе «Круг», осевой для всей композиции, Оттер сидит у печки, погруженный в свои мысли. Внешне эта остановка в повествовании отдаленно напоминает перерыв в «Иване Денисовиче», когда зэки закуривают папиросы и толпятся у печки. Но если Оттер сидит без дела, то в повести Солженицына перерыв только побуждает Шухова всерьез взяться за работу. В отличие от Оттера герой Солженицына преисполнен истинного рвения и к концу рабочего дня даже жалеет, что не успел закончить:

Такая пошла работа — недосуг носу утереть. <…> Шухов и другие каменщики перестали чувствовать мороз. <…> Кто работу крепко тянет, тот над соседями тоже вроде бригадира становится. Шухову надо не отстать от той пары, он сейчас и брата родного по трапу с носилками загонял бы.

<…>

Смеется бригадир:

— Ну как тебя на свободу отпускать? Без тебя ж тюрьма плакать будет!

Смеется и Шухов. Кладет.

<…>

И шутит вслед бригадиру, широким шагом сходящему по трапу:

— Что, гадство, день рабочий такой короткий? Только до работы припадешь — уж и съём![158]

Перерабатывая первый вариант своего текста о блокаде, чтобы освободить его от «влияния» Солженицына, о некоторых вещах Гинзбург могла не беспокоиться. Ее аристократического героя трудно было перепутать с солженицынским работягой-крестьянином. Ван Баскирк и Зорин отмечают, что фамилия Оттер восходит к двум французским словам: l’autre («другой») и l’auteur («автор»), — поэтому перед нами альтер эго автора[159]. В 1962 году Гинзбург переименовала Оттера в Эн, ее персонаж стал «видовым», обобщенным, определяемым как «человек суммарный и условный», «интеллигент в особых обстоятельствах». Коротко говоря, если между народом и интеллигенцией есть некая граница, то Иван Денисович и Оттер/Эн находятся по разные ее стороны[160].

Признавая общественную значимость повести Солженицына, Гинзбург не могла восхищаться ее художественными достоинствами:

Произведение это как произведение я принять не могу; не могу принять всю эту неправдоподобную, гримасничающую, противную разуму несобственно-прямую речь, которой все это написано. <…> Между каторжным кольцом и кольцом блокады есть аналогии, конечно. Впрочем, у меня все-таки о другом[161].

Несмотря на кольцевую композицию обоих текстов («каторжное кольцо и кольцо блокады»), повествование Гинзбург далеко от крестьянского языка, который Солженицын насыщает народными присказками (часто рифмованными, то есть «закольцованными»), словечками из словаря Даля и несобственно-прямой речью, когда повествователь говорит от лица героя и его языком[162]. «Записки блокадного человека», заключают Ван Баскирк и Зорин, «противятся идее окончательного, канонического текста. Скорее, мы имеем дело с принципиально незавершенным произведением, работа над которым не могла быть окончена»[163]. Повесть Солженицына, наоборот, выглядит почти идеально завершенной и гладкой, хотя читателю и сообщается, что до конца лагерного срока Шухову осталось больше двух лет.

«Иван Денисович» и социалистический реализм

«Один день Ивана Денисовича» — январский день 1951 года, за два года до освобождения Солженицына из Экибастузского лагеря 13 февраля 1953 года. Три недели спустя, 5 марта 1953 года, умер Сталин. Прошло восемь лет с описанного в повести исторического момента и шесть лет с момента, когда Солженицын вышел из лагеря, прежде чем 18 мая 1959 года он приступил к работе над повестью. В тот же день в Москве собрался Третий съезд писателей СССР[164]. Его заседания передавали по радио, о них писали крупнейшие советские газеты. На третий день съезда перед членами Союза выступил Хрущев с речью «Служение народу — высокое призвание советских писателей»:

Разве не является хорошим и нужным такое произведение, в котором автор правдиво показывает положительных героев? Такие авторы не всё одобряют в своих положительных героях, они видят людей такими, какими они бывают в жизни <…> И это является закономерным и правильным. Надо воспитывать людей на хороших примерах, показом положительного в жизни прокладывать пути в будущее. <…> Поэтому я всецело нахожусь на стороне тех писателей, которые показывают жизнеутверждающую силу нового, его торжество над старым[165].

Три года спустя, в 1962 году, когда Хрущев лично дал разрешение напечатать «Ивана Денисовича», в герое Солженицына ему больше всего понравилась неистребимая привычка к труду, в полной мере проявившаяся в сцене укладки кирпичей в рабочей зоне, где Шухов в «положительную» сторону отличается от интеллигента Оттера у Гинзбург. В глазах Хрущева Иван Денисович являл собой пример положительного героя, способного «прокладывать пути в будущее». При этом речь Хрущева отсылала к Первому всесоюзному съезду советских писателей 1934 года, когда социалистический реализм был объявлен основным методом советской «художественной литературы и литературной критики»: «правдивость и историческая конкретность художественного изображения» должны были сочетаться в нем «с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма»[166]. Соблюдение канонов соцреализма, государственной доктрины, «направленной на создание образцового общества посредством литературных и художественных образов»[167], официально оставалось обязательным для советских художников и писателей вплоть до конца 1980-х годов — пренебрегать ими было нельзя даже в самые «теплые» годы хрущевской оттепели.

В эссе «Что такое социалистический реализм?» (1957) Абрам Терц, он же Андрей Синявский, видный советский критик, определяет «положительного героя» как святая святых социалистического реализма — наряду с обязательным наличием великой Цели (грядущего торжества коммунизма). Благодаря этой конечной Цели, утверждал Терц, «каждое произведение социалистического реализма еще до своего появления обеспечено счастливым финалом»: «Этот финал может быть печальным для героя <…> Тем не менее он всегда радостен с точки зрения сверхличной цели…»[168] День, описанный в повести Солженицына, в конечном счете оказывается «ничем не омраченным, почти счастливым»[169], так что Чуковский, чья рецензия на повесть способствовала ее публикации, даже говорил, что текст мог бы называться «Счастливый день Ивана Денисовича»[170]. И действительно — день кончается чередой удач: Шухов получает «два печенья, два кусочка сахару и один круглый ломтик колбасы»[171] от привилегированного интеллигента Цезаря, который получает посылки из дома и греется в конторе, но изображен как человек более низких, по сравнению с Иваном Денисовичем, моральных качеств, несмотря на свой более высокий социальный статус[172]. За окном «никак сегодня не натягивало на сорок» градусов мороза, только на «двадцать семь с половиной» утром, а днем даже потеплело: «Градусов восемнадцать, не больше. Хорошо будет класть»[173]. Шухову и его сто четвертой бригаде, которую послали на стройку, повезло больше, чем заключенным из восемьдесят второй бригады, отправленным копать мерзлую землю, где не спрячешься от мороза и ветра. По пути обратно в жилую зону Шухов и другие заключенные думают: «…Домой идем. Так и говорят все — „домой“. О другом доме за день и вспомнить некогда»[174]. Возвращаясь в барак, Шухов нащупывает зашитый с утра в матрас кусочек хлеба: «…Утренний кусок хлеба на месте! Порадовался, что зашил»[175]. К тому же в этот день Шухову паек полагается больше, чем всем остальным: «Сегодня по работе кормят — кому двести, кому триста, а Шухову — четыреста». Сверх того ему достается еще двести граммов, паек Цезаря, словом — «житуха»[176]:

Засыпал Шухов, вполне удоволенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: в карцер не посадили, на Соцгородок бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу, бригадир хорошо закрыл процентовку, стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал вечером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.

Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый[177].

На первый взгляд, день действительно заканчивается на счастливой — точнее, «почти счастливой» — ноте. Но если, как полагает Терц, движущая сила соцреализма — положительный герой, стремящейся к достижению Цели, тогда Ивана Денисовича скорее можно охарактеризовать как положительного героя без цели: его находчивость, мужицкое достоинство, жизнерадостность и трудолюбие — не инструменты построения социализма. Скорее это базовые, инстинктивные средства самосохранения и органичная часть его натуры как труженика и крестьянина. Поэтому Иван Денисович — только наполовину соцреалистический персонаж: рожденный, чтобы вступить в ряды положительных героев, он лишен знамени, под которым шествует социалистический реализм, — великой Цели. Соцреализм как метод у Солженицына подрывается изнутри.

Положительный герой без цели вскоре появится и в русской деревенской прозе — течении, связанном с рассказом Солженицына «Матренин двор», который был завершен осенью 1960 года и опубликован в «Новом мире» через два месяца после «Ивана Денисовича»[178]. Хотя «разница в возрасте» между двумя персонажами Солженицына невелика, положительные качества Матрены, унаследованные от Ивана Денисовича, перерастают в нечто большее — праведность: «Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша»[179]. Помимо крестьянской мученицы Матрены, которая трагически гибнет под колесами паровоза, сходство с Иваном Денисовичем проглядывает и в Спиридоне, пятидесятилетнем крестьянине из романа «В круге первом», говорящем рифмованными, благозвучно «закольцованными» присказками вроде «Волкодав — прав, людоед — нет»[180]. И если сравнение самоотверженной (и бездетной) Матрены с Анной Карениной выглядело бы надуманным, потому что роднит их только гибель на железнодорожных рельсах, солженицынские «положительные герои без Цели» похожи на советских потомков благодушного Платона Каратаева из «Войны и мира», которого Толстой столетием раньше окрестил «олицетворением всего русского, доброго и круглого»[181]. Что касается кольцевой композиции «Ивана Денисовича», ее истоки можно усмотреть в дебютном рассказе Толстого «История вчерашнего дня» (1851), написанном от первого лица. В нем Толстой прибегает к той же схеме «одного дня» для изображения, в миниатюре, всей жизни (или, в случае Ивана Денисовича, всего десятилетнего лагерного срока), чтобы «рассказать задушевную сторону жизни одного дня»[182].

Конечно, хрестоматийный образ крестьянина, реанимированный Солженицыным, изменился в советское время под влиянием самого хода истории, как и соцреализм адаптировал парадигмы классического реализма к запросам партии и исторического момента (о том же Каратаеве советские критики часто отзывались неодобрительно, считая его «реакционным» и устаревшим воплощением праздности). От своего предполагаемого предшественника, реализма XIX века, социалистический реализм отличался серьезностью и суровостью, вызывавшими в памяти, как отмечал Терц, скорее не XIX, а XVIII век — эпоху классицизма в России:

Вернувшись к восемнадцатому веку, мы сделались серьезны и строги. Это не значит, что мы разучились смеяться, но смех наш перестал быть порочным, вседозволенным и приобрел целенаправленный характер <…> На смену иронии явилась патетика — эмоциональная стихия положительного героя. Мы перестали бояться высоких слов и громких фраз, мы больше не стыдимся быть добродетельными. Нам стала по душе торжественная велеречивость оды. Мы пришли к классицизму. <…> Поэтому социалистический реализм, пожалуй, имело бы смысл назвать социалистическим классицизмом[183].

Называть Солженицына классицистом было бы натяжкой, хотя «Один день Ивана Денисовича» в каком-то смысле построен по классическому принципу единства времени, места и действия: события повести не выходят за рамки одного дня, привязаны к одному месту и развиваются линейно, не считая отдельных ретроспективных вставок и минимальных отступлений. К тому же нет ничего более чуждого Ивану Денисовичу, чем «высокие слова и громкие фразы». И все же Самуил Маршак заметил, что повесть «правдива, строга и серьезна»[184], а Чуковский с похвалой отозвался о том, как Солженицын описывает упоение Ивана Денисовича физическим трудом, назвав это описание «классическим» (хотя и не «классицистическим», как сказал бы Терц)[185]. Более того, его рабочий задор заразителен и передается другим персонажам — за пределами единства времени и места в повести. Читатель не знает, скажем, трудится ли капитан Буйновский, солагерник Шухова и старый коммунист, на стройке с таким же рвением, как Иван Денисович, потому что он «выключен» из сюжета — должен будет отсидеть десять суток в карцере за то, что утром дерзил начальнику. Однако много лет спустя его реальный прототип, капитан Бурковский, после освобождения работавший в Центральном военно-морском музее на крейсере «Аврора» в Ленинграде, выразил искреннее восхищение правдивостью, с какой Солженицын изобразил сцену работы. В интервью газете «Известия» Бурковский сказал:

…Это хорошее, правдивое произведение. Любому, кто читает повесть, ясно, что в лагере, за редким исключением, люди остались людьми именно потому, что были советскими по душе своей, что они никогда не отождествляли зло, причиненное им, с партией, с нашим строем. <…> И еще одно ценю я в повести Александра Исаевича: как правдиво описан наш труд. Он был тяжел, изнурителен, но не унижал нас. Ведь подспудно мы сознавали, что и здесь работаем для Родины[186].

Впрочем, сам Солженицын всячески старался откреститься от соцреализма, называя его «клятвой воздержания от правды»[187] и отказываясь признать, что без соцреалистической маски, которую он ловко примерил, чтобы не выбыть из игры, ему бы не удалось добиться того, чего он в итоге добился. Уже в изгнании в письме Копелеву Солженицын обвинил бывшего друга, в заключении вместе с ним работавшего в «шарашке» в Марфине и послужившего прототипом Льва Рубина из романа «В круге первом», в том, что тот забраковал его произведения как соцреализм. «Но неужели ты забыл, — ответил ему Копелев, — что для меня в те годы понятие „соцреализм“ было весьма одобрительным?»[188] Копелев добавил, что «ни одинок, ни оригинален» в такой оценке творчества Солженицына: Генрих Бёлль, высоко ценивший Солженицына, называл его «художником-обновителем социалистического реализма», а Георг Лукач трактовал «Ивана Денисовича» именно как соцреалистическую повесть, способную обновить и усовершенствовать метод социалистического реализма[189]. Не то чтобы до таких читателей Солженицына, как Бёлль и Лукач, «не дошло»[190], как выразился Ричард Темпест, но под маской соцреализма — в особенности в эпитете «почти счастливый», которым описан день Шухова, — скрывалось куда больше правды о лагерях, чем казалось на первый взгляд. Именно умелое использование эзопова языка, сочетание правдивого и дозволенного позволило Солженицыну совершить этот бесспорный прорыв, как и сама повесть «до такой степени потрясла читателей отчасти потому, что ее формы были им хорошо знакомы», не говоря уже о шаблонных и просто фольклорных элементах[191]. Чтобы получилось нечто большее, нужен был не только иной лагерный опыт самого автора (такой, например, как у Шаламова), но и иной литературный метод, не столь скованный требованиями соцреализма.

Солженицын настолько тяготел к соцреализму, что, по словам Марка Липовецкого, на художественном уровне осуществлял то, с чем боролся на идеологическом[192]. Но в этом изящном противопоставлении есть одна проблема: социалистический реализм не просто художественный метод, поэтому он никогда и не поддавался точному определению, так и оставшись расплывчатым понятием, несмотря на его ключевую роль в советской культуре. Размышляя о триумфальном вхождении Солженицына в литературный истеблишмент и о том, как несколько лет спустя он постепенно оказался в опале, Эндрю Вахтель проницательно заметил:

…Несмотря на множество тонких характеристик, изобретенных литературоведами для определения сути социалистического реализма, главным и неизменным критерием всегда оставался один: соцреализм — это то, и только то, что таковым сочтет Коммунистическая партия[193].

Соцреализм, построенный на принципах гораздо более древних и универсальных, чем Советское государство или социалистическая идеология, к тому же не ограниченных географическими пределами СССР и стран социалистического блока (положительные герои и хеппи-энд повсеместно встречаются, например, в голливудских вестернах), прекрасно встроился в советскую мифологию, выполняя не только художественные, но и — или преимущественно? — экстралитературные, социально-политические функции. Как полагал Чеслав Милош, соцреализм «не просто дело вкуса», то есть не только эстетическое, но и «анестетическое» средство, которое государство предписывает своим гражданам: «это также философия и краеугольный камень официальной доктрины, выработанной при Сталине» и «непосредственно виновной в гибели миллионов мужчин и женщин, потому что в основе ее — прославление государства писателем и художником, перед которым стоит задача изобразить государственную власть как величайшее благо». Соцреализм, заключает Милош, — это «действенная анестезия»[194].

Таким образом, соцреализм не ограничивается сферой искусства, но простирается — и уходит корнями — в область мифологии. В середине 1950-х годов Клод Леви-Стросс заметил, что, хотя «цель мифа — дать логическую модель для разрешения некоего противоречия» (например, осознать ГУЛАГ, катастрофическая реальность которого не поддается обычной логике), сам миф порождает «бесконечное число слоев» и развивается «как бы по спирали, пока не истощится интеллектуальный импульс, породивший этот миф»[195]. Спираль, наделенная символическими коннотациями непрерывности и бесконечности, повсеместно использовалась или подразумевалась в советской мифологии в целом и в соцреализме в частности, в том числе в литературе, изобразительном искусстве и архитектуре, — начиная с авангарда 1920-х годов и до конца советской эпохи (яркий тому пример — «Памятник Третьему Интернационалу» Татлина)[196]. Можно пойти еще дальше и сказать, что спираль с ее бесконечными витками оказалась удобной моделью для официально внедряемого принципа всеобщей «заменимости», проповедуемого на уровне государственной идеологии и в конечном счете приведшего к «замене» миллионов: «Незаменимых нет», — гласил советский лозунг, напоминая о витках спирали, каждая из которых продолжает предыдущую, пока сама плавно не заменяется следующей.

Если миф развивается по спирали, а спираль состоит из бесконечного числа витков, позволяющих соцреализму «создавать новые вариации в рамках неизменной общей идеи, определяющей жанр или поджанр»[197], то похоже, что элементы мифологии вводятся в текст «Ивана Денисовича» с самого начала. Действие повести начинается, когда «в пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака»[198], — этот удар знаменует начало дневного цикла, вписанного в замкнутый круг лагеря, где сидит Шухов. Следуя геометрической логике спирали, этот цикл теоретически можно заменить любым другим, и чем более обыкновенны (обобщены) день, лагерь и главный герой, тем более взаимозаменяемыми (универсальными) они предстают в описании Солженицына, изображающего однообразие и безликость ГУЛАГа[199].

Как бы текст Солженицына ни выделялся своим непривычным содержанием, его публикация была возможна лишь в той мере, в какой он укреплял стену соцреалистического проекта. Одиннадцатый выпуск «Нового мира», где с предисловием Твардовского был напечатан «Иван Денисович», открывался программным соцреалистическим стихотворением Эдуардаса Межелайтиса «Гимн утру», переведенным с литовского Давидом Самойловым. Вахтель, проанализировавший восприятие «Ивана Денисовича» в контексте других произведений из этого выпуска «Нового мира», пишет, что при чтении этого стихотворения «возникает головокружительное ощущение настоящего deja-vu», так как в первых строках описано пробуждение советского человека ото сна с первыми лучами солнца: «Сперва различают на слух / луч, в стекла стучащийся звонко, / чистейший и утренний звук — / звук солнца — медного гонга»[200]. Разумеется, «у Межелайтиса с постели встает не лагерный зэк, а типичный персонаж социалистического реализма: человек, жаждущий „строить, творить, работать“»[201]. Но именно это и «предстоит только что пробудившемуся Шухову на лагерной стройке»:

Он будет класть кирпичи, и Межелайтис буквально предвосхищает именно эту конкретную работу словами о «глине и песке», к которым хочет приложить руки его собственный герой[202].

В противовес окружающей Шухова мрачной лагерной реальности луч утреннего солнца в стихотворении Межелайтиса несет в мир свет и радость, побуждая лирического героя улыбаться и делая его восхождение к моральным нормам соцреализма легким и приятным: «Когда человек / хочет быть человеком, / он должен проснуться и заулыбаться»[203]. Хотя стихотворение Межелайтиса, помещенное на первых страницах номера, было призвано выполнять функцию «локомотива», который «протаскивает» через цензуру не столь лучезарный текст Солженицына, трудно не согласиться с Вахтелем:

Твардовский решил открыть номер стихотворениями Межелайтиса именно для того, чтобы подчеркнуть мысль, столь отчетливо им выраженную в предисловии: в «Одном дне…» следует видеть не горькое и мрачное обличение советской власти, а скорее необычную версию подлинно советской, оптимистической идеи, коей проникнуты стихи Межелайтиса. В конце концов, оба текста, пусть несомненно на разном художественном уровне и в разных жанрах, все же рассказывают одну и ту же историю, в центре которой помещен символический образ советского «простого человека», который просыпается и с полной готовностью и позитивным настроем берется за работу, за созидание — и все равно, где он находится, в комнате писателя в Вильнюсе или в каторжном лагерном бараке[204].

То же можно сказать и о двух других стихотворениях Межелайтиса, включенных в этот номер, чтобы настроить читателя и цензора на правильное восприятие «Ивана Денисовича». Первое из них, «Ржавчина», выстроено вокруг образа свернутой в клубок колючей проволоки, о которую лирический герой, бывший заключенный, спотыкается на дороге. На мгновение он представляет себе, что перед ним ветка розы, но его душа несет «венок <…> ржавый, металлический, терновый», долго сопровождавший его по жизни: «признаюсь, я очень долго шел, / проволокой оплетен колючей»[205]. Вторая часть стихотворения, десять строф, — которые в контексте опубликованной на следующих страницах повести Солженицына могли означать десять лет лагерного срока, — читается как своеобразная «рифма» к колючей проволоке, десятилетиями опутывавшей не только лирического героя, но и всю страну: «вырастала всюду выше ржи / <…> из кровоточащих ран земли». Однако, идя дальше по дороге навстречу светлому будущему, лирический герой замечает, как «через проволоку смело проникают / солнечные добрые лучи», а «остатки рыжих ржавых капель / пожирает вешняя трава». «Злые тени постепенно отступают», и «душа моя выходит из ночи». Стихотворение завершается отказом лирического героя ворошить болезненные воспоминания («прошлую беду не ворошу»); он продолжает идти по дороге в безмятежной тишине, и к нему присоединяются другие люди, похожие на него (отсюда внезапный переход к первому лицу множественного числа): «И уходим, покидая ночь, / на дорогу, солнцем залитую»[206].

Последнее в подборке стихотворение Межелайтиса озаглавлено «Воздух»; к нему лирический герой, кажется, выходит прямиком из двух предыдущих текстов. Представленный как образцовый советский гражданин, он входит в пространство стихотворения, словно достигая своей нравственной цели, конечного пункта на долгом и тернистом пути к счастью. В качестве лекарства от травм и нездоровых сомнений прошлого его ждут свежий воздух и физический труд. Кровь в его жилах превращается в «живую воду», а его грудная клетка расширяется, «как эпос»:

Пусть навалится бремя труда.

Я — творец. Мне не надобно отдыха.

Только воздуха дайте сюда!

Больше воздуха! Свежего воздуха!

Растворяется воздух в крови,

как живая вода растворяется,

и становится тесно в груди,

и как эпос она расширяется[207].

Трудно представить себе, чтобы Иван Денисович после десяти лет в лагерях шел по той же дороге. Тем не менее у него много общего с лирическими героем Межелайтиса, будь то закрученный спиралью моток колючей проволоки, принимающий форму чуть не библейского тернового венца, сама дорога, радостно, виток за витком, ведущая в соцреалистическую утопию, или легкие, сжимающиеся и расширяющиеся от свежего воздуха до мифологических размеров, подобно разбегающимся виткам спирали. Сознательно зарифмовав «Ивана Денисовича» с такими воодушевляющими мифологическими образами, Твардовский дал повести Солженицына мощный толчок, так что она неизбежно должна была раскручиваться по спирали дальше, на страницах «Нового мира» или где-то еще, в России или за рубежом, отталкиваясь от своей отправной точки — лагеря, где отбывает срок Шухов, и его дня.

Расширяющиеся циклические структуры в целом характерны для Солженицына. Они отражают описываемые им замкнутые пространства, пронизывают многие его тексты и дают о себе знать в некоторых названиях: «В круге первом», который переносит дантовскую преисподнюю в контекст ГУЛАГа; «Красное колесо» — многотомная эпопея с отдельными «узлами», посвященными конкретным историческим вехам; «Архипелаг ГУЛАГ» — метафора системы лагерей как островов. Не только «Иван Денисович», но и большинство других художественных произведений Солженицына тяготеют к закольцованности и завершенности, что выделяет их на фоне лагерной литературы как жанра, который по определению незавершен и неисчерпаем. Ни один из лагерных нарративов не может дать полной картины сам по себе, потому что всегда остаются свидетельства, которые нам неизвестны, и авторы, которые не дожили до возможности их записать. В отличие от «Ивана Денисовича» с его кольцевой композицией, многие из «Колымских рассказов» Шаламова, например, выглядят неоконченными, а их персонажи как будто движутся из пункта А в пункт Б без особой надежды на возвращение.

Нельзя не увидеть циклические структуры и в биографии самого Солженицына. Если Шаламов умер в нищете в московской психиатрической больнице через четыре года после того, как «Колымские рассказы» впервые вышли отдельной книгой в Лондоне в 1978 году[208], Солженицын после двадцати лет изгнания в 1994 году с триумфом вернулся в Россию. Из города Кавендиш в штате Вермонт, где он в уединении жил и работал с 1976 года, Солженицын отправился самолетом на Аляску, откуда вылетел во Владивосток, а затем на поезде через всю страну доехал до Москвы. Несколькими годами позже его торжественно принял президент Путин, некогда работавший в той же организации, что за полвека до того бросила Солженицына и миллионы таких, как он, за колючую проволоку, в той же организации, что в 1974 году преследовала его и выдворила из страны. Символичный маршрут его путешествия туда и обратно, в изгнание и домой, на родину, — по сути, полный круг, географический и биографический, который восходит к мифу, породившему Ивана Денисовича в 1962 году, когда эта спираль, состоящая из множества витков, начала раскручиваться (и, по-видимому, раскручивается по сей день). Можно задаться вопросом, исчерпал ли себя «первоначальный импульс», из которого вырос миф «Ивана Денисовича», или мы до сих пор находимся под его чарами. Солженицына можно охарактеризовать как одного из величайших мифотворцев советской (или антисоветской) литературы, тогда как большинство других авторов лагерной литературы, поднимавших те же вопросы, но сюжетно и стилистически иначе — так что печататься могли только за границей, — скорее, как мифоборцев. Их рукописи, отвергнутые на родине и выходившие в тамиздате, не вписывались в советскую мифологию, которую Солженицын, вопреки своим лучшим намерениям, не только использовал, но и помог укрепить. Этим произведениям недоставало положительного героя или других обязательных атрибутов соцреализма, либо они игнорировали саму его морфологию, его анатомическое строение, например витки спирали, в которых гнездятся мифы.

Соцреализм на другом берегу: Запад читает Солженицына

Когда рукописи на тему ГУЛАГа вывозили из Советского Союза, публиковали, читали и рецензировали за рубежом, нередко выяснялось, что от их авторов ждут, в сущности, чего-то подобного требованиям соцреализма на родине. Не только в России, но и за рубежом «Иван Денисович» оказался своего рода мерилом художественного достоинства контрабандных рукописей, попавших на Запад после публикации Солженицына в России. Резонанс от солженицынской повести за рубежом был не менее сильным, чем в России, — предполагалось, что «Иван Денисович» продолжает путь, которым русская литература следовала прежде и которого ей надлежит придерживаться и дальше. Годы спустя Солженицын расколол сообщество русских эмигрантских литераторов и критиков: одни продолжали провозглашать его величайшим писателем советской эпохи и ключевой фигурой диссидентского движения, другие не просто держались противоположного мнения, но даже заявляли, что такого писателя не существовало вовсе[209]. В 1974 году, когда Солженицына выслали на Запад, разрыв между этими двумя группами только увеличился. Держась в стороне от других эмигрантов третьей волны, не принимавших его все более националистической, антизападной и антисемитской риторики и саркастически окрестивших место, где писатель уединился, «вермонтским обкомом», Солженицын нашел поддержку у эмигрантов первой и второй волны, которые в 1962–1963 годах, за редким исключением, приняли «Ивана Денисовича» с благоговением и оставались уверены, что в произведениях Солженицына слышен голос пророка[210].

Хвалебные отзывы старшего поколения эмигрантов о Солженицыне и его повести поддерживали западные СМИ, научные и культурные учреждения. Помимо двух русскоязычных пиратских изданий, вышедших в Лондоне сразу же после публикации «Ивана Денисовича» на родине, в одночасье появились и два конкурирующих английских перевода; спешно готовились переводы и на другие языки[211]. Чтобы повысить продажи на волне неслыханной популярности «Ивана Денисовича», издательство Praeger Publishers даже изменило название повести Федора Абрамова о коллективизации «Вокруг да около», в 1963 году, через несколько месяцев после первой публикации в советском журнале, выпустив ее в английском переводе под заголовком «Один день новой жизни» (One Day in the New Life)[212]. Рукопись другого автора, Георгия Владимова, ходившую по Москве в самиздате, один эмигрантский критик приписал Солженицыну лишь на основании ее темы[213]. В общем, как указывает Полли Джонс, только в 1963 году, когда «Иван Денисович» вышел в Европе и Северной Америке «в многочисленных переводах и огромными тиражами», «советская литература стала „сенсацией“» для западного читателя[214].

Однако если в России сенсационность «Ивана Денисовича» объяснялась прежде всего новизной ее содержания, западные читатели уделяли больше внимания форме повести. Рецензенты один за другим заявляли, что «в самих фактах, рассказанных Солженицыным, нового ничего нет»[215], нет «ничего, что уже не было известно из печальных и страшных историй тех, кто выжил [в лагерях] в России, Германии и [других] странах»[216]. В информационном плане повесть Солженицына даже назвали «чрезвычайным запозданием»:

И что она разоблачает? Для нас, людей Запада <…> она не разоблачает решительно ничего. Правду о принудительном рабском труде и о концлагерях люди Запада знают уже несколько десятилетий[217].

Вместе с тем, как утверждал другой эмигрантский критик, ни одна из сотен книг о лагерях, выходивших на Западе по меньшей мере с 1920-х годов, не могла сравниться с повестью Солженицына в плане художественном[218]. В рецензии на два первых английских перевода Франклин Рив предостерегал англо-американскую аудиторию от прочтения «Ивана Денисовича» как «очередного выступления на международной политической олимпиаде», потому что «эта книга не столько об истории или политике, сколько о людях»[219]. На Западе содержательная ценность произведения Солженицына даже блекла по сравнению с более ранними лагерными свидетельствами тех немногих, кто выжил в ГУЛАГе, или — чаще — эмигрантов второй волны, во время войны оказавшихся за границей вместе с немцами[220]. Годы спустя, когда они писали рецензии на «Ивана Денисовича» для эмигрантской прессы, многие из них, включая бывших коллаборационистов, соотносили этот текст с собственной жизнью, потому что, если бы им не удалось после войны избежать принудительной репатриации в Россию, они вполне могли разделить участь Ивана Денисовича, приговоренного к десятилетнему заключению всего за два дня в немецком плену. «Сбежавшие из антиутопии» авторы этих воспоминаний «подходили Западу в качестве оружия в холодной войне», но они же отчасти создавали атмосферу, в которой Хрущев «почувствовал себя обязанным в 1954–1956 годах не только освободить большинство политзаключенных, но и позволить некоторым из этих иностранных граждан более или менее спокойно вернуться на родину»[221], где они тоже принялись писать мемуары. Однако до Солженицына лагерная тема за рубежом сводилась почти исключительно к документальному жанру: среди этих текстов едва ли нашлись бы значительные художественные произведения, прозаические или поэтические. «Иван Денисович» стал на Западе сенсацией именно потому, что был текстом художественным. Так, Глеб Струве признавался, что его удивила литературная форма, потому что он ожидал достоверного свидетельства[222]. Коротко говоря, не столько тема «Ивана Денисовича», сколько его литературные качества побудили эмигрантских критиков, западных ученых и журналистов отнести повесть к традиции русской классики, из которой она, по их мнению, и выросла.

В этой вековой традиции, основанной на гуманистических ценностях, впрочем, безвозвратно скомпрометированных историческими потрясениями XX века, включая ГУЛАГ, текст Солженицына перекликался в первую очередь с «Записками из Мертвого дома» Достоевского, первым художественным произведением на русском языке о жизни в заключении. Публикация «Ивана Денисовича» в 1962 году совпала со столетним юбилеем первого книжного издания романа Достоевского о сибирской каторге[223], и тамиздатовские критики ухватились за это совпадение, чтобы указать на преемственность между классиком XIX века и его советским продолжателем, несмотря на то что большинству заключенных ГУЛАГа царская каторга показалась бы просто отдыхом. Рядом с повестью Солженицына повествование Достоевского о тюрьме и каторге и в самом деле выглядело «несколько мудреным и несколько надуманным» (пусть даже и по той причине, что квазиавтобиографический герой Достоевского, Александр Петрович Горянчиков, — литератор и дворянин, а не крестьянин)[224]. Но историческая аналогия между двумя произведениями, написанными с разницей в сто лет, давала надежду, что «следующая заметная книга Солженицына станет, возможно <…> „Преступлением и наказанием“ своей эпохи», как говорилось в рецензии с оптимистическим названием «Живой дом» (по ассоциации с «Мертвым домом» Достоевского)[225]. Эмигрантский критик Вячеслав Завалишин высказал мысль, что повесть не только «невольно стала юбилейным подарком Достоевскому», но «обострила интерес и к „Запискам из Мертвого дома“» в России, где экранизацию романа Достоевского по сценарию Виктора Шкловского показывали в «до отказа переполненных залах» кинотеатров — впервые с начала 1930-х годов, когда она была создана[226].

Подобные параллели между повестью Солженицына и ее предполагаемым предшественником в XIX веке вписываются в стремление старшего поколения русских эмигрантов сохранить дореволюционную русскую культуру от подавления, осквернения или полного уничтожения на родине в советскую эпоху. Безусловно, сравнивать Солженицына с Достоевским в официальной советской прессе, даже после того, как в годы оттепели с Достоевского сняли запрет[227], было весьма рискованно; тамиздатовские критики считали своим гражданским долгом заполнить этот пробел, особенно когда речь заходила о религиозных мотивах и проблематике Достоевского, на которых в советской критике и литературоведении старались не заострять внимания. Во многом по той же причине Александр Оболенский возвел «баптиста Алешку», «сектанта», отбывающего срок вместе с Иваном Денисовичем, к его тезке, младшему и самому праведному из братьев Карамазовых, помещенному в советский контекст[228]. По замечанию другого эмигрантского критика, предком солженицынского Алешки скорее можно было назвать татарина Алея из «Записок из Мертвого дома»: он не только делит с героем Достоевского нары, как Алешка с Шуховым, но тоже почти его тезка, к тому же «они родственны друг другу по особой одаренности их светлых душ», не затронутых бесчеловечной тюремной обстановкой[229].

В сравнительном исследовании «Ивана Денисовича» с классическим романом Достоевского югославский диссидент Михайло Михайлов указал на удивительную параллель не только между датами публикации обоих произведений, но и между такими вехами XIX и XX веков, как отмена Александром II крепостного права в 1861 году и освобождение политзаключенных при Хрущеве с последующей реабилитацией примерно сто лет спустя.

Конечно, — признает Михайлов, — и одному и другому необходимо было какое-то извинение за необычную и «щекотливую» тему. Достоевский в нескольких местах подчеркивает, что таких каторг, как он описал, больше не существует <…> То же самое вместо Солженицына делает Твардовский…[230]

Предисловие Твардовского к «Ивану Денисовичу» и в самом деле открывается предуведомлением:

[Материал повести] несет в себе отзвук тех болезненных явлений в нашем развитии, связанных с периодом развенчанного и отвергнутого партией культа личности, которые по времени хотя и отстоят от нас не так уже далеко, представляются нам далеким прошлым[231].

И все же между Солженицыным и Достоевским было слишком много различий, чтобы видеть в последнем ориентир для первого, начиная с названия: «жизнь» vs. «мертвый» (правда, «жизнь» появилась только в переводе — по-английски повесть называется One Day in the Life of Ivan Denisovich, то есть буквально «Один день из жизни Ивана Денисовича»). Эти различия не ограничиваются выбором главного героя: у Достоевского — «дворянин, интеллигент, способный на глубочайшие проникновения в психологию преступления, преступника и несвободных людей», у Солженицына — «обыкновенный русский земледелец, ставший затем рядовым Красной армии и „зеком“, видящий ад, в котором он живет, глазами среднего, необразованного человека»[232]. Михайлов справедливо замечает, что Достоевский «рассказывает о самой тяжелой каторге <…> в то время как Особлаг, в котором находился Иван Денисович, был несравненно более мягким, чем те лагеря, в которых он до этого находился»[233], например зловещая Усть-Ижма, где он чуть не умер от цинги. Иными словами, напиши Солженицын роман в духе Достоевского с интеллигентом в качестве главного героя в более суровом лагере, чем тот, где отбывает заключение крестьянин Шухов, такое произведение вряд ли увидело бы свет в Советской России. Что касается продолжительности тюремных сроков (четыре года у Достоевского и его полуавтобиографического героя, восемь и десять лет у Солженицына и Шухова соответственно), то это, наряду с другими «усовершенствованиями» советской пенитенциарной системы, по замечанию Михайлова, лишь признак «модернизации».

Если между изображением сталинских лагерей у Солженицына и психологической вивисекцией состояния человека на каторге XIX века у Достоевского и есть что-то общее, это их отношение к физическому труду. Приводя солженицынское описание кладки кирпичей в рабочей зоне как «лучшее в советской литературе по богатству и подлинности живописной экспрессии», Леонид Ржевский предположил, что оно обусловлено не требованиями соцреализма, а влиянием «Записок из Мертвого дома»: «немыслимо ведь приписать лагерным заключенным „энтузиазм социалистического строительства“»[234]. Мыслимо или нет, но факт остается фактом: именно рвение, с каким работает главный герой, обеспечило «Ивану Денисовичу» одобрение Хрущева и право на публикацию в госиздате. Впрочем, Солженицын разделяет мысль Достоевского о том, что

если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием <…> то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы[235].

Читатель может вспомнить, что в родном колхозе до войны и лагеря Шухов был каменщиком, поэтому кладка кирпичей для него — своего рода «мостик» обратно к свободе, единственное напоминание о свободе, которое у него осталось, пусть он и работает по принуждению. Верно и то, что, как и Достоевский, опиравшийся в «Записках из Мертвого дома» на собственный тюремный опыт, Солженицын «растворил» в изображении Шухова на стройке обстоятельства своего заключения в Экибастузе[236]. Поэтому раствор, который Шухов и другие бригадники используют для кладки кирпичей, — это не только строительный, но и творческий материал:

Как же Ивану Денисовичу выжить десять лет, денно и нощно только проклиная свой труд? Ведь это он на первом же кронштейне удавиться должен! <…> Так вот, оказывается: такова природа человека, что иногда даже горькая проклятая работа делается им с каким-то непонятным лихим азартом. Поработав два года и сам руками, я на себе испытал это странное свойство: вдруг увлечься работой самой по себе, независимо от того, что она рабская и ничего тебе не обещает. Эти странные минуты испытал я и на каменной кладке (иначе б не написал)…[237]

Если англоязычные рецензенты, особенно в научных журналах, отзывались об «Иване Денисовиче» более сдержанно, а порой даже ругали повесть[238], то среди русских эмигрантов не найти почти ни одного критика, не попытавшегося вписать Солженицына в классическую традицию — в качестве преемника Достоевского или как-то иначе. Редкое исключение — Георгий Адамович, не согласившийся с теми, «кто находит у автора необыкновенный художественный талант», и отнесшийся к «Ивану Денисовичу» как к «событию не столько литературному, сколько общественному и политическому»[239]. Адамович писал:

В повести попадаются меткие словечки, яркие страницы, но она фотографична и тысячи отдельных черточек, ее составляющих, остаются до конца разрозненными. Нет общей картины, есть сутолока, толчея.

Стиль Солженицына напомнил Адамовичу вовсе не русскую классику, а «раннего Селина, переиначенного на советский лад». Через несколько лет Адамович, опять же, в отличие от других критиков-эмигрантов старшего поколения, с похвалой отзовется о Шаламове, чей литературный талант он — в единственной благосклонной рецензии на «Колымские рассказы» в той же эмигрантской газете — поставил выше таланта Солженицына[240].

Признавая общественную значимость повести Солженицына, Глеб Струве, со своей стороны, высказал мнение, что она не столько фотографична и напоминает Селина (или, если на то пошло, Достоевского), сколько возвращает советскую литературу к 1920-м годам, времени ее расцвета, и наследует традициям русской орнаментальной прозы, сформировавшимся под влиянием Андрея Белого и в особенности Ремизова[241]. Значительно дальше пошел Роман Гуль, редактор нью-йоркского эмигрантского «Нового журнала», в статье «А. Солженицын, соцреализм и школа Ремизова». Отмечая ценность произведения Солженицына «не столько с точки зрения политической, сколько в смысле литературном» (пусть оно и «„взято на вооружение“ хрущевской пропагандой»), Гуль утверждал, что «„Один день Ивана Денисовича“ как бы зачеркивает весь соцреализм, т. е. всю советскую литературу»:

Эта повесть не имеет с ней ничего общего. <…> Это произведение появилось в свет, минуя советскую литературу, оно вышло прямо из дореволюционной литературы. Из — «серебряного века»[242].

Гуль называет «Ивана Денисовича» «предвестником» русской словесности, «спутником», который «молниеносно прошел сквозь безвоздушное пространство сорока пяти лет советской литературопропаганды». Ставя знак равенства между соцреализмом и советской литературой, критик продемонстрировал узость и предвзятость своих представлений о русской литературе советского периода, включавшей в себя, разумеется, не только «тысячи романов и повестей, написанных с учетом требований партии и правительства»[243], но и произведения, которые, в отличие от текста Солженицына, могли выйти только в тамиздате, потому что на родине их печатать отказывались именно в силу несоответствия соцреалистическому канону. Есть некая ирония в том, что Гуль, как и Струве, отождествляет стиль солженицынской повести, в том числе прием сказа, со «школой» Ремизова, чью прозу в Советском Союзе при жизни Ремизова не печатали, так что на тот момент Солженицын едва ли мог быть знаком с его творчеством (Ремизов умер в Париже в 1957 году)[244]. Цитируя статью Замятина «Я боюсь» (1921), где автор знаменитой антиутопии «Мы» утверждал, что «у русской литературы одно только будущее: ее прошлое», Гуль приходит к мысли, что повесть Солженицына «вся — из „прошлой русской литературы“» и уже поэтому «доказывает обреченность так называемой литературы советской»[245]. Даже сцена кладки кирпичей, по мнению Гуля, дана «совсем не натуралистически, т. е. не соцреалистически, а тоже в стиле ремизовской школы»[246]. Гуль видит Солженицына стоящим «на классическом распутье» («Пойдешь направо, будешь выполнять задания партии, свалишься в яму соцреализма и исчезнешь, как писатель. Пойдешь налево — по дороге искусства, но второй раз может и не повезти в смысле стечения обстоятельств») и заканчивает с тревогой: «Даст ли Солженицын что-нибудь большое? Хотелось бы верить, да с трудом верится. Климат в Советском Союзе для писателей трудный»[247].

Эмигрантские критики старшего поколения, незнакомые, в сущности, со страшной реальностью ГУЛАГа и еще не читавшие других, не таких «лакированных» свидетельств об этой реальности, включая и «Архипелаг ГУЛАГ» того же Солженицына, видели в «Иване Денисовиче» возрождение классических гуманистических ценностей, не замечая, что чем больше они настаивают на такой трактовке, тем сильнее сближаются с восприятием повести на родине, где ее могли напечатать лишь на том условии, что она, по крайней мере внешне, соответствовала предписанной соцреализмом идеологии и мифологии. И это притом что гуманистические ценности, вчитываемые в текст «Ивана Денисовича» как на родине, так и за рубежом, раз и навсегда устарели в контексте советской истории и ГУЛАГа в частности. Тем не менее высказывалась мысль, что «чем больше сидит Шухов, тем больше утверждается в нем доброе, и можно заранее сказать, что развращающий режим лагерей хуже его не сделает»[248]. Учитывая, что в начале 1960-х годов стена между «двумя Россиями» была почти звуконепроницаемой, тамиздатовские критики легко попадались в ту же соцреалистическую ловушку, которую Солженицын попытался обойти на родине, приспосабливая «Ивана Денисовича» к требованиям советской печати и рассказывая о ГУЛАГе на доступном непосвященному читателю языке, где бы этот читатель ни находился. Вынеся в заглавие своей статьи цитату из советской рецензии на «Ивана Денисовича» («„…Становится совершенно очевидно, что писать так, как писали еще недавно, нельзя уже“, — заявил советский писатель и фронтовик Григорий Бакланов»)[249], эмигрантский критик Евгений Гаранин хвалил повесть Солженицына и за способность «пробуждать у других добрые чувства, возвышать человека, делать его чище, лучше и свободнее»[250]. Другой анонимный эмигрантский рецензент, очевидно, сам того не желая, почти дословно повторил отзыв Хрущева об «Иване Денисовиче»:

Главная идея повести — духовная стойкость человека. У этих лагерников глубоко внутри живут сердечность, товарищеские чувства, добрые мысли, словом, человеческая неумирающая душа.

«К ним [ужасу и состраданию] примешивается и чувство РАДОСТИ, — продолжал он. — Радости потому, что там, у нас на родине, люди становятся все смелее и смелее»[251]. Эта жизнеутверждающая риторика была будто зеркальным отражением десятков оптимистических откликов на «Ивана Денисовича» в советской критике; уже сами заголовки возносили повесть на вершину социалистического реализма, как его понимали в текущий исторический момент[252]. Были ли они «друзьями» или «недругами» «Ивана Денисовича», как Владимир Лакшин назвал соответственно защитников и оппонентов Солженицына, советские критики, в конце концов, вряд ли так уж заблуждались, хваля «Ивана Денисовича» за бодрость, оптимизм и смекалистость, раз их идеологические противники по ту сторону железного занавеса утверждали, по сути, то же самое.

«Повести об Иване Денисовиче Шухове суждена долгая жизнь», — предсказал Лакшин[253]. Однако залогом этой долгой жизни оказалась не столько историческая достоверность, сколько повсеместно почитаемая мифологема о надежде и умении не падать духом перед лицом бесчеловечной реальности ГУЛАГа; мифологема, которая в «Иване Денисовиче» приводит к «конфликту между этическими побуждениями и эстетическим импульсом», составляющему, по словам Токер, суть «двойного воздействия лагерной литературы как свидетельства и как произведения искусства»[254]. Уютные, «домашние» одежды соцреализма, в которые Ивану Денисовичу пришлось облачиться в госиздате вместо грубой лагерной телогрейки с номером Щ-854 взамен имени, эмигрантские критики приняли за бронебойные антисоветские доспехи. Русская эмиграция и вторившие ей западные институции «воспроизводили риторику, приветствовавшую (и облегчившую) публикацию» повести, так как «искупление по-прежнему представлялось важной частью читательского опыта» что в России, что на Западе, поэтому «эта искупительная, даже „триумфальная“ траектория и тропы надежды, стойкости и победы» не могли не способствовать успеху «Ивана Денисовича» за пределами советского литературного поля — более того, она сделала «оптимизм ключевым фактором популярности советской литературы у западной аудитории»[255]. В этом смысле «Иван Денисович», впервые опубликованный в госиздате, сформировал тамиздат не только как литературную практику и политический институт, но и как индустрию, показав, как легко перенести соцреализм на капиталистическую почву.

Оптимистический пафос, присущий персонажу Ивана Денисовича — положительному герою без Цели, как мы определили его выше, — без труда прижился в новой реальности, перекочевав из среды обитания Шухова в транснациональное поле тамиздата. На Западе сочли, что этические «искания» Ивана Денисовича, если таковые имели место, — «это и наши поиски, поиски лучших себя, настоящих, подлинных». Этот пафос вскоре стали проецировать и на общественно-политическое значение повести Солженицына в целом, выражая надежду, что она «не помешает написанию новых книг о лагерях, как не оправдывает она и запрета других, уже написанных, но еще не изданных»[256]. После успеха «Ивана Денисовича» многие выжившие в лагерях действительно написали собственные произведения или «рассекретили» свои рукописи, написанные «в стол» ранее. Но мало кому из них, несмотря на подаренные «Иваном Денисовичем» надежды, удалось опубликовать их в Советском Союзе. До перестройки эти тексты обречены были выходить только за рубежом, причем и там их по-прежнему преследовал бодрый дух солженицынского героя-крестьянина. Редкое произведение на лагерную тему избегало сравнения с тем стандартом, который задал Солженицын.

Парадоксальным образом тамиздат, географически далекий от советского режима и литературного истеблишмента, а идеологически ему противостоящий, принимал и даже отдавал предпочтение некоторым базовым принципам соцреализма на уровне формы — именно потому, что видел в них нечто явно «антисоветское». Этот парадокс коренится во внутренней изменчивости самой природы соцреализма, потому что он всегда был чем-то большим, нежели творческий метод. Скажем, в 1978 году социалистический реализм определяли как «исторически открытую эстетическую систему правдивого изображения действительности», что лишь немногим отличалось от «правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» — определения 1934 года[257]. Как показал Томас Лахусен в работе «Социалистический реализм без берегов» (Socialist Realism without Shores), новое определение соцреализма как исторически открытой эстетической системы во многом стало ответом на западный ревизионизм, включая книгу Роже Гароди «О реализме без берегов» (D’un realisme sans rivages), вышедшую во Франции с предисловием Луи Арагона в 1963 году, когда мир приветствовал появление «Ивана Денисовича». Реакция на «Ивана Денисовича» на родине и за границей показала, что соцреализму действительно свойственна «открытость», причем не только историческая и эстетическая, но и географическая: его «берега» простираются далеко за пределы советской истории и территории. Потребовалось полвека, чтобы осознать, что «изначальная интерпретация „Одного дня…“ давалась исключительно в рамках основных принципов социалистического реализма, которые вовсе не подвергались сомнению» ни в России, ни за рубежом[258]. Подобно мифу, который существует дольше, чем история, и, по своей сути, выходит за границы конкретной исторической реальности, из которой он произрастает и которую сам формирует, «Иван Денисович» — точнее, его подвиги на родине и за границей — наделил географическим измерением соцреализм, сделав очевидной его «безбрежность»[259].

Глава 2

Анна Ахматова и оттепель

«Реквием» за границей

Среди потаенных текстов, «раскрепощенных» публикацией Солженицына в 1962 году, включая написанные или задуманные гораздо раньше, был и «Реквием» Ахматовой (впрочем, он не был первым ее произведением, вышедшим в тамиздате)[260]. К периоду оттепели Ахматова оставалась едва ли не последним классиком Серебряного века: большинство представителей ушедшей русской культуры либо очутились в изгнании, либо были уничтожены режимом. После расстрела первого мужа, Николая Гумилева, в 1921 году и неоднократных арестов сына и третьего мужа, Николая Пунина, судьба Ахматовой, казалась, была предрешена. Однако, несмотря на другие испытания, в том числе ждановское постановление 1946 года, направленное против нее и Зощенко, Ахматова избежала лагерей. В «Реквиеме» она решилась говорить от имени тех, кого эта участь не миновала.

Ахматова умерла в тот же день, что и Сталин, тринадцать лет спустя. Ее смерть 5 марта 1966 года, через две недели после суда над Синявским и Даниэлем, несомненно, способствовала ощущению конца одной эпохи, все еще ассоциируемой с оттепельными послаблениями, и начала другой — брежневского застоя. Последние десять лет жизни Ахматовой «совсем не походили на все предыдущие годы»[261]. Некоторые из ее произведений — правда, не «Реквием» — наконец увидели свет на родине[262]. 4 сентября 1962 года она встретилась с приехавшим в Советский Союз Робертом Фростом[263]. В 1964 и 1965 годах, когда со времени ее последней поездки в Европу в 1912 году прошло более пятидесяти лет, Ахматова удостоилась зарубежных литературных премий в Италии и Англии, которые ей разрешили принять. Но в 1966 году уход Ахматовой был воспринят русской диаспорой, прежде всего, как кончина дореволюционной русской культуры. После гибели Мандельштама в пересыльном лагере под Владивостоком в 1938 году, самоубийства Цветаевой в Елабуге в 1941-м и травли Пастернака, в 1960 году приведшей к его смерти, Ахматова осталась единственным поэтом из великой четверки Серебряного века, о которой писала в стихотворении 1961 года «Нас четверо» и в «Поэме без героя»[264]. Несмотря на то, что более пятидесяти лет — то есть большую часть своей жизни — она жила и работала в стране, разительно непохожей на ту Россию, какую знали и помнили эмигранты, они все же воспринимали Ахматову как «свою»; и лишь после публикации «Реквиема» в тамиздате в 1963 году на Ахматову за рубежом начали смотреть иначе.

Поздравляя Ахматову с 75-летием, Юрий Трубецкой, эмигрант сомнительной репутации, попавший на Запад во время войны, писал:

Ахматовой исполнилось 11 июня 75 лет. Что за вздор! Ей не 75 лет, а столько, сколько было тогда, когда блистательный мэтр символизма Вячеслав Иванов наклонился над ее узкой рукой и сказал: «Поздравляю вас, эти стихи ваши — событие»[265].

Трубецкой, вероятно, хотел сделать комплимент «вечно юной» поэтессе, но приведенную фразу заимствовал из изобилующих домыслами и искажениями мемуаров Георгия Иванова «Петербургские зимы», чрезвычайная популярность которых за рубежом могла сравниться только с негодованием Ахматовой, — настолько Иванов исказил факты ее молодости, особенно те, что касались ее отношений с Гумилевым[266]. Через неделю после смерти Ахматовой Николай Моршен, еще один поэт второй волны эмиграции, сокрушался:

Я не поклонник ее (в том смысле, в каком считаю себя поклонником Пастернака, Мандельштама и Заболоцкого), но, конечно же, люблю и ценю ее стихи. С ее уходом кончился Серебряный век — век богатырей![267]

Неготовность некоторых эмигрантских критиков смириться с тем, что Серебряный век кончился гораздо раньше, чем им бы хотелось, равно как и скрытое нежелание признать, что Ахматова как поэт выжила в России после революции, отвечали установкам русской диаспоры, стремившейся оправдать эмиграцию как гражданский и даже героический поступок, а не просто бегство, — и как только «Реквием» вышел за границей, он бросил вызов подобным попыткам самооправдания и самоопределения эмиграции.

«Реквием», состоящий из текстов, написанных с разницей в несколько лет, а то и десятилетий и лишь позднее объединенных под одной обложкой, был «соткан» из «бедных слов» тех, чьи жизни и имена навсегда исчезли[268]. Именно поэтому Георгий Адамович отметил, что «Реквием» — «книга, не располагающая к оценке формальной» и что «вклад в русскую историю заслоняет значение „Реквиема“ для русской поэзии»[269]. И в России, и за рубежом «Реквием» воспринимали в первую очередь именно как свидетельство, как дань жертвам сталинских репрессий и ГУЛАГа, а не как литературное произведение. Однако то, как Ахматова говорила в «Реквиеме» о ГУЛАГе и его жертвах, расходилось с ожиданиями эмигрантов от поэта Серебряного века, которого они еще помнили и высоко ценили. При всей кажущейся простоте и стилистической прозрачности, отличающих его от «Поэмы без героя», «Реквием» размывает границы между литературой и документом, лирическим и эпическим, личным и коллективным, воплем и молчанием, свидетельством о страдании и самим страданием. Он усложняет эстетические и социально-политические оппозиции, сформировавшие сознание русской диаспоры и лишь упрочившиеся в атмосфере холодной войны. «Реквием», предназначенный для читателей на родине и посвященный их бедствиям при Сталине, раскрытым здесь через горе самого автора, не сразу вписался в горизонт ожиданий первых читателей за рубежом.

Ахматова, в свою очередь, гордо оспаривала статус, присвоенный ей в кругах русских эмигрантов, — с одной стороны, жертвы сталинского террора, с другой — поэта, чье наследие ограничивается Серебряным веком. В последние десять лет своей жизни, когда коммуникация между Россией и заграницей частично восстановилась, она настаивала, чтобы в ней видели поэта, а не мученицу, и опровергала распространенное мнение, что с середины 1930-х годов и до оттепели она хранила молчание и ничего не писала. Вопреки этому заблуждению в 1960-е годы вышли ее «Поэма без героя» и «Реквием», написанные в годы так называемой немоты. И все же к Ахматовой, как, впрочем, и к «матриархам» Серебряного века в изгнании, таким как Зинаида Гиппиус и Ирина Одоевцева, относились прежде всего как к поэту ушедшей belle epoque, защитнице жертв Сталина и мученице. Выход «Реквиема» в тамиздате показал, что для тех, кто очутился, как о них сказано в эпиграфе, «под чуждым небосводом», Ахматова стала чужой, как и эмигранты стали явно «чужими» для самой Ахматовой. На протяжении полувека эмиграция оставалась для нее альтернативой, которую она категорически отвергла в 1917 году. Если в «Поэме без героя», посвященной блокадному Ленинграду (истинному «герою» поэмы, не названному в заглавии), Ахматова вспоминает поэтов, художников и просто друзей, после революции уехавших на Запад, то в «Реквиеме» она воскрешает память о тех, кто отправился в противоположном направлении[270]. Эффект от первой публикации «Реквиема» за границей оказался сродни встрече «двух Россий», к тому времени отдалившихся друг от друга не только географически, но эстетически и идеологически тоже.

Предыстория: «Поэма без героя»

История первой публикации и восприятия «Реквиема» в тамиздате будет неполной, если не вернуться на три года назад, когда в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути», выходившем под редакцией Романа Гринберга, впервые была напечатана «Поэма без героя». Гринберг, эмигрант первой волны, увлеченный литературой и располагавший средствами на ее поддержку за рубежом, занялся издательским делом в 1953 году, став одним из основателей другого эмигрантского журнала — «Опыты», выходившего до 1958 года[271]. В начале следующего года Гринберг писал сэру Исайе Берлину, одному из адресатов и персонажей «Поэмы без героя», что решил выпустить альманах в честь Пастернака, которому в 1960 году исполнялось семьдесят лет. Альманах, задуманный как «знак <…> признания и благодарности» поэту, позаимствовал свое название «Воздушные пути» у одноименного рассказа, написанного Пастернаком в 1924 году: «намекая при этом на нашу теперешнюю связь с ним отсюда»[272]. Согласно плану издателя выпустить альманах «не о Пастернаке, но для него»[273], первый выпуск «Воздушных путей» не содержал текстов самого Пастернака, зато открывался ахматовской «Поэмой без героя» — с предуведомлением, что печатается она «без ведома автора»[274].

До сих пор неясно, кто вывез из России первую редакцию «Поэмы», оконченную в 1946 году. По свидетельству Павла Лукницкого, в 1962 году Ахматова говорила, что это был некий литературовед Яковлев, которому она, однако, не давала рукопись лично[275]. Роман Тименчик предположил, что «Яковлев» — не кто иной, как Роман Якобсон, чью фамилию Лукницкий то ли не расслышал, то ли намеренно зашифровал, пересказывая разговор с Ахматовой. До того как эмигрировать в Прагу в 1920 году, Якобсон учился с Гринбергом в Московском государственном университете (Гринберг уехал из России двумя годами позже). За рубежом они поддерживали связь и переписывались вплоть до 1950-х годов[276]. В 1956-м Якобсон впервые с 1920 года побывал в Советском Союзе. Тогда он не видел Ахматову, но они дважды встретились несколько лет спустя, во время следующих поездок Якобсона в Россию, в 1962 и 1964 годах[277]. Таким образом, если не считать личного знакомства Якобсона с Гринбергом и весьма отдаленного сходства между фамилиями Якобсон и Яковлев, никаких подтверждений причастности Якобсона к первой публикации «Поэмы без героя», по-видимому, нет. Зато вполне возможно, что эту более раннюю редакцию поэмы тайком вывез — как раз успев к выходу альманаха — другой американский славист, Чарльз Мозер, в феврале 1959 года посетивший Ахматову и оказавшийся первым иностранцем, которого она увидела за тринадцать лет — с роковой встречи в 1946 году с Исайей Берлином, «гостем из будущего» в ее «Поэме»[278]. Мы не знаем, был ли Гринберг лично знаком с Мозером; тем не менее, учитывая время встречи Мозера с Ахматовой — меньше чем за год до появления «Поэмы без героя» в альманахе Гринберга, — такую версию нельзя исключить[279].

Более поздняя редакция «Поэмы без героя» была напечатана во втором выпуске «Воздушных путей» в 1961 году с тем же предуведомлением, что публикуется она «без ведома автора», и редакторским предисловием, где говорилось, что «невозможность снестись с автором — большое неудобство для редакции», потому что нельзя понять, «что к чему относится в подчас неразборчивых „бродячих“ списках»[280]. Эту редакцию поэмы, завершенную в 1959 году, вывезла из России знакомая Гринберга Евгения Клебанова, посетившая Ахматову осенью 1960 года, когда приезжала в Россию по делам как сотрудница нью-йоркского турагентства «Космос». Под маской Нины, от имени которой написаны ее мемуары, Клебанова позднее рассказывала, как, зайдя в «будку» Ахматовой в Комарове, она увидела на столе, «на самом виду», рукопись «Поэмы без героя», раскрытую на первой странице. Однако Клебанова помнила, что поэма уже выходила в альманахе Гринберга годом ранее. Недоумение разрешилось, когда Ахматова сказала, что поэму она «опять переделывала, настаивая на том, что это в последний раз»[281]. Тименчик пишет, что Клебанову Ахматовой представила их общая знакомая, переводчица Любовь Большинцова (в тексте Клебановой названная Владимиром). Если верить мемуарам Клебановой, то на следующий день Анна Андреевна снова пригласила их в Комарово «так, чтобы не было посторонних»[282], и вручила переработанную «Поэму без героя» Большинцовой, сказав, что это «для Жени»[283].

14 октября 1960 года, по возвращении Клебановой в Нью-Йорк, Гринберг писал Георгию Адамовичу в Париж:

Между прочим, я получил последний вариант ее [Ахматовой] поэмы. В нем много нового, исправлений, еще одно посвящение (третье) и вступительное письмо к некоему НН. Все это замечательно удачно.

В том же письме Гринберг делился радостью по поводу успеха первого выпуска альманаха, который не только «разошелся совсем без остатка» за рубежом, но и был переправлен в Россию, так что Ахматова, по словам редактора, осталась «весьма довольна» публикацией и даже «признательна»[284]. Многое из того, что Гринберг сообщал Адамовичу об Ахматовой, совпадает с воспоминаниями Клебановой о ее визите к поэту в Комарове за несколько месяцев до этого, хотя Клебанова ничего не говорит о реакции Ахматовой на первую публикацию «Поэмы» за границей. Едва ли эта реакция была такой радушной, как представлял ее Гринберг.

Ахматова была знакома с тамиздатовскими публикациями Мандельштама, Гумилева, Пастернака и Цветаевой еще до того, как получила в Ленинграде первый выпуск «Воздушных путей». Известны ей были и некоторые западные исследования русской поэзии, в том числе ее собственной. Например, Мозер вспоминает, как в феврале 1959 года Ахматова в разговоре с ним негодовала по поводу монографий Леонида Страховского «Мастера слова: три поэта современной России» (Craftsmen of the Word: Three Poets of Modern Russia, 1949) и Уильяма Харкинса «Словарь русской литературы» (Dictionary of Russian Literature, 1956), которые «сердили ее даже больше, чем доклад Жданова»[285]. Кроме того, «ее раздражало, что западные издатели печатают [ее стихи] без разрешения и к тому же не платят никаких авторских гонораров»[286]. Когда примерно год спустя Ахматова получила первый выпуск альманаха Гринберга с «Поэмой без героя», действительно напечатанной без ее ведома и согласия, она назвала публикацию «кражей» и полушутя пригрозила, что «обратится в Охрану авторских прав» или «напишет оскорбительное письмо Эйзенхауэру». Тем не менее, несмотря на опасения Чуковской, что «опять все как с „Живаго“», Ахматова была «встревожена, но как-то не слишком <…> Время сейчас особенное, вперед не угадаешь»[287]. И все же было бы преувеличением сказать, что Ахматова осталась «довольна» или «благодарна» своему предприимчивому издателю, через год опубликовавшему в том же альманахе собственную рецензию на «Поэму без героя» под псевдонимом «Эрге» (от «Р. Г.» — инициалов Романа Гринберга)[288].

24 октября 1961 года, путешествуя по Италии, Гринберг послал Ахматовой открытку, где принес извинения за ошибки, вкравшиеся в обе редакции поэмы в его альманахе. «Какое было б счастье, — добавил он, — узнать все, что нужно исправить, от Вас»[289]. Ахматова получила открытку в больнице, где восстанавливалась после третьего инфаркта. Знакомый, навестивший ее 5 декабря 1961 года, записал слова Ахматовой: «Пишут и акулы». Когда он перепросил, что за «акулы», Ахматова улыбнулась и показала ему открытку Гринберга: «Акулы капитализма, конечно!»[290] Через три с половиной года, вернувшись из Европы, где в июне 1965 года Оксфордский университет присвоил ей почетное звание доктора литературы, Ахматова рассказала Чуковской о встрече с Гринбергом в Лондоне:

Виделась я и с Акулой капитализма. Это дурной человек. Сэр Исайя сказал ему: «Вы не раз печатали стихи и прозу Ахматовой. Вы должны заплатить ей». Он ответил: «Закон на моей стороне». Видали хама? Через некоторое время он все-таки позвонил мне и спросил, хочу ли я, чтобы он лично привез мне деньги в конверте? Я ответила: «Рада за вас, что вы позвонили и произнесли эти слова. Ничего мне не надо: ни вашего визита, ни денег, ни конверта». И повесила трубку, не простившись[291].

Хотя Гринбергу и затруднительно было заплатить Ахматовой гонорар до личной встречи в Лондоне, ее «Поэму без героя» он ценил не только как литературную сенсацию и «символический капитал», но и как источник прибыли, которую он, кстати говоря, планировал распределить между другими участниками альманаха. 5 августа 1959 года, когда готовился первый выпуск «Воздушных путей», Гринберг писал Адамовичу, надеясь, что тот напишет и статью для альманаха, и рецензию на него, когда сборник выйдет из печати:

Хотя возможно и чудо из‑за Ахматовой, и тогда барыш пойдет сотрудникам.

<…>

А поэма ААА — настоящее золото. Каждое слово кусок этого настоящего металла. Ничего такого не читал за годы, годы. <…>

Это должно быть событием, вернее, станет событием в нашей жизни, если хоть немного понимаю, в чем дело. Правда, русский эмигрант как-то совсем не любопытен ко всему, что «не политическое». Но и этот оттенок есть, хотя раздувать его не хотелось бы по причине хорошо понятной. <…>

Мне доставили эту вещь «оттудова», чтобы напечатать и спасти ее для всех. И Вы поймете сразу, как я ухватился за нее. Она и есть украшение альманаха и единственная художественная вещь в ней, если не считать полдюжины стихотворений местных поэтов. <…>

Вот я и хочу, чтобы Вы написали рецензию на мой сборник[292].

Адамович в своей рецензии выделил поэму Ахматовой как «центр тяжести» альманаха[293], но сосредоточился на тех частях поэмы, которые возвращали читателя в Петербург до Первой мировой войны и революции — в город, который эмигранты первой волны «увезли» с собой в изгнание, чтобы сохранить и увековечить в своих произведениях. Адамович, автор знаменитых ностальгических строк о Петербурге: «На земле была одна столица, / Все другое — просто города», — воздержался от обсуждения блокады Ленинграда в ахматовской поэме, о которой он не чувствовал себя вправе, да и просто не мог говорить издалека[294]. Вместо этого он предпочел обратиться к Серебряному веку, к 1913 году в «Поэме без героя» — году между старой и новой Россией, году расцвета акмеизма и поэтического творчества Ахматовой, чья книга «Четки» вышла в начале 1914 года. Однако именно после блокады, как писал много лет спустя Иосиф Бродский, «имя „Ленинград“ было наконец принято выжившими жителями как дань памяти мертвых»[295]. В июне 1965 года, почти через сорок лет со времени их последней встречи в Петрограде, Адамович в Париже спросил Ахматову: «Вы говорите Ленинград, а не Петербург?» — «Я говорю Ленинград потому, что город называется Ленинград», — ответила она.

Я почувствовал, — признавался Адамович, — что о многом ей говорить трудно и больно, тут же пожалев, что задел один из таких предметов. В ее голосе мне почудился упрек, даже какой-то вызов: «зачем задавать мне такие вопросы?»[296]

В «Поэме без героя» с блокадой связана и тема ГУЛАГа, «тишины сибирской земли». В эпилоге поэмы, написанном в 1942 году в Ташкенте, Ахматова обозначила два противоположных направления движения России в «настоящем двадцатом веке»: если эмиграция, будь то после революции или в годы войны, устремилась на запад, то та Россия, которую отказалась покинуть Ахматова, «шла на восток»:

От того, что сделалось прахом,

Обуянная смертным страхом

И отмщения зная срок,

Опустивши глаза сухие

И ломая руки, Россия

Предо мною шла на восток[297].

Что касается Серебряного века, то во время их встречи в Париже в 1965 году Ахматова сказала Адамовичу, что на смену ему идет новый «золотой век», имея в виду поэтов нового поколения, особенно своего молодого друга Иосифа Бродского, который тогда, после нашумевшего показательного процесса в Ленинграде в 1964 году, отбывал срок за «тунеядство» в Архангельской области. Таким образом Ахматова возражала против попыток эмигрантов умалить или вовсе не принимать в расчет поэзию по внутреннюю сторону железного занавеса лишь потому, что она «советская». Ахматова показала Адамовичу и последний выпуск нью-йоркской эмигрантской газеты «Новое русское слово» с хвалебной статьей о ней, которая, по словам Ахматовой, принесла ей больше вреда, чем пользы:

…Между строк можно прочесть, что я какая-то мученица, что я страдалица, что я в современной России всем и всему чужда, повсюду одинока… Вы не знаете, как это мне вредило и как может еще повредить![298]

Когда Адамович спросил, может ли он передать ее слова редакторам эмигрантских журналов и газет, Ахматова ответила, что не только может, но тем самым окажет ей большую услугу: «…Пусть забудут о мученице. Не надо делать меня каким-то вашим знаменем или рупором»[299].

Тем не менее одна строфа в эпилоге «Поэмы без героя» не могла не вызвать у эмигрантов сострадания к поэту-мученику в России, с одной стороны, и гражданской гордости за себя в своем изгнании — с другой, обнажая идеологическую раздвоенность русской литературы и культуры после революции:

А веселое слово — дома —

Никому теперь не знакомо,

Все в чужое глядят окно.

Кто в Ташкенте, [а] кто в Нью-Йорке,

И изгнания воздух горький [ — ]

Как отравленное вино[300].

Под влиянием этих строк профессор Смит-колледжа Хелен Мучник назвала Ахматову «изгнанницей в родной стране» и истолковала ее «Поэму без героя» как «поэму изгнания», написанную «как дань тем, кто, „в Ташкенте или в Нью-Йорке“, вынужден „в чужое глядеть окно“ и дышать „изгнания воздухом горьким, как отравленное вино“»[301]. Пользуясь двойственностью слова «изгнание», Мучник, едва не проводя аналогию между эвакуацией Ахматовой в Ташкент и жизнью русских эмигрантов за рубежом, полагала, что «Поэма без героя» и тамиздатовский альманах, где поэма была напечатана, выполняют одну и ту же функцию — доказать, «что люди обмениваются движениями мысли и души вопреки преградам, тщетно возводимым между ними расстояниями и политикой»[302]. Такая трактовка «Поэмы без героя», навеянная не столько текстом Ахматовой, сколько названием альманаха «Воздушные пути», увенчалась гораздо более бурной реакцией на «Реквием» три года спустя. Если в «Поэме без героя» читатели Ахматовой, в России или за рубежом, в Нью-Йорке или в Ташкенте, «в чужое глядят окно», то в эпиграфе к «Реквиему» оказавшиеся «под чуждым небосводом» противопоставлены читателям Ахматовой в России и самому автору, оставшейся «тогда с моим народом, / Там, где мой народ, к несчастью, был».

«Реквием» выходит из подполья

За две недели до публикации в «Новом мире» «Ивана Денисовича» Ахматова сказала Чуковской: «„Реквием“ знали наизусть 11 человек, и никто меня не предал»[303]. Эти слова положили конец длительному молчанию, когда «Реквием», пролог к которому восходит еще к 1935 году, существовал лишь в памяти автора и самых близких ее друзей. Описывая «прекрасный и горестный» ритуал того времени, Чуковская говорила об атмосфере страха и тайны, которые создавал и из которых произрастал «Реквием»:

…Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из «Реквиема» тоже шепотом, а у себя в Фонтанном Доме не решалась даже на шепот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь светское: «хотите чаю?» или: «вы очень загорели», потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. «Нынче такая ранняя осень», — громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей[304].

Вдохновленная успехом «Ивана Денисовича», Ахматова решила не просто «рассекретить» свою поэму, по выражению Тименчика[305], и впервые доверить ее бумаге, но и послать в тот же журнал, что опубликовал Солженицына. 19 сентября 1962 года, прочитав рукопись солженицынской повести, Ахматова заявила: «Эту повесть о-бя-зан про-чи-тать и выучить наизусть — каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза»[306]. Солженицын и Ахматова встретились 29 октября 1962 года, когда до публикации «Ивана Денисовича» оставалось всего две недели. «Выдержите ли вы славу?» — спросила Солженицына Ахматова. «У меня очень здоровые нервы, — отозвался тот. — Я выдержал сталинские лагеря»[307]. Незадолго до этого она прочла стихи Солженицына, которые, как она тактично заметила, не были его сильной стороной как писателя[308]. Теперь, встретившись с Солженицыным лично, Ахматова прочла ему «Реквием». Копелев, устроивший их встречу, вспоминая реакцию Солженицына на еще не записанную на бумаге поэму Ахматовой, писал, что «его суждения точь-в-точь совпадают с любой идеологической критикой»:

Я все выслушал. Очень внимательно. Некоторые стихи просил прочесть еще раз. Стихи, конечно, хорошие. Красивые. Звучные. Но ведь страдал народ, десятки миллионов, а тут — стихи об одном частном случае, об одной матери и сыне… Я ей сказал, что долг русского поэта — писать о страданиях России, возвыситься над личным горем и поведать о горе народном… Она задумалась. Может быть, это ей и не понравилось — привыкла к лести, к восторгам. Но она — великий поэт. И тема величайшая. Это обязывает[309].

Реакция Солженицына на «Реквием» предвосхитила некоторые отклики критиков-эмигрантов чуть более года спустя, когда «Реквием» был опубликован в Мюнхене. И все же «раскрепощение» «Реквиема» — или, по словам автора, его «второе рождение»[310] — произошло именно благодаря «Ивану Денисовичу» и надеждам, пробужденным его сенсационной публикацией в госиздате. В начале декабря 1962 года в Москве, на квартире у Ники Глен, литературного секретаря Ахматовой, «Реквием» был впервые предан бумаге:

Самым важным для «ахматоведения» событием тех месяцев, что Анна Андреевна провела на Садово-Каретной, было, вероятно, «раскрепощение» «Реквиема». К сожалению, я ничего тогда не записала и помню все только в самом общем виде и что Анна Андреевна очень волновалась, и что я, переписывая эти великие стихи на машинке, понимала значительность происходящего — ведь полный «Реквием» впервые из памяти (его знали наизусть Ахматова и несколько ее ближайших друзей) переходил на бумагу. <…> И в те же дни (вероятно, это был декабрь 62-го) Анна Андреевна сама захотела прочесть «Реквием» на магнитофон. Помню еще, как обсуждалось, предлагать ли «Реквием» для публикации (речь шла о «Новом мире»)[311].

Более точную дату «раскрепощения» «Реквиема» указывает в своих дневниках Юлиан Оксман, в то время уже пожилой ученый-литературовед и в недавнем прошлом политзаключенный, сыгравший ключевую роль в первой публикации «Реквиема» за рубежом. 9 декабря 1962 года Оксман записал, что накануне посетил Ахматову в квартире Глен.

Разговор начался с предложения Анны Андреевны посмотреть впервые объединенный в законченный цикл знаменитый «Реквием». Он впервые только вчера и переписан на машинке, снабженный двумя предисловиями — прозаическим и стихотворным. <…>

Но самое странное — это желание А. А. напечатать «Реквием» полностью в новом сборнике ее стихотворений. С большим трудом я убедил А. А., что стихи эти не могут быть еще напечатаны… Их пафос перехлестывает проблематику борьбы с культом, протест поднимается до таких высот, которые никто и никогда не позволит захватить именно ей. Я убедил ее даже не показывать редакторам, которые могут погубить всю книгу, если представят рапорт о «Реквиеме» высшему начальству. Она защищалась долго, утверждая, что повесть Солженицына и стихи Бориса Слуцкого о Сталине гораздо сильнее разят сталинскую Россию, чем ее «Реквием»[312].

И все же настроение было праздничным: теперь «„Реквием“ не пропадет, даже если враз помрут те семь или одиннадцать человек, которые, как и я, обязаны знать его наизусть», «теперь уже не надо, не надо, не надо жечь эти слова над пепельницей, теперь, выпущенные на свободу, они сами будут „жечь сердца людей“»[313]. Однако чутье не подвело Оксмана по обоим пунктам. Вопреки ожиданиям Ахматовой, повесть Солженицына не проложила дорогу другим рукописям, а лишь обозначила границы допустимого в официальной советской печати, так что вновь «раскрепощенным» рукописям пришлось уйти обратно в подполье. «Реквием» был отвергнут Твардовским (вместо него в январском выпуске «Нового мира» появились еще два рассказа Солженицына и несколько других стихотворений Ахматовой)[314] и исключен из сборника «Бег времени», уже подготовленного к печати, но вышедшего только три года спустя[315]. Не то чтобы Ахматова собиралась соперничать с Солженицыным за одобрение Твардовского. Как она позднее призналась знакомому: «Он [Твардовский] переживает за смоленских крестьян, а я ему глубоко безразлична»[316]. Рядом с «Иваном Денисовичем» «Реквием» и в самом деле имел слабое отношение (если вообще имел) к бедствиям крестьян в годы коллективизации; не удовлетворял он и обязательному для соцреализма условию о положительном герое; к тому же он был написан женщиной — и о женщине, — тщетно ожидающей мужа и сына у тюремных стен. Эти факторы, взятые вместе, в глазах Твардовского лишали «Реквием» статуса непосредственного свидетельства о зверствах Сталина, ставя страдания автора поэмы ниже страданий тех, кто сам сидел за решеткой.

Решение Ахматовой попытаться опубликовать «Реквием» на родине было продиктовано не только надеждами, пробужденными успехом Солженицына. Оно было обусловлено и тем, что, коль скоро поэма записана и начала ходить в самиздате, ее просто необходимо предать гласности и таким образом «легализовать». Иными словами, Ахматовой надо было показать, что она больше не считает свою поэму «незаконной», однако это, конечно, не означало, что она не боялась вновь оказаться «эпицентром землетрясения», тем более «Реквием» рано или поздно неизбежно попал бы за границу, причем даже без ее ведома[317]. К весне 1963 года «Реквием», вытесненный из официального литературного поля, уже ходил в «тысячах» самиздатовских списков[318]. Заморозки, начавшиеся в России вскоре после выхода «Ивана Денисовича», могли привести лишь к резкому увеличению числа неавторизованных копий поэмы, ходившей по рукам в самиздате, а значит, и к пропорционально многочисленным разночтениям с авторской редакцией, предложенной Ахматовой «Новому миру». Эти обстоятельства послужили своего рода сигналом к передаче «Реквиема» для публикации за границу: чем дольше Ахматова ждала, тем сильнее была вероятность, что за рубеж утечет не авторизованная рукопись, а одна из «бродячих» версий поэмы.

Анна Ахматова. Реквием. Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей, 1963. Обложка первого издания

«Реквием» на Западе

Историю первой публикации «Реквиема» 1963 года впервые изложил шесть лет спустя его фактический издатель Глеб Струве в послесловии ко второму изданию. Но даже тогда, через три года после смерти Ахматовой, Струве не мог рассказать всего, чтобы не подвергать опасности других участников этой истории. Струве признался, что в первый раз услышал о «Реквиеме» еще «в конце 1962 года от одного <…> знакомого (иностранца)», который встречался с Ахматовой в России и которому она читала свою поэму. Машинописи «Реквиема» тогда еще не существовало — она попала в Калифорнию к Струве через полгода с пометой «о том, что в январе <…> рукопись стихов была передана в „Новый Мир“ и журналом отвергнута». «Вероятно, после этого, — правильно заключил Струве, — „Реквием“ и стал ходить по рукам»[319].

Тайным корреспондентом Струве в Москве был Мартин Малиа — его коллега по Беркли, профессор русской истории. В начале 1962 года Малиа отправился по академическому обмену в Советский Союз, где завел ценные знакомства с Ахматовой и другими представителями литературной среды, включая Чуковскую и Оксмана, который благодаря Малиа получил возможность переписываться со Струве в последующие годы[320]. Вскоре после приезда в Москву, 23 марта 1962 года, Малиа известил Струве: «Вы, несомненно, получите для публикации кое-какие ненапечатанные материалы А. А. А. (не от нее самой, а от Оксмана)»[321], — Малиа имел в виду материалы для собрания сочинений Ахматовой, над которым Струве уже работал с Борисом Филипповым, руководителем издательства «Международное литературное содружество» (Inter-Language Literary Associates) в Вашингтоне[322]. Но в конце года, 6 декабря, Малиа, пораженный публикацией «Ивана Денисовича» и эскалацией Карибского кризиса несколькими неделями раньше[323], доверительно сообщал Струве:

[Ахматова]… впервые записала цикл стихов, «Реквием», сочиненных в 37–38 гг., стихов, которые более 20 лет она передавала лишь устно 11 своим ближайшим друзьям. Я слышал, как она читала некоторые из этих стихов… (эти данные — не для публикации, даже не для передачи). <…> Надежды, таким образом, были очень высоки — а затем черные сотни при содействии Фурцевой разыграли провокацию по поводу абстрактного искусства, околпачили старого дурака Н[икиту] С[ергеевича], разгромили модернизм в живописи и восстановили Поликарпова на пост главы отдела культуры Ц. К. Вероятно, это означает, что Поэма А. А. А. теперь не может быть напечатана (окончательную форму, с добавлением новых строф о лагерях и т. д., она обрела лишь после Сол[женицына]) <…> Однако <…> части „Реквиема“ могут попасть в Нов[ый] мир в январе, вместе с еще двумя рассказами Сол[женицына]…[324]

Следовательно, «Реквием» был впервые записан не позднее 6 декабря 1962 года (а не 8 декабря, как указывает в дневнике Оксман). Но «весна», которой повеяло после XXII съезда партии, уже подходила к концу. 2 декабря 1962 года, через день после печально известного «погрома», устроенного Хрущевым на выставке в Манеже, Оксман (через Малиа) писал Струве:

Я полагаю, что и «весна», которой поверили после опубликования нескольких антисталинских произведений в стихах и в прозе, оказалась иллюзорной. История с выставкой «30 лет работы московских художников» подтверждает мой диагноз[325].

В отличие от большинства советских интеллигентов того времени Оксман, один «из зачинателей того процесса преодоления барьеров между русской зарубежной и советской культурной жизнью», «не представлял себе возрождение творческой самодеятельности и интеллектуальной свободы в Советской России вне диалога и сотрудничества со „второй“, „зарубежной“ Россией»[326]. Струве понимал, что взгляды Оксмана — скорее исключение и что интеллигенция, включая Ахматову, относится к публикациям за рубежом с опаской. В отличие от не столь принципиальных коллег-издателей, таких как Гринберг, Струве старался по мере необходимости соблюдать волю автора: «Я знал, что автор был против печатания этих стихов за границей, не хотел нарушать ее воли, боялся ей повредить и не торопился предавать эту замечательную вещь огласке»[327].

К тому же Струве прекрасно знал, что по меньшей мере с середины 1950‑х годов его имя числилось среди наиболее одиозных для советской власти: зять Хрущева Алексей Аджубей называл его «предательской душонкой», эмигрантом, который «стряпает грязные заметки о культурной жизни в Советской стране»[328], а Николай Грибачев, еще один литературный функционер, писал, что «это такие, как он, в свое время вырезали языки у красноармейцев, снимали полосами кожу со спины и посыпали раны солью»[329]. В том же письме к Струве от 6 декабря 1962 года Малиа предупреждал коллегу относительно обоих обстоятельств — что интеллигенция, за исключением Оксмана, в основном против тамиздата и что имя Струве в России не следует произносить в официальных кругах:

Кстати, если бы ближайшие друзья J. G. O. [Юлиана Григорьевича Оксмана] знали о том, что он делает, я думаю, они бы сильно рассердились — и не одна дверь закрылась бы и для меня тоже. <…> Отчасти эта настороженность по поводу деятельности J. G. O. исходит из отношения некоторых лиц к публикации чего бы то ни было за границей — например, ААА считает, что Б. Л. П[астернак] предал всех своих друзей и русскую культуру в целом, напечатавшись в Италии; другой причиной является отношение к Вам лично. Вам, вероятно, будет интересно узнать, что Вы здесь легенда — для некоторых герой, для других — опасный враг, но для всех — сила. В целом, я думаю Вас «реабилитируют» — когда-нибудь[330].

Пребывание Малиа в СССР подошло к концу в январе 1963 года, но в следующем месяце еще один коллега Струве по Беркли Льюис Сэмюэл Фойер, профессор социологии и философии, отправился в Москву вместе с пятнадцатилетней дочерью Робин Фойер. 14 марта 1963 года к ним присоединилась его жена Кэтрин[331]. На тот момент Кэтрин заканчивала работу над диссертацией о Толстом в Колумбийском университете, и официальной целью ее поездки была работа с рукописями писателя в Ясной Поляне. До отъезда она встретилась в Беркли со Струве, чтобы обсудить свое исследование и другие вопросы, связанные с предстоящей поездкой. Выбирая на роль курьера Кэтрин, которой он доверил миссию встретиться в Москве с Оксманом, забрать у него рукопись и переслать ее в Калифорнию, Струве тщательно все взвесил: аспирантка, работающая над диссертацией о классике XIX века и в другом университете, а не в том, где преподавал он сам, не должна была привлечь столь пристального внимания со стороны властей или навлечь беду на Оксмана, как ее муж или другой старший коллега Струве. Много лет спустя Льюис рассказывал, что, когда Оксман наконец передал его жене рукопись «Реквиема», «она вспомнила, что ее бывший однокашник по учебе в Русском институте Колумбийского университета стал сотрудником госдепартамента и служил в американском посольстве в Москве»:

Он был литературоведом, но хорошо разбирался и в политических делах. Конечно, я как ученый, приехавший по обмену в АН СССР, мог отправлять свои письма с дипломатической почтой, но бывший соученик Кэтрин любезно предложил свое содействие в том, чтобы послать новую поэму Ахматовой по еще более надежному каналу. Кэтрин запечатала «Реквием» в конверт и адресовала письмо Глебу Струве в Беркли. Так, под защитой дипломатической неприкосновенности, поэма попала в Соединенные Штаты…[332]

Первая страница оригинальной машинописи «Реквиема», вывезенной Кэтрин Фойер в США. Собрание Глеба Струве, архив Гуверовского института, Стэнфордский университет

Неясно, когда именно Оксман передал рукопись «Реквиема» Кэтрин, но в Калифорнии она оказалась не позднее середины мая, как следует из письма Кэтрин Фойер к Струве, датированного 14 мая 1963 года. К этому времени Кэтрин «трижды виделась с XYZ», как она и Струве называли Оксмана в целях конспирации: «Вы уже наверняка получили фотографию и стихи А[нны] А[хматовой]»[333]. В письме Кэтрин также сообщала, что «Реквием» циркулирует по Москве «в списках, сделанных, видимо, в редакции „Нового мира“» и что, поскольку никто не знает наверняка, хочет ли Ахматова издания поэмы за рубежом, Оксман «предоставляет судить и решать» об этом Струве, исходя из того, что «стихи тем временем будут сохранены»[334].

5 июня 1963 года Кэтрин с дочерью Робин ночным поездом отправлялась из Москвы в Ленинград, где планировала потратить день на осмотр достопримечательностей, а затем через Хельсинки и Стокгольм вернуться в США; Льюису пришлось еще на несколько дней задержаться в Москве. Эту зловещую поездку, как и остальную часть их путешествия, впоследствии описала в кратких воспоминаниях Робин Фойер Миллер, а сама Кэтрин — в нескольких письмах к Струве, написанных по горячим следам[335]. На советско-финской границе поезд из Ленинграда в Хельсинки остановили. Сотрудники КГБ подвергли мать и дочь физическому и психологическому насилию. У Кэтрин конфисковали записную книжку с московскими адресами и телефонами, а также записями ее бесед с Оксманом. Позднее, в августе, в квартире Оксмана прошел обыск: изъяли письма Струве и вырезки из эмигрантской прессы. В ходе начавшегося расследования обнаружились контакты Оксмана с Малиа, через которого он «установил нелегальную переписку с проживающим в Америке белоэмигрантом — профессором русского языка Калифорнийского университета — Глебом Струве»[336]. В конце того же года Оксмана исключили из Союза писателей и вынудили уйти на пенсию. Его имя вычеркнули из редколлегии изданий, над которыми он работал[337]. Кроме того, это происшествие связали с так называемым берклийским делом, которое КГБ пытался раскрыть, чтобы положить конец контрабанде рукописей через советскую границу, в том числе подрывной статьи самого Оксмана «Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых» (в переписке Струве с Фойер и Малиа статья Оксмана фигурирует как «Меморандум»)[338]. По мнению Мариэтты Чудаковой, преследование Оксмана могло быть связано и с инцидентом, касавшимся другого американского ученого, тоже приехавшего в СССР по обмену, хотя и не из Беркли, — Фредерика Баргхорна, историка из Йельского университета. 29 октября 1963 года Баргхорна задержали в Москве рядом с гостиницей «Метрополь», обвинили в шпионаже и шестнадцать дней держали в тюрьме, пока в дело не вмешался сам Джон Кеннеди, убедивший Хрущева освободить Баргхорна, чтобы не сорвать сделку по продаже американского зерна в Россию[339].

Последняя страница оригинальной машинописи «Реквиема», вывезенной Кэтрин Фойер в США, с пометой: «В январе 1963 года рукопись этих стихов была передана в „Новый мир“, но журналом отвергнута»

Тем временем машинопись «Реквиема» была уже в Калифорнии.

Все лето 1963 года я продолжал «сидеть» на этом произведении, почти ни с кем не делясь не только им, но даже и сведениями о нем. Но я отдавал себе отчет в том, что, раз начав ходить по рукам, «Реквием» будет переписываться и может распространяться в неверных списках <…> В сентябре 1963 года, будучи в Мюнхене, я затронул вопрос о публикации в разговоре с Г. А. Хомяковым, руководителем издательства ТЗП [Товарищество зарубежных писателей], но и ему я не сказал, о каком произведении идет речь. 21 октября 1963 года машинопись была получена Г. А. Хомяковым от меня, а 27 ноября «Реквием» был выпущен типографией. Таким образом, со времени получения его из России прошло не менее полугода[340].

Хомяков, оказавшийся на Западе во время войны и писавший под псевдонимом Геннадий Андреев[341], возглавлял издательство «Товарищество зарубежных писателей» в Мюнхене, которое и напечатало «Реквием», а также был редактором альманаха «Мосты», где Струве изначально предложил поместить этот «материал первоклассного интереса и ценности»[342]. Значительная часть переписки между Струве и Хомяковым в октябре и ноябре 1963 года посвящена техническим и финансовым аспектам публикации, которую Струве финансировал из собственного кармана, вложив около 250 долларов в печать 1200 экземпляров; книгу решено было продавать по цене 1 доллар 50 центов в США, 4 марки в Германии и 5 франков во Франции, а если бы «Реквием» принес прибыль, она пошла бы на финансирование следующих выпусков альманаха «Мосты», поскольку «переправить что-либо автору едва ли будет возможно»[343]. По настоянию Струве имя автора решили как можно дольше держать в тайне, не сообщая его ни типографу, ни художнику, оформлявшему обложку[344]. Обсуждали также, какой портрет Ахматовой поместить в книге: один из цветных портретов Юрия Анненкова, написанных в 1921 году, или же более ранний, 1913 года, рисунок Савелия Сорина, который Оксман отправил Струве вместе с машинописью «Реквиема» и на котором в конце концов и остановились, отчасти потому, что он был менее известен, так как никогда не перепечатывался[345]. В переписке Струве и Хомякова обсуждался и другой важный аспект — распространение. Когда книгу напечатали, ее отправили для рецензирования эмигрантским и западным газетам и научным журналам, а также предложили — оптом или под заказ — русским книготорговцам в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и Вашингтоне[346]. Тем временем Хомяков обратился в Американский комитет по освобождению от большевизма — организацию, основанную ЦРУ в 1951 году (и изначально носившую название «Американский комитет по свободе для народов СССР»); в число ее проектов входило «Радио Свободная Европа» в Мюнхене (первоначально — «Радио Освобождение»). Хомяков надеялся, что Комитет купит большое количество экземпляров «Реквиема» для распространения по своим каналам, включая те, что использовались для нелегального ввоза тамиздата обратно в Советский Союз. «…Если они возьмут большое количество, тогда увеличим тираж», — писал Хомяков Струве 31 октября[347]. Однако сделка не удалась: в Вашингтоне предложение отклонили на том основании, что «Реквием» Ахматовой уже «довольно известен», а стало быть, не стоит затрат[348]. В число консультантов Комитета входил Борис Филиппов, с которым Струве тесно сотрудничал в других издательских проектах, включая собрание сочинений Ахматовой, и которого Хомяков называл «человеком очень своеобразным», подозревая, что он-то как раз и стоит за отказом[349]. И в самом деле, поблагодарив Хомякова за присланный экземпляр только что изданного «Реквиема», Филиппов заметил, что, хотя «очень любит Ахматову» и считает книгу «очень ценной, интересной и чрезвычайно важной», она кажется ему «пестроватой»:

В некоторых случаях у меня возникало сомнение — не было ли то или иное место искажено в том списке, который был у Вас в руках: некоторые строки очень слабы для такого мастера, как Ахматова[350].

Между тем, как и предсказывал Струве, на Запад начали проникать искаженные копии «Реквиема», грозившие опередить мюнхенское издание[351]. 31 октября 1963 года Хомяков, извещая Струве о получении от него оригинальной машинописи Ахматовой, сообщал, что одна из таких копий могла попасть к Гринбергу[352], вероятно, от Сергея Риттенберга, профессора русской литературы в Стокгольме, в 1960‑е годы не раз бывавшего в России и встречавшегося с Ахматовой[353]. Однако Хомяков заверил Струве, что, хотя и не может знать наверняка, есть ли у Гринберга рукопись («на этот счет он темнил»), это, в сущности, неважно: «…Его мы во всяком случае опередим»[354]. Но когда «Реквием» вышел, настал черед Гринберга сомневаться в аутентичности мюнхенского издания. В письме к Струве от 21 декабря 1963 года Гринберг, не знавший, кто в действительности стоит за публикацией, жаловался, что «остался недоволен» мюнхенским изданием, в особенности потому, что в его, Гринберга, версии присутствуют еще шесть стихотворений, которые Хомяков не включил[355]. К тому же, сетовал Гринберг, в его экземпляре эпиграф стоит не до «Вместо предисловия», а после. Гринберг признавался, что у него «в кармане лежала рукопись этой вещи», когда в сентябре он был у Хомякова в Мюнхене; он недоумевал, откуда взялась версия Хомякова и почему он предпочел ее версии Гринберга. Наконец, редактор «Воздушных путей» добавлял, что решил не печатать «Реквием» в своем альманахе, даже не зная еще о мюнхенском издании, но будучи уверен, что Ахматова «по-настоящему будет негодовать, что „Реквием“ появился в Западной Германии, не говоря обо всем остальном»[356].

Гринберг от публикации «Реквиема» в своем альманахе действительно воздержался[357], но примерно через год еще один «бродячий» список поэмы был напечатан во Франкфурте, в эмигрантском журнале «Грани»[358]. 24 декабря 1964 года в письме редактору «Граней» Наталье Тарасовой Струве указал на многочисленные расхождения между ее вариантом и мюнхенским изданием. Расхождения между двумя версиями можно было бы принять за исправления, внесенные самой Ахматовой в более позднюю редакцию, но большинство из них настолько выбивались из текста поэмы, что речь могла идти только об «ошибках или отсебятине переписчика», как справедливо заметил Струве[359]. Тарасова, со своей стороны, объяснила, что столкнулась с трудной дилеммой:

…Или манускрипт исправлять по Вашему, в котором я гораздо более была уверена, чем в нашем… или же давать в таком виде, в каком мы получили из России. <…> Много я думала, колебалась, прикидывала так и этак, и в последнюю минуту, можно сказать, решила дать так, как получила. И даже из самого простого соображения: никто бы Граням не поверил, если бы я исправила по Вашему, что мы тоже получили из России и что там Реквием ходит в списках по рукам. А ведь для нас этот факт хождения в списках Ахматовских стихов — тоже важный. <…> Для фиксирования российской современности во всем ее объеме и Вы, и я выполнили каждый свою функцию. Так история и будет рассматривать наши издания Реквиема — Ваш как классический образец, граневский как «полуфольклорный»[360].

Тарасова воспринимала «Реквием» скорее как барометр социально-политического климата в России, нежели как произведение искусства с неизменяемыми текстом, структурой и композицией. Однако появление «Реквиема» в «Гранях» вызвало раздражение Струве не только из‑за неточностей в тексте, но и из‑за отчетливо антисоветской позиции журнала и его связей с Народно-трудовым союзом российских солидаристов (НТС) — самой зловещей в глазах советских властей эмигрантской организацией. Помимо слухов, что НТС финансируется ЦРУ, в относительно недавнем прошлом организация была связана с нацистским режимом, в частности с печально известной Русской освободительной армией генерала Власова. И Струве, и Тарасова прекрасно понимали, что писатели по ту сторону железного занавеса, о чьем сотрудничестве с НТС или публикациях в его изданиях, авторизованных или нет, станет известно властям, рискуют столкнуться с серьезными последствиями. И в самом деле, если на мюнхенское издание, вопреки опасениям Ахматовой и ее друзей, власти словно бы закрыли глаза, то после публикации в «Гранях» у Ахматовой состоялся неприятный разговор с советским литературным функционером. По словам самого поэта:

Ну пришел и говорит: «Анна Андреевна! что же это такое?» И показывает № журнала «Грани», в котором напечатан мой «Реквием», а на последней странице Бог знает что: инструкции, как пересылать рукописи, кому пересылать и какие-то призывы[361].

Этим посетителем, по иронии судьбы, оказался Даниил Гранин, на тот момент второй секретарь Ленинградского отделения Союза писателей (годом ранее он участвовал в травле Бродского, хотя потом пытался его защищать). Если судить по дневниковым записям Чуковской, визит Гранина к Ахматовой состоялся не позднее 10 мая 1965 года[362], то есть за месяц до ее уже запланированного отъезда в Англию для получения почетного звания доктора Оксфордского университета (и через полгода после ее возвращения из Италии, где Ахматовой вручили другую международную литературную награду — премию «Этна Таормина»)[363]. Вот как рассказывает о визите Гранина (чье имя Ахматова не назвала) Питер Норман, встретившийся с Ахматовой летом 1964 года и год спустя принимавший ее в Лондоне:

«Я знаю, я уверен, Анна Андреевна, — сказал он, — что Вы не сделаете там ничего антисоветского — и все-таки будьте осторожны». У него с собой был журнал «Грани» (опубликовавший в конце 1964 года на своих страницах ахматовский «Реквием»), и он сказал, что ходили слухи, будто эта публикация — результат того, что в Италии Ахматова встречалась с редакторами журнала. На что Анна Андреевна возразила с яростью: «И откуда же, интересно, пошли эти слухи?». Ее посетитель сказал еще — между прочим и как бы не всерьез: «Вы ведь не собираетесь оставаться в Англии, правда?» Ахматова сочла эти слова своего рода предупреждением…[364]

В Лондоне, Оксфорде и Париже, где она задержалась — не вполне законно — на несколько дней на обратном пути в Россию, Ахматова встретилась как со старыми друзьями, которых не видела почти полвека, так и с другими представителями русской эмиграции, среди которых был и «акула капитализма» Роман Гринберг. Многие из них, в том числе Георгий Адамович, Юрий Анненков, Борис Анреп и Никита Струве, оставили воспоминания об этих встречах и делились друг с другом впечатлениями в личной переписке[365]. Многие надеялись, что в этом году Ахматова получит Нобелевскую премию (но премию присудили Михаилу Шолохову), а осенью вновь приедет в Париж в составе официальной делегации советских поэтов — но от этой поездки она отказалась. Среди тех, кто специально приехал в Англию, чтобы встретиться с Ахматовой, был и Глеб Струве. Как и некоторые другие эмигранты первой волны, в последний раз он видел Ахматову почти пятьдесят лет назад, перед своим отъездом из России в 1919 году. В ходе нескольких встреч с Ахматовой в Англии Струве подготовил окончательную, авторизованную редакцию «Реквиема», которая вместе с фотографией автора, сделанной в Лондоне, вошла в первый том собрания ее сочинений, изданный в том же году в США. В 1969 году исправленный вариант поэмы был напечатан и отдельным (вторым) изданием[366]. В Англии Струве наконец смог предложить Ахматовой и гонорар за публикацию «Реквиема». Краткое пребывание Ахматовой в Европе в июне 1965 года всколыхнуло русскую литературную диаспору, где страсти вокруг «Реквиема» и без того бушевали вот уже полтора года — с момента его выхода в Мюнхене.

Ахматова и русская эмиграция: эпиграф к «Реквиему»

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

1961

Эпиграф к «Реквиему» взят из другого стихотворения Ахматовой «Так не зря мы вместе бедовали…», написанного за год до того, как цикл обрел окончательную форму и впервые был записан. Идея принадлежала Копелеву, в начале декабря 1962 года навестившему Ахматову в квартире Ники Глен. Ахматова читала ему это стихотворение, а когда Копелев предложил сделать четыре строки из него эпиграфом к «Реквиему», «в ту же минуту согласилась»[367]. В том, что Ахматова нередко приспосабливала «не эпиграфы под свои стихи, а стихи под эпиграфы»[368], казалось бы, не было ничего необычного. Но эпиграф к «Реквиему», «младшее» стихотворение во всем цикле, — своеобразная кода непростых отношений автора с русской эмиграцией, начавшихся еще в 1917 году, то есть таких же длительных, как и сама эмиграция. Эпиграф, то есть «внешний» по отношению к остальной поэме текст, «намеренно выделенный автором»[369], бросал вызов тем, кто очутился «под чуждым небосводом», тогда как сам «Реквием» наносил удар по сталинизму и был памятником его жертвам.

Связи Ахматовой с русской эмиграцией, разорванные до наступления оттепели, в полной мере отражают ту пропасть, которая пролегла после революции между «двумя Россиями»: той, что эмигранты «унесли с собой» в изгнание, и другой, которую Ахматова отказалась покинуть. Начиная с 1917 года она написала несколько стихотворений, повлиявших на восприятие «Реквиема» за рубежом полвека спустя. О своей бескомпромиссной позиции в отношении эмиграции Ахматова впервые «равнодушно и спокойно» заявила в стихотворении 1917 года, посвященном Борису Анрепу, который «уехал в Лондон с первым поездом после революции Керенского»[370]:

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край глухой и грешный.

Оставь Россию навсегда».

<…>

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух[371].

Стихотворение Ахматовой, обращенное к уехавшему из России возлюбленному, в такой же мере гражданское, в какой и личное: голос Анрепа в нем «обезличен», передан как коллективный призыв уехавших к оставшимся — призыв, объявленный не просто неприемлемым, а «недостойным». Это стихотворение относится к числу тех, которые позволили советским критикам добиться в период оттепели официального признания Ахматовой на родине, хотя в госиздате оно неизменно печаталось без первых двух строф, где упоминаются охватившая народ «тоска самоубийства» и ожидание «гостей немецких» во время Первой мировой войны. Кроме того, в «непечатных» строфах город на Неве, захлестнутый революцией, сравнивается с «опьяневшей блудницей», не знающей, «кто берет ее»:

Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал,

И дух суровый византийства

От русской Церкви отлетал,

Когда приневская столица,

Забыв величие свое,

Как опьяневшая блудница,

Не знала, кто берет ее…[372]

Пять лет спустя тот же мотив возникает в стихотворении Ахматовой «Не с теми я, кто бросил землю…» (1922), написанном через год после расстрела ее мужа Николая Гумилева, в конце Гражданской войны, когда стало ясно, что русская литература надолго останется расколотой надвое — на родине и за рубежом. В этом стихотворении, которое иногда в советской критике преподносилось как обличительная речь против эмиграции[373], Ахматова еще более гордо и непреклонно заявляла о своем решении остаться, осудив тех, кто уехал. «Голос», искушавший ее навсегда покинуть Россию в более раннем стихотворении, адресованном Анрепу, здесь перерастает в «грубую лесть», а эмигранты названы теми, «кто бросил землю на растерзание врагам». Это те, кто уехал, заслуживают жалости — «как заключенный, как больной», это их хлеб «чужой» «полынью пахнет», это их дорога «темна»[374]. Что еще важнее, в этом стихотворении Ахматова категорически заявляет об отказе не только слушать «грубую лесть» эмигрантов, но и делиться с ними своими стихами («Им песен я своих не дам»)[375] — не зная, разумеется, что «Реквием» и другие еще не написанные ею стихи будут впервые опубликованы за границей задолго до того, как увидят свет в России.

Через двадцать лет в Ташкенте Ахматова напишет знаменитое стихотворение «Мужество», где тема эмиграции напрямую не затрагивается, но звучит обещание сохранить русскую речь: «И мы сохраним тебя, русская речь, / Великое русское слово»[376]. Откликаясь на стихотворение Мандельштама «Сохрани мою речь навсегда», написанное в 1931 году и посвященное, как считала Ахматова, ей, она переводит его в другой исторический контекст: «русская речь» здесь рифмуется с «под пулями лечь», подразумевая, что плата за родную речь — сама жизнь, а «русское слово» — с «остаться без крова». Скорбный смысл этих простых рифм в ахматовском стихотворении, датированном 23 февраля 1942 года (Днем Красной армии) аппелировал не только к читателямна родине, увидевшими эти стихи на страницах «Правды» 8 марта 1942 года (в Международный женский день), но и к эмигрантской аудитории за рубежом, «оставшейся без крова», то есть без родины.

Таким образом, в период оттепели у советских критиков появились основания утверждать, что война наделила поэзию Ахматовой, которую еще недавно ругали за «пессимизм» и «декадентство», подлинно общественным звучанием, в котором слышен голос всего советского народа. В мае 1959 года Алексей Сурков, возглавлявший Союз писателей СССР, обратился к Хрущеву с просьбой разрешить официально отметить семидесятилетие Ахматовой в советской печати, утверждая, что «партийная критика не прошла бесследно» и что Ахматова с тех пор не только «исправилась», но и «опубликовала ряд новых своих лирических произведений на гражданские темы, свидетельствовавших об успешном преодолении ею пессимистических настроений 1946 года»[377]. В попытке создать «рецепт реабилитации <…> (подобно тому, как в ранние века христианства писались жития святых)»[378] Сурков заявлял, что эти новые стихи «посвящены народному героизму в годы войны», восславляют «радость советского детства, усилия народов в борьбе за мир»[379]. Поэтому присвоение официального статуса «старой, талантливой русской поэтессе» должно было «иметь очень положительный резонанс» как в Советском Союзе, так и за рубежом, тем более что «вся реакционная свора мира», поднявшая «отвратительную шумиху» вокруг Пастернака с его «Доктором Живаго», «не унимается до сих пор»[380]. Ахматову противопоставляли не только Пастернаку, но также Цветаевой и Мандельштаму, чьи произведения выходили в тамиздате[381]. Но в отличие от Цветаевой Ахматова, по словам другого советского критика, «ощутила глубокую связь своей судьбы с судьбой родины», что позволило ей не только противостоять соблазну эмиграции и перенести испытания военных лет, но стать истинной патриоткой и написать такое стихотворение, как «Мужество»[382]. Что касается Мандельштама, подразумевалось, что, в противовес своему соратнику-акмеисту, Ахматовой удалось преодолеть иллюзии прошлого, не поддавшись «призраку буржуазной цивилизации Запада»[383]. Что ни Цветаева, ни Мандельштам не дожили до конца войны, значения не имело.

Неудивительно, что те же стихи на гражданские темы за рубежом вызывали настороженность и даже враждебность. Изо всех сил стараясь представить Ахматову мученицей и защитницей жертв Сталина, некоторые эмигрантские критики отказывались понять, какую цену ей пришлось заплатить за отчаянную попытку спасти сына, в 1949 году арестованного уже в третий раз. Ахматовская ода Сталину, «Слава миру», напечатанная в 1950 году в журнале «Огонек», была призвана «убедить публику, главным образом иностранную, что Ахматова жива, благополучна и лояльна», поэтому эти стихи, как скажет много позднее Бродский, «ни в коем случае нельзя считать авторскими»[384]. Но эмигрантское литературное сообщество в то время отреагировало иначе. В монографии «Советская русская литература» (Soviet Russian Literature) 1951 года Глеб Струве выразил сомнение, что эти стихи вообще написаны Ахматовой[385], а Владимир Марков, специалист по футуризму и авангарду, в предисловии к антологии русской поэзии за железным занавесом, изданной в 1952 году, даже заявил, что «после долгих лет забвения, невзгод и потерь, Ахматова из молчаливого символа отрицания советской литературы стала фактом не только этой литературы, но и литературной политики». Ее «Слава миру», писал он, звучит «как речь обвиняемого на московском процессе», но «очень возможно, что она не писала этих стихов»[386]. Глядя на эти стихотворения издалека, было и в самом деле трудно поверить, что в одном из них, написанном на 70-летний юбилей Сталина («21 декабря 1949 года»), Ахматова могла прославлять его как всеобщего «друга» и «учителя», «дважды спасшего» от смерти Ленинград. В другом стихотворении, датированном тем же месяцем («И Вождь орлиными очами…»), слышен голос советского народа, обращающегося к Сталину: «И благодарного народа / Вождь слышит голос: / „Мы пришли / Сказать, — где Сталин, там свобода, / Мир и величие земли!“»[387] В разгар послевоенных репрессий, по некоторым меркам еще более беспощадных, чем в 1930‑е годы, публикация в «Огоньке» этих стихов, подписанных именем Ахматовой, шокировала русскую диаспору, побудив, в частности, одного из эмигрантских критиков оплакивать моральное «поражение» поэта.

Можно ли считать эти стихи плодом творчества Ахматовой? Нет. <…> Теперь можно считать, что русской поэтессы Анны Ахматовой нет, — заявила автор статьи. — Есть лишь новая раба Сталина в советской литературе. Долго ли выживет ее талант в таких условиях? И выдержит ли ее честное сердце? Обвинять Ахматову нельзя. Нужно понять ее и, жалея, поклониться ее истерзанной душе и плененному таланту[388].

Эта статья была опубликована в Англии в сентябре 1951 года, когда сообщение с теми, кто находился по другую сторону железного занавеса, было едва ли невозможно. Строки Ахматовой из пролога к «Реквиему» о том, как она «кидалась в ноги палачу»[389], написанные в 1939 году, еще не были известны за рубежом. Однако в России узкий круг посвященных читателей Ахматовой воспринимал «Славу миру» в контексте знакомых им не понаслышке обстоятельств, которыми эти стихи были объяснялись: «Может быть, ползая на коленях перед Сталиным, Ахматова все же ему мстит <…> бездарностью стихов?» — записал, прочитав эти стихи, Александр Гладков, на тот момент еще сидевший в лагере[390]. Но когда уже в 1965 году эмигрантский поэт и критик Юрий Терапиано вспомнил о «Славе миру», он счел нужным предупредить Струве, что если тот собирается включать этот цикл в первый том собрания сочинений Ахматовой, то

для будущего необходим комментарий, иначе какой-нибудь «историк литературы» напишет: «Хотя Ахматова и была внутренней эмигранткой, но мощная личность Сталина ей импонировала»[391].

Предвзятое толкование стихов Ахматовой на гражданские темы объяснялось не только эстетическими установками и литературными вкусами эмигрантов, издалека по-прежнему видевших в ней, эстетически и исторически, поэта Серебряного века. Свою роль, по-видимому, сыграли и биографические обстоятельства многих из тех, кто оказался на Западе в 1940‑е годы. Задолго до того, как «Реквием» вышел отдельным изданием в Мюнхене, некоторые стихи из него публиковались в пронацистских русскоязычных газетах на оккупированных территориях Советского Союза и в Европе (в Риге и Пскове, а также в Берлине и Париже). 4 декабря 1963 года Филиппов сообщал Хомякову, что если одно стихотворение из «Реквиема», «Приговор», ранее печаталось в СССР[392], то два других — «Уводили тебя на рассвете…» и «Тихо льется тихий Дон…» (первое и второе стихотворения цикла) — «были опубликованы во время немецкой оккупации в русской печати Риги и Берлина»[393]. 16 января 1964 года Филиппов в письме к Струве уточнил, что второе стихотворение («Тихо льется тихий Дон…») напечатано «в статье Н. Анина», «поручика Роа [РОА — Русской освободительной армии] — Давиденкова, сына знаменитого хирурга»[394]. Николая Давиденкова (1916–1950), студента биофака Ленинградского государственного университета, арестовали в 1938 году вместе со Львом Гумилевым и другими членами так называемой ленинградской молодежной террористической группы и обвинили в государственных преступлениях, но вскоре оправдали и освободили. 14 августа 1939 года, узнав от Ахматовой, что ее сына перевозят из Ленинграда в дальние лагеря, Давиденков помог собрать для него теплые вещи и рано утром на следующий день с Чуковской сменял Ахматову в очереди у ворот «Крестов»[395]. Именно там Ахматова провела «семнадцать месяцев». Там же однажды «женщина с голубыми губами» прошептала ей сокровенный вопрос, ответом на который стал «Реквием»:

— А это вы можете описать?

И я сказала:

— Могу[396].

Давиденков входил в число ближайших друзей Ахматовой, знавших «Реквием» наизусть, когда она еще не могла доверить его бумаге; стихи из «Реквиема» он мог слышать от Ахматовой до своего ареста либо между освобождением и мобилизацией в армию летом 1941 года. В самом начале войны Давиденков попал в плен к немцам, и вскоре в русских коллаборационистских газетах начали появляться публикации, подписанные его псевдонимом — Н. Анин. 21 августа 1943 года в одной такой газете в оккупированном нацистами Париже вышла статья Давиденкова-Анина «Ленинградские ночи», где он опровергал популярный миф о «молчании» Ахматовой в годы Большого террора. В подтверждение своих слов Давиденков приводил стихотворение «Тихо льется тихий Дон…»: «Кто не хотел, тот — не молчал. Не молчала и Анна Ахматова, давшая России именно в последние годы блестящие волнующие строки»[397]. Давиденков явно воспроизводил стихи из будущего «Реквиема» по памяти, лишь с небольшими расхождениями в пунктуации и перестановкой пятой и шестой строк. Однако кончалась статья Давиденкова так:

Хочется верить, что эти искры соберутся теперь там, где это возможно, и разгорится костер народного творчества, чтобы осветить нам путь во тьме. Чтобы мы, оглянувшись назад, на свою утраченную молодость, увидали героические усилия одиночек пронести святое святых русской культуры сквозь черную ночь жидовского ига в завтрашний сверкающий день[398].

Раскрывая личность Давиденкова, Филиппов, однако, умалчивает, что через две недели после статьи Давиденкова сам взял строфу из ахматовского «Реквиема» (из «Приговора») в качестве эпиграфа к своей статье для другой коллаборационистской газеты «За Родину», выходившей в оккупированном нацистами Пскове. Статья «Как напечатали Ахматову» была подписана настоящим именем Филиппова, Борис Филистинский, и посвящена сборнику довоенной поэзии Ахматовой «Из шести книг» (1940), изданному «с небывалой в Советской России быстротой» по личному приказу Сталина; якобы Сталин велел напечатать сборник Ахматовой после того, как застал свою дочь Светлану за чтением ее ранней лирики.

[Потом] Ахматову опять перестали печатать, — продолжал Филиппов. — А теперь, под угрозой гибели сына в когтях НКВД, — Ахматова снова пишет — пишет надутые, фальшивые агитки <…> Чего не сделаешь для спасения своих детей! Скверно, но понятно[399].

Филиппов не уточняет, какие именно «агитки» он имеет в виду, но едва ли он мог пройти мимо такого стихотворения, как «Мужество», в те годы сотрудничая в пронацистской газете. Через двадцать лет после того, как Филиппов-Филистинский перебрался из Германии в США, где стал издателем и начал преподавать русскую литературу, эпиграф к «Реквиему» не мог не пробудить в нем воспоминаний о собственном прошлом времен войны.

Не отпускало прошлое и Владимира Маркова, профессора русского языка и литературы в Монтерее: в 1940‑е годы он, как и Филиппов, писал для русских коллаборационистских газет. Прочитав «Реквием» вскоре после его первой публикации, Марков заявил, что «в таких стихах надо было забыть, по-моему, вообще о своем горе, а говорить о русском горе только»[400]. Почти дословно повторив то, что однажды сказал Ахматовой Солженицын, когда она прочла ему «Реквием», Марков озвучил нежелание некоторых критиков-эмигрантов понять, что «Реквием» отличается от других свидетельств о сталинском терроре, художественных и документальных, именно «синтезом лирического и эпического»[401]. Тремя годами ранее, прочитав «Поэму без героя», Марков счел ее «только интересной», но в «Реквиеме» Ахматова, как он писал Струве, «просто не подняла эту тему». Об отдельных стихотворениях цикла он говорил, что «попадаются и неплохие», «хоть и ничего к ее репутации не прибавляющие», а репутация эта для Маркова строилась исключительно на дореволюционной поэзии Ахматовой. Марков предположил, что «она бы еще могла создать замечательные вещи (как презираемый ею Г. Иванов)», если бы эмигрировала или по крайней мере перестала бы рассматривать свой отказ от эмиграции как «моральную победу»[402]. Сетуя на эпилог «Реквиема», где Ахматова «не забывает о памятнике себе»[403], полгода спустя Марков заявил, что для него она, наконец, «просто шлепнулась с пьедестала»[404]. Памятник Ахматовой поставили напротив «Крестов», на другом берегу Невы, «под красною ослепшею стеною», лишь в 2006 году — как писала она в марте 1940 года: «…Здесь, где стояла я триста часов / И где для меня не открыли засов»[405]. Памятник в эпилоге «Реквиема», конечно, не памятник ей одной или даже не только тем, чьи имена она надеялась уберечь от забвения. Это еще и памятник традиции мировой литературы — от оды Горация Exegi monumentum (I в. до н. э.) до пушкинского «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836), — топос, который от римского классика переходит в российский исторический контекст XIX века и переносится Ахматовой в XX век.

Еще одно стихотворение из «Реквиема» было, по словам Филиппова, напечатано «не то в Риге, не то в Режице [Резекне], тоже во время войны, — „Уводили тебя на рассвете“»[406]. Действительно ли оно печаталось в одной из местных пронацистских газет, остается невыясненным, но задолго до публикации «Реквиема» в Мюнхене это стихотворение появилось на страницах нью-йоркской эмигрантской газеты «Новое русское слово»: его цитировал — явно по памяти и с существенными разночтениями — эмигрантский критик Вячеслав Завалишин, выпускник историко-филологического факультета ЛГУ (где учился и сын Ахматовой), исключенный из университета в декабре 1935 года. Во время войны Завалишин, как и Филиппов, находился в оккупированных нацистами Пскове и Риге и тоже писал для местной коллаборационистской прессы. В статье об Ахматовой, написанной в 1952 году, Завалишин утверждает, что не только учился вместе со Львом Гумилевым в Ленинграде, но и неоднократно бывал у Ахматовой и «помогал ей отправлять для сына посылки в Красноярск, в концентрационный лагерь»: «…В последний раз я носил такую посылку на почту весной 1941 года»[407]. Пусть рассказ Завалишина и далек от истины, но выясняется, что, вопреки убеждению автора, тех, кто знал наизусть «Реквием» (или фрагменты из него), было явно больше одиннадцати.

Что касается старшего поколения эмигрантов, большинство из которых в годы войны жили во Франции (некоторые, как Адамович, уходили добровольцами во французскую армию), то их реакция на эпиграф к «Реквиему» тоже была не слишком благосклонной. На страницах эмигрантской газеты «Русская мысль», выходившей в Париже, Аркадий Слизской, бывший участник Белого движения, с горечью заметил: «Те, кому суждено умереть вдали от родины, обычно просят бросить в их могилу щепотку родной земли, что может показаться излишней сентиментальностью „бесслезным людям“»[408]. Слизской имел в виду стихотворение Ахматовой «Родная земля» (1961), в январе 1963 года опубликованное — вместо «Реквиема» — в «Новом мире» с эпиграфом, заимствованным из более раннего ахматовского стихотворения «Не с теми я, кто бросил землю…» (1922)[409]. Вскоре в нью-йоркской газете «Новое русское слово» появился поэтический ответ на «Родную землю», написанный Гизеллой Лахман, «Ахматовой русской эмиграции», как назвал ее Юрий Левинг[410]. В сонете, датированном 17 марта 1963 года, Лахман вступает в полемику с Ахматовой, беря некоторые ее строки в кавычки и прямо отвечая на них, возражая или адаптируя их к представлениям о «родной земле», присущим ей и другим эмигрантам:

«О ней стихи навзрыд не сочиняем»

И в наших снах ее благословляем,

Но в ладанках не носим на груди.

Зачем? Она у нас — в сердцах,

Недосягаемый и драгоценный прах —

Тот, что не ждет нас впереди,

Когда в чужую землю ляжем,

Что нам не мачеха и не родная мать.

(А ваших слов о «Купле и продаже»,

признаться, не могу понять.)

Болея и сгибаясь под тяжелой ношей,

Мы помним хруст в зубах ее песка,

И грязь и снег на маленьких калошах…

Но мать отвергла нас и ныне далека.

А мы, рожденные и вскормленные ею,

Мы смеем звать ее, как вы, — своею[411].

Хотя поэтический ответ Лахман Ахматовой появился в «Новом русском слове» раньше, он был созвучен реакции на «Реквием», вышедший в Мюнхене всего несколько месяцев спустя. Некоторые даже усомнились в подлинности поэмы — отчасти из‑за того, что «Реквием» не оправдал их ожиданий от Ахматовой как поэта Серебряного века, мастерски владеющего техникой стиха. Заподозрив, что большинство стихотворений «Реквиема» — «подлог», Ирина Одоевцева, одна из «матриархов» русской поэзии в изгнании, в письме Маркову от 12 марта 1965 года призналась, что для нее, как и для него, Ахматова кончилась в 1922 году. «Остального, — продолжала она, подразумевая и „Реквием“, — могло бы и не быть»[412]. Артур Лурье, в прошлом друг Ахматовой и адресат некоторых ее ранних стихов, тоже будто бы назвал «Реквием» «подделкой», притом что совсем недавно сочинил либретто к «Поэме без героя», посвятив его Ольге Глебовой-Судейкиной[413]. Вторя своим идеологическим противникам из Советской России, Роман Гуль, редактор «Нового журнала», заявил о переходе Ахматовой «от камерности — к всероссийскому голосу»[414]. Но «если осознанный выбор родины, а не свободы, сделанный еще в 1917 году <…> надо признать героическим», писал Гуль, то «не менее осознан, категоричен, а может быть и более героичен <…> был выбор другой большой русской поэтессы Зинаиды Гиппиус», в 1920 году вместе с мужем Дмитрием Мережковским эмигрировавшей во Францию[415]. Революция испугала Гиппиус и Мережковского, увидевших в ней предвестие Антихриста, но Мережковский, к ужасу жены, впоследствии начал поддерживать Гитлера, которого — ходили слухи — он, выступая по радио, называл «новой Жанной д’Арк» и считал «меньшим злом» в сравнении со Сталиным[416]. Возможно, именно поэтому Гуль, сам ярый антикоммунист, в рецензии на «Реквием» не упомянул Мережковского, а говорил только о Гиппиус и выбранной ею «свободе»:

Гиппиус тогда же выбрала: разрыв с родиной во имя свободы. <…> Я думаю, — нехорошо, что Ахматова в свое время писала об ушедших довольно-таки надменно… <…> То, что жизнь без родины всем трагически тяжела, не должно бы было быть темой надменных стихосложений[417].

Адамович, встретившийся с Ахматовой в Париже через полтора года после выхода «Реквиема», тоже писал, что и тот и другой выбор необходимо расценивать как в равной мере законный, подчеркивая при этом, что «Россия — понятие не географическое и уж никак не политическое» и в этом смысле «эмиграция в прошедшие сорок пять лет была неотъемлемой частью России». Не споря с Ахматовой по поводу вопроса, не имеющего ответа в принципе, Адамович тем не менее заключал: «Мы совсем не оттого прожили свою жизнь и, конечно, умрем на чужой земле, что предпочли быть „под защитой чуждых крыл“»[418]. Пока идея родины сводилась к географии и идеологии, все попытки примирить эмигрантскую аудиторию с эпиграфом к «Реквиему» были тщетны. Адамович полагал, что решение следует искать где-то еще, вне географического и даже исторического контекста поэмы — может быть, даже вне биографии Ахматовой.

Уже после смерти поэта священник Русской православной церкви за рубежом Александр Шмеман в речи, произнесенной на панихиде по Ахматовой 13 марта 1966 года в Нью-Йорке, предложил трактовку «Реквиема», сулившую надежду на примирение. Вместо того чтобы раздувать старое пламя идеологических споров между диаспорой и метрополией, Шмеман заявил, что «Реквием» «свободен от какой бы то ни было „идеологии“», и предложил взглянуть на поэму сквозь призму гендера:

Идеологический подход к родине — это подход мужской, и таков был, по существу, всегда подход к ней в русской поэзии. <…> Такой идеологический подход может не только оправдать, но сделать нравственно неизбежным и необходимым уход, ибо уход этот — ради родины, во имя ее — есть проявление верности ей. Но в том-то все и дело, что для Ахматовой такого выбора не было, ибо она не «относится» к России, а есть как бы сама Россия, как мать не «относится» к семье, а есть сама семья. <…> Вот такой матерью и женой, одной из миллионов таких матерей, которым нельзя уйти, и была Ахматова <…> И потому, повторяю, связь Ахматовой с Россией не «идеологическая» <…> Голос не о России, а голос самой России, ее воздух, ее правда, ее свет[419].

Шмеман озвучил важный аспект политического самосознания русской диаспоры, о котором редко говорили в категориях гендера: эмигранты, как солдаты на войне, традиционно считали своей миссией «спасение» родины от внутреннего — а по отношению к эмиграции, внешнего — советского агрессора. Такое представление о родине, согласно Шмеману, было по своей сути мужским. Любопытно, что оно совпадало с гендерными конвенциями советской литературы, воплощенными, например, в знаковом военном стихотворении Константина Симонова «Жди меня», написанном в 1941 году: пока мужчины сражались с врагом вдали от дома, женщины преданно ждали возвращения своих мужей и сыновей невредимыми. Однако эмигранты, в отличие от солдат на фронте, были навсегда отрезаны от родины, поэтому древний миф о возвращении едва ли мог сбыться в реальности. Надежда на возвращение, лелеемая в начале 1920‑х годов, когда изгнание еще казалось временным, на протяжении последующей советской эпохи теряла смысл (исключение — возвращенцы середины 1930‑х и послевоенных лет)[420]. Миф о возвращении домой, такой же старый, как «Одиссея» Гомера, неизбежно должен был зажить собственной жизнью в рамках самосознания и ритуалов эмигрантского сообщества, приспосабливаясь к ним. Пусть далекий от реальности, этот миф предлагал изгнанникам конструктивный нарратив и оставался оправданием эмиграции.

Как показывает история первого издания и рецепции «Реквиема» за рубежом, эмиграция продолжала осуществлять свою политическую миссию другими средствами. Издавая за границей тайно вывезенные из России рукописи, она спасала эти книги от забвения и поругания на родине. Опубликованные в тамиздате, они могли даже вернуться «домой» — некоторым образом компенсируя невозможность физического возвращения на родину самих эмигрантов. Путешествуя за границу и обратно в СССР, запретная русская литература преодолевала не только пространство, но и время, о чем свидетельствует, например, дневниковая запись Чуковской, сделанная после того, как Ахматова показала ей мюнхенское издание «Реквиема»:

У меня похолодели руки, а сердце нырнуло куда-то в колени. «Реквием» — напечатан! Уже не машинопись, а книга. <…>

И сразу передо мною Фонтанный Дом, продавленное кресло возле печки, беспорядок, ее нерасчесанные волосы на мятой подушке, вспышка огня в пепельнице, обгорелые края заворачивающегося клочка бумаги. Пепел. 1938.

А сейчас ее слово воскресло из пепла и обращено в самый обыкновенный, обыденный, заурядный предмет: книга! В мире миллионы — а, быть может, и миллиарды книг! — ну, вот, прибавилась еще одна. Еще одна книга — только и всего.

«Пепел Клааса».

<…>

Довольно с нас и того позора, что великий «Реквием» прозвучал на Западе раньше, чем дома. «Мюнхен»[421].

«Реквием», по выражению Жан-Филиппа Жаккара, — продукт «социального заказа» в том смысле, что написан Ахматовой «по заказу» множества женщин в годы террора. Их общую просьбу метонимически озвучила «женщина с голубыми губами» в одной из бесчисленных ленинградских тюремных очередей, где кто-то «опознал» Ахматову. Тогда женщина шепотом спросила, может ли она «это описать»[422]. Эта женщина стала «Музой „Реквиема“», а сам «Реквием» — ответом на ее сокровенный вопрос. Ее облик «напоминает появление Вергилия в „Божественной комедии“, как и беседы Данте с тенями в Аду»[423], поэтому «Реквием» не только свидетельство об исторической реальности сталинской России, но и текст, вписанный в мировую мифологическую и литературную традицию, включающую и древний миф об изгнании, к которому отсылает эпиграф и который эмигрантские критики сводили к конкретным обстоятельствам советской истории и собственной биографии. Женский голос Ахматовой, варьирующей в «Реквиеме» грамматические категории лица и числа («я»/«мы»/«она»), принадлежит не только автору поэмы, как принято было считать, но и множеству исторических и мифологических женщин за пределами советской истории, таких как «стрелецкие женки» XVII века, воющие «под кремлевскими башнями», или библейские персонажи, в том числе Мария Магдалина и Богоматерь — обе упомянуты в главе «Распятие». Удивительно и вместе с тем симптоматично, что почти никто из эмигрантских критиков, даже Шмеман, не остановился на религиозных мотивах «Реквиема» и многочисленных библейских аллегориях поэмы.

В этом контексте эпиграф к «Реквиему» может пониматься не только буквально, но и аллегорически. В духе тенденции тюремной литературы как жанра опрокидывать общепринятые представления, превращая переносный смысл в буквальный и наоборот, эпиграф, написанный позже остальных стихотворений цикла, но стоящий на первом месте, как бы прямолинейно и категорично он ни звучал, переворачивает понятия родины и чужбины. Родина оказывается не «здесь», а «там» («там, где мой народ, к несчастью, был»), внося в географические и лингвистические реалии советской истории некоторую неоднозначность и размывая границу между «советской» и «эмигрантской» русской литературой. Несводимый к упреку эмигрантам, эпиграф к «Реквиему» предвосхитил историю первой публикации поэмы «там», в тамиздате.

Глава 3

«Софья Петровна» и «Спуск под воду» Лидии Чуковской

Художественные свидетельства сталинского террора

Повесть Лидии Чуковской «Софья Петровна», которую Ахматова называла «сестрой» своего «Реквиема» и считала «важнейшим текстом о сталинизме наряду со своей поэмой и солженицынским „Одним днем Ивана Денисовича“»[424], — одно из редких, если не единственное известное нам художественное произведение, которое рассказывает о Большом терроре не ретроспективно, а изнутри событий. «Я и до сих пор, — писала Чуковская в 1974 году, — не знаю ни одной книги о тридцать седьмом, написанной в прозе здесь и тогда»[425]. Однако, в отличие от «Реквиема», «Софья Петровна» пережила годы террора, блокаду Ленинграда, послевоенные репрессии и самого Сталина не просто в памяти близких друзей автора, а на бумаге.

Вы совершили подвиг, — однажды сказала Чуковской Ахматова. — <…> Мы все думали то же, мы писали стихи, держали их в уме или на минуту записывали и сразу жгли, а вы это писали![426]

Чуковская, со своей стороны, вспоминала: «Никакого подвига в том, что я пишу, я тогда не ощущала: это был такой же неподвиг, как дышать или умываться». «Мне было бы труднее и страшнее не писать, чем писать», — объясняла она. Работа над повестью стала для нее способом «осознать причину бессознания общества, слепоты общества», которым она дала «зауряднейшее имя» — «Софья Петровна». Слепота и бессознание главной героини метонимически отражали «слепоту миллионов людей»[427]. Через десять лет «искуплением» Софьи Петровны станет героиня второй повести Чуковской «Спуск под воду» — советская писательница и переводчица, которая мысленно возвращается к 1937 году и облекает в слова пережитое, втайне работая над рукописью.

Этот разговор между Ахматовой и Чуковской состоялся 4 ноября 1962 года, за две недели до долгожданного выхода «Ивана Денисовича» в «Новом мире». Годом раньше, одновременно с повестью Солженицына, начался путь «Софьи Петровны» к публикации на родине — но, в отличие от «Ивана Денисовича», тогда в России она так и не вышла. В некотором смысле усилия Чуковской напечатать «Софью Петровну» на родине были еще более настойчивыми, чем те, что предпринимала Ахматова для публикации «Реквиема». Тем не менее истории их рукописей — «раскрепощение», подпольное распространение на родине и первая публикация за рубежом — во многом похожи и в равной мере характерны для исторической, политической и литературной парадигмы оттепели. Рукопись Чуковской, более двадцати лет хранимая в тайне, вышла из подполья после XXII съезда партии. Отвергнутая несколькими советскими журналами и издательствами, «Софья Петровна» распространялась в самиздатовских копиях и в конце концов попала за границу, где и была напечатана — в двух разных версиях, под разными названиями, в Париже и Нью-Йорке[428]. Как и «Реквиему», «Софье Петровне» пришлось ждать публикации в России еще двадцать лет — до перестройки[429].

В этой главе, прослеживающей историю «Софьи Петровны» от написания и попыток публикации на родине в период оттепели до публикации за рубежом, исследуются путь повести Чуковской за границу, реакция на книгу среди русской эмиграции и западных критиков, а также политические и эстетические причины, по которым повесть была отвергнута в госиздате и которые определили ее судьбу за границей. Сопоставляя «Софью Петровну» с более поздней повестью Чуковской «Спуск под воду», во второй части главы будут рассмотрены, в частности, те аспекты обоих произведений, которые выходят за рамки несомненных исторических заслуг автора, отважившейся «говорить о пыточной камере в ее присутствии»[430]. Поскольку «Софья Петровна» написана изнутри исторических событий, которым она посвящена, в ней видели прежде всего «не художественный текст, а исторический документ»[431], а «Спуск под воду» зачастую воспринимали как автобиографическое произведение, а не как творческое развитие и усложнение более раннего текста. Между тем две повести, созданные с разницей в десять лет, отсылают друг к другу и могут быть прочитаны как цикл или диптих, не ограниченные контекстом тех лет, когда они были созданы: Большим террором 1930‑х годов и сталинскими репрессиями в отношении интеллигенции и евреев в конце 1940‑х годов, соответственно. Более того, сравнительный анализ двух повестей Чуковской высвечивает динамику и основные парадигмы советской литературы от оттепели до брежневской эпохи, включая соцреализм, принципы которого Чуковская оспаривает и от которого она отталкивается. Вот почему ни «Софье Петровне», ни «Спуску под воду» не нашлось места в поле советской литературы. Сопоставление восприятия и отзывов на «Софью Петровну» и «Спуск под воду» по разные стороны железного занавеса свидетельствует о том, что отношения госиздат — тамиздат были, скорее, взаимодополняющими, чем бинарно противопоставленными.

«Софья Петровна»: попытки публикации на родине

В предисловии к «Софье Петровне» в 1962 году Чуковская подчеркнула, что написала ее «двадцать два года тому назад, в Ленинграде, зимою 1939–1940 года», даже не надеясь, «что школьная тетрадь, куда была мною набело переписана повесть, избегнет уничтожения и сохранится»[432]. Первый черновой вариант повести был завершен в декабре 1939 года в Доме творчества в Детском Селе.

Сегодня у меня счастливый — или несчастный — день, — писала Чуковская в том же месяце отцу Корнею Чуковскому, — я кончила маленькую повесть, которую начала писать 2 месяца назад. Конечно, только вчерне. Теперь начну ее обрабатывать[433].

4 февраля 1940 года она прочла Ахматовой доработанную повесть, название которой в ее дневниках тех лет зашифровано: «Сегодня у меня большой день. Я читала Анне Андреевне свои исторические изыскания о Михайлове»[434]. Но до конца 1950‑х годов с текстом «Софьи Петровны» были знакомы только девять человек:

Прочитав «Софью Петровну» Анне Андреевне, я, приблизительно в то же время, прочитала повесть своим друзьям. Я пригласила к себе восемь человек; девятый явился незваный, почти против моей воли. Нет, он не был предателем и не побежал в Большой Дом докладывать. Но он был болтлив. Он рассказал кому-то интересную новость, а кто-то еще кому-то, и в конце 1940 года новость, в искаженном виде, «по цепочке» проникла туда, там стало известно, что у меня хранится некий «документ о тридцать седьмом» — как именовал «Софью Петровну» следователь, вызывавший на допросы далеких и близких[435].

Более четверти века спустя Чуковская недоумевала: «Я до сих пор не постигаю, почему, прослышав о моей повести, меня сразу же не арестовали и не убили», — загадка, по поводу которой Ахматова саркастически заметила: «Вы — как стакан, закатившийся под скамью во время взрыва в посудной лавке»[436]. Хранить дома «толстую школьную тетрадь, с перенумерованными Люшей [девятилетней дочерью Чуковской] страницами», Чуковская не могла, поэтому отдала ее «в надежные руки»[437]. В мае 1941 года ей пришлось спешно уехать из Ленинграда в Москву. Этот было ее второе «бегство» из Ленинграда со времени ареста мужа, Матвея Бронштейна, в августе 1937 года[438]. Если «девятый» слушатель, пришедший в 1940 году к Чуковской, нам до сих пор неизвестен, то друг, спасший единственный экземпляр «Софьи Петровны», — Исидор Гликин, сокурсник Чуковской по Институту истории искусств. Из-за перенесенной накануне войны болезни Гликин был признан негодным к службе в армии и остался в блокадном Ленинграде, где 22 января 1942 года умер от голода. Именно его Чуковская считала настоящим героем:

Хранить [рукопись] — вот это был подвиг. И накануне смерти от голода <…> пройти с одного конца города на другой, чтобы отдать мою тетрадку сестре — вот это тоже был подвиг[439].

О смерти Гликина она узнала в Ташкенте, в эвакуации. Только в июне 1944 года, когда смогла вернуться в Ленинград, Чуковская, навестив сестру Гликина, вновь обрела свою рукопись.

Со странным чувством отчужденности перелистывала я страницы… повесть о другой, довоенной гибели: 1937–1940. <…> В 1944‑м мне казалось, что та война кончилась[440].

Однако через двадцать лет ей предстояла еще одна война — за публикацию «Софьи Петровны» на родине.

До оттепели существовавшая в единственном экземпляре и тщательно скрываемая рукопись «Софьи Петровны» была извлечена на свет после XXII съезда партии в октябре 1961 года, но уже после «секретного доклада» Хрущева в 1956 году Чуковская не могла устоять перед искушением поделиться своим подпольным произведением с избранными читателями[441]. В ноябре 1961 года «Софья Петровна» была передана в редакцию «Нового мира» через Анну Берзер, которая в следующем месяце отнесла ее Твардовскому вместе с рукописью «Ивана Денисовича». Таким образом, приключения «Софьи Петровны» и «Ивана Денисовича» в госиздате начались одновременно, несмотря на двадцатилетнюю «разницу в возрасте» и неверие Чуковской в то, что журнал Твардовского напечатает ее повесть. «Но конечно, не напечатают, — заметила она 6 ноября 1961 года, прежде чем отдать рукопись Берзер. — Концепция не та. Да и Твардовский меня терпеть не может»[442]. Однако следующее упоминание о «Софье Петровне» в записях Чуковской 1 января 1962 года не только метафорично, но и окрашено радостным волнением:

Метель утихла. Тихая полутемнота вокруг тихих корпусов. И всюду тропки сквозь светящиеся розовые сугробы. Идя к трамваю, я вспомнила: о «Софье»-то я Анне Андреевне и не рассказала![443]

Очевидно, в этот новогодний вечер для Чуковской «утихла» не только «метель», но и вся сталинская эпоха, и хотя «сугробы» были еще высоки, «тропки» между ними делали советский литературный ландшафт уже чуть более проходимым. По дороге из больницы, где она навещала Ахматову после ее третьего инфаркта, Чуковская была окрылена надеждой — не только на издание «Софьи Петровны» и ахматовских «Реквиема» и «Поэмы без героя», но и на будущее в целом. Ахматова тоже показалась ей «оживленной, временами даже веселой»: «Еще бы! С тех пор, как мы не виделись, сколько событий, и все счастливые: XXII съезд, Сталина убрали из Мавзолея»[444]. В этот первый январский день 1962 года в воздухе веяло «весной».

Однако уже через пять дней Чуковская получила отказ из «Нового мира», а к концу месяца ознакомилась с внутренней рецензией Твардовского на ее рукопись[445]. В рецензии говорилось, что Софья Петровна не чувствует «фона общенародной жизни», что текст на столь «острую тему» «скучно читать», что в повести «никого не жалко» и что автору не удалось нарисовать «живых людей» — вместо них здесь «всего лишь условные литературные обозначения».

Подробнее говорить об идейно-художественной несостоятельности повести нет необходимости, — заключал Твардовский. — Автор не новичок, не начинающий, нуждающийся в литературной консультации, а многоопытный литератор и редактор, только взявшийся, по-моему, не за свое дело[446].

Заместитель Твардовского Александр Дементьев во внутренней рецензии, написанной в том же месяце, утверждал, что, хотя 1937 год изображен в повести достоверно, отношение автора к советской власти остается неясным[447]. Интуиция не подвела Чуковскую, когда она отказывалась верить, что Твардовский одобрит «Софью Петровну», тем более при таком сопернике, как «Иван Денисович». Оба текста принадлежали к одному и тому же жанру, но идеологический и эстетический разрыв между ними был слишком велик, и Твардовский предпочел солженицынского «положительного героя» сумасшедшей матери из повести Чуковской. Чем больше внешнего сходства между этими двумя произведениями, тем глубже на самом деле непримиримые противоречия между ними. В отличие от Солженицына Чуковская не писала о страданиях народа в период коллективизации, а сосредоточилась на преследовании интеллигенции в эпоху Большого террора — теме, по мнению Твардовского, вторичной как в историческом, так и в этическом плане. В разговоре с Ахматовой вскоре после публикации «Ивана Денисовича» Чуковская могла ссылаться на то, что «Софья Петровна» не понравилась Твардовскому «художественно». Но она понимала:

Твардовскому мужика подавай, а «Софья Петровна» горожанка, полуинтеллигентка. Ему это не интересно. Его интересует деревня.

— «Реквием» тоже не деревня, — сказала Анна Андреевна[448].

Строго говоря, ни «Реквием», ни «Софья Петровна» не являлись свидетельствами о лагерях, что тоже закрывало им путь к публикации в возглавляемом Твардовским журнале. «Софью Петровну» и «Реквием» скорее можно назвать «несвидетельскими нарративами», где лагеря и тюрьмы предстают как оруэлловская «комната 101, куда страшится проникнуть воображение». В отличие от подробно изображенного изнутри лагерного быта, окружающего Ивана Денисовича, «Софья Петровна» и «Реквием» ограничены «знакомыми их авторам лиминальными пространствами», то есть очередями, в которых ждали женщины, за пределами тюрьмы[449].

В сентябре и октябре 1962 года Чуковская передала рукопись «Софьи Петровны» еще в три журнала («Сибирские огни», «Москву» и «Знамя») и издательство «Советский писатель». Какое-то время казалось, что у повести есть шансы на публикацию. Буквально через несколько дней после выхода «Ивана Денисовича» в «Новом мире» журнал «Сибирские огни», редакторы которого на тот момент готовы были с подачи Хрущева изобличать «нарушения социалистической законности» при Сталине и дальше, принял «Софью Петровну» и включил ее в свой план. Но 13 декабря, через три недели после появления Хрущева на выставке в Манеже, журнал прислал Чуковской отредактированную версию повести с просьбой не вносить больше никаких поправок. Это, по словам Чуковской, означало, что

Редакция, игнорируя автора, «выправила» рукопись сама, и теперь всякая авторская попытка восстановить свой текст будет рассматриваться как неприемлемая для типографии «новая правка»[450].

В «Сибирских огнях» предложили и новое название — «Одна из тысяч»[451]. Хотя правка носила скорее стилистический, чем идеологический характер, Чуковская восстановила первоначальный текст и отослала обратно в Новосибирск, где выходил журнал, новую машинопись с требованием печатать повесть как есть или не печатать вовсе.

Следовало бы мне полететь в Новосибирск, — позднее писала Чуковская, — но, во-первых, с сердцем нехорошо, и, во-вторых, ходят слухи, что сюда [в Москву] летит Лаврентьев, главный редактор «Сибирских огней»[452].

Виктор Лаврентьев прилетел в Москву 17 декабря 1962 года, чтобы принять участие во встрече партийного руководства с советскими писателями и художниками. Узнав от друга из Новосибирска, что «Софье Петровне», по словам Лаврентьева, «не хватает фона общенародной жизни», — фраза, хорошо знакомая ей по полученной в тот же год рецензии Твардовского, — Чуковская решила добиваться личной встречи с Лаврентьевым[453]. Она пришла к нему в гостиницу «Москва» 20 декабря, через три дня после того, как Хрущев на встрече с советской интеллигенцией заявил, что наступила пора разграничить подлинно «жизнеутверждающие» и «пессимистические», «клеветнические» произведения искусства.

Двадцать минут я слушала Лаврентьева не перебивая. <…> Моя героиня должна быть увлечена этим фоном [общенародной жизни], и тогда гибель ее сына «займет», как он выразился, «правильное место в нашей жизни — место роковой случайности, ошибки». Мне очень трудно было слушать не перебивая, но я сдержалась. Ошибка! Потом я взяла слово. Я сказала, что таких, как Коля, были миллионы… <…> Что Софья Петровна задумана мною как героиня отрицательная… «Она у вас несимпатична», — сказал Лаврентьев. «Конечно, — сказала я, — она отравлена ложью газет и радио и потому лишена способности видеть общенародный фон. Но не ее в том вина. А тех, кто ее обманул». Лаврентьев понял, что спор наш зашел слишком далеко и, не отвечая, предложил снять предисловие и дату. «Да ведь дата и указывает на документальность повести! — сказала я. — Если повесть представляет какую-нибудь ценность, то ценность ее — в дате написания». — «Неважно, когда вещь написана, — назидательно ответил Лаврентьев, — важно, чтобы она была правдива. Подумайте о фоне общенародной жизни»[454].

«Я простилась и ушла, — заключает Чуковская. — Мне ясно, что печатать „Софью“ они все равно не станут»[455]. И действительно — в следующем месяце она получила от Лаврентьева формальный отказ, где говорилось, что, перечитав рукопись, он «утвердился в мнении, что в таком виде „Софью Петровну“ печатать нельзя». Лаврентьев сослался и на слова Хрущева, сказанные им на встрече с деятелями литературы и искусства, что теперь недостаточно описывать ужасы сталинской эпохи — надо укреплять у читателя «веру в справедливость и гуманность» советского общества[456].

За неделю до встречи с Лаврентьевым Чуковская получила отказ от Бориса Евгеньева, заместителя главного редактора «Москвы», хотя младший редактор журнала счел, что «Софья Петровна» не просто подходит для публикации, но даже «сильнее Солженицына»[457] — фраза, которую Чуковская тогда, по ее словам, слышала «десять раз в день»[458]. Сценарий становился понятен: произведя благоприятное впечатление на младших редакторов, «Софья Петровна» каждый раз блокировалась на более высоком уровне, где, особенно после 17 декабря 1962 года, реагировали на изменение политического климата быстрее и строже.

Раньше, еще до «погрома», устроенного Хрущевым в Манеже, «Софью Петровну» отверг журнал «Знамя». 23 ноября 1962 года Вадим Кожевников, его бессменный редактор, по телефону разъяснил Чуковской причину отказа: «…У нас в редакции лежат две вещи на ту же тему, что и ваша. Но перед вашей они имеют большое преимущество в идейном и художественном отношении»[459]. Чуковская не знала или решила не упоминать, какие именно две рукописи имел в виду Кожевников, но очевидно, что «Софья Петровна» не могла тягаться с такими «выгодными» персонажами, как Иван Денисович, обозначавшими пределы допустимого даже в самые теплые месяцы оттепели. Впрочем, и у Солженицына было бы мало шансов опубликовать «Ивана Денисовича» в таком консервативном журнале, как «Знамя» Кожевникова: чтобы публикация стала возможной, нужны были такой редактор, как Твардовский, и личное одобрение Хрущева[460]. И все же казалось, что прорыв Солженицына в «Новом мире» искупал тщетность попыток Ахматовой и Чуковской напечатать «Реквием» и «Софью Петровну». 2 декабря 1962 года Чуковская признала, что все «не плохо вовсе, раз вырвался на волю „Один день Ивана Денисовича“, и, дай Бог, „Реквием“ вырвется скоро»[461].

К середине декабря 1962 года «Софью Петровну» отвергли все четыре журнала (сначала «Новый мир», потом «Знамя» и «Москва» и, наконец, «Сибирские огни»). Надежда оставалась только на издательство «Советский писатель». К моменту встречи с Лаврентьевым Чуковская уже знала, что в издательстве ее рукопись приняли. 21 декабря 1962 года она рассказала, что ей позвонила с новостями Эля Мороз, редактор «Советского писателя», и пригласила подписать договор. Однако было очевидно, что издание книги потребует больше времени, чем публикация в журнале, поэтому Чуковская забеспокоилась, что может опоздать: «Ведь щель вот-вот закроется… Мощную солженицынскую пробоину начнут заклепывать». Если всего за несколько недель до того Ахматова и Чуковская были настроены относительно оптимистично, то к концу 1962 года их надежды начали угасать. Через год после XXII съезда Ахматова даже сравнила наметившееся в стране возвращение к сталинизму с повторными арестами конца 1940‑х — начала 1950‑х годов (так называемым повторничеством). «А мы разве можем перенести хвалу Сталину — снова? после обнародования его пыточных резолюций!» — записала Чуковская слова Ахматовой 21 декабря 1962 года[462].

Тем не менее Чуковская уже не только подписала договор с «Советским писателем», но и в начале следующего года даже получила аванс — 60 процентов будущего гонорара. К марту 1963 года были готовы иллюстрации, макет обложки и фронтисписа «Софьи Петровны». Однако 22 февраля 1963 года Чуковскую все еще одолевали сомнения: «Все словно и взаправду. А ведь книги не будет»[463]. Гроза разразилась две недели спустя, 7–8 марта, во время следующей встречи партийного руководства с интеллигенцией.

Крики, брань и придирки [Хрущева] были лишь формой, — поясняла Чуковская, — смысл же встречи — отказ от разоблачений Сталина. Тут-то я и поняла, что мою «Софью Петровну» прикончат.

Действительно, 11 марта 1963 года Чуковскую пригласили посмотреть иллюстрации к книге, причем художница говорила с ней «так, как будто ничего не случилось», но один из руководителей издательства, Лев Левин, признался, что план напечатать «Софью Петровну» придется пересмотреть, независимо от того, приняли до этого рукопись или нет. «Вы ждали 25 лет, — сказал Левин Чуковской, — подождите еще парочку месяцев. Через парочку месяцев будет виднее»[464]. План и в самом деле пересмотрели, когда рукопись Чуковской передали Ивану Козлову, критику, специализировавшемуся на книгах о Великой Отечественной войне. Чуковская встретилась с Козловым 20 мая 1963 года:

Первая его фраза: «Я думаю, что мы не будем издавать вашу повесть». Объяснил — почему не будут. «Все это правда, совершенная правда, я работал в то время в издательстве „Молодая Гвардия“, и всё было так, именно так, как описано у вас, но эта правда не укрепляет советский строй». Я: «Но это правда?» — «Я вам уже сказал: это правда, но она не укрепляет веру народа в советский строй». Я: «Значит, миллионы людей погибли, а вспоминать их нельзя?» — «Нет, почему же? Лет через 15 вашу повесть, может быть, и напечатают. Но не раньше». Я: «А может быть, и раньше. Я оптимистка». — «Не разделяю вашего оптимизма». Я: «Почему же? Ведь вот, когда я писала эту повесть, я не надеялась, что ее когда-нибудь кто-нибудь прочтет, а теперь мы с вами сидим и свободно обсуждаем ее, и прочли ее в машинописи уже десятки людей»[465].

Так оборвалась последняя возможность издать «Софью Петровну» на родине. «Это уже не об убитых, а о памяти нашей, — подытожила Чуковская свою беседу с Козловым в разговоре с Ахматовой. — Убийство памяти»[466]. Правда, через два года, 24 апреля 1965 года, Чуковская выиграла судебный процесс против «Советского писателя» и получила оставшиеся 40 процентов гонорара за рукопись, которую издательство отказалось печатать. Стенограмма судебного заседания, впоследствии опубликованная за рубежом, отражала изменения в политике партии, выразившиеся в указаниях издательствам и журналам в 1962–1964 годах. Тяжба принесла Чуковской не только деньги. Она дала ей возможность публично заявить, что «готовность работников издательства сегодня считать, что повесть хорошая, а завтра — что в повести „идейный перекос“», «и есть одна из причин того, что произошло в 1937 году»[467]. Чуковская не стала говорить в зале суда о том, что, если оставить в стороне изменения политического климата, у «Софьи Петровны» было мало — а то и вовсе не было — шансов выйти в России даже в 1961 году, когда рукопись была передана в редакцию «Нового мира» одновременно с повестью Солженицына; в отличие от «Ивана Денисовича», своего младшего конкурента, «Софья Петровна» не была облечена в защитную броню соцреализма, которая проложила бы ей путь в госиздат. Вопрос о гендерной принадлежности Софьи Петровны и ее автора — в противовес решавшим ее судьбу «мужикам» — на суде, разумеется, тоже не поднимался.

«Софья Петровна» и (социалистический) реализм

Вопросом о том, в какой мере «Софья Петровна» наследует принципам соцреализма, на деле расшатывая и нарушая их, Чуковская задалась сразу же после окончания работы над книгой: в письме отцу от 12 февраля 1940 года она назвала «Софью Петровну» «повестью в духе социалистического реализма»[468]. Не являясь ни образцом соцреализма, ни явным отступлением от него, «Софья Петровна», по выражению Бет Холмгрен, вобрала в себя «весь диапазон от радикальной литературы XIX века до ее соцреалистической преемницы»[469]. Один из многих подтекстов Чуковской — роман «Что делать?», написанный Чернышевским во время заключения в Петропавловской крепости: подобно Вере Павловне, главной героине Чернышевского, эмансипирующейся после «смерти» мужа (на самом деле он не умер, а уехал в Америку), Софья Петровна Чуковской, по крайней мере в начале повести, —

женщина, «непохожая» на саму себя, но типичная для своего общества и эпохи — женщина, до (естественной) смерти мужа довольствовавшаяся ролью жены и матери, а затем втянутая в общественную жизнь[470].

Однако арест сына положил конец эмансипации Софьи Петровны. Ее недолгое продвижение по социальной лестнице оборачивается падением: она не только выключена из общества, но постепенно теряет рассудок. Поэтому Чуковская не столько продолжает традиции XIX века в ином историческом контексте, сколько обнажает разрыв между классической и советской литературой. Поразительна еще одна параллель между произведениями Чернышевского и Чуковской: хотя роман «Что делать?» впервые вышел (по частям) в России в прогрессивном журнале Николая Некрасова «Современник» в 1863 году, властям он пришелся не по душе, и на протяжении следующих сорока лет его, как и «Софью Петровну» столетие спустя, можно было печатать только за границей, пока после революции 1905 года с романа не сняли запрет — и уже на следующий год он впервые вышел отдельным изданием в России[471].

В 1906 году, во время поездки в Америку, Максим Горький написал роман «Мать» — предтечу и эталон соцреализма на протяжении всей советской эпохи. По мысли Сибелан Форрестер, Чуковская в «Софье Петровне» полемически «переписывает» «Мать» Горького[472]. В обеих книгах типичные черты соцреалистического положительного героя воплощены, однако, не в овдовевших матерях, а в их выросших без отцов сыновьях, в то время как матери, «отказываясь плохо думать о своих сыновьях»[473], перенимают их ценности. После ареста в Свердловске сына Коли, которого еще недавно хвалили как ударника социалистического труда на страницах «Правды», именно вера в его невиновность отчуждает Софью Петровну от общества. Оба сюжета, по наблюдению Форрестер, «заканчиваются трагическими, оставляющими двойственное ощущение сценами», так что читатели расходятся во мнениях, убита Ниловна в финале романа Горького или только арестована; «неоднозначную реакцию вызывает и поведение Софьи Петровны, сжигающей письмо сына» в конце повести Чуковской[474]. Расхождения между двумя финалами не менее важны, чем сходства: в отличие от Ниловны, которую царские жандармы избивают (и арестовывают — или убивают) за отказ осудить сына и спрятать прокламации, изготовленные им в заключении, Софья Петровна, у которой помутился рассудок, сжигает письмо сына, обрывая связь не только с ним, но и с представлениями о матери и материнстве в соцреализме, сформулированными Горьким. Как часто бывает с соцреалистическими мифами, «Мать» Горького, хотя и атеистическая по духу, представляет собой вариацию на тему библейского сюжета о Богоматери и ее Сыне, тогда как Чуковская далека от того, чтобы изображать Софью Петровну святой или мученицей в религиозном смысле. В царской России роман Горького попал под запрет в том числе за богохульство. Напечатать его в России писатель смог только после 1917 года, когда к власти пришли большевики. «Софье Петровне» пришлось ждать гораздо дольше — пока тот же режим, что открыл дорогу «Матери» Горького, не начал разваливаться в годы перестройки.

Отношения «Софьи Петровны» с соцреализмом усложняет и ее укорененность в традициях классической русской прозы, включая «петербургский текст» XIX века, переосмысляемый Чуковской в советском (ленинградском) контексте. Подобно титулярному советнику Голядкину из повести Достоевского (1846), которого постепенно вытесняет его двойник, Софья Петровна «не понимает, что происходит вокруг, но чувствует, что что-то не так»[475]; разрушает ее фантасмагорический кошмар сталинских чисток, которого она не в состоянии понять. Излишне говорить, что душевное расстройство персонажей, подобных Голядкину, населяющих Петербург XIX века, где все кажется миражом, плохо сочеталось с установками соцреализма о положительном герое, сознательно преследующем цель в жизни. Сама Чуковская указывает на внутреннюю связь Софьи Петровны с еще одним персонажем классической русской литературы — гоголевским Акакием Акакиевичем. В ответ на упрек советского критика, заявившего, что «иные писатели изображают наших людей, как Акакиев Акакиевичей», Чуковская вспоминает, что в разговоре с Лаврентьевым в декабре 1962 года, когда она еще надеялась напечатать повесть в «Сибирских огнях», она назвала свою героиню «Акакием Акакиевичем в юбке»[476]. Софья Петровна, появившаяся через сто лет после «Шинели» Гоголя (1842), и правда похожа на женскую советскую версию Акакия Акакиевича, предка всех хрестоматийных «маленьких людей» русской литературы, с которым ее, машинистку ленинградского государственного издательства, роднит умение аккуратно переписывать бумаги. Кажется, она понимает в происходящем вокруг нее не больше, чем Акакий Акакиевич — в охваченном бюрократией Петербурге времен Николая I, где он служит в одном государственном департаменте, который Гоголь отказывается даже назвать («В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте…»)[477]. Как и ее знаменитый предшественник, неспособный сам написать осмысленный текст, но с удовольствием и с большим мастерством переписывающий чужие, Софья Петровна, несмотря на пронизывающий ленинградский холод, «полюбила ходить на службу», и, «хотя советские романы и повести казались ей скучными <…> она все-таки бывала польщена»[478]. Можно было бы даже сопоставить потерю сына, отнятого у Софьи Петровны государством, могущество и политику которого она сама превозносила и поддерживала, с кражей шинели у Акакия Акакиевича посреди пустынной площади в Петербурге XIX века. Этот поворотный момент «Шинели», в котором угадывается не просто прискорбное происшествие, но политическая аллегория, композиционно занимает в повести Гоголя то же место, что и арест Коли, сына Софьи Петровны, у Чуковской. Для Акакия Акакиевича новая шинель — залог не просто физического тепла, а личного счастья. Для Софьи Петровны Коля — не просто единственный ребенок, а ориентир в социальных и этических вопросах. Разделенные столетием российской истории и литературы, эти утраты продолжают ознаменовывать падение главных персонажей. Исчезновение сына Софьи Петровны, как и ее уход от внешнего мира, вполне можно охарактеризовать словами Гоголя: «И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было»[479]. Но если Акакий Акакиевич возвращается в Петербург в виде призрака, чтобы отомстить госслужащим — его мучителям, окрашивая «Шинель» в фантастические тона, то Чуковская остается верна исторической действительности, воздерживаясь от сверхъестественного и фантастического. При этом не вымышленный персонаж, как у Гоголя, а сама рукопись «Софьи Петровны» оказывается «там» и, выйдя за рубежом, через двадцать лет возвращается на родину, чтобы нанести удар не только по сталинизму, но заодно и по советской цензуре и литературному истеблишменту, отвергшим ее в 1960‑е годы.

«Софья Петровна» за границей

Чуковская знала, что «Софья Петровна» попала за границу, до того, как подала в суд на издательство «Советский писатель», хотя к 24 апреля 1965 года, когда дело заслушивалось в суде, повесть еще не вышла. 9 апреля 1964 года Чуковская сообщила Ахматовой, что Юрий Анненков, которого она знала с детства, но с которым после его эмиграции в 1924 году не поддерживала связи, известил ее, что «Софья Петровна» вскоре выйдет в Париже. То, как Чуковская посвятила Ахматову в эту новость из‑за границы, напоминало «прекрасный и горестный» ритуал 1930‑х годов: Ахматова быстро записывала на клочке бумаге стихи из «Реквиема», а когда Чуковская прочитывала и запоминала их, так же поспешно сжигала бумагу над пепельницей.

Я взяла со столика листок бумаги и написала Анне Андреевне свою новость <…> Будет скандал? Или соблаговолят не заметить? <…> Анна Андреевна прочла, вернула мне записку потом, глянув на потолок, со вздохом развела руками — и я выбросила листочек в уборную[480].

В 1965 году в письме к отцу Чуковской Анненков от имени парижского издателя осведомился, получили ли они сигнальный экземпляр «Софьи Петровны»:

Издатель очень хочет узнать Ваше мнение о его работе и о возможной дальнейшей судьбе книги. <…> Лидина книга — замечательная и глубоко волнующая[481].

В скромный репертуар парижского издательства «Пять континентов» (Cinq Continents) входили русская классика и репринты советских изданий (в частности, «Клоп» Маяковского и «Рассказы о Ленине» Зощенко), а также сборник избранных стихов Гумилева. Анненков не уточнял в письме Чуковскому, как именно рукопись «Софьи Петровны» оказалась на Западе, и не сообщал никаких подробностей о таинственном издателе, чей скромный репертуар, впрочем, не представлял для автора такой опасности, как, например, деятельность другого парижского издательства YMCA-Press, гораздо более старого, известного и крупного. О роли самого Анненкова в публикации «Софьи Петровны» в письме тоже ничего не говорилось. Но для Чуковских, знавших Анненкова как художника и друживших с ним до его эмиграции, не составляло труда заметить, что оформление обложки и иллюстрации в пробном экземпляре «Софьи Петровны» принадлежат именно ему[482].

Однако Чуковская едва ли могла одобрить эту книгу и дать согласие на публикацию. Называлась она не «Софья Петровна», а «Повесть о скорбной матери», а имя заглавной героини было изменено на Ольгу Петровну. Изменились имена и других персонажей (например, следователя Ершова переименовали в Руднева), не говоря о прочих, более мелких расхождениях. Чуковская, сама профессиональный редактор, не понаслышке знала, что может повлечь за собой в Советском Союзе простая опечатка, а тем более — намеренное искажение исходного текста. Неслучайно главная героиня повести (в парижском издании переименованная в Ольгу) защищает коллегу по издательству от обвинений в контрреволюционной деятельности за маленькую опечатку, которую та допустила в статье при перепечатке, — «Крысная армия» вместо «Красная армия».

Конечно, это ужасно, ужасно, то, что она написала, — говорит Софья Петровна, — но ведь у каждого в работе бывают ошибки, не правда ли? Она написала не «Красная», а «Крысная» просто потому, что в машинке — это все машинистки знают — буква «ы» находится неподалеку от буквы «а». Товарищ Тимофеев говорил, что она написала крысиная, но ведь она написала «крысная» — а это немного не то… <…> Это просто случайность[483].

Для Чуковской, отказавшейся принять правку, внесенную советскими редакторами, изменение ее текста за рубежом едва ли было более приемлемым.

Были ли изменения в парижском пробном экземпляре тоже «просто случайностью»? В конце 1966 года, когда книга наконец вышла, повесть Чуковской сменила название еще раз — на «Опустелый дом». Название отсылало к седьмому стихотворению из «Реквиема» Ахматовой («Приговор»), датированному 22 июня 1939 года: «Я давно предчувствовала этот / Светлый день и опустелый дом»[484]. Впрочем, было бы наивно считать новое название просто данью Ахматовой, чей «Реквием» после первого мюнхенского издания 1963 года стяжал за рубежом небывалую славу; название, несомненно, изменили еще и для того, чтобы книга Чуковской лучше продавалась. Что касается имени главной героини, можно было бы предположить, что его источник — один из «бродячих» списков повести, ходившей в самиздате. Но когда три года спустя нидерландский критик Кейс Верхейл спросил парижского издателя о причинах этой иначе не объяснимой метаморфозы, он получил весьма неожиданный ответ: выяснилось, что, когда книга была уже набрана и готова к печати, в Париж приехал с гастролями Театр Моссовета — со спектаклем по повести Достоевского «Дядюшкин сон» (1859), среди персонажей которого фигурирует полковница Софья Петровна Фарпухина (ее играла Серафима Бирман), пьяница, «зловещая и мстительная сплетница»[485]. «Во избежание нежелательных ассоциаций, — пояснил издатель Верхейлу, — мы решили переименовать Софью Петровну в Ольгу Петровну». Он добавил, что название изменили «в силу причин чисто практических», ведь «ничего не значащее» имя героини не привлекло бы внимание к книге автора, «совершенно незнакомого западному читателю»[486].

В письме в редакцию журнала Times Literary Supplement, написанном в ответ на первую англоязычную рецензию на «Опустелый дом», принадлежавшую Александру Верту[487], Глеб Струве, издатель ахматовского «Реквиема», подтвердил, что «Софья Петровна» должна была выйти в Париже под названием «Повесть о скорбной матери» и что летом 1965 года он даже видел пробный экземпляр книги с таким названием[488]. Этот экземпляр ему показал Анненков — скорее всего, при встрече в Париже, во время или вскоре после поездки Ахматовой в Европу в июне 1965 года[489]. Приблизительно в то же время, вероятно, в Париже решили изменить заглавие с «Повести о скорбной матери» на «Опустелый дом».

Я не знаю, почему в издании Cinq Continents героиня из Софьи Петровны превратилась в Ольгу Петровну, — добавлял Струве, — но мне известно, что в версии, о которой некоторые американцы, приезжавшие в Москву, слышали уже в 1962 году, она была Софьей Петровной[490].

Американские знакомые Струве, по-видимому, говорили об авторской редакции «Софьи Петровны», попавшей за границу позже и по другим каналам.

Не исключено, что причина, по которой парижское издание «Опустелого дома» задержалось до конца 1966 года, связана с отказом Чуковской утвердить присланный Анненковым пробный экземпляр[491]. Но задержка объясняется также арестом Андрея Синявского и Юлия Даниэля и судом над ними, проходившим в Москве в феврале 1966 года, когда за публикацию «клеветнических» произведений в тамиздате писателей приговорили к семи и пяти годам лагерей, соответственно. В письме в редакцию эмигрантской газеты «Русская мысль», 29 ноября 1966 года напечатавшей одно из открытых писем Чуковской в защиту Синявского и Даниэля[492], издатель «Пяти континентов» объяснил, что, хотя книга «должна была поступить в продажу после каникулярной и отпускной горячки» (то есть к осени 1965 года), он, «несмотря на значительные средства, вложенные <…> в издание этой книги», решил отсрочить публикацию, чтобы Чуковскую не обвинили в том же «преступлении», что Синявского и Даниэля. «Правда, в нашем издании мы ясно указали, что выпускаем книгу без ведома автора, — писал издатель, — но, как об этом говорят сами советские люди, у них иногда бывает очень трудно доказать, что „ты не верблюд“»[493]. Однако настоящая цель письма издателя в «Русскую мысль» заключалась в том, чтобы рассеять «неверное впечатление, что „Пять континентов“ издало повесть Лидии Чуковской уже после того, как она была напечатана под заглавием „Софья Петровна“ в нью-йоркском „Новом журнале“». По сути, именно после того, как в 1966 году «Софья Петровна» вышла в авторской редакции и под правильным названием в весеннем и осеннем номерах «Нового журнала», парижский издатель перестал откладывать выход «Опустелого дома».

В отличие от парижского издателя, симпатизировавшего Советскому Союзу до суда над Синявским и Даниэлем[494], редактор «Нового журнала» Роман Гуль, эмигрант первой волны и бывший участник Белого движения, держался иного мнения о влиянии тамиздатовских публикаций на судьбы авторов, находящихся в СССР. Он полагал, что издание рукописей, контрабандой вывезенных на Запад, не делает положение авторов более опасным, а, наоборот, защищает их от властей. Поэтому через несколько месяцев после суда над Синявским и Даниэлем, проходившего 10–14 февраля 1966 года, в «Новом журнале» была опубликована первая часть «Софьи Петровны» с примечанием, что повесть получена «с оказией из Советского Союза» и печатается «без ведома и согласия автора»[495]. Возможно, эта публикация «Софьи Петровны» тоже была неавторизованной, но в основе ее лежал исходный авторский текст. В конце года, когда Чуковская в Москве получила оба выпуска «Нового журнала», она записала в дневнике: «У меня счастье: я вижу „Софью“! Держу в руках. Не „Дом“ — „Софью“»[496].

Лидия Чуковская. Опустелый дом. Париж: Cinq Continents, 1965. Оформление обложки — Юрий Анненков

Идеологические позиции первых двух издателей Чуковской разнились не меньше, чем две опубликованные ими версии повести. Если парижский издатель в предисловии к «Опустелому дому» называл Чуковскую «автором советским, советским патриотом»[497], что для более консервативных эмигрантов, таких как Гуль, звучало попросту оскорбительно, то Струве отнес «Софью Петровну» к числу «эмигрантских книг, написанных неэмигрантскими русскими авторами», как он определял тамиздат, подчеркивая его антисоветскую направленность[498]. Однако именно с парижского издания «Опустелого дома», а не с «Софьи Петровны», опубликованной в «Новом журнале», стали появляться переводы на иностранные языки. В итоге читатели познакомились с текстом Чуковской под неправильным названием[499]. Тем не менее Александр Верт, британский журналист и муж переводчицы «Софьи Петровны» на английский язык, возразил против определения повести Чуковской как «эмигрантской книги, написанной неэмигранткой», заявив в своем ответе Струве:

Уж, конечно, не тому, кто живет в Беркли, штат Калифорния, клеить такие ярлыки, опасно напоминающие понятие «внутренний эмигрант», в сталинские времена звучавшее как ругательство. <…> Ее книга по духу своему русская и патриотичная; она не антисоветская; в ней нет никаких выпадов против чего бы то ни было — только против Сталина и ежовщины[500].

Обложка нью-йоркского эмигрантского издания «Новый журнал» (№ 83, 1966), где была напечатана первая часть «Софьи Петровны»

Кроме того, Верт заверял Струве, что прекрасно знал «о существовании двух вариантов „Опустелого дома“ Лидии Чуковской, равно как и о причинах, побудивших перенести выход парижского издания с 1965‑го на 1967 год»[501].

Если о предстоящей публикации в Париже Чуковская знала, то свидетельств о том, что ей было известно о подготовке «Софьи Петровны» к печати в Нью-Йорке, похоже, не существует. Эту новость Чуковской 31 марта 1966 года сообщил отец, узнавший об этом из письма, полученного накануне из США. Чуковский предположил, что, пока рукопись «Софьи Петровны» лежала в редакции одного из советских журналов или издательства «Советский писатель», «какой-нибудь ловкач снял с нее копию и послал за рубеж»[502]. Американским корреспондентом Чуковского был не кто иной, как Роман Гринберг, первый издатель ахматовской «Поэмы без героя» и других рукописей из СССР, в том числе записи суда над Иосифом Бродским, подготовленной Фридой Вигдоровой, и стихов самого Бродского. Переписка Чуковского с Гринбергом продолжалась три года, с 1964‑го по 1967‑й, и представляла собой одну из ярких мистификаций в истории тамиздата: Гринберг писал Чуковскому по-английски от имени Сони Гордон, молодой американки с русскими корнями и страстью к литературе. Свой эпистолярный роман с таинственной Соней Чуковский держал в секрете даже от дочери, так и не узнав, кем на самом деле была Соня[503]. 21 мая 1966 года, извещая Чуковского, что первая часть «Софьи Петровны» опубликована в «Новом журнале», Соня добавляла, что «рассказ этот о событиях 1937 года» произвел на нее большое впечатление. 21 июля 1966 года Чуковский ответил, что его дочь «хотела бы знать, кто же взял ее из редакции „Советского писателя“», но ответа на этот вопрос так и не получил[504]. На этом разговор о «Софье Петровне» в переписке Чуковского с Соней Гордон оборвался. Но приключения рукописи Чуковской за границей продолжались.

Не зная, что отдельное издание повести в Париже уже готово, 4 октября 1966 года Гуль предложил набор «Софьи Петровны» Борису Филиппову, главе издательства «Международное литературное содружество», в обмен на «200 экз[емпляров] бесплатно», если Филиппов решит выпустить книгу в своем издательстве:

Мы бы сэкономили несколько сот долларов, что для нашего бюджета существенно. А у Вас — у Вашего изд[ательст]ва — была бы хорошая книга и для зарубежья, и для советского читателя[505].

Поначалу согласившись, Филиппов пообещал передать повесть вместе с «(конечно, весьма положительным) заключением-письмом» консультанту своего «основного деньгодателя — м-ра Э. Клайна», нью-йоркского предпринимателя, тогда и вплоть до 1980‑х годов поддерживавшего русский тамиздат[506]. Но как только выяснилось, что в Париже та же повесть скоро выйдет отдельным изданием, Филиппов отклонил предложение Гуля. Из ответа Филиппова Гулю от 27 октября 1966 года следует, что Чуковская была против публикации повести в Париже, и Филиппов не хотел нарушать волю автора. Тем более что еще одно отдельное издание того же произведения, к тому же только что напечатанное в «Новом журнале», не сулило особой прибыли. Филиппов, однако, руководствовался не только финансовыми, но и политическими соображениями: после суда над Синявским и Даниэлем, чьи «клеветнические» произведения выходили за рубежом на русском языке преимущественно — если не исключительно — в «Международном литературном содружестве», с предисловиями Филиппова, его имя и название его издательства в Советском Союзе были преданы анафеме[507]. На следующий год, после скандала в американской прессе, когда раскрылось, что «Международное литературное содружество» получает финансирование от ЦРУ, издательство Филиппова перестало существовать[508].

На протяжении следующих двадцати лет «Софье Петровне» суждено было выходить за границей под названием «Опустелый дом» как на русском, так и в переводах, что вызывало у Чуковской смешанные чувства:

Благодарна Самиздату, заграничным издателям и переводчикам. Никакой шальной обыск <…> не уничтожит теперь мое свидетельство. Конечно, давать моей повести другое заглавие (вместо имени героини — «Опустелый дом») не следовало <…> Но как бы там ни было, я все равно благодарна.

Однако, испытывая благодарность, утоления не чувствую. Жду одного, хочу одного: увидеть мою книгу напечатанной в Советском Союзе.

У меня на родине. На родине Софьи Петровны[509].

До 1988 года, когда мечта автора наконец осуществилась, «Софью Петровну» сначала читали за рубежом.

«Софью Петровну» читают на Западе

Именно парижское издание «Опустелого дома», а не авторскую редакцию «Софьи Петровны», опубликованную в «Новом журнале», считали оригиналом и переводили на иностранные языки. На «Опустелый дом», а не «Софью Петровну», в первую очередь было устремлено и внимание критиков. Но поскольку выход парижского издания задержался, первые отклики на повесть Чуковской за границей все же касались нью-йоркской публикации. Впервые ее упомянул Григорий Аронсон в рецензии на весенний выпуск «Нового журнала» (№ 83) в «Новом русском слове», но если Аронсон ограничился тем, что охарактеризовал «Софью Петровну» как «простой, безыскусственный, реалистический рассказ»[510], то Юрий Терапиано через месяц отметил «правдивость» повести и ее перекличку с «Реквиемом», о котором, как наивно полагал эмигрантский критик, Чуковская «не могла знать»[511]. Прочитав вторую часть «Софьи Петровны» в следующем номере «Нового журнала», Терапиано, как и следовало ожидать, пришел к выводу, что главное достоинство повести Чуковской — в непосредственной «близости к эпохе террора»[512]. Другой эмигрантский критик Юрий Большухин сетовал: «Особых художественных достоинств в нем [произведении] немного, что, конечно, никак не снижает ни исторической, ни психологической ценности вещи»[513]. Цитируя «Реквием», Большухин назвал «Софью Петровну» «скорбным свидетельством о пребывании „там, где мой народ, к несчастью, был“». Никто из критиков, рассуждая о произведениях Ахматовой и Чуковской, не приводил конкретных примеров интертекстуальности — все ограничивались указанием на общность темы и места действия. Однако интертекстуальные связи между «Реквиемом» и «Софьей Петровной» работали не в одном, а в обоих направлениях: в конце концов, «Софья Петровна», написанная в 1939–1940 годах, была «старше» некоторых частей поэмы Ахматовой, хотя и опубликована на три года позже. Например, «женщина с голубыми губами», прошептавшая на ухо Ахматовой в тюремной очереди сокровенный вопрос: «А это вы можете описать?» («Вместо предисловия», 1957) — пришла в «Реквием» из повести Чуковской, где однажды утром пожилая секретарша «одними губами, без голоса» сообщает Софье Петровне, что директор издательства арестован: «Губы у нее были голубые»[514]. Западные критики, справедливо поместившие «Софью Петровну» в контекст «Реквиема», но принявшие на веру утверждение Чуковской, что «право на внимание читателей» ее повесть имеет прежде всего благодаря близости к описываемым событиям[515], редко замечали такие детали. Только в 1988 году, с наступлением новой эпохи в России, в «женщине с голубыми губами» из ахматовского «Реквиема» узнали «одну из бесчисленных Софий Петровн»[516].

В рецензии на «Опустелый дом» для Times Literary Supplement Александр Верт подошел к пониманию взаимодействия «Реквиема» и «Софьи Петровны» ближе, чем просто констатация общих для них исторических и биографических обстоятельств: повесть Чуковской — «почти что прозаическая версия знаменитой поэмы о сталинском терроре, от которого, как и тысячи других, пострадал сын Ахматовой. Та же судьба постигла и Колю Чуковской»[517]. (У Чуковской, в отличие от ее вымышленной героини, никакого сына, разумеется, не было.) Однако заключение Верта, что «Ахматова прошла через те же муки, что и Ольга Петровна», очевидно, противоречило замыслу Чуковской, сделавшей свою героиню олицетворением слепоты и «бессознания» общества при Сталине. Да, Ахматова сжигала «Реквием», когда было слишком опасно его хранить, но трудно себе представить, чтобы она сожгла письма собственного сына из тюрьмы, как это делает Софья Петровна в финале повести. Казалось бы, это отличие должно было предотвратить (авто)биографическую интерпретацию «Софьи Петровны», но другой британский рецензент тоже утверждал, что повесть Чуковской «трагически автобиографична»[518].

Утверждалось также, что до того, как «Софья Петровна» вышла за рубежом, Чуковская надеялась напечатать ее в России, потому что «Хрущев дал разрешение на публикацию „Одного дня Ивана Денисовича“»[519], тогда как на самом деле Чуковская передала рукопись в редакцию «Нового мира» годом ранее, непосредственно после XXII съезда партии — то есть не после Солженицына, а одновременно с ним. Хотя было ясно, что «Софья Петровна» «так и не опубликована в Советском Союзе», потому что это «сильнодействующее лекарство. В нем нет ничего, что бы „наполнило сердца советских людей гордостью за свою страну“»[520], парижский издатель «Опустелого дома» в анонимном предисловии все же заверял, что сказанное Твардовским об «Иване Денисовиче» в «Новом мире» «можно отнести полностью» и к «Софье Петровне»[521].

Помимо отсылок к «Реквиему» и неизбежных параллелей с «Иваном Денисовичем», восприятие «Софьи Петровны» на Западе определяли еще две книги, вывезенные из СССР и изданные за границей приблизительно в то же время: «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург и «Двадцать писем к другу» Светланы Аллилуевой, дочери Сталина[522]. Как и «Иван Денисович», рукописи Гинзбург и Аллилуевой были на двадцать лет моложе «Софьи Петровны», но они также принадлежали к другому жанру. Параллель с автобиографией Аллилуевой возникла как раз из‑за измененного заглавия повести Чуковской.

Уже само название «Опустелый дом», — писал Сол Малофф, — настойчиво перекликается с самыми незабываемыми строками в книге дочери Сталина, когда, вспоминая необъяснимые исчезновения людей с семейной дачи, обычно полной любимых родственников, Светлана, словно все еще сбитый с толку ребенок, восклицает: «Куда все девались? Почему обезлюдел наш дом?»[523]

Светлане, родившейся в 1926 году, в описанном Малоффом эпизоде одиннадцать лет, следовательно речь идет о 1937 годе, когда и разворачивается действие «Софьи Петровны»[524]. Героиня Чуковской к этому времени уже овдовела, а ее сын Коля — студент. Тем не менее в ней видят «женщину до крайности, почти по-детски простодушную», а сама повесть «сразу поражает сходством со сказкой, которое сохраняется на протяжении всего повествования»[525]. Но в противовес «обезлюдевшему дому» из детских воспоминаний Аллилуевой комната Софьи Петровны в ленинградской коммуналке нигде не названа «опустелой». Пуст лишь почтовый ящик, в котором она надеется найти письмо от сына: «Пусто. Пусто в его нутре. Софья Петровна с минуту смотрела на его желтую стенку — как бы надеясь, что взгляд ее вызовет из этой стенки письмо». «Пусто. Нет письма. У нее сжалось сердце, как всегда сжималось возле пустого ящика»[526]. Кроме того, корень «пуст» произносится Софьей Петровной в состоянии умопомрачения, когда она пытается убедить себя и других, что Колю «выпустили»; он повторяется в повести девятнадцать раз, сообщая, что сознание героини «опустошено» сталинскими чистками сильнее, чем ее дом.

«Крутой маршрут» Гинзбург, по мнению эмигрантского критика Николая Белова, «заставляет вспомнить о ранее изданной в Париже книге Лидии Чуковской „Опустелый дом“», потому что

обе они — матери, но в то время как Ольга Петровна страдает только из‑за любви к сыну, страдания Евгении Семеновны начинаются с ее веры в политическую идею, а потом уже распространяются на нее самое, ее детей, ее семью, ее жизнь.

<…> обе героини, одна вымышленная, другая — настоящая, реагируют одинаково на события сталинского периода. И неосведомленная Ольга Петровна, и осведомленная, с высшим образованием Евгения Семеновна, с той же наивностью не могут поверить, что жестокая действительность сталинщины происходит на самом деле[527].

Хотя «героини обеих книг преданы советской власти и непоколебимы в своем патриотизме»[528], разница между двумя произведениями, разумеется, очевидна. Как отмечает Гаррисон Солсбери, если Чуковская «рассказывает о событиях с точки зрения того, кто остался, то Гинзбург — как человек, угодивший в самый водоворот террора»[529]. Свой выбор этих двух книг для одной рецензии Хелен Мучник объясняет тем, что «документ», то есть воспоминания Гинзбург, «похожи на кошмарную галлюцинацию», а «повесть», то есть художественный текст Чуковской, читается как «документ»; кроме того, если «Евгения Гинзбург рассказывает о героической попытке выжить», то «Лидия Чуковская — о раздирающей душу утрате»[530].

К «жанру» «литературы о чистках» скопом причисляли не только повесть Чуковской и воспоминания Гинзбург, но и другие произведения о сталинизме и ГУЛАГе, включая «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, «Колымские рассказы» Шаламова, «Годы и войны» генерала Александра Горбатова и даже «Смерч» Галины Серебряковой, автора романов о Марксе, убежденной коммунистки и партработницы, отбывшей тем не менее два лагерных срока[531]. Понятно, что термин «литература о чистках» в лучшем случае относился лишь к тематике этих в остальном совершенно разных текстов, но никак не к их формальной структуре[532]. Такое определение, впрочем, оспаривали некоторые исследователи, сетовавшие, что

и издатели, и критики норовят к каждому новому автору прицепить какой-нибудь избитый ярлык вроде «литературы о чистках» или «разоблачения лагерей», в результате чего для рассуждений о художественном качестве или даровании конкретного писателя места практически не остается[533].

Например, среди достоинств текста Чуковской Томпсон Брэдли называл «выразительные умолчания» и стиль, «простой и скудный, с ограниченным, незатейливым словарем», «прекрасно отражающим» психологию Софьи Петровны[534]. Герман Ермолаев из Принстонского университета тоже отметил «ясный, выразительный, но обезличенный язык повести», автор которой «явно не думал о красотах слога»[535]. Ермолаев, в отличие от большинства, подчеркнул, что своеобразие «Софьи Петровны» заключается не в «автобиографичности», а в том, что в ней «речь идет о последствиях чисток за пределами тюрем и лагерей, а написана она еще в 1939–1940 годах»[536].

И все же, жаловался Роберт Гранат на страницах журнала New Leader, очень трудно «нормально» оценивать какое-либо литературное произведение, написанное в Советском Союзе, по его художественным качествам, вне политического подтекста.

Назвав «Софью Петровну» «важной книгой, но неважной повестью», Гранат, как и многие другие, решил, что надежда напечатать свое произведение в России появилась у Чуковской уже «после публикации „Одного дня Ивана Денисовича“ Александра Солженицына», чей «положительный герой», выходец из крестьян, более созвучный соцреализму, чем героиня Чуковской, словно накладывает отпечаток на ее слепую веру в советскую власть, которую можно уподобить разве что «набожности русских крестьян в прежние времена». Гранат признавался, что «Софья Петровна» — точнее, ее английский перевод, «Опустелый дом», — «увлекла, даже тронула» его, «как волнует хорошая журналистика или страшное событие, добросовестно зафиксированное историком», но «не оставила глубокого следа, не стала чем-то личным, как это бывает с подлинным произведением искусства». Размышляя, почему книге «не удалось [его] по-настоящему растрогать», Гранат попал в ту же ловушку, что и другие, увидев в «Софье Петровне» автобиографию. Поэтому «близорукой» он назвал не Софью Петровну, а Чуковскую. Вряд ли критик мог знать, что в 1968 году зрение Чуковской стремительно ухудшалось. «Сейчас она, вероятно, видит яснее. В 1940 году ничто не указывало на то, что она разглядела в собственной истории подлинную трагедию», — поэтому, полагал он, «более проницательные читатели способны жалеть героиню, но не отождествлять себя с ней». Чтобы такое «отождествление» стало возможным, а повесть Чуковской оказалась великим произведением, а не просто «смелым дополнением к тому, что нам известно о последствиях сталинских чисток для рядовых советских граждан», Чуковской «следовало бы лучше во всем разобраться»[537].

Чтобы восприятие повести изменилось, должна была наступить новая эра. В 1988 году в рецензии на первое издание «Софьи Петровны» в России Майя Муравник писала в той же нью-йоркской эмигрантской газете:

Чуковская здесь пишет не о себе и не от своего имени. Ей важнее дать в каком-то роде отстраненный документ, где собственная трагедия лишь смутно угадывается, а на первый план выдвигается трагедия общества. А оно состоит не из прозорливых и умудренных опытом, но из таких, как Софья Петровна[538].

В западной критике 1960‑х годов сам факт, что автор не равен своей героине, сколько бы в повести ни было автобиографических деталей, отодвигался на второй план в силу почти универсальной тенденции воспринимать контрабандную литературу из СССР как свидетельства очевидцев, а не как художественные произведения. Некоторые, как Гранат в своей рецензии, порицали такое восприятие, но оно тем не менее оставалось почти неизбежным. Словно предвидя будущие отклики на «Софью Петровну» за рубежом, во второй своей повести «Спуск под воду» (1949–1957) Чуковская продолжила исследовать сложные отношения между автором и героем, исторической правдой и ее аллегорическим преломлением, а также другие аспекты художественных текстов, навеянных личным опытом авторов, но несводимых к нему.

«Спуск под воду» и за границу

Повесть Чуковской «Спуск под воду» хронологически и тематически продолжает «Софью Петровну», хотя и с другими местом действия и персонажами, поэтому оба текста можно читать как цикл. Вторая повесть, как и «Софья Петровна», тоже создавалась непосредственно изнутри описываемых событий — в феврале и марте 1949 года, в разгар послевоенного сталинского террора, кампании против «безродных космополитов», то есть советских евреев и интеллигенции в целом[539]. Судьба рукописи «Спуска под воду» схожа с судьбой «Софьи Петровны»:

Повесть эта, написанная в 1949–57 гг., долгие годы существовала лишь в единственном экземпляре и хранилась вне дома. После XX съезда я переписала ее на машинке в четырех экземплярах и осмелилась показать друзьям[540].

Основную работу над «Софьей Петровной», действие которой происходит в Ленинграде, Чуковская завершила в декабре 1939 года, когда жила в Доме творчества ленинградских писателей в Детском Селе. Действие «Спуска под воду» происходит десятью годами позже в Малеевке, еще одном, подмосковном, Доме творчества советских писателей, в повести переименованном в Литвиновку[541]. Обе рукописи оказались за границей примерно через двадцать пять лет после того, как были написаны. «Спуск под воду» был впервые издан в Нью-Йорке в 1972 году, через шесть лет после «Софьи Петровны». Обе повести впервые напечатаны в России в 1988 году.

В центре сюжета «Спуска под воду» тоже женщина — Нина Сергеевна, потерявшая мужа в годы Большого террора. Но если «Софья Петровна» — рассказ от третьего лица о постепенном погружении главной героини в безумие, то «Спуск под воду» написан от первого лица и состоит из дневниковых записей: рассказчица, работающая в Литвиновке над переводом, каждый вечер «спускается» в страшное пространство собственной памяти, пытаясь осмыслить не поддающуюся осмыслению действительность 1930‑х годов и перенести ее на бумагу. В результате этих «спусков» рождается рукопись, которая, по завершении, материализуется в тексте повести в виде вставной новеллы, внутри одной из дневниковых записей. За десять лет, отделяющих «Спуск под воду» от «Софьи Петровны», героиня Чуковской из ограниченной машинистки советского издательства, не способной постичь, что происходит с ней, с ее сыном, с обществом в целом, вырастает в ясно осознающую происходящее писательницу, чей «спуск под воду» предвосхищает подпольную русскую литературу последующих лет[542]. Несчастная, но отдающая себе отчет в происходящем Нина Сергеевна будто восполняет слепоту и легковерность своей предшественницы, Софьи Петровны.

Если «Софья Петровна» отталкивается от конвенций соцреализма, то «Спуск под воду» такую маску даже не примеряет. Вместо попыток Софьи Петровны встать в ряд положительных соцреалистических героинь, — попыток, в одночасье пресеченных арестом сына, настоящего положительного героя, «Спуск под воду» увлекает читателя в глубины видений Нины Сергеевны о Большом терроре, в воронку памяти о сталинизме. Первое предложение в «Софье Петровне» выводит смерть мужа героини за рамки сюжета, поскольку сама она и не думает, что это событие могло стать причиной несчастий, постигших впоследствии ее и сына: «После смерти мужа Софья Петровна поступила на курсы машинописи. Надо было непременно приобрести профессию…»[543] Нина Сергеевна, наоборот, продолжает раз за разом «уходить под воду», в глубины памяти о расстрелянном муже, которого не в силах забыть. (Мужья обеих были врачами.) В первой повести Чуковская сосредоточена на стирании памяти (в финале Софья Петровна сжигает письмо, присланное сыном из тюрьмы), тогда как «Спуск под воду» — о сохранении памяти посредством письма, а значит — и о советской литературе. Несмотря на укорененность обеих повестей Чуковской в советской почве, опубликованы они могли быть только за границей.

Как и «Софья Петровна» Чуковской, рукопись, над которой в «Спуске под воду» работает Нина Сергеевна, задумана как памятник жертвам сталинских репрессий, пусть и возведенный — опубликованный — на родине лишь спустя годы после первой публикации в тамиздате. Однако если в начале 1960‑х годов Чуковская надеялась, что «Софью Петровну» действительно удастся напечатать в России, — не только потому, что оттепель казалась подходящим для этого временем, но и потому, что «Софья Петровна» была, пусть худо-бедно, оснащена некоторыми псевдосоцреалистическими атрибутами, — то нисходящая траектория движения Нины Сергеевны в «Спуске под воду» не оставляла места таким надеждам: насколько известно, «Спуск под воду», в отличие от «Софьи Петровны», Чуковская ни разу не пыталась опубликовать в СССР до перестройки. При этом, если выход «Софьи Петровны» в тамиздате в 1966 году, казалось, не навлек на Чуковскую гнева властей, то после публикации «Спуска под воду» в Нью-Йорке в 1972 году ее немедленно подвергли полному остракизму — имя Чуковской запретили упоминать даже в публикациях о ее отце, известном советском критике, переводчике и детском писателе, который скончался тремя годами ранее, в 1969 году[544]. Последний текст Чуковской, появившийся в советской печати, — монография о «Былом и думах» Герцена, изданная в Москве через несколько месяцев после суда над Синявским и Даниэлем и в тот же год, когда в тамиздате вышла «Софья Петровна»[545]. По иронии судьбы монография была посвящена писателю и мыслителю, чья Вольная типография в Европе столетием раньше давала возможность единомышленникам Герцена из России издавать свои тексты за границей в обход царской цензуры[546]. После преследований и показательных процессов Бродского в 1964 году, Синявского и Даниэля — в 1965–1966 годах Чуковская присоединилась к советскому диссидентскому движению и открыто высказывалась против подавления политических свобод у себя на родине[547]. 9 января 1974 года ее единогласно исключили из Союза писателей. Солженицына, которого она, как и Андрея Сахарова, защищала в одном из самых смелых своих эссе, «Гнев народа», выслали из страны на следующий месяц. У Чуковской не только отняли право голоса — за ее связями с иностранцами и диссидентами на Западе пристально следили[548].

«Спуск под воду» попал на Запад спустя десять лет после того, как был дописан в 1957 году, а издан — еще пятью годами позднее, в марте 1972 года. Рукопись дипломатической почтой переправили в Англию, где ее получил Питер Норман, британский славист и «самый красивый англичанин», как однажды назвала его Ахматова[549]; Чуковская познакомилась с ним в 1959 году в Переделкине, но подружилась уже позднее, после смерти Ахматовой[550]. В 1967 году, в один из своих приездов в СССР, Норман навестил Чуковскую.

Спустя некоторое время, — вспоминает он, — в Голдерс-Грин пришел по почте большой конверт из Австрии. Один из дипломатов переслал мне от Лидии Корнеевны рукопись ее книги «Спуск под воду» — с просьбой помочь в издании и перевести на английский.

Откликнувшись на просьбу, Норман «переслал рукопись в Соединенные Штаты, и „Спуск под воду“ появился в издательстве Чехова по-русски»[551]. Таким образом, по свидетельству Нормана, публикация была авторизована, хотя выбор издательства, возможно, и не обсуждался с автором напрямую.

Последствия не заставили себя долго ждать. 8 октября 1972 года Чуковская узнала, что публикация в госиздате ее воспоминаний об отце задержана. Разговор с Юрием Стрехниным, тогдашним секретарем Московской организации Союза писателей, был «при всей учтивости» ее собеседника «форменным допросом»[552]. Он заставил Чуковскую вспомнить, как десять лет тому назад, когда она еще надеялась напечатать «Софью Петровну» в России, она спорила с Лаврентьевым, редактором «Сибирских огней». Стрехнин задавал ей «полицейские вопросы», в частности: «Как „Спуск“ попал в Америку? Показывала ли я здесь, предлагала ли кому-нибудь эту повесть? Почему в повести нет ничего светлого? Почему неуважительно говорится об ополчении <…> Почему — антисемитизм насаждался сверху? Почему ничего светлого? Всё только худое?» В традициях тех лет Стрехнин предложил Чуковской написать «возмущенное письмо» в «Литературную газету», то есть откреститься от публикации за границей. «Неужели вы не понимаете, что вашу книгу используют враги»[553]. Чуковская ответила, что, хотя не знает, как книга оказалась на Западе, она рада этому: «По крайней мере не пропадет». А вместо того чтобы отрекаться от зарубежной публикации, она спросила, какие есть основания считать «Издательство имени Чехова» «врагами»[554].

Лидия Чуковская. Спуск под воду. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1972

Английский перевод «Спуска под воду» вышел в середине лета 1972 года, через четыре месяца после русского издания[555]. Переводчиком был указан некий «Питер М. Уэстон», но на самом деле перевод был выполнен Норманом:

Правда, я поостерегся тогда ставить собственное имя, и переводчик был скрыт под псевдонимом П. Уинстер. Мне приходилось быть осторожным, потому что я хотел еще не однажды побывать в Советском Союзе — и помнил, как в советском консульстве в Лондоне мне уже отказывали в визе…[556]

Принятые Норманом меры предосторожности оказались напрасны; визу в Россию на протяжении следующих двадцати лет ему не давали. Так или иначе, он устроил, чтобы Чуковская получила как русскоязычное, так и английское издание: «…но долгое время она не знала, что П. Уинстер — это я»[557]. Норман смог поехать в Москву и увидеться с Чуковской только в 1988 году, когда обе ее повести наконец вышли в России одной книгой[558].

Одним из первых критиков в эмиграции, отреагировавших на «Спуск под воду», был Михаил Коряков, колумнист «Нового русского слова», который, как водится, связал новую повесть Чуковской с «Реквиемом» Ахматовой, служившим с момента публикации в Мюнхене в 1963 году отправной точкой для анализа всех остальных произведений, написанных женщинами из Советского Союза о сталинской эпохе. Рукопись, над которой тайно работает в Литвиновке Нина Сергеевна, Коряков интерпретировал как ее — и Чуковской — «ответ» на тот же вопрос, что задала Ахматовой в ленинградской тюремной очереди «женщина с голубыми губами»: «А это вы можете описать?» Ахматова в «Реквиеме» ответила утвердительно. «Так же могла ответить и Лидия Чуковская, — рассказ о тюремной очереди входит в ее повесть, как вставная новелла»[559]. (К слову, именно эта «вставная новелла» больше всего понравилась Ахматовой в «Спуске под воду», когда она впервые прочла повесть в апреле 1958 года[560].) При этом, хваля загородные описания у Чуковской, напомнившие эмигрантскому критику его собственную поездку в Ясную Поляну, Коряков заявил, что ни один читатель не станет «пропускать страницы „про природу“» — «настолько эти страницы прекрасно написаны, настолько вотканы они во всю ткань повести, что кажется, будто это и есть повесть „про природу“»[561]. В эпиграфе к «Спуску под воду» Чуковская действительно цитирует Толстого: «Нравственность человека видна в его отношении к слову»[562]. Но вряд ли выбрать такой эпиграф ее побудил идиллический пейзаж Ясной Поляны. Что касается оригинального русского названия, «Спуск под воду» (в английском переводе Going Under, то есть просто «Спуск»), Корякову с другого берега Атлантики Россия виделась «большим океаном»: «…И мне почему‑то думается, что сколько бы мусора, грязи и гнили ни плавало на поверхности, есть все же какое-то таинственное свечение в глубине» — глубине, которой надеется достичь Нина Сергеевна, продолжая «спускаться»[563].

В том ли причина, что дебютное произведение принимают благосклоннее, или в том, что «Спуск под воду», пусть и написанный раньше, вышел за границей, когда свидетельства из СССР о сталинской эпохе уже не производили на Западе такой сенсации, как в 1960‑е годы, английский перевод второй повести Чуковской западные критики оценили не слишком высоко[564]. Общий вывод был таков: «Софья Петровна» (точнее, «Опустелый дом», как называлась повесть на английском) «лучше „Спуска под воду“, написанного от первого лица и читающегося не столько как повесть, сколько как глава автобиографии». Если «Опустелый дом» вышел «в прекрасном переводе Алин Верт», то «Спуск под воду» «переведен неуклюже, снабжен несколькими бесполезными примечаниями, да к тому же небрежно издан»[565]. Зато автор той же рецензии давал «полезные» разъяснения, называя Чуковскую «приемной дочерью» Корнея Чуковского, а ее текст — «близким по атмосфере и интонации к чеховскому»[566]. Один классик, Толстой (из рецензии Корякова), легко заменялся другим, Чеховым, — из западного пантеона русской литературы для полноты картины не хватает разве что Достоевского[567]. Мало кого интересовало, что оба текста Чуковской неразрывно связаны с советской реальностью, а не с русской классикой, не говоря уже о том, что вторая повесть написана ею как ответ на первую, если не как «сиквел».

Американский писатель Анатоль Броярд отозвался о «Спуске под воду» с полным пренебрежением, увидев в нем исключительно «вопрос литературной политики», «нудное, однообразное, любительское» произведение, «почти начисто лишенное идей»[568]. Признаваясь, что не читал первую книгу Чуковской, Броярд проговаривается и о том, что мало знаком с государственными кампаниями против писателей в СССР, иначе бы в своей рецензии не стал почти дословно повторять печально известный выпад против Пастернака в 1958 году («Я Пастернака не читал, но…»)[569].

Я не читал «Опустелый дом», — писал Броярд и продолжал: — Но эта книга не может быть хорошей. Если бы она была хороша, какой-то профессионализм был бы заметен и в ней [в «Спуске под воду»]. Перед нами пример литературной политики: повесть хвалят за «смысл», за «честность», за «смелость», как будто это художественные достоинства[570].

Броярд, которого по понятным причинам раздражало, что «если ты борешься за свободу, тебе все прощается», заявлял, что Чуковская пишет,

как будто ей промыли мозги и она совершенно не представляет себе развития современной литературы — она пишет, будто пытается реконструировать теорию романа на материале самых устаревших и сентиментальных английских образцов.

Отмечая, что писатели в России на протяжении всего советского периода были отделены от своих зарубежных коллег почти непроницаемой стеной, Броярд не так уж далек от истины, когда предполагает, что, «может быть, только такую западную литературу ей и позволено читать» и что «непреднамеренная бедность авторского стиля куда красноречивее, чем сказанное здесь о политических репрессиях». Но представления самого Броярда о советской литературе были не менее ограниченными. Конечно, из Бруклина и Гринвич-Виллидж, где он прокладывал свой литературный путь[571], трудно было разглядеть, что действие «Спуска под воду» происходит не «в подконтрольной России части Финляндии», а в Подмосковье, где Нина Сергеевна и другие советские писатели «бесплатно отдыхают в роскошных условиях, пользуясь отпуском, предоставленным им благодарным государством», и уж точно еще труднее было уразуметь, «почему этим писателям обеспечено такое лечение по высшему разряду, если им не гарантировано прочное положение»[572]. В отличие от Корякова и других русских критиков-эмигрантов, ценивших повесть Чуковской за «страницы „про природу“»[573], Броярд называет «общение» героини с природой «жалкой иллюзией», а «сводки погоды» — «единственным „техническим“ приемом в арсенале автора»[574].

Совершенно неверно истолковав «Спуск под воду», Броярд был прав в одном: при всем своем политическом подтексте это произведение о советской литературе и писателях. Его публикация за рубежом в 1972 году состоялась, когда тамиздат и русская литературная диаспора постепенно обновлялись под влиянием вновь прибывших эмигрантов из СССР, везущих с собой не только новые рукописи, но и более адекватные представления о советской истории, литературе и даже географии, нежели те, какими оперировало старшее поколение эмигрантов, покинувшее Россию в 1920‑е годы (первая волна) или во время войны (вторая волна). В отличие от Броярда, решившего, что действие «Спуска под воду» происходит «в подконтрольной России части Финляндии», или Корякова, которому на расстоянии его родная Россия казалась «большим океаном», Андрей Кленов (настоящее имя Арон Купершток), советско-еврейский поэт и романист, в 1973 году эмигрировавший в Израиль, а затем в Нью-Йорк, первым отождествил санаторий, изображенный в «Спуске под воду», с Малеевкой. Кленов, до эмиграции член Союза писателей, «часто бывал» в Малеевке, в частности, в феврале 1949 года:

Я приехал к завтраку и в столовой сразу увидел много хороших людей, в том числе Михаила Пришвина… Я сел на свободное место, огляделся и очень скоро понял, что в доме стряслась беда — настроение в столовой было явно подавленное. И я сразу, конечно, узнал, что ночью здесь арестовали одного из лучших еврейских поэтов Самуила Галкина, обаятельного человека и красивого при том[575].

Если Пришвин, один из завсегдатаев Малеевки старшего поколения, в «Спуске под воду» не появляется (за исключением «страниц про природу», возможно, навеянных его знаменитыми описаниями сельских пейзажей)[576], то Самуил Галкин (Шмуэль Халкин, 1897–1960) послужил прототипом еврейского поэта Векслера, одного из центральных персонажей повести: «За столиком у окна сидит еврейский поэт с орденами, за третьим столиком. Видали? Такой седоватый, плотный. Векслер. Он здесь воевал, немцев выбивал из Быкова», — объясняет Нине Сергеевне прозаик Николай Билибин во время прогулки по Литвиновке[577]. Позднее Нина Сергеевна просит Векслера почитать ей свои стихи на идише (языке, по ее словам, «всегда казавшемся [ей] безобразным»), затем пересказать их своими словами по-русски (русский язык, по признанию Векслера, он знает не очень хорошо) и, наконец, прочитать стихотворные переводы, которые, как надеется Векслер, вскоре будут опубликованы в «Новом мире» и «Знамени». Нина Сергеевна, сама переводчица, полагает, что переводы его стихов, предназначенные для госиздата, неадекватны оригиналу: «О, каким, оказывается, бывает некрасивым наш язык, как жестко напиханы в строки слова, как им не хочется стоять рядом! торчат в разные стороны!» На первый взгляд может показаться, что одно из стихотворений Векслера о войне —

о ночи командира, коммуниста, который наутро, чуть рассветет, должен послать в бой восемнадцатилетних, только что прибывших на фронт. Он знает, что где-то, на другом участке фронта, другой командир — такой же пожилой человек, коммунист, как и он сам, — в это же утро пошлет в бой его восемнадцатилетнего сына…[578] —

отсылает к сборнику военных стихов Галкина, изданному в 1945 году в Москве на идише[579]. Выпустило книгу издательство «Дер Эмес», названное в честь одноименной еврейской газеты, основанной в 1918 году под эгидой ЦК РКП(б). «Эмес» на идише означает «правда», то есть газета была тезкой главной советской газеты. В отличие от газеты «Дер Эмес», закрытой в 1939 году, издательство в качестве органа нерусскоязычного госиздата просуществовало вплоть до конца 1940‑х годов.

Однако в сборнике Галкина такого стихотворения нет. Стихи, которые пересказывает героиня Чуковской, принадлежат другому еврейскому поэту, Арону Кушнирову (1890–1949). Эти стихи под названием «Фотер-командир» («Отец-командир») были напечатаны в 1947 году в первом номере альманаха «Геймланд» («Родина»), редактором которого был Кушниров[580], и в том же году опубликованы в «Новом мире», где Чуковская и прочла их в русском переводе Рувима Морана[581]. Как и Векслер, рассказывающий Нине Сергеевне, что его единственный восемнадцатилетний сын погиб на фронте, Кушниров тоже потерял сына на войне. Но, в отличие от Галкина, арестованного в Малеевке 26 февраля 1949 года, Кушниров — единственный из состоявших в Еврейском антифашистском комитете (ЕАК, возглавляемом Соломоном Михоэлсом) поэтов, который уцелел во время послевоенных сталинских репрессий. Он умер в Москве в сентябре 1949 года, через полгода после ареста остальных поэтов ЕАК (большинство из них были расстреляны три года спустя, 12 августа 1952 года, в тюрьме на Лубянке)[582]. Таким образом, в повести Чуковской Векслер читает Нине Сергеевне стихи не Галкина, а Кушнирова, но исторический прототип самого Векслера — не Кушниров, а Галкин.

Нина Сергеевна, придя в ужас от русского перевода этих стихов, предназначенного для публикации в советском журнале, говорит о заведомой непереводимости поэзии, что выдает ее чувствительность, пусть даже чисто интуитивную, к штампам соцреализма, которые несомненно присутствуют в стихах Векслера, несмотря на то что написаны они не на русском. Между тем Галкина — но не Кушнирова — на русский язык переводила, среди прочих, Ахматова, ценившая его философскую лирику и самого поэта как человека. Возможно, поэтому одно из ранних стихотворений Ахматовой («Хорошо здесь: и шелест, и хруст…», 1922) всплывает — конечно, без упоминания автора — в размышлениях Нины Сергеевны о природе поэзии и перевода как антитеза бодрым стихам Векслера о войне, какими бы настоящими и искренними они ни были в оригинале, на идише, и в сознании поэта.

Ни на чем в такой степени, как на беспомощности перевода, не видно, — сетует Нина Сергеевна, — что стих создан не только и не столько из слов, мыслей, размеров и образов, а из погоды, нервности, из тишины, из разлуки… <…> Поэзия — это и есть, наверное, то таинственное, что остается непереводимым после самого тщательного, самого музыкального перевода[583].

Два четверостишия Ахматовой «об инее» процитированы как иллюстрация к тому, из чего «растет» истинная поэзия, вторя поэтическому кредо Ахматовой[584].

Все больше разочаровываясь в Векслере и его патриотических стихах, которые она не в состоянии оценить в оригинале, Нина Сергеевна вскоре начинает избегать его и раздражается на его непрошеные визиты, отвлекающие ее от «спуска под воду» — в свою запретную рукопись. При этом ее неудержимо влечет к другому постояльцу Литвиновки — писателю Билибину, недавно вернувшемуся из лагеря. Именно к пережитому им, а не Векслером, она хочет прикоснуться, чтобы узнать, что случилось с ее мужем десять лет назад, в годы Большого террора.

«Я иду слушать то, чего он при тебе не расскажет! — хотела я ответить. — Я иду слушать вести оттуда. Вести об Алеше с другой планеты. При чем тут ты?»[585]

Именно Билибин объясняет ей, что приговор ее мужу — «десять лет без права переписки» — на самом деле означал расстрел.

Прошлое смыкается для Нины Сергеевны с настоящим, когда к концу ее пребывания в Литвиновке и незадолго до того, как она завершает работу над своей рукописью о терроре, выясняется, что издательство «Эмес» закрыто, а его директор и редакторы — евреи — арестованы. Эти новости в Литвиновку привозит Петр Клоков, советский критик, чей приезд раздражает Нину Сергеевну: ей приходится слушать его антисемитские инсинуации, разглагольствования о литературе и пропаганду об «антинародной деятельности некоторых нерусских националистических групп»[586], а заодно и рассказ о том, как он двенадцатилетним мальчиком учился стрелять, привязывая кошку к дереву, «а то, когда она движется, то прыгнет, то побежит, трудно попасть»[587]. Услышав новости об «Эмес», Векслер, который «с редакцией тамошней… был близок», заболевает: «Он лежит; листочки стихов валяются повсюду, он в помятой пижаме, а френч с орденом как-то понуро, бесформенно повис на спинке стула». Навещая Векслера, Нина Сергеевна понимает, что он «старается благополучно осмыслить происходящее», и вспоминает, как «когда-то тоже старалась» «сделать [происходящее] понятным и даже приемлемым», когда десять лет назад арестовали ее мужа. Личный опыт помогает ей разглядеть суть инстинктивных попыток Векслера примириться с тем, что происходит. «Там, наверху, виднее. У них перспектива шире, — пытается он объяснить ей. — Со сталинской высоты виден весь мир…» Восхваляя «гениальность сталинского плана обороны Москвы»[588], Векслер, чей единственный сын погиб на фронте в восемнадцать лет, прячется за спасительным щитом своего стихотворения о войне, которое только недавно читал Нине Сергеевне (хотя Сталин в нем прямо и не назван). Быстрое и необратимое соскальзывание Векслера в самообман напоминает не только состояние самой Нины Сергеевны десятью годами раньше, но и — и даже в большей степени — иллюзии героини первой повести Чуковской, Софьи Петровны. На параллель между двумя произведениями, отделенными друг от друга десятью годами, указывает и то, что Софья Петровна работает в ленинградском издательстве, директор и редакторы которого арестованы и исчезают в 1930‑е годы за одну ночь, как и еврейская редакция «Эмес». Аресты в издательстве, где служит Софья Петровна, в свою очередь, отсылают к истории возглавляемой Самуилом Маршаком ленинградской редакции Детгиза (Лендетгиза), где Чуковская работала до 1937 года, когда в редакции прошли чистки, после чего ее просто ликвидировали. Среди арестованных в Лендетгизе был и второй муж Лидии Чуковской, физик Матвей Бронштейн, расстрелянный 18 февраля 1938 года. Подобно Нине Сергеевне, тайно работающей над текстом об эпохе Большого террора, Чуковская, помимо двух художественных произведений, позднее написала еще одну книгу, посвященную памяти мужа. Чуковская назвала ее «Прочерк», потому что именно прочерк стоял в графе «Причина смерти» на свидетельстве о смерти Бронштейна, которое ей удалось получить через восемнадцать лет, в 1957 году, когда она кончила работу над «Спуском под воду»[589].

Через два дня после того, как Литвиновку потрясают новости об «Эмес», среди ночи арестовывают и самого Векслера. Нина Сергеевна узнает об этом от Билибина утром за завтраком — почти как Кленов, узнавший, по его словам, об аресте Самуила Галкина утром, когда как раз к завтраку приехал в Малеевку. Хотя Кленов не упоминает дату ареста Галкина — 26 февраля 1949 года, — срок пребывания Нины Сергеевны в Литвиновке — двадцать шесть дней — тоже можно интерпретировать как отсылку к Галкину, историческому прототипу Векслера. Однако, в отличие от Векслера, чьи следы теряются, так как «Спуск под воду» вскоре подходит к концу, — и в отличие от поэтов из Еврейского антифашистского комитета, расстрелянных 12 августа 1952 года, — поэт, драматург и переводчик Самуил Галкин выжил и в 1955 году вернулся в Москву с новыми стихами, сочиненными в тюрьме и в лагере и вошедшими в несколько его прижизненных сборников, изданных в России и за рубежом на идише и в русском переводе[590].

За двадцать шесть дней в Литвиновке Нина Сергеевна делает двадцать две дневниковые записи и четыре дня подряд не записывает ничего[591]. На пятнадцатый день ее тайная рукопись наконец готова:

Кончила, кончила! Кончила свое писание! <…> Вот оно, написанное, переписанное, конченное лежит передо мной. Я перелистываю страницы, исправляю нумерацию. Я его вклею сюда в дневник. Легче прятать одну тетрадь, чем две[592].

Далее следуют десять страниц «воспоминаний» Нины Сергеевны, написанных от первого лица, о женщинах в годы Большого террора. В этом тексте, который Чуковская «публикует» от имени своей героини, делая его контрапунктом всего «Спуска под воду», Нина Сергеевна возвращается на десять лет назад, то есть оказывается рядом с Софьей Петровной и другими женщинами в бесконечных тюремных очередях в годы Большого террора. Но только теперь, десять лет спустя, она наконец способна облечь пережитое ими всеми в слова. В этом отношении Нина Сергеевна становится как бы суррогатной матерью Софьи Петровны, потерявшей сына и так и не понявшей, что происходит вокруг нее и с ней самой.

Стоит отметить еще одну поразительную перекличку между двумя повестями Чуковской: и в «Софье Петровне», и во вставной новелле Нины Сергеевны в «Спуске под воду» говорится о смерти — физической или аллегорической — ребенка, будь то младенец или взрослый. В заключительной сцене «Софьи Петровны» мать в последнем припадке безумия сжигает письмо сына из тюрьмы: она «бросила огонь на пол и растоптала ногой»[593]. На символическом (и стилистическом) уровне она совершает над рукописным текстом сына — единственной «рукописью», полученной от него с тех пор, как он исчез, — то же самое, что делают с его телом в тюрьме. Прежде чем сжечь письмо, Софья Петровна читает слова сына: «Мамочка, меня бил следователь Ершов и топтал ногами…»[594] Явно тавтологичные фразы — «топтал ногами» и «растоптала ногой» — не только перекликаются между собой, но делают обе сцены избыточными, свидетельствуя не просто об избиении или сожжении письма, а об убийстве и гибели. Более того, сжигая письмо сына из тюрьмы, Софья Петровна совершает именно то, чего Чуковская не могла совершить над рукописью «Софьи Петровны», когда физическое ее существование было вопросом жизни и смерти:

Держать ее в ящике письменного стола было рискованно. Однако и сжечь ее у меня не поднималась рука. Я смотрела на нее не столько как на повесть, сколько как на свидетельское показание, уничтожить которое было бы бесчестно[595].

В «Спуске под воду» Нина Сергеевна описывает молодую финку, мать четырехмесячной девочки, ранним утром вставшую в ту же тюремную очередь: «Я обратила внимание на то, что она как-то странно, на вытянутых прямых руках, держит перед собой девочку и, не мигая, упорно смотрит на высокую дверь»[596]. Выйдя из здания тюрьмы и вновь увидев финку во дворе, Нина Сергеевна узнает, что ребенок умер на руках у матери «еще тогда <…> Но я не хотел потерять очередь матерей, хотел получить правка. Я очень любил мой муж», — объясняет женщина с сильным акцентом[597]. В обоих текстах Чуковская ставит под вопрос не только биологические (и этические) нормы, сталкивая их с кошмарной реальностью Большого террора, но и языковые: когда обе матери «осиротели», потеряв своих детей, язык, не способный поспеть за действительностью, начинает распадаться, плодя тавтологию и избыточность, как в «Софье Петровне», или лишая финку контроля над неродным ей русским, как в «Спуске под воду».

Лишь через десять лет после этого утра Нина Сергеевна наконец понимает, что и ее, и Софью Петровну, и бесчисленное множество других женщин в тюремных очередях мучила, прежде всего, «непостижимость и неназываемость происходящего»:

Мне казалось, что голова у меня кружится и сердце медленно тяжелеет не от шестнадцати часов, проведенных на ногах, а от бесплодных усилий понять случившееся и дать ему имя[598].

Все еще не в состоянии дать имя случившемуся, Нина Сергеевна пытается нащупать его в процессе писания. «Спуск» в глубины памяти утомляет ее, она теряет чувство времени:

Сколько дней я уже не писала дневник? Три? Пять? Не помню. Не знаю и знать не хочу. Стараюсь не знать, которое сегодня число. Дни уже идут под гору: туда, к отъезду, к концу, и я не хочу считать их[599].

Забывая о настоящем, она способна возвращаться к прошлому и воскрешать его не только в собственной памяти и в одиночестве, но на бумаге и в надежде «найти братьев — не теперь, так в будущем»[600].

Не одна Нина Сергеевна в Литвиновке работает над рукописью о Большом терроре. Билибин тоже пишет текст о прошлом, который Нине Сергеевне не терпится прочесть. Но когда за два дня до отъезда в Москву она наконец читает рукопись Билибина, ее охватывает стыд и чувство предательства:

Я прочитала. <…>

Никогда не забуду ни единого слова.

Сначала я все узнавала и всему радовалась. <…> Ну, конечно, не мог же он для «Знамени» написать о лагере… Но зачем же тогда было брать те горы, тот лес, тех людей… <…>

Окончив, я долго сидела за столом, закрыв рукопись и разглядывая аккуратную папку. «Николай Билибин» написано было отчетливыми круглыми буквами. «Федосьина победа. Повесть».

Вот что он писал здесь — с семи утра. Вот зачем он приехал сюда, в тишину. Вот какой памятник воздвиг он своему другу. <…>

До сих пор мне случалось испытывать в жизни горе. Но стыд я испытала впервые[601].

У Билибина, как и у Векслера, есть исторический прототип. В эмигрантской критике его впервые назвал Григорий Свирский, недавно приехавший из Советского Союза. (Как и Кленов, Свирский был ветераном Второй мировой войны и членом Союза писателей, прежде чем в 1972 году эмигрировал в Израиль, а затем в Канаду.) Писатель, послуживший прообразом Билибина, — Василий Ажаев (1915–1968), автор знаменитого романа «Далеко от Москвы», который Свирский характеризует как «рекорд фальши в эпоху кровавых фальсификаций»[602]. С 1934 по 1937 год Ажаев отбывал срок в ГУЛАГе, но в его квазиавтобиографическом романе, как и в рукописи Билибина, опыт сталинских лагерей искажен до неузнаваемости. Менее лакированная версия романа была впервые напечатана в журнале «Дальний Восток», редактором которого Ажаев работал после освобождения[603]. Но в 1948 году роман был переработан для публикации в «Новом мире», возглавляемом тогда Константином Симоновым[604]. Собственно, именно Симонов и его сотрудники, по словам Свирского, внесли большинство правок в текст Ажаева от лица автора, причем таких, что изможденные узники, прокладывающие нефтепровод на Дальнем Востоке, превратились в свободных рабочих, а процесс строительства оказался пронизан энтузиазмом и радостью социалистического труда; тогдашний начальник дальневосточных лагерей, полковник Барабанов, эволюционировал в типичную для соцреализма отеческую фигуру по фамилии Батманов и т. д. В предисловии Симонов писал, что исключительно внутренняя потребность побудила Ажаева написать о заключенных «как о свободных людях, как о советских гражданах, которые в нечеловеческих условиях внесли свой собственный вклад в нашу победу над фашизмом»: «И сделал это вполне сознательно, желая своим романом поставить памятник их усилиям, их мужеству, их преданности родине»[605]. Именно такую литературу Чуковская устами Нины Сергеевны называет поруганием письменного слова, не только в толстовском смысле, который подсказан эпиграфом к «Спуску под воду», но и в оруэлловском[606].

В «Спуске под воду» конформистский роман Ажаева становится «Федосьиной победой», а вместо «Нового мира» фигурирует «Знамя». Как отмечает Анна Хартманн,

за написание книги, бьющей [по выражению Свирского] «рекорды фальши в эпоху кровавых фальсификаций», ответствен не только автор, но и литературная среда и общество в целом, чьи травмы обслуживал Ажаев, сам получивший такие же травмы[607].

Если с произведением Ажаева Чуковская, скорее всего, познакомилась еще до 1949 года, когда она начала писать «Спуск под воду», то подробности его литературного пути — а именно, что роман «Далеко от Москвы» был переписан Симоновым и редакторами «Нового мира», — тогда, вероятно, не были широко известны. Тем не менее в этом контексте «Спуск под воду» не просто художественное произведение, но вдобавок бескомпромиссное высказывание о советской литературе. «Спускаясь под воду», героиня еще и ныряет «в глубины внутреннего мира советского писателя, запуганного и развращенного режимом»[608], и, хотя прототипом Билибина послужил Ажаев, можно сказать, что это «собирательный образ всех сломленных писателей-горемык, предавших своих товарищей»[609], боящихся в конце 1940‑х получить второй срок[610].

Когда Билибин приходит за своей рукописью, Нина Сергеевна называет его «трусом», «лжесвидетелем», «лжецом»[611]. Но накануне отъезда из Литвиновки раскаивается, что так резко осудила ложь больного и немолодого уже человека.

«Простите меня! — хотелось мне сказать. — Я не имела права судить вас; я, на которую никогда не кидались собаки, я, которая никогда не видела деревянной бирки на ноге мертвеца… Простите меня! Вы не желаете обратно: туда, на лесоповал, в шахты. Второй раз! Ваша повесть — ваш бессильный щит, ваша ненадежная ограда… Простите меня! Один инфаркт у вас уже был — болезнь дорого стоит, вам нужен заработок. А чем еще, вы, инвалид, можете заработать? Только писанием. Писанием трафаретной лжи… Простите меня! Я не имела права требовать от вас правды, я-то здоровая — и то молчу. Меня по ночам не избивали в кабинете следователя. А когда вас били, я молчала. Какое же право я имею судить вас теперь? Простите мне мою окаянную жестокость, простите меня!»[612]

Но в этот момент Билибин уже «уходил» из ее жизни: «Медленно, неверно ступают ноги, шатко несут все его крупное тело: широкие плечи и большую голову…»[613]. Нина Сергеевна не позволила Билибину услышать ее терзания. Чуковская, со своей стороны, ни разу не упомянула имени Ажаева в своих текстах, так что в ее прозе он и его конформистский роман существуют лишь как художественный вымысел[614].

Чем глубже Нина Сергеевна «спускается» в глубины собственной памяти и прошлого всей страны, тем меньше шансов, что ее тайная рукопись — как, собственно говоря, и повесть Чуковской — вынырнет из этих глубин и увидит свет на родине.

Зачем же я погружаюсь? — спрашивает себя Нина Сергеевна с самого начала. — Ведь если моя добыча и превратится в рукопись — в бумагу и в чернила, — то в книгу она не превратится никогда. Во всяком случае, до моей смерти. Зачем же я спускаюсь?

Как это случалось в то время с запретными текстами, вытесненные из официальной литературной среды в подполье (или «под воду») на родине, они неизбежно всплывали на поверхность за рубежом, в тамиздате. В этом смысле уже само название повести Чуковской вызывает ассоциации с письмом в бутылке, отправленным неведомо куда и к каким берегам, равно как и в будущее, близкое или далекое. Отвечая на собственный вопрос, Нина Сергеевна рассматривает оба «направления» — в пространстве и во времени — как конечную цель ее рукописи: «Я хочу найти братьев — не теперь, так в будущем. <…> Пишу книгу, чтобы найти братьев — хотя бы там, в неизвестной дали»[615]. Если «будущее» означает время, когда прозу Чуковской наконец опубликуют в России, то «неизвестную даль» можно истолковать географически. «Братья», которых Нина Сергеевна искала, но не нашла в Литвиновке, нашлись на другом континенте, за океаном. Когда «Спуск под воду» вынырнул у их берегов, один из критиков, путая Чуковскую с ее вымышленной героиней, а вымысел с историей, заверил автора, что «ее погружения были не напрасны: что ее память стала книгой, пусть лишь за пределами родины, усилиями братьев, которых она искала»[616].

Но почему же «братьев», а не «сестер», если в рукописи Нины Сергеевны (которую она даже думала назвать «Дочка») речь идет о «теневом сообществе женщин в тюремных очередях»?[617] Изображая это «теневое сообщество», Нина Сергеевна стоит рядом со своими онемевшими и убитыми горем «сестрами», но в Литвиновке ее окружают писатели-мужчины, будь то русские или евреи, ветераны войны, как Векслер, или бывшие политзэки, как Билибин. Следовательно, речь здесь идет о нонконформизме не только литературном и политическом, но и гендерном[618]. Нина Сергеевна «единственная среди писателей в санатории открыто протестует против официальной лжи и высказывает независимые суждения», но ее роль тем не менее сводится к роли «слушательницы и искательницы скрытой „правды“», несомой и передаваемой ей мужчинами, среди которых она — отклонение от нормы[619].

Хотя «Спуск под воду», строго говоря, не относится к тюремным нарративам, вставная новелла, которую Нина Сергеевна втайне пишет и «публикует» в своем дневнике, вписывается в традицию литературы о ГУЛАГе как жанра, где привычные значения слов выворачиваются наизнанку (когда, например, сиротеют не дети, а матери). Как в антиутопии Оруэлла «1984», где новояз — единственный официальный «язык», такие понятия, как «истина» и «истинный смысл» исторического прошлого, раскрываемые перед Ниной Сергеевной ее коллегами-мужчинами, в конце концов как будто опрокидываются: стихи Векслера, точнее, их русские переводы, как и его пагубный самообман накануне ареста, переворачивают виденное им на фронтах Второй мировой; чаемая правда о лагерях в рукописи Билибина оказывается ложью, полной противоположностью тому, что надеялась услышать Нина Сергеевна; официальный приговор ее мужу — «десять лет без права переписки» — лишь эвфемизм для смертного приговора. В гендерном отношении «братья», которых она так жаждет найти в результате своих «спусков», могут означать и «сестер», женщин, разделивших с Ниной Сергеевной и самой Чуковской пережитое в годы Большого террора.

«Спуск под воду» написан «вдовой, пишущей о вдове, пищущей о своей утрате»[620]. Но это еще и литературное произведение о литературе, объявленной, как сказал бы Оруэлл, «нелитературой» в родной стране. Поэтому, помимо знаменитой оруэлловской антиутопии, сюжет которой разворачивается в 1984‑м, в то время как сам роман написан в 1949 году, то есть тогда же, когда Нина Сергеевна едет в Литвиновку, повесть Чуковской наводит на мысль и о другом британском писателе, чье классическое и словно бы аполитичное произведение XIX века, одинаково любимое детьми и взрослыми по всему миру, рассказывает о приключениях героини — правда, гораздо более юной, чем Нина Сергеевна, — проваливающейся, как известно, сквозь землю — в кроличью нору:

А не пролечу ли я всю землю насквозь? Вот будет смешно! Вылезаю — а люди вниз головой! Как их там зовут?.. Антипатии, кажется… <…> Придется мне у них спросить, как называется их страна[621].

Викторианская фантазия Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес» (Alice’s Adventures in Wonderland; черновой заголовок — Alice’s Adventures Under Ground, то есть «Приключения Алисы под землей», чтобы не сказать «в андеграунде»), построенная на абсурдистской игре с языком и переворачивании общепринятых понятий, поразительным образом преображает «спуск» Нины Сергеевны в историю первых публикаций прозы Чуковской в «стране чудес» тамиздата, где вынырнули и отвергнутая на родине «Софья Петровна», и «Спуск под воду», который Чуковская даже не пыталась издать. «Способности», которые обретает Алиса благодаря чудесному прыжку вниз и символическому полету сквозь землю, сродни необыкновенному превращению рукописей Чуковской в книги, изданные за рубежом. Бросив вызов физическим законам гравитации, именно там, в волшебном подземелье, Алиса обнаруживает «братство» антропоморфных существ, чьи общественные устои и представления о справедливости она оспаривает и опрокидывает, — и все же они интереснее ей, чем «наземная» реальность:

Под конец своих приключений в Стране чудес Алиса все больше смелеет во время суда, на котором решается, кто же украл крендели Червонной Королевы. <…> Когда Алиса просыпается, хаос оборачивается порядком дня, и мы понимаем, что правосудие в Стране чудес уже не будет прежним[622].

Приключения Алисы оказываются всего лишь сном: взбунтовавшись, устроив хаос и обретя саму себя в Стране чудес, она просыпается на коленях у сестры, там же, откуда началось ее путешествие, и как раз вовремя, чтобы успеть домой к чаю. «Софья Петровна» и «Спуск под воду» возвращаются из «страны чудес» на родину в разгар перестройки — как раз к наступлению новой исторической эпохи, когда тамиздат отойдет в прошлое.

Глава 4

«Колымские рассказы» Варлама Шаламова

ГУЛАГ в поисках жанра

История первых публикаций «Колымских рассказов» Варлама Шаламова в тамиздате начинается через несколько месяцев после суда над Синявским и Даниэлем 10–14 февраля 1966 года в Москве: рукопись Шаламова тайком вывезли из страны и на протяжении следующих десяти лет публиковали, рассказ за рассказом, в «Новом журнале», выходившем ежеквартально в Нью-Йорке, — после публикации «Софьи Петровны» в двух предшествующих выпусках того же журнала. В этой главе с опорой на архивные документы реконструируется маршрут первой рукописи «Колымских рассказов» из Москвы в Нью-Йорк и анализируется восприятие прозы Шаламова за границей, в особенности на фоне «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына, после сенсационной публикации которого в госиздате в 1962 году большинству других текстов на лагерную тему, в том числе «Колымским рассказам», было отказано в публикации на родине. В отличие от повести Солженицына метод описания лагерной жизни в «новой прозе» Шаламова, которую автор определял как «прозу, выстраданную как документ»[623], долгое время оставался непостижимым для русских эмигрантов старшего поколения, недостаточно знакомых с советским языком и не прошедших через лагерный опыт, наложивший заметный отпечаток на этот язык и советскую культуру в целом. В этой главе на материале «Колымских рассказов» переосмысляется традиционное деление русской литературы позднесоветского периода на официальную и подпольную: тамиздат в этой модели оказывается общим знаменателем.

Десятилетняя история первых публикаций Шаламова в тамиздате — с 1966 года, когда рукопись «Колымских рассказов» пересекла границу, и до 1978 года, когда они вышли в Лондоне отдельной книгой[624], — включает в себя конец оттепели, рождение диссидентского движения и расцвет политического самиздата в России. На Западе публикация «Колымских рассказов» в «Новом журнале» пришлась на рубеж, разделяющий два разных поколения писателей, критиков и издателей русской эмиграции, обнажив стилистические и идеологические противоречия между ними, усугубляемые кардинальными различиями языковой и социокультурной среды, в которой каждое из этих поколений сформировалось. К тому же именно тогда идеологическая повестка советского литературного истеблишмента, с одной стороны, и транснациональной сети тамиздата, с другой, вступила, пожалуй, в особенно острую фазу конфронтации, напоминающую порой зеркальную симметрию, что не могло не отразиться и на истории издания и восприятия «Колымских рассказов» Шаламова на родине и за рубежом.

После возвращения с Колымы на «большую землю» в России Шаламова знали как второстепенного поэта, но не как прозаика; при жизни ему удалось опубликовать в госиздате пять стихотворных сборников и только один рассказ[625]. За границей дело обстояло ровным счетом наоборот. Стихи Шаламова большей частью оставляли издателей равнодушными (отчасти потому, что их печатали в России), зато «Колымские рассказы» — пожалуй, наиболее беспощадное свидетельство о сталинских лагерях, когда-либо преданное бумаге, — стали сенсацией, правда не литературной. Намеренно «несовершенное» шаламовское письмо, свидетельствующее о распаде языка и те́ла заключенных на Колыме, принимали за недостаточное владение стилем, так что для публикации в тамиздате «Колымские рассказы» даже редактировали, чтобы текст отвечал ожиданиям читателей в эмиграции. Что еще важнее, вне зависимости от литературной географии, сама невозможность перевести лагерный опыт в его предельных проявлениях на какой бы то ни было, даже родной, язык долгое время мешала восприятию «Колымских рассказов» как на родине, так и за рубежом, пока наконец не стало ясно, что тщетность подобных попыток — единственный доступный способ писать о Колыме.

«Колымские рассказы» в «Новом журнале» (1966–1976)

Впервые «Колымские рассказы» были напечатаны в «Новом журнале», который основали в 1942 году в Нью-Йорке Марк Алданов и Михаил Цетлин как своего рода трансатлантическое продолжение легендарного издания русской эмиграции — «Современных записок», выходивших в Париже до войны. С 1966 года главным редактором «Нового журнала» был Роман Гуль, прозаик и мемуарист, представитель первой волны русской эмиграции, в 1950 году перебравшийся из Франции в Нью-Йорк. Именно при Гуле «Новый журнал» вступил в «третий период» своей истории: «Этот период начался с так называемой оттепели, когда внезапно до нас стали доходить отдельные голоса писателей и читателей из Советского Союза»[626]. Среди этих голосов был и голос Шаламова — его «Колымские рассказы». В декабре 1966 года первые четыре рассказа появились на страницах «Нового журнала» с примечанием редактора:

Рукопись этих рассказов мы получили с оказией из СССР. Автор их В. Т. Шаламов, поэт и прозаик, проведший в концентрационных лагерях около 20 лет. Мы печатаем «Колымские рассказы» без согласия и ведома автора. В этом мы приносим В. Т. Шаламову наши извинения. Но мы считаем нашей общественной обязанностью опубликовать «Колымские рассказы», как человеческий документ исключительной ценности[627].

Хотя зарубежные издатели не первый год предваряли тамиздатовские публикации стандартным уведомлением, что текст печатается «без ведома и согласия автора», в 1966 году, после суда над Синявским и Даниэлем, объявить о непричастности автора к выходу его книг за границей было особенно важно. Но рассказать, как именно рукопись «Колымских рассказов» пересекла границу и очутилась в Нью-Йорке, тогда, разумеется, было невозможно. Много лет спустя, уже после смерти Шаламова, Гуль вспоминал:

Самым большим подарком для «Нового журнала» была объемистая рукопись Варлама Шаламова — «Колымские рассказы». Произошло это так. Один известный американский профессор-славист как-то позвонил мне по телефону и сказал, что был в Москве и привез большую рукопись для «Нового журнала». Я поблагодарил, и на другой день профессор привез мне на квартиру рукопись «Колымских рассказов». Это была очень большая рукопись, страниц в шестьсот. Передавая ее, профессор сказал, что автор лично виделся с ним и просил взять его рукопись для опубликования в «Новом журнале». Профессор спросил автора: «А вы не боитесь ее опубликования на Западе?» — На что Шаламов ответил: «Мы устали бояться…» Так в «Новом журнале» началось печатание «Колымских рассказов» Варлама Шаламова из номера в номер. Мы печатали Шаламова больше десяти лет и были первыми, кто открыл Западу этого замечательного писателя, взявшего своей темой страшный и бесчеловечный ад Колымы. Когда рассказы Шаламова были почти все напечатаны в «Новом журнале», я передал право на их издание отдельной книгой приехавшему ко мне покойному Стипульковскому, руководителю издательства «Оверсиз Пабликейшенс» в Лондоне, где они и вышли книгой[628].

Начиная с 1966 года «Новый журнал» действительно более или менее регулярно публиковал Шаламова в течение десяти лет, хотя уже на следующий год некоторые его рассказы появились в других эмигрантских журналах[629]. Верно и то, что «Колымские рассказы» впервые вышли в Лондоне отдельной книгой в 1978 году, через два года после того, как Гуль перестал печатать их в «Новом журнале». Выпустило книгу издательство Overseas Publications Interchange (OPI), основанное в 1964 году Анджеем Стипульковским под эгидой Polonia Book Fund. Однако редактор сборника Михаил Геллер оговорил, что составил его «со всей возможной — в отсутствие автора — точностью, по рукописи, распространявшейся в самиздате», то есть не по той рукописи, по которой Гуль издавал «Колымские рассказы» в Нью-Йорке[630]. Наконец, в общей сложности сорок девять рассказов, напечатанных в «Новом журнале» за десять лет, едва ли исчерпывали «большую рукопись, страниц в шестьсот», упомянутую Гулем и содержавшую более ста текстов из четырех шаламовских циклов[631].

Профессор-славист, передавший рукопись Шаламова Гулю, — Кларенс Браун из Принстонского университета, с начала 1960‑х годов специалист по Осипу Мандельштаму. Вместе с двумя другими американскими издателями Глебом Струве и Борисом Филипповым в эти годы Браун работал над первым изданием собрания сочинений Мандельштама[632]. Браун несколько раз приезжал в Россию по академическому обмену и часто бывал у вдовы поэта Надежды Мандельштам, где встречал Шаламова «по три или четыре раза в неделю»: «…на кухне у Надежды Яковлевны он был почти таким же частым гостем, как я»[633]. По всей видимости, Шаламов передал Брауну рукопись «Колымских рассказов» не позднее 24 мая 1966 года, когда, согласно московским дневникам Брауна, они виделись в последний раз[634]. По словам Ирины Сиротинской, литературной душеприказчицы Шаламова, это была первая и единственная попытка переправить рукопись «Колымских рассказов» за границу, санкционированная самим автором[635]. Установить, какими именно словами при встрече у Надежды Мандельштам обменялись Шаламов и Браун, мы уже не можем, но к 1966 году «Колымские рассказы» уже оформились в отдельные циклы, поэтому маловероятно, чтобы Шаламов хотел увидеть свои рассказы напечатанными за рубежом по отдельности, разрозненно. «Он ждал, — поясняла Сиротинская, — что это издадут отдельным томом, что это будет какой-то удар, резонанс».

Из Москвы в США рукопись, вероятно, отправили дипломатической почтой, а в Принстон она попала не позднее 12 сентября 1966 года, когда Браун сообщил Гулю:

Я недавно вернулся из Советского Союза, как Вы, возможно, знаете, но, как Вы точно не знаете, я также привез с собой рукопись, которая может иметь взрывное значение. Мне бы хотелось показать ее Вам. <…> я думаю, Вам был бы интересен русский текст[636].

Если считать, что Шаламов не просил Брауна передать рукопись «Колымских рассказов» непосредственно в «Новый журнал» (или любое другое периодическое издание на Западе), а надеялся, что она выйдет книгой, почему же ее не предложили другим издателям? Понятно, что после суда над Синявским и Даниэлем уже нельзя было предложить «Колымские рассказы», например, Филиппову: его имя и издательство, «Международное литературное содружество», в СССР было предано анафеме за публикации Терца и Аржака (то есть Синявского и Даниэля)[637]. В 1966 году выбор и в самом деле был невелик. Возглавляемое Максом Хейвордом «Издательство имени Чехова» в Нью-Йорке, «Ардис» Карла и Эллендеи Проффер в Энн-Арборе, «Фонд имени Герцена», основанный Карелом ван хет Реве, Питером Реддуэем и Яном Виллемом Бецемером в Амстердаме, равно как и другие тамиздатовские предприятия нового поколения, появились лишь через несколько лет. И все-таки почему «взрывной», по выражению Брауна, эффект «Колымских рассказов» был отсрочен?

Одна из причин заключалась в том, что за рубежом имя Шаламова было почти неизвестно и мало о чем говорило Гулю, позднее признавшемуся, что к 1966 году он только «читал его стихи, но особого моего внимания они не привлекли»[638]. Тем не менее известие о рукописи «Колымских рассказов» не могло не заинтересовать Гуля, и 15 сентября 1966 года он ответил Брауну:

Конечно, я ОЧЕНЬ хочу опубликовать этот материал в «Новом журнале». Как раз сейчас я начал сдавать материал для кн[иги] 85 (декабрьской). <…> Я готов с Вами встретиться — когда хотите, как Вам удобно[639].

По-видимому, они встретились в следующие две недели. 29 сентября 1966 года Гуль известил Брауна, что возвращает ему рукопись, указал, какие из рассказов Шаламова планирует опубликовать первыми, и высказал свое мнение о книге в целом:

…заказным пакетом отправляю Вам манускрипт «Колымских рассказов». Я прочел еще не все. В ближайшем (декабрьском) номере Н[ового] Ж[урнала] я дам несколько рассказов: Посылка, Кант, Сухим пайком, Сентенция и м[ожет] б[ыть] Шери-бренди [sic!], хоть в нем много несделанного, но он явно написан о смерти Мандельштама. Есть вещи совсем плохие, как напр[имер] «Зеленый прокурор». Есть вещи, требующие литературной обработки, как напр[имер] «Крест» (это мог бы быть оч[ень] хороший рассказ, но плохо написан). Одним словом, большое Вам спасибо, что Вы дали мне ознакомиться с этой рукописью. <…> Дело в том, что они оч[ень] однообразны и оч[ень] тяжелы по темам. Тем не менее считаю рукопись ценной. Из нее надо бы было сделать не очень большую книгу — стр[аниц] в 150–200 (большую ни один читатель не осилит)[640].

Невысокое мнение Гуля, в частности, о «Шерри-бренди» связано не только с его не слишком лестной оценкой прозы Шаламова в целом, но и с нелюбовью к стихам Мандельштама. Более чем за год до того Гуль сетовал Брауну, на тот момент ведущему на Западе мандельштамоведу:

[Я] конечно, — объективно — очень ценю Музу Мандельштама, также как и Ходасевича. Но не могу сказать, чтоб я эту Музу очень любил, это не «моя» Муза. <…> За поэзией Мандельштама я не чувствую — ПЕРСОНЫ, поэта-человека, личности. Его стихи (и многие прекрасные стихи!) как бы созданы никем[641].

Этот отзыв помогает понять, почему в первую подборку из «Колымских рассказов» в «Новом журнале» не вошел рассказ «Шерри-бренди» о смерти Мандельштама в пересыльном лагере под Владивостоком. Подборка открывалась другим рассказом из мандельштамовского цикла Шаламова — «Сентенцией», написанной позднее и посвященной вдове поэта. В ответ на письмо Гуля от 29 сентября 1966 года Браун предупреждал, что «Шерри-бренди» не следует воспринимать как документальное свидетельство о гибели Мандельштама, при всей значимости такого свидетельства в то время, когда даже вдова не знала точную дату, место и причину его смерти: «„Шерри-бренди“ [ — ] воображаемое повествование о смерти Осипа Мандельштама, как мне объяснил сам автор. Надеюсь, — добавлял Браун, — что Вы как-нибудь отметите это в редакторском комментарии — что это художественная проза»[642]. Но когда «Шерри-бренди» наконец вышел в «Новом журнале» два года спустя, в 1968 году (№ 90), его сократили и отредактировали так, что читался он именно как документальное свидетельство о последних днях поэта. Гуль, занятый скорее фактографическими аспектами текста, нежели эстетическими, снабдил рассказ эпиграфом из стихотворения Мандельштама, объясняющим заглавие, но отсутствующим в рукописи Шаламова: «Я скажу тебе с последней прямотой: / Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой!»[643] При этом ключевые фрагменты о природе поэзии и вдохновения, которая, согласно Шаламову, открылась Мандельштаму лишь на пороге смерти, из текста исчезли. Пропало и последнее предложение, где смерть поэта предстает как аллегория его посмертного наследия: «Стало быть, он умер раньше даты своей смерти — немаловажная деталь для будущих его биографов»[644].

Среди эмигрантских критиков своего поколения Гуль был не единственным, кому не понравился «Шерри-бренди». Даже после «усовершенствований», внесенных Гулем в текст рассказа при публикации в «Новом журнале», «Шерри-бренди» возмутил Юрия Терапиано, обвинившего Шаламова в легкомысленном отношении к смерти Мандельштама:

Мне кажется, особенно сейчас, когда о том, что было с О. Мандельштамом в пересыльном лагере, известно лишь понаслышке, не следовало бы превращать его смерть в сюжет литературного произведения[645].

«„Шерри-бренди“, — сетовал Терапиано, — нас несколько неприятно задевает». А мысли умирающего поэта о том, что он писал «плохую прозу» и «у него не было учеников», побудили Терапиано задаться вопросом:

На каком основании В. Шаламов заставляет Мандельштама так отзываться о своей прозе и считает, что Мандельштам не оказал влияния ни на кого из современных поэтов?

Терапиано, как и Гуль, воспринимал «Шерри-бренди» лишь как источник информации о лагерном быте, подчеркивая: «…Главное в них для нас была их [„Колымских рассказов“] подлинность, хотя и по форме Шаламов талантливый рассказчик». Не зная, что после правки Гуля рассказы, прочитанные им в «Новом журнале», уже не вполне принадлежали Шаламову, Терапиано называл «талантливым рассказчиком» не столько автора, сколько редактора рецензируемого журнала.

Мандельштамовский цикл Шаламова (отступление)

Хотя в «Новом журнале» они и вышли в обратном порядке, «Шерри-бренди» (1958) и «Сентенция» (1965) составляют цикл, причем не только потому, что первый рассказ посвящен поэту, а второй — его вдове[646]. Оба текста начинаются с описания физического состояния главных героев, — между жизнью и смертью. Но если апатия, в которую погружается поэт в «Шерри-бренди», приводит к физической смерти, то злость, испытываемая рассказчиком в «Сентенции», оказывается для него отправной точкой движения в обратную сторону. Можно даже сказать, что умирающий поэт из первого текста и рассказчик из второго, по сути, один и тот же «персонаж», переживающий один и тот же цикл состояний, но в обратном порядке. Разные стадии этого цикла в обоих рассказах обозначены лингвистически.

Несмотря на клиническую точность и претензию на биографическую достоверность, «Шерри-бренди» — не столько о физической смерти, сколько о бессмертии: умирающий поэт

верил в бессмертие, в настоящее человеческое бессмертие. Часто думал, что просто нет никаких биологических причин, почему бы человеку не жить вечно… <…> Или до тех пор, пока не устанет. А он вовсе не устал жить. Даже сейчас, в этом пересыльном бараке, «транзитке»…[647]

Бессмертие, таким образом, предстает как пороговое состояние, соответственно маркированное самой грамматикой первого предложения: «Поэт умирал» (в противоположность, например, фразе «Все умерли…», открывающей другой рассказ Шаламова, «Надгробное слово», где реальные люди, действительно погибшие на Колыме, названы своими настоящими именами)[648]. Иначе говоря, «Шерри-бренди» сфокусировано скорее на процессе умирания, чем на самой смерти, которая в финале рассказа «отсрочена», словно отвечая грамматическому напряжению — глаголу в несовершенном виде — в первом предложении:

К вечеру он [поэт] умер. Но списали его на два дня позднее, — изобретательным соседям его удавалось при раздаче хлеба двое суток получать хлеб на мертвеца; мертвец поднимал руку, как кукла-марионетка. Стало быть, он умер раньше даты своей смерти — немаловажная деталь для будущих его биографов[649].

Шаламов рассказывает о жизни Мандельштама как поэта, но продлевает ее за пределы последней минуты его жизни как человека. Последние дни поэта изображены как совокупный итог его жизни, а физическая вибрация между жизнью и смертью воплощает в себе сущность поэтического вдохновения. Как и пересыльный барак, где умер поэт, вдохновение в «Шерри-бренди» локализовано:

Она [транзитка] была преддверием ужаса, но сама ужасом не была. Напротив, здесь жил дух свободы, и это чувствовалось всеми. Впереди был лагерь, позади — тюрьма. Это был «мир в дороге», и поэт понимал это[650].

Мысли поэта становятся такими же «простыми», как его истощенное тело, позволяя увидеть смерть крупным планом — как медицинское явление, а не как объект поэтического описания:

Было прекрасно, что торопиться не надо, что думать можно медленно. И он не спеша думал о великом однообразии предсмертных движений, о том, что поняли и описали врачи раньше, чем художники и поэты.

Продолжая думать об искусстве как форме бессмертия, умирающий поэт вспоминает строки из стихотворения Федора Тютчева «Цицерон» (1829): «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые»[651]. Так как в центре «Шерри-бренди» — распад языка перед лицом смерти, отсылка к Тютчеву приобретает особое значение, вызывая в памяти другое его стихотворение, «Silentium!» (1830), с его знаменитым «Мысль изреченная есть ложь», — вдохновившее Мандельштама на стихотворение с таким же названием через восемьдесят лет после Тютчева. В «Silentium» (1910) Мандельштам, обращаясь к той же проблеме невыразимости мира в слове, определяет божественный, доязыковой исток поэзии как «первоначальную немо́ту», словно провозглашая, что в начале было не Слово, а безмолвие: «Да обретут мои уста / Первоначальную немоту, / Как кристаллическую ноту, / Что от рождения чиста»[652]. В «Шерри-бренди» Шаламова Мандельштам обретает «первоначальную немо́ту», принесшую ему поэтическое бессмертие, лишь в последний день своей жизни. Даруя поэту божественное безмолвие, смерть возвращает его к первоначальному, дословесному состоянию, которое априори истинное и более адекватное окружающему миру, включая Колыму. Таким образом, смерть в «Шерри-бренди» переосмысляется как надъязыковой опыт — не утрата голоса, а, наоборот, обретение поэтом истинного голоса поэзии, голоса, в акте речи неизбежно расщепленного[653].

Вековой мотив невыразимого восходит к традиции апофатического богословия, но теодицея языка, предложенная Шаламовым в мандельштамовском цикле, кардинально отличается не только от этой богословской традиции, но и от ее преломления в поэзии русского романтизма, в частности в «Невыразимом» Василия Жуковского (1819), где утверждается, что человеческий язык не в силах выразить божественную природу[654]. Именно поэтому Шаламов сосредоточен на последних днях Мандельштама и его физической смерти в большей мере, чем на всей прежней жизни поэта, когда вербальный язык был ему еще доступен: «Вся его прошлая жизнь была литературой, книгой, сказкой, сном, и только настоящий день был подлинной жизнью»[655]. Шаламов, который отвергал литературные приукрашивания и объявил «новую прозу» единственным адекватным способом писать о Колыме, придерживается акмеистического принципа ясности и, через Мандельштама, переносит его в другой экзистенциальный контекст, где человеческий язык бессилен передать бесчеловечный опыт ГУЛАГа, в том числе того пересыльного лагеря, где погиб Мандельштам и где годом раньше по пути на Колыму побывал и сам Шаламов[656]. О смерти Мандельштама на Второй речке Шаламов услышал в 1944 году от врача Нины Савоевой, рассказавшей ему то, что она услышала во Владивостоке, пока ждала парохода на Колыму, куда отправлялась работать как вольнонаемная. В рассказе Савоевой упоминалось, что соседи Мандельштама по бараку еще два дня после его смерти получали на него паек, и Шаламов включил эту деталь в «Шерри-бренди»[657].

В отличие от Теодора Адорно, считавшего, что «писать стихи после Освенцима — варварство»[658], в «Сентенции», втором рассказе из мандельштамовского цикла, Шаламов вновь провозглашает триумф языка над смертью. Отталкиваясь от повествования в третьем лице в «Шерри-бренди», «Сентенция» написана от первого лица, но начинается сюжет этого рассказа как раз там, где «Шерри-бренди» заканчивается: «Люди возникали из небытия — один за другим»[659]. «Сентенция» как бы оправдывает веру Мандельштама в бессмертие, воскрешая поэтическое слово после физической смерти поэта в более раннем рассказе цикла[660]. Если в «Шерри-бренди» речь шла исключительно о пограничном состоянии между жизнью и смертью, за которым следовала лишь «первоначальная немо́та», в «Сентенции» представлен целый спектр чувств и эмоций, с исследованием их иерархии и динамики. В этой иерархии злоба — «последнее из человеческих чувств», остающееся с рассказчиком, когда все прочие чувства его покинули:

Что оставалось со мной до конца? Злоба. И храня эту злобу, я рассчитывал умереть. Но смерть, такая близкая совсем недавно, стала понемногу отодвигаться. Не жизнью была смерть замещена, а полусознанием, существованием, которому нет формул и которое не может называться жизнью[661].

Достигнув почти того же состояния, что и умирающий поэт в «Шерри-бренди», рассказчик в «Сентенции» движется в противоположном направлении — не навстречу смерти, а от нее. Каждый шаг на этом пути к телесному и духовному возрождению сопровождается особым чувством: за злобой приходит равнодушие, за равнодушием — способность осознавать окружающее и сокращение потребности во сне, затем — внезапное осознание собственного тела, после — бесстрашие, за которым снова следует страх, потом зависть, жалость, сострадание, сначала к животным и лишь затем к людям. Единственное чувство, не вернувшееся к рассказчику, — любовь. Но последнее чувство, которое возвращается, — радость произнесенного слова, то самое чувство, что оставило поэта в «Шерри-бренди».

Чтобы показать, как одна стадия сменяет другую, Шаламов разрушает привычные законы смыслообразования и лингвистические нормы, подвергая сомнению взаимосвязь между словами и явлениями, предметами или качествами, которые эти слова обозначают. В «Сентенции» воду считают пригодной для питья не потому, что она кипяченая, а потому, что горячая: «Колыма научила всех нас различать питьевую воду только по температуре. Горячая, холодная, а не кипяченая и сырая»[662]. Рассказчик много лет не видел ни книг, ни газет и обходился лишь парой десятков слов, достаточных для удовлетворения базовых коммуникативных потребностей:

Язык мой, приисковый грубый язык, был беден, как бедны были чувства, еще живущие около костей. <…> Я был счастлив, что не должен искать какие-то другие слова. Существуют ли эти другие слова, я не знал[663].

Долгий период немоты, когда язык в сознании заключенного почти окончательно атрофировался, внезапно прерывается:

…В моем мозгу, вот тут — я это ясно помню — под правой теменной костью — родилось слово, вовсе непригодное для тайги, слово, которого и сам я не понял, не только мои товарищи. Я прокричал это слово, встав на нары, обращаясь к небу, к бесконечности:

— Сентенция! Сентенция!

И захохотал.

— Сентенция! — орал я прямо в северное небо, в двойную зарю, орал, еще не понимая значения этого родившегося во мне слова. А если это слово возвратилось, обретено вновь тем лучше, — тем лучше! Великая радость переполняла все мое существо[664].

Как ребенок, который учится говорить, рассказчик выкрикивает иностранное слово «сентенция» и верит в него, как можно верить только в чистый звук или музыку, в сущности лишенную семантических связей с материальным миром. Ценность этого вновь открытого звука настолько абсолютна, что его, как кажется, можно применить к любому объекту или явлению природного мира, окружающего рассказчика: «Сентенция. Пусть так переименуют речку, на которой стоял наш поселок, наша командировка „Рио-рита“. Чем это лучше „Сентенции“?» В следующие дни к рассказчику возвращается все больше «новых» слов, причем «каждое возникало внезапно и отдельно… возвращалось поодиночке, без конвоя других знакомых слов, и возникало раньше на языке, а потом — в мозгу»[665]. В конце концов рассказчик осознает как лексическое значение слова «сентенция», вернувшегося первым, так и его этимологию:

Сентенция — что-то римское, твердое, латинское было в этом слове. <…> Сентенция — римское слово. Неделю я не понимал, что значит слово «сентенция». Я шептал это слово, выкрикивал, пугал и смешил этим словом соседей. Я требовал у мира, у неба разгадки, объяснения, перевода. А через неделю понял — и содрогнулся от страха и радости. Страха — потому что пугался возвращения в тот мир, куда мне не было возврата. Радости — потому что видел, что жизнь возвращается ко мне помимо моей собственной воли[666].

Почему же из всех «вовсе непригодных для тайги слов», иностранных или русских, Шаламов выбирает именно латинскую «сентенцию», чтобы показать постепенное возвращение рассказчика из мира мертвых? Первая причина связана с двойным значением этого слова в русском языке: 1) высказанная вслух мысль или суждение; 2) судебный приговор. Как отметил Валерий Есипов, во втором значении, сейчас устаревшем, слово активно употреблялось в России XIX — начала XX века, так что Шаламову, в 1920‑е годы учившемуся в Москве на юридическом факультете, оно, несомненно, было знакомо.

Герой-рассказчик, — поясняет Есипов, — не может поначалу вспомнить значение этого слова, он лишь «через неделю понял — и содрогнулся от страха и радости». Это свидетельствует, что он вспомнил оба значения этого слова <…> Одно из них вызвало понятный страх, другое — столь же понятную радость…[667]

Вторая причина, побудившая Шаламова сделать «сентенцию» ключевым для рассказа словом и вынести ее в заглавие, связана с Мандельштамом. Латинское слово «сентенция» принадлежит тому же «мертвому» языку, в нем столько же слогов и начинается оно с той же буквы, что и «Silentium» — название написанного в 1910 году стихотворения Мандельштама о божественном безмолвии, определяемом как «первоначальная немо́та» и понимаемом как неотъемлемая черта загробного мира. Поэтому лингвистически и этимологически «Сентенция» Шаламова восходит к стихотворению Мандельштама и служит «продолжением» жизни и биографии поэта. Смерть поэта, умершего на два дня «раньше даты своей смерти» в «Шерри-бренди», оставляет рассказчику «Сентенции» время вспомнить слово, которое он не столько позабыл, сколько уже не мог артикулировать. «Шерри-бренди» заканчивается физической смертью поэта, то есть его переходом в мир без слов, где перестают существовать языковые барьеры и где язык освобожден от условных связей с материальным миром. Но и у «Сентенции» схожий «невербальный» финал:

А потом настал день, когда <…> Из Магадана приехал начальник. День был ясный, горячий, сухой. На огромном лиственничном пне, что у входа в палатку, стоял патефон. Патефон играл, преодолевая шипенье иглы, играл какую-то симфоническую музыку.

<…> Шеллачная пластинка кружилась и шипела, кружился сам пень, заведенный на все свои триста кругов, как тугая пружина, закрученная на целых триста лет…[668]

Получается, что возвращение чувства речи в «Сентенции» было только репетицией. По-настоящему рассказчик воскресает, лишь когда слышит музыку — тот первичный «оригинал», по отношению к которому вся поэзия — лишь несовершенный «перевод», как писал Мандельштам в финале Silentium: «Останься пеной, Афродита, / И, слово, в музыку вернись»[669]. Но когда «Сентенция», вошедшая в первую подборку из четырех рассказов, напечатанных за рубежом, вышла в «Новом журнале», последнее предложение, служащее своего рода кодой всей композиции, было вычеркнуто из текста — как и в случае «Шерри-бренди». В результате рассказ утратил масштаб «трехсот лет» и превратился в описание обыденного эпизода из лагерной жизни. Кроме того, лишенная последнего предложения, история рассказчика заканчивалась описанием приехавшего из Магадана начальника: «…Выражение лица у него было такое, как будто он сам написал эту музыку для нас, для нашей глухой таежной командировки»[670]. Между тем именно последнее предложение «Сентенции», по мысли Елены Михайлик, «перемещает рассказчика за пределы лагерного контекста, во внешний мир, где существуют музыка, история, метафора и звукопись»; без этого невозможен сам рассказ, потому что «только здесь, на этой границе» невыразимый опыт Колымы наконец соединяется с языком, необходимым, чтобы рассказать о пережитом. До этого момента «рассказчик не может быть повествователем — слишком ограничен его словарный запас»[671]. В лагере этот язык только зарождается, его еще не существует. Отбросив концовки обоих рассказов, Гуль словно сократил на два дня посмертную биографию поэта в «Шерри-бренди» и отказал рассказчику «Сентенции» в возвращении к миру живых.

«Колымские рассказы» в «Новом журнале» (продолжение)

После того как 8 октября 1966 года Гуль вернул Брауну рукопись «Колымских рассказов»[672], упоминание о Шаламове исчезло из их переписки на пять лет — до 23 января 1971 года, когда Браун сообщил редактору «Нового журнала» о выходе новой антологии Russia’s Other Writers («Другие писатели России»), куда вошли два рассказа Шаламова в переводе Мартина Дьюхирста на английский язык[673].

Редактор этой антологии, — писал Браун, — имеет в своем распоряжении все колымские рассказы (и кажется еще какие-то рассказы Шаламова) и собирается в ближайшем будущем издать все в английском переводе. В. Т. Шаламов очень настаивает на том, что его рассказы должны выходить в правильном порядке. Scammell, английский переводчик, знает, в каком порядке они должны выходить[674].

В распоряжении Майкла Скаммелла, редактора антологии (но не переводчика), была еще одна рукопись «Колымских рассказов», недавно обнаруженная в его домашнем архиве. Согласно Майклу Брюеру, эту рукопись в 1968 году увезла в Прагу Ирина Каневская-Хенкина[675], вспоминавшая, как она пришла к Шаламову в Москве и забрала с собой в Прагу — где жила с мужем до советского вторжения в Чехословакию — «большой убогий советский фибровый чемодан, туго набитый рукописями». Из Праги Каневская позвонила в Париж «русскому другу», который прислал за чемоданом студента.

Но дальше произошло нечто, мне и по сей день не совсем понятное. Вместо того чтобы издать рассказы книгой, их переправили в США и начали печатать по капле в русском журнале, тем самым задержав для читателя настоящее знакомство с Шаламовым на несколько — больше десяти! — лет[676].

Таким образом, у Гуля была не одна, а две рукописи «Колымских рассказов»: одну он получил в 1966 году от Брауна, вторую — вероятно, через Каневскую — через два года или позднее. Действительно, в письме к Струве от 7 декабря 1970 года Гуль признавался: «В свое время я двумя путями получил две разные рукописи»[677]. Готовя рассказы Шаламова к публикации в «Новом журнале», Гуль редактировал обе рукописи, о чем написал 24 февраля 1969 года Ежи Гедройцу, редактору польского эмигрантского «Литературного института» в Париже, который хотел издать «Колымские рассказы» отдельной книгой по-польски.

У меня две разных рукописи и обе на тяжелейших зероксах… Но это не препятствие в конце концов. А препятствие вот в чем. Помещенные в «Н[овом] Ж[урнале]» рассказы Шаламова — отредактированы мной и иногда довольно сильно. БЕЗ редакции его рассказы помещать нельзя, это будет плохо. И переводить их прямо с рукописи — будет нехорошо. Как тут быть — я не знаю[678].

Хотя Гуль готов был безвозмездно выслать Гедройцу рассказы Шаламова, тот в конце концов отказался:

Очень сожалею, что рукопись Шаламова требует серьезных поправок, а ксерокопия столь низкого качества. По этим причинам я, к сожалению, вынужден отказаться от плана опубликовать произведения Шаламова по-польски, по крайней мере, на данный момент. Возможно, я вернусь к этому проекту в будущем[679].

На польском «Колымские рассказы» тогда так и не вышли, и, хотя в «Новом журнале» их печатали еще семь лет, переписка Гедройца с Гулем на этом тоже оборвалась. Что касается Гуля и Брауна, то их переписка прекратилась 23 января 1971 года, когда Браун наконец поставил вопрос о необходимости печатать «Колымские рассказы» в правильном порядке.

Что же мешало Гулю опубликовать «Колымские рассказы» в той последовательности, в какой они шли в полученных им рукописях, и почему через пять лет, когда до него недвусмысленно донесли волю Шаламова, Гуль решил не считаться с ней и продолжал печатать «Колымские рассказы» как серию разрозненных документальных очерков из лагерной жизни без общего сюжета и сквозной композиции? В соответствии с авторским замыслом все более поздние издания «Колымских рассказов», включая первое книжное, вышедшее в 1978 году в Лондоне, открывались короткой зарисовкой «По снегу». В ее, на первый взгляд, безыскусном сюжете отражена композиция не только первого цикла, но и всего творчества Шаламова и, шире, лагерной прозы как жанра: каждый из заключенных, шагающих колонной по глубокому снегу, только тогда оставляет в нем след, когда не ступает ровно в следы впереди идущего.

Если идти по пути первого след в след, будет заметная, но едва проходимая узкая тропка, стежка, а не дорога, — ямы, по которым пробираться труднее, чем по целине. Первому тяжелее всех, и когда он выбивается из сил, вперед выходит другой из той же головной пятерки. Из идущих по следу каждый, даже самый маленький, самый слабый, должен ступить на кусочек снежной целины, а не в чужой след. А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели[680].

По наблюдению Леоны Токер, последняя фраза превращает обыденную сцену из лагерной жизни в аллегорию — «снег превращается в чистую страницу»[681]. Соответственно, между авторами, выжившими в лагерях, существует литературная преемственность, и каждому из их текстов суждено оставить след в представлениях читателя о лагерном мире, если только эти тексты добавляют нечто новое к уже сказанному. В более широком смысле всю традицию русской тюремной и лагерной литературы можно представить как нескончаемую колонну заключенных, протаптывающих дорогу в снегу. Каждый автор в этой литературной процессии неизбежно выступает и в роли читателя — он читает своих предшественников, узнает о временах и местах, которые не видел своими глазами, в которых сам не бывал. На более конкретном уровне «По снегу» отражает внутреннюю композицию «Колымских рассказов», где, как подчеркнул Шаламов в своем программном эссе «О прозе» (1965), «все рассказы стоят на своем месте»[682]. Почему понадобилось десять лет, чтобы творческий замысел Шаламова был услышан, и что должно было произойти за эти годы в России и за границей, чтобы «Колымские рассказы» впервые издали и прочитали как книгу?

Письмо Шаламова в «Литературную газету» (1972)

Публикация «Колымских рассказов» за рубежом неотделима от истории с «Доктором Живаго», вынужденного отказа Пастернака от Нобелевской премии и его «известных покаянных писем» в советские газеты, которых, по мнению Шаламова, Пастернаку «не надо было писать»[683]. Почти через десять лет после выхода «Доктора Живаго» в Италии Шаламов упомянул Пастернака в анонимном «Письме старому другу», написанном после суда над Синявским и Даниэлем, который «всколыхнул весь мир гораздо глубже, шире, больнее, ответственнее, чем во время пресловутого дела Пастернака». Согласно Шаламову, «тот элемент духовного террора, который был в истории с Пастернаком (чуть было не сказал: в процессе Пастернака), здесь перерос в террор физический»[684]. В 1966 году Шаламов, разумеется, еще не подозревал, что «и ему суждено испытать судьбу свергнутого живого Будды»[685], как заметила позднее Сиротинская.

15 февраля 1972 года Шаламов написал свое злополучное письмо в редакцию «Литературной газеты», начинавшееся словами:

Мне стало известно, что издающийся в Западной Германии антисоветский журнальчик на русском языке «Посев», а также антисоветский эмигрантский «Новый журнал» в Нью-Йорке решили воспользоваться моим честным именем советского писателя и советского гражданина и публикуют в своих клеветнических изданиях мои «Колымские рассказы»[686].

Шаламов утверждал, что «никогда не вступал в сотрудничество с <…> зарубежными изданиями, ведущими постыдную антисоветскую деятельность», никогда не давал им никаких рукописей и не собирается делать этого впредь. «Подлый способ публикации, применяемый редакцией этих зловонных журнальчиков — по рассказу-два в номере, — имеет целью создать у читателя впечатление, что я — их постоянный сотрудник». Не упоминая неавторизованные переводы «Колымских рассказов» на иностранные языки, на тот момент уже вышедшие отдельными сборниками в Германии, Южной Африке и Франции[687], Шаламов резко высказался в адрес издаваемого во Франкфурте эмигрантского журнала «Посев», который напечатал в 1967 году всего два его рассказа, но, в отличие от «Нового журнала», был известен своей связью с Народно-трудовым союзом российских солидаристов — эмигрантским объединением, обладавшим в глазах советской власти в высшей степени одиозной репутацией. «Ни один уважающий себя советский писатель не уронит своего достоинства, не запятнает чести публикацией в этом зловонном антисоветском листке своих произведений»[688]. Протестуя против того, чтобы его изображали антисоветским писателем и внутренним эмигрантом, Шаламов завершил письмо фразой, которая дорого обошлась ему как в России, так и за рубежом: «Проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью…»[689]

Письмо появилось в «Литературной газете» вскоре после того, как Георгий Марков, первый секретарь Союза советских писателей, сделал Шаламову недвусмысленное предложение: его четвертый стихотворный сборник «Московские облака» выйдет в России без проволочек, если автор публично отречется от нелегальных публикаций своих рассказов в тамиздате[690]. Шаламов, раздосадованный тем, как обращались с его текстами за границей, и к тому времени разочаровавшийся в диссидентском движении на родине[691], хотел, чтобы его читали в России, пусть даже лишь как поэта. Гладков, видевшийся с Шаламовым через пять дней после публикации письма, заметил: «…У него заблокировали книгу стихов в „Сов[етском] пис[ателе]“ и цикл стихов в „Лит[ературной] газете“», — однако Шаламов «ни о чем не жалеет и настроен задорно… хочет вступать в Союз». Гладков объяснял это «полной оторванностью [Шаламова] от литер[атурной] среды… полной изоляцией, усугублявшейся его глухотой и болезнями, бедностью и пр.»[692].

Вопреки высказывавшимся ранее предположениям, что это письмо — подделка или что Шаламова вынудили его подписать[693], нет оснований сомневаться в его подлинности. В записи, сделанной в том же месяце, но для себя, а не для огласки, Шаламов объяснил:

Смешно думать, что от меня можно добиться какой-то подписи. <…> Заявление мое, его язык, стиль принадлежат мне самому. <…> Если бы речь шла о газете «Таймс», я бы нашел особый язык, а для «Посева» не существует другого языка, как брань. <…> Всё — в границах языка[694].

Как убедительно показала Токер, именно язык шаламовского письма не позволяет трактовать его лишь как капитуляцию перед властью. В частности, эпитет «зловонные», неоднократно повторенный Шаламовым применительно к эмигрантским журналам, должен был вызвать в памяти у посвященных читателей типичную инвектику 1920‑х годов, периода бурных политических дебатов между правящей фракцией и левой оппозицией, к которой Шаламов принадлежал и которую помнил не понаслышке.

Читателям Шаламова, — поясняет Токер, — слово должно было резать глаз как чужеродное <…> чтобы отвлечь внимание от истинного предназначения письма — протащить в официальную советскую печать первое и последнее упоминание о «Колымских рассказах» — вместе с их точным названием. Таким образом подлинной целевой аудитории письма сообщается о том, что такой сборник существует: читателей побуждают к мыслям о том, где его достать. Прекрасно понимая, что скрывается за топонимом «Колыма», прочитавшие письмо зададутся вопросом: «„Колымские рассказы?“ Где же?»[695]

Ссылаясь на рассказ Шаламова «Кусок мяса», герой которого симулирует острый аппендицит и жертвует собственной плотью, чтобы его не отправили в один из самых страшных лагерей, где выжить почти невозможно, Токер сравнивает эпитет «зловонные» с «„куском мяса“, брошенным тем, кто стоит на пути этого письма (редакторам газет, цензорам), чтобы отвлечь их внимание от его реальной задачи»[696]. Такая стратегия была распространена среди советских диссидентов и интеллигентов, «желающих познакомить общественность с какой-нибудь „неприемлемой“ теорией», — для этого надо было «разгромить враждебную доктрину, при этом подробно обрисовав ее суть»[697]. Само собой, письмо Шаламова в «Литературную газету» обусловлено и тем, что, как только его произведения начали распространяться в самиздате и попали за рубеж, он утратил контроль над их судьбой. Это, как полагает Токер, ощущалось Шаламовым особенно остро и не могло не ассоциироваться с «невозможностью заключенных распоряжаться собственной судьбой»[698]. Но в 1972 году публичное «покаяние» Шаламова не могло не шокировать читателей как в России, так и за рубежом. Подтекст письма был заслонен буквальными значениями слов, и ни та ни другая аудитория не разглядела в нем стилистически закодированного сообщения. Особенное негодование вызвала последняя фраза, в которой усматривали не только отречение Шаламова от собственных текстов, но и предательство по отношению к миллионам жертв Колымы.

Через месяц после публикации письма в «Литературной газете» эмигрантская газета в Париже поместила анонимную заметку, написанную недавно уехавшим из СССР автором и озаглавленную «Упразднение Колымы?». Редактором газеты в те годы была княжна Зинаида Шаховская, поэтесса и мемуаристка, представительница первой волны эмиграции, написавшая в предисловии:

Два предложения невольно приходят на ум: или Шаламов действительно «ссучился» или он всегда был «их» — «стукачем». Можно предположить и третье — его заставили написать. Но и эта версия не к чести автора «Колымских рассказов»…[699]

Анонимный автор статьи был знаком с текстами Шаламова по самиздату до эмиграции. Он упомянул диссидента Андрея Амальрика, все еще отбывавшего срок на Колыме, несмотря на утверждение Шаламова, что «проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью», и задался вопросом, что значит «ссучиться», обращаясь к Шаламову напрямую: «Варлам Тихонович, с каждого разный спрос. Как старому лагернику можно и Вам сказать: „Вы ссучились!“» На советском уголовном жаргоне «ссучиться» означает отступить от «кодекса чести» (профессиональных воров) и вступить в сделку с лагерным или тюремным начальством и властью в целом. Но если у Шаламова, как показала Токер, эпитет «зловонные» — скрытая отсылка к политической риторике 1920‑х годов, то Шаховская, эмигрировавшая в 1920‑м, и анонимный автор, знакомый с советским тюремным жаргоном не понаслышке, прямо употребили глагол «ссучиться» против Шаламова, отнеся эпитет «зловонные» к «замшелому лексикону ждановщины»[700].

В мартовском номере «Нового журнала» за 1972 год рассказы Шаламова были напечатаны как обычно, но помимо стандартного предуведомления о том, что рассказ «Заговор юристов» публикуется «без ведома и согласия автора», текст сопровождали размышления Гуля о «покаянном» письме Шаламова в «Литературную газету». В отличие от Шаховской Гуль отказывался верить, что письмо написано Шаламовым. Оно, по мнению Гуля, было написано «кагебистским языком и стилем „Лит. газеты“, а не языком и стилем В. Шаламова»:

«Литературной Газете» же мы даем совет, вместо того, чтобы сочинять и печатать «протесты» — печатать лучше «Колымские рассказы» В. Шаламова и другие самиздатовские произведения. Тогда, естественно мы печатать (т. е. перепечатывать) их не будем[701].

Веря в моральные принципы Шаламова, Гуль тоже воспринял письмо буквально. Ни Гуль, ни Шаховская, уехавшие из России после революции, не могли уловить языковых и политических нюансов этого письма, хотя оно на некоторое время и охладило их отношения. В ответ на выпад Шаховской против Шаламова Гуль написал в другой эмигрантской газете, что двадцать лет на Колыме не то же самое, что двадцать лет в Пасси, в Париже, и что публикация анонимной заметки с руганью в адрес Шаламова не делает чести Шаховской как редактору и не свидетельствует о понимании эмигрантами тяжелого положения писателей в России[702]. Вслед за Гулем в защиту Шаламова в частном письме выступил и Глеб Струве:

Советские покаяния, конечно, вещь очень печальная, но принимать их всегда на веру и придавать им слишком большое значение не следует. <…> Замалчивать «покаянные» письма и статьи не следует, но и торопиться делать выводы из них тоже не следует[703].

Советские нападки на тамиздат и на него самого в частности не были неожиданностью для Струве по меньшей мере с конца 1950‑х годов, но в 1972 году письмо Шаламова в «Литературную газету» было прочитано им в контексте статьи советского критика Александра Дымшица, напечатанной в «Литературной России» всего двумя неделями ранее, где Струве среди прочих эмигрантов был назван «антисоветским клеветником»:

Пусть антисоветские клеветники уберут свои грязные руки от творчества писателей, чьи пути были нелегкими, но чьи лучшие создания по праву наследования принадлежат нам, а не господам Глебу и Никите Струве, Борису Филиппову, Иваску и прочим деятелям «советологической» антинауки[704].

Хотя «Колымские рассказы» не упомянуты в статье Дымшица, она характеризует ту политическую атмосферу, в которой писалось и читалось письмо Шаламова как в России, так и за рубежом. В том же году еще четыре советских автора — Булат Окуджава, Анатолий Гладилин и братья Стругацкие — опубликовали похожие заявления в «Литературной газете», протестуя против публикаций, авторизованных или нет, своих произведений на Западе[705].

Такое же негодование письмо Шаламова, в особенности его последняя фраза, вызвало в диссидентских кругах в России. Петр Якир, сын известного военачальника, расстрелянного в 1937 году, сам бывший политзаключенный и автор воспоминаний «Детство в тюрьме», которые в том же 1972‑м вышли за границей[706], обратился к Шаламову с письмом, озаглавленным «Честному советскому писателю Варламу Шаламову» и датированным 29 февраля 1972 года. Якир справедливо заметил, что письмо Шаламова в «Литературную газету» — его «единственное <…> прозаическое произведение, опубликованное в нашей стране»[707]. Хотя «Колымские рассказы» и не напечатаны, писал Якир, они знакомы «десяткам тысяч» читателей самиздата в России:

Мы… всегда будем высоко ценить совершенное Вами, относиться к Вам с глубочайшим уважением и благодарностью. Неправедное, жалкое и бездарное письмо, опубликованное за Вашей подписью в «Литературной газете», ничего не изменит в нашем отношении к Вам. <…> Да неужели Вы могли подумать, что мы, Ваши читатели, поверим, будто Вы — замечательный художник позволите себе на трех маленьких столбцах письма трижды назвать себя «честным советским писателем и гражданином», шесть раз употребить термин «антисоветский», по нескольку раз термины «грязные», «клеветнические», «зловонные», «подлые» по отношению к зарубежным журналам публикующие Ваши «Колымские рассказы» [sic!]…[708]

Однако Якир сокрушался, что к благодарности и уважению читателей с этих пор будет примешиваться жалость к Шаламову: «Как жалко, что человека, создавшего „Колымские рассказы“ <…> сломило время, а вернее, безвременье». Единственный «упрек» Якира Шаламову относился к последней фразе его письма в «Литературную газету»:

Зачем подписали Вы такое утверждение: «Проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью…». Вы в этом действительно уверены, глубокоуважаемый Варлам Тихонович? <…> Подумайте! Разве можно так, одним росчерком пера разделаться, списать в расход, считать несуществующими тех, кто томится сейчас там, где некогда томились Вы и многие другие? Среди нынешних мучеников наверняка есть немало читателей Ваших «Колымских рассказов», которых эти рассказы вдохновили на благородную и самоотверженную борьбу со злом[709].

В том же году в сноске к «Архипелагу ГУЛАГ» Солженицын заявил, что Шаламов «умер»: «Отречение было напечатано в траурной рамке, и так мы поняли все, что — умер Шаламов»[710]. Текст сноски был написан в 1972 году, за два года до высылки Солженицына из России, и какое бы неодобрение ни вызвал у него поступок Шаламова, трудно поверить, что писатель, так хорошо знакомый с советской цензурой, издательской практикой и литературной политикой, как Солженицын, мог всерьез принять особенности полиграфии за известие о смерти собрата по перу (и по ГУЛАГу). Скорее, дело было в литературном соперничестве между Солженицыным и Шаламовым. В 1974 году, когда вышел второй том «Архипелага ГУЛАГ» с упомянутым примечанием, а Солженицын оказался в изгнании, Шаламов написал:

…Я охотно принимаю Вашу похоронную шутку насчет моей смерти. С важным чувством и с гордостью считаю себя первой жертвой холодной войны, павшей от Вашей руки. <…> Я действительно умер для Вас и Ваших друзей, но не тогда, когда «Литгазета» опубликовала мое письмо, а гораздо раньше — в сентябре 1966 г.

В своем неотправленном письме Шаламов напоминал Солженицыну о том, что разделило их задолго до этого скандала. Их отношения и попытки сотрудничать в работе над лагерной темой были обречены не только потому, что Шаламов надеялся «сказать свое слово в русской прозе», но прежде всего потому, что он не принимал художественного метода Солженицына[711].

Шаламов, Солженицын и конец романа

Хотя в письме в «Литературную газету» Шаламов сделал вид, что до 1972 года не знал о публикации «Колымских рассказов» в тамиздате, на самом деле ему было известно, что его рассказы печатают за рубежом, по меньшей мере с 1967 года[712]. Был он знаком и с первой рецензией на «Колымские рассказы» в эмигрантской прессе, а в сентябре 1967 года даже выразил через посредника благодарность ее автору Георгию Адамовичу[713]. Рецензия Адамовича посвящена главным образом третьему стихотворному сборнику Шаламова «Дорога и судьба», вышедшему в том же году в Москве, но начиналась она с разговора о «Колымских рассказах», семь из которых к тому времени уже появились в «Новом журнале».

Едва ли кто-нибудь из читавших «Колымские рассказы» Варлама Шаламова <…> в состоянии их забыть. На мой взгляд, они страшнее и ужаснее, чем прогремевший на весь свет «Один день Ивана Денисовича», и появись эти короткие наброски не в эмигрантском, а в советском издании, они вызвали бы, вероятно, не меньше шума и толков. <…> Каторга в этих рассказах не только сделала, но и окончательно доделала свое дело — чего нет в повести Солженицына[714].

Семи рассказов, которые на тот момент мог прочесть Адамович, едва ли было достаточно для более подробного сопоставления прозы Шаламова и Солженицына. Тем не менее Адамович был первым, если не единственным, критиком своего поколения, кто воспринял «Колымские рассказы» не в тени «Ивана Денисовича», а как отдельное, принципиально иное по форме свидетельство о сталинских лагерях. Остальные русские эмигранты первой волны, включая Гуля, видели воплощение нонконформистской русской литературы и оплот антисоветского движения именно в Солженицыне, а не в Шаламове.

В 1963 году, вскоре после прорыва «Ивана Денисовича» в советскую печать, Гуль заявил, что значимость этой публикации в России, где повесть служила цели Хрущева — разоблачению культа личности, и на Западе, где читатели «уже несколько десятилетий» знают «правду о принудительном рабском труде и о концлагерях», неравнозначна. Как источник информации о лагерях повесть Солженицына, по словам Гуля, даже «чрезвычайное запоздание» и ценна она «не столько с точки зрения политической, сколько в смысле литературном»[715]. «Колымские рассказы» Шаламова, наоборот, с 1966 года интересовали Гуля своей информативной ценностью. Действительно, в первой подборке «Колымских рассказов» в «Новом журнале» (№ 85) все четыре рассказа написаны от первого лица в простом прошедшем времени (в отличие от «Шерри-бренди», где все определяется грамматическим напряжением первой фразы «Поэт умирал» вместо простого повествовательного «умер»). Все четыре текста содержат развернутые описания колымского пейзажа, которые для Шаламова были важны функционально, но Гуля интересовали, скорее, этнографически[716]. Рассказ Шаламова «Кант» мог быть даже прочитан как мини-версия солженицынской повести, где изображен «день, ничем не омраченный, почти счастливый»[717] из жизни рядового зэка: подобно Ивану Денисовичу, который радуется, что его перевели из общего лагеря в «особый» (для политических), герой Шаламова, едва не погибший на золотых приисках, чувствует облегчение, когда его посылают на более легкую работу. Но если «Иван Денисович» оканчивается «почти» хеппи-эндом, то герой Шаламова наутро снова попадет на общие работы.

Если сравнить мнение Гуля о прозе Шаламова в 1966 году с внутренней рецензией советского критика Анатолия Дремова на «Колымские рассказы», тремя годами ранее формально послужившей причиной отказа «Нового мира» публиковать рукопись, то нетрудно заметить, что доводы эмигрантского издателя и Дремова зеркально противоположны. И в том, и в другом отклике на «Колымские рассказы» проглядывает образ солженицынского положительного героя, крестьянина и фронтовика Ивана Денисовича Шухова, через который утверждается «стойкость человека, который и в трагических, бесчеловечных условиях лагерной жизни не теряет качеств человека, собственного достоинства и даже интереса к труду»[718]. Советский критик не так уж ошибался, говоря:

«Колымские рассказы» как бы полемизируют с повестью Солженицына. То, что было у него положительного, здесь демонстративно «опровергается». <…> Если Солженицын пытается показать, что как бы то ни было, но человек может и не превратиться в животное, то Шаламов как раз и акцентирует на том, как от голода, холода, побоев, унижений, страха люди превращаются в зверей[719].

Поэтому публикация сборника «Колымских рассказов» в Советском Союзе «была бы ошибочной»:

Этот сборник не может принести читателям пользы, так как натуралистическая правдоподобность факта, которая в нем, несомненно, содержится, не равнозначна истинной, большой жизненной и художественной правде, которую читатель ждет от каждого художественного произведения[720].

Дремов считал, что «Колымские рассказы» написаны «квалифицированным, опытным литератором», а потому их стиль и композиция в правке не нуждаются; изъяны обнаруживаются в их содержании и пафосе[721]. Гуль же, напротив, полагал, что «Колымские рассказы» слишком «однообразны и очень тяжелы по темам», что многие тексты Шаламова написаны плохо и требуют доработки, хотя и ценны по содержанию[722]. Диаметрально противоположные точки зрения на один и тот же текст помогают понять, почему «взрывной» эффект, которого Браун ожидал от публикации «Колымских рассказов», мог иметь место лишь много позже: в России — по идеологическим причинам, за рубежом — по стилистическим. Именно «новая проза» Шаламова, где традиции русского формализма и литературы факта конца 1920‑х годов наслаивались на восемнадцатилетний лагерный опыт автора, помешала Гулю и большинству эмигрантских критиков его поколения, не заставших развития нового языка и культуры советской эпохи, оценить «Колымские рассказы». Хотя и Шаламов, и Солженицын в своей лагерной прозе выходили далеко за пределы документального жанра, их творческие стратегии были принципиально разными.

В первом письме Солженицыну, написанном в ноябре 1962 года — в ночь после того, как он впервые прочел «Ивана Денисовича», — Шаламов признавал, что в повести «все совершенно, все целесообразно» и что ее большое достоинство — «глубоко и очень тонко показанная крестьянская психология Шухова».

Это — лагерь с точки зрения лагерного «работяги» <…> Это — не «доплывающий» интеллигент, а испытанный великой пробой крестьянин, выдержавший эту пробу и рассказывающий теперь с юмором о прошлом[723].

Однако через два года Шаламов задал Солженицыну вопрос, словно опровергающий восхищение изображением крестьянской психологии Шухова. В письме Солженицыну от 15 ноября 1964 года Шаламов не упомянул «Ивана Денисовича», но спросил:

Кто же истинный герой? Я считаю, что долг каждого честного читателя — героизация именно интеллигенции гуманитарной, которая всегда и везде, при всякой смене правительств принимает на себя самый тяжелый удар. Это происходило не только в самих лагерях, но во всей человеческой истории[724].

Не мог ли Шаламов проводить параллель между уступками Солженицына госиздату, в том числе выбором положительного героя-крестьянина, говорящего от лица всех жертв ГУЛАГа, и персонажем из собственного рассказа 1954 года «Заклинатель змей», который, пытаясь оправдать свое согласие «тискать ро́маны» ворам в лагере, воображает себя их «просветителем»?

Он познакомит их с настоящей литературой. Он будет просветителем. Он разбудит в них интерес к художественному слову, он и здесь, на дне жизни, будет выполнять свое дело, свой долг. По старой привычке Платонов не хотел себе сказать, что просто он будет накормлен, будет получать лишний супчик не за вынос параши, а за другую, более благородную работу[725].

Соответственно, не мог ли Солженицын тоже попасть под соблазн стать «заклинателем змей» для литературных функционеров, решавших, «жить» его повести на страницах советского журнала или нет? Конечно, ставки шаламовского персонажа и Солженицына в «Новом мире» несопоставимы: согласившись «тискать ро́маны», Платонов в «Заклинателе змей» спасает только свою жизнь, и то ненадолго, тогда как Солженицын, уступив официальным требованиям, «спас» для советских читателей саму лагерную тему. Эта разница была очевидна Шаламову, когда в своем первом письме Солженицыну он высоко оценил не только литературные качества «Ивана Денисовича» («Вам удалось найти исключительно сильную форму»), но его общественное значение[726]:

Повесть эта для внимательного читателя — откровение в каждой ее фразе. Это первое, конечно, в нашей литературе <…> слово о том, о чем все говорят, но еще никто ничего не написал. <…> Вся Ваша повесть — это та долгожданная правда, без которой не может литература наша двигаться вперед[727].

Кроме выбора крестьянина на роль главного героя, Шаламов не мог принять жанр и метод, выбранные Солженицыным. Согласно принципам «новой прозы», сформулированным Шаламовым в середине 1960‑х годов, необходимо, чтобы писатель в своем свидетельстве о лагерях не отступал от первого варианта текста с его, пусть даже случайными, обмолвками. В отличие от «Ивана Денисовича» «Колымские рассказы» — о «судьбе мучеников, не бывших, не умевших и не ставших героями» (в том числе героями литературными)[728]. В противовес кольцевой композиции повести Солженицына персонажи «Колымских рассказов» обычно следуют «по прямой», из пункта А в пункт Б без особой надежды на возвращение (как в зарисовке «По снегу», задающей направление их движению). Что касается автора «новой прозы», он «не наблюдатель, не зритель, а участник драмы жизни» — «Плутон, поднявшийся из ада, а не Орфей, спускавшийся в ад»[729]. Понятно, что художественный метод Шаламова, воплощенный в «Колымских рассказах», плохо уживался не только с требованиями соцреализма, но и с конвенциями литературы в целом и романным жанром в частности.

Задолго до «Колымских рассказов», в 1922 году, смерть романа провозгласил в своем одноименном эссе Осип Мандельштам, утверждавший, что перед лицом недавних исторических катаклизмов роль современного писателя сводится к функции хроникера, а сам роман возвращается к истокам, таким как «Слово о полку Игореве»[730]. Роман, по Мандельштаму, неотделим от роли личности в истории. Но начиная с 1920‑х годов «люди без биографии», как Шаламов определял своих персонажей, уже не могут поддерживать жизнеспособность романа, поскольку история двадцатого века по сути раздробила личную биографию как таковую. Через несколько десятилетий после Мандельштама и современных ему исторических катаклизмов Шаламов заявлял, что роман умер вместе с миллионами узников Колымы — может быть, даже похоронен в той же могиле. Однако разочарование Шаламова в романе — и в гуманистической литературной традиции в целом — обусловлено не только тем, что он побывал в самых лютых лагерях, но и неоформалистскими идеями о литературе и обществе, витавшими в воздухе в 1920‑е годы, когда он начинал свой путь как писатель и журналист[731]. Поэтому «новая проза» Шаламова — это опыт колымских лагерей, помноженный на сформировавшие его литературные теории послереволюционной эпохи. Споры конца 1920‑х годов о литературе и журналистке застыли (законсервировались) в сознании Шаламова, пока в конце 1950‑х и в 1960‑е годы, вернувшись с Колымы, он не переформулировал их заново.

В 1929 году борьбу с романом как жанром, изжившим себя в новой исторической реальности, продолжили участники группы «Новый ЛЕФ» (в том числе Сергей Третьяков, Виктор Шкловский, Осип Брик и Николай Чужак), стремившиеся разоблачить «„художественных“ мертвецов» классической литературы, беллетристику как «опиум для народа» и «шаманство литературных попов»[732]. Их манифесты, опубликованные под одной обложкой в сборнике «Литература факта», вышли уже после первого ареста Шаламова 19 февраля 1929 года, но на протяжении предшествующего года Шаламов посещал литературный кружок Сергея Третьякова на Малой Бронной и был знаком с теориями «фактовиков», включая отказ от вымысла, сюжетности и погружения в психологию героя, характерных для классического романа. Фактовики провозглашали «перенесение центра внимания литературы с человеческих переживаний на организацию общества»[733]. В частности, утверждение Чужака, что «новая литература» (ср. «новую прозу» Шаламова) не терпит «отрыва писателя от того предмета, о котором он пишет»[734], возможно, повлияло на неприятие Шаламовым «туристского» подхода к литературе и на его определение писателя как «участника драмы жизни»[735].

В попытке уйти от традиционного сюжета сторонники «литературы факта» сталкивались, однако, с неизбежным вопросом: что же тогда будет связывать разрозненные фрагменты текста? («Без сюжета, как стихи без рифмы, проза рассыпается…») В качестве замены Чужак предлагал «натуральную сюжетность», которая в изобилии встречается в самой жизни, ведь жизнь, заявлял он, и сама «неплохая выдумщица». А если «натуральной сюжетности» нет или она дает скудный материал, то в том-то и заключается талант автора и суть искусства, чтобы уметь найти и использовать такие сюжеты, — необходимо «искусство видеть, во-первых, и искусство передать, во-вторых»[736]. Однообразная, серая, бессобытийная реальность лагерей, где единственный «натуральный сюжет» — выживание, позволила Шаламову применить этот амбициозный принцип новой революционной эстетики к той реальности, которой он, собственно, и был порожден. Конечно, радикальная доктрина «литературы факта» была обусловлена не только эстетикой, но и политической повесткой, причем сформулирована она была как раз тогда, когда революционная действительность превращалась в одну из самых жестоких систем уничтожения человеческого тела и духа, какие когда-либо знал мир. Гибель миллионов в ГУЛАГе еще на раннем этапе его существования совпала с провозглашением смерти романа как жанра.

В манифесте «Биография вещи» Третьяков сравнивает композицию произведения новой литературы с конвейером, по которому движется «сырьевая единица», чтобы на выходе превратиться в «полезный продукт». Фигура главного героя, чьи психология и эмоции — неотъемлемая часть традиционного романа, в этом процессе сводится к «вещи», лишенной собственных чувств и способности действовать и одушевляемой только обществом.

Индивидуально специфические моменты у людей в биографии вещи отпадают, личные горбы и эпилепсии неощутимы, но зато чрезвычайно выпуклыми становятся профессиональные заболевания данной группы и социальные неврозы. <…> Итак, не человек-одиночка, идущий сквозь строй вещей, а вещь, проходящая сквозь строй людей, — вот методологический литературный прием, представляющийся нам более прогрессивным, чем приемы классической беллетристики[737].

Не мог ли этот радикальный постулат «литературы факта» повлиять на «Колымские рассказы» Шаламова в целом и на аллегорию их композиции в открывающей сборник зарисовке «По снегу»? Вместо того чтобы описывать персонажей с конкретной биографией в прошлом и выраженными эмоциями в настоящем, «По снегу», по сути, и есть такой «конвейер», где «сырьевые единицы», изображенные как люди, низводятся до «вещей». Именно их «биографию» Шаламов стремится зафиксировать в «Колымских рассказах». В другом эссе, «Новый Лев Толстой», Третьяков заявлял, что газета — «библия наших дней», а роман — ненужный и устаревший жанр. Читая газету, утверждал он, «мы по существу перевертываем новую страницу того изумительнейшего романа, имя которому наша современность»: «Действующие лица этого романа, его писатели и его читатели — мы сами»[738]. «По снегу» Шаламова перераспределяет роли писателей и читателей, изображая колонну безымянных заключенных, шагающих по снежной целине, так, будто своими следами они покрывают чистую страницу такой газеты.

В «Заклинателе змей», герой которого — «романист» Платонов — умирает, не успев записать свой рассказ, так что пересказывает его историю будущему читателю другой повествователь, Шаламов показывает, что остается в ГУЛАГе от традиционного романа: из рома́на он превращается в ро́ман и существует лишь в искаженном, едва узнаваемом виде на потеху ворам. В 1962 году в повести Солженицына, сенсационной по содержанию, но традиционной по жанру, Шаламова особенно удивил пресловутый кот, гуляющий вокруг санчасти в лагере Ивана Денисовича целым и невредимым, не съеденным умирающими от голода зэками. «Кот! — писал Шаламов в первом письме Солженицыну. — <…> Где этот чудный лагерь? Хоть бы с годок там посидеть в свое время»[739]. На Колыме, согласно Шаламову, живой кот был столь же невозможен, как и классический роман.

Первое книжное издание «Колымских рассказов» (1978)

Первая книга «Колымских рассказов», вышедшая в Лондоне в 1978 году, ознаменовала наступление новой эры в тамиздате, постепенно обновлявшегося за счет новых эмигрантов из СССР, в багаже которых были не только новые рукописи, но и другое, более глубокое и непосредственное знание советского языка и культуры, которого не было у эмигрантов старшего поколения, покинувших Россию вскоре после революции или в годы Второй мировой войны. В 1973 году Роман Гуль, первый издатель Шаламова, выражал надежду, что

настанет день — и непременно настанет! — когда <…> творчество советских писателей, кто несмотря ни на что оставался духовно свободным, сольется с творчеством русских свободных писателей-эмигрантов. И тогда русской литературе не нужно уже будет «ехать одвуконь»[740].

К 1973 году день, о котором Гуль писал в будущем времени, отчасти уже наступил, так что его надежды на воссоединение русской литературы на родине и за рубежом звучали несколько запоздало. Не только новые авторы, но также критики и издатели младшего поколения уже приехали на Запад, чтобы подхватить эстафету тамиздата как литературной практики и политического института эпохи холодной войны. Тогда же, в 1970‑е годы, вопрос об «одной или двух русских литературах», впервые поднятый первой эмиграцией в 1920‑е годы и висевший в воздухе полвека, получил наконец новый ответ: «одна», а не «две». На первый план выходило уже не географическое и идеологическое разделение русских писателей на эмигрантских и советских, а языковые и стилистические различия между мейнстримом и нонконформистской русской культурой по обе стороны железного занавеса. Именно эти различия побудили Синявского в начале 1980‑х годов заявить, что у него «с советской властью вышли в основном эстетические разногласия»[741]. Однако по реакции на первую книгу Шаламова становится очевидно, что разногласия между двумя поколениями эмиграции были отнюдь не чисто эстетическими. Повлияли они в том числе и на публикацию и восприятие ранних изданий Шаламова в переводах на английский и другие языки[742].

Первое издание «Колымских рассказов», составленное Михаилом Геллером, историком и политзаключенным, эмигрировавшим в 1957 году в Варшаву, а в 1968‑м — в Париж, вышло с рисунком Бориса Свешникова, помещенным в левом верхнем углу зеленой обложки и суперобложки, который выглядел как портрет автора[743]. В предисловии Геллер, говоря о разрозненных публикациях «Колымских рассказов» в эмигрантской периодике, заметил, что таким образом «судьба наносит писателю, быть может, самый страшный удар»:

Как если бы картина Рембрандта, обнаруженная на чердаке, была разрезана на мелкие куски, а потом демонстрировалась как куча обрезков. Возможно и по отдельным кускам — вот глаз, вот рука — удалось бы понять, что перед нами великое произведение искусства. Но картины — не было бы[744].

Говоря о книжных изданиях «Колымских рассказов» на иностранных языках, первые из которых вышли еще в 1967 году, Геллер негодовал, что помимо ошибки в фамилии автора, значившейся на обложках немецкого и французского изданий, соответственно, как Schalanow и Chalanov, и произвольного названия обоих сборников (Article 58, то есть «58‑я статья»), во французском издании рассказы к тому же переведены с немецкого. «А на русском языке книги так и не было», — сетовал он[745].

Когда книга наконец вышла, настал черед эмигрантов старших поколений сводить счеты с новым издателем Шаламова. Сборник Шаламова под редакцией Геллера они окрестили «увесистым булыжником», изданным «крайне неудачно»[746]. Первая и единственная рецензия, опубликованная в старой эмигрантской газете «Русская мысль», принадлежала Геннадию Андрееву (Хомякову), эмигранту второй волны, писателю и издателю, в 1963 году напечатавшему «Реквием» Ахматовой. Громоздкий формат книги, 896 страниц, действительно затруднял ее отправку обратно в Советский Союз и тем самым подрывал политическую миссию тамиздата, ведь контрабандные рукописи из СССР, особенно на лагерную тему, были призваны служить оружием на фронтах холодной войны: «Издание за рубежом русских книг, главный читатель которых в России, мы всегда рассматривали и с точки зрения отправки за „железный занавес“», — признавался Андреев. Эту миссию издатели старшего поколения зачастую ставили выше художественных достоинств литературных произведений даже тогда, когда железный занавес уже начал ржаветь.

Впрочем, недовольство Андреева вызвал не только формат издания. «Может быть, автор хотел, чтобы в книгу вошло все, написанное им о Колыме, — издатель так и сделал». В результате в книгу, по мнению Андреева, вошли «записи, мало что говорящие о лагере и часто не имеющие ни художественной, ни познавательной ценности», а также «прямые повторения», например в рассказе «Последний бой майора Пугачева», который, согласно рецензенту, «целиком включен в растянутый очерк „Зеленый прокурор“, где персонажам только даны другие имена»: «Зачем нужно это дублирование? Для увеличения объема книги?» Говоря о письме Шаламова в «Литературную газету», Андреев вспомнил, что Солженицын осудил этот поступок, и обвинил автора «Колымских рассказов» в том, что он «неприязненно, без тени благодарности» пишет о тех, кто помог ему выжить на Колыме[747]. Как и Солженицын, Андреев подверг сомнению убеждение Шаламова, что лагерь — «отрицательный опыт для человека — с первого до последнего часа»:

Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря. Лагерь — отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех…[748]

Варлам Шаламов. Колымские рассказы / Ред. и автор предисл. Михаил Геллер. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978. Обложка первого книжного издания «Колымских рассказов» на русском языке

Категорическое неприятие Шаламовым самой мысли, что лагерь может изменить человека к лучшему, шло вразрез с жизнеутверждающим пафосом Солженицына и было созвучнее наблюдению Примо Леви, вынесенному из Освенцима:

…Выживали по большей части худшие, эгоисты, жестокие, бесчувственные, коллаборанты из серой зоны, доносчики. Это нельзя назвать твердым правилом <…> и все же это было правило[749].

К тому же Андрееву не всегда было «ясно видно», что «дело происходит при „советской власти“»[750]. Он, конечно, не знал, что в тот год, когда первая рукопись «Колымских рассказов» была вывезена за границу, Шаламов записал в дневнике: «Я пишу о лагере не больше, чем Экзюпери о небе или Мелвилл о море»[751]. Но если читатели Сент-Экзюпери и Мелвилла, по наблюдению Михайлик, знали, что такое небо и море, и могли бы отличить одно от другого, даже если бы никогда их не видели, то Шаламов находился «в куда более уязвимом положении», так как «вопрос о том, что такое лагерь и лагерный опыт <…> все еще открыт»[752].

Как выясняется, не Геллер, а именно Андреев-Хомяков первым начал собирать рассказы Шаламова, напечатанные в «Новом журнале» и других эмигрантских изданиях, для лондонского сборника. Переехав из Германии в Нью-Йорк в 1967 году, в 1975–1977 годах Хомяков помогал Гулю издавать «Новый журнал». Когда же «рассказы Шаламова были почти все напечатаны в „Новом журнале“», как вспоминал много лет спустя Гуль, к нему в Нью-Йорк приехал Анджей Стипульковский, основатель Overseas Publications Interchange (OPI), и приобрел права на публикацию «Колымских рассказов» отдельной книгой (в какой мере права на самом деле принадлежали Гулю — другой вопрос)[753]. 19 августа 1977 года в письме Юрию Иваску Хомяков сообщал, что еще весной собрал «все» рассказы Шаламова, «страниц 200», написал предисловие к предполагаемому изданию и «отослал в набор (издают в Лондоне, по причине дешевизны сейчас фунта ст[ерлинга]). Должны были бы уже корректуру прислать, да что-то задержались»[754]. Хомяков не знал, что в это время Геллер в Париже получил другую, более полную рукопись «Колымских рассказов», так что его работа над книгой, как и предисловие, оказались не нужны. (Эту рукопись не ранее ноября 1977 года отправила Геллеру в Париж из Москвы Наталья Столярова, в прошлом секретарь Ильи Эренбурга[755].) «Откуда взяли?» — недоумевал Хомяков в письме Иваску от 24 ноября 1978 года, когда книга уже вышла. «Посему сам заинтересован взглянуть, что там такое, но вот, книги еще нет»[756]. Лишь незадолго до того, как написать рецензию на первую книгу Шаламова для «Русской мысли» (19 апреля 1979 года), Хомяков наконец увидел издание, которое должен был составлять.

Его неопубликованное предисловие, хранящееся в парижском архиве Геллера, дополняет желчную рецензию в «Русской мысли» и отличается от нее не только объемом, но и интонацией, проливая свет на довоенную биографию самого Хомякова. «Я может быть оказался первым здесь, кто прочитал эти рассказы не постепенно, а сразу, почти за один присест»[757]. Хомяков досадовал на то, как неудобно составлять книгу, не имея возможности посоветоваться с автором:

Нельзя составлять книгу без автора, при его жизни: у него несомненно есть свои замыслы о ней. Он и рассказы свои расположил бы наверно в ней по-другому, по собственному давно обдуманному плану.

Но, к прискорбию издателя, «автор живет в Советском Союзе, на другой стороне земного шара, — ему даже письмо по поводу его книги не пошлешь». Из предисловия Хомякова становится известно, что сборник должен был открываться рассказом «Как это началось», заглавие которого обманчиво обещает экскурс в историю колымских лагерей (в отличие от «По снегу», где содержится лишь аллегория композиции «Колымских рассказов»). Однако «Как это началось» — тоже далеко не только историческое свидетельство: первый абзац кончается намеренно оборванной фразой: «Как это началось? В какой из зимних дней изменился ветер и все стало слишком страшным? Осенью мы еще рабо…»[758] Обрубленная концовка слова и предложения указывает на то, что на Колыме, где само время приобретает иное измерение, истории нанесен непоправимый ущерб. Поэтому, устанавливая порядок рассказов в сборнике, ошибочно было ориентироваться на исторический «сюжет» «Колымских рассказов». Но для Хомякова «Колымские рассказы» оставались только «свидетельствами», написанными «в традиционной манере русского реалистического рассказа, без вычурности и потуг на ненужный модернизм»[759].

«Мир, говорят, мал, — размышлял Хомяков в своем неопубликованном предисловии, — не так уж велик наверно и мир концлагерный, даже и многомиллионный». Хомяков, автор двух книг о собственном лагерном опыте 1927–1935 годов[760], встретил в «Колымских рассказах» «знакомые фамилии и людей». Среди них — известный сотрудник НКВД Родион Васьков, чье имя знал едва ли не каждый заключенный на Колыме: тюрьму в Магадане в народе называли «дом Васькова»[761]. В начале 1930‑х годов Хомяков «часто видел» Васькова в Сыктывкаре, где работал в Управлении Северных лагерей; некоторое время он даже жил по соседству с Васьковым, в «большой угловой комнате у местного учителя», пока секретарь Васькова не сказал Хомякову, чтобы он «нашел себе другую квартиру или шел жить в лагерь», потому что начальнику лагеря «не понравилось, что какой-то заключенный может заглядывать в его окна, видеть, как он живет»[762]. Там же, в Сыктывкаре, Хомяков встречал Песнякевича, персонажа из рассказа Шаламова «Протезы», где он руководит «операцией» по изъятию протезов у заключенных перед тем, как бросить их в карцер. В Сыктывкаре, где Хомяков работал в финансовом отделе лагерного управления («через меня проходили и все расчеты с вольнонаемными и охраной»), Песнякевич отвечал за поимку беглецов и вознаграждение жителей близлежащих деревень за оказанную ими помощь: «Песнякевич приносил мне денежные отчеты по его собачьей работе, уже утвержденные начальником охраны лагерей». С 1929 года, когда его перевели с Соловков в Сыктывкар «открывать Северные лагеря» в будущей Республике Коми, вплоть до освобождения в 1935 году, Хомяков, как явствует из его неопубликованного предисловия к книге Шаламова, был «придурком» — так на лагерном жаргоне называли заключенных, занимавших привилегированные должности и работавших на лагерную администрацию[763]. Эти обстоятельства биографии Хомякова помогают понять, почему сорок лет спустя «Колымские рассказы» вызвали у него весьма противоречивые чувства.

Две другие рецензии на книгу «Колымских рассказов» написали представители молодого поколения эмиграции — Виолетта Иверни и Андрей Синявский, поселившиеся в Париже в 1973 году. Словно в ответ на рецензию Хомякова в «Русской мысли», Иверни тоже упомянула несообразный «увесистый том в 890 страниц». «Так не делают книжки, — писала она, — уж если сборник миниатюр, то и сам он должен быть невелик…». Но, в отличие от Хомякова, она подчеркнула, что «погрешности противу литературных правил выворачиваются в этой книге лишним подтверждением подлинности описываемого». Поскольку в основу издания легла самиздатская рукопись, которую автор не мог исправить, «решительно неизвестно, что именно в ней следует отнести к ошибкам при перепечатках, а что — к откровенному пренебрежению автора законами письма». Стилистические и даже грамматические «изъяны», перечисленные Иверни: по два-три повтора одного слова на фразу, чередование лаконичных, понятных предложений с длинными и запутанными, где меняются местами маркеры времени и вдруг оказывается, что произошедшее раньше на самом деле произошло позже, «неритмичность» рассказов и неравномерное распределение материала, композиционная асимметрия, незавершенность — все эти «нарушения» законов литературы могут объясняться как многократной перепечаткой рукописи, так и полным пренебрежением автора литературными конвенциями.

И действительно, — заключает Иверни, — если нравственные законы общества, которые человек привык не то что уважать, но считать в известном смысле незыблемыми, оказываются до такой степени хрупкими и нежизнеспособными, то что же говорить тогда о правилах литературных, которые в нечеловеческих условиях существования превращаются в бессмысленную, смешную, баснословно дорогую игрушку, удел счастливчиков, которым дозволено жить?[764]

При всех недостатках первой книги Шаламова, только когда «Колымские рассказы» оказались собраны под одной обложкой, стало ясно, почему его прозу часто расценивали как неполноценную. Назвав разрозненную публикацию «Колымских рассказов» в эмигрантских журналах «кастрацией», Иверни высказала мысль, что персонажей Шаламова не волнует, поймет ли их читатель, и они не надеются ничего прибавить к читательскому взгляду на мир. Шаламов «не смотрит в глаза собеседнику (или собеседникам). Он смотрит в собственную память и пересказывает виденное» — «по ту сторону сознания», где нет ни хронологии, ни последовательности.

…У времени на Колыме никакой последовательности и не было. Оно остановилось и заледенело… <…> Время обладало тьмою и светом, сменявшими друг друга, но не обладало главным своим признаком — движением.

Вот почему, полагает Иверни, герой Шаламова

меняет фамилии и имена, является действующим лицом, или слушателем, или простым наблюдателем; по нескольку раз возвращается к одним и тем же историям; умирает на наших глазах, потом оказывается на своем первом допросе, потом появляется перед нами свободным человеком, вернувшимся к обычной жизни, потом — без перехода — снова опускается в ад…[765]

Такие почти фантастические метаморфозы, с реалистической точки зрения немыслимые, подсказывают рецензентке метафору «конвейера», втягивающего персонажей Шаламова «в свой процесс, в свой цикл, в свое движение… ну, в свою работу, просто работу»[766]. Иверни не ссылается ни на «Биографию вещи» Третьякова, ни на зарисовку «По снегу», открывающую «Колымские рассказы», но образ конвейера в ее рецензии, очевидно, продиктован не только содержанием, но и композицией рассказов Шаламова в книге, где «По снегу» выступает своего рода эпиграфом к остальным текстам, идущим следом.

Пройти по этим следам до конца «Колымских рассказов» — непростая задача для читателя, отмечает в своей рецензии Синявский. «Читатель в „Колымских рассказах“ приравнивается не к автору, не к писателю (который „все знает“ и ведет за собой читателя), но — к арестованному». Подобно заключенным, читатели Шаламова «заперты» в пространстве его текстов и вынуждены, продвигаясь все дальше, «тащить бревно, тачку с камнем». «Ко всей существующей лагерной литературе, — пишет Синявский, — Шаламов в „Колымских рассказах“ — антипод». И прежде всего, пожалуй, к Солженицыну, потому что «не оставляет нам никакого выхода»[767]. Но именно в этом Синявский видит ценность и подлинность шаламовской прозы. Сравнивая его рассказы с бревнами («баланами») на самых страшных лесоповалах («Кубометрами леса измеряются рассказы Шаламова»), Синявский пересказывает жуткую лагерную легенду о том, как вскоре после войны заключенные попытались сообщить миру, что такое сталинская каторга; будучи не в состоянии выполнять непосильные нормы и в отчаянии стремясь избежать их любой ценой, они отрубали себе кисти рук и пальцы и закладывали их между бревен — в древесину, экспортируемую в Англию. Англичане всё поняли и прекратили выгодные торговые отношения со Сталиным.

Конечно, — добавляет Синявский, — отчасти это обычный плод пылкого народного творчества, но такая легенда ходит по зонам, обрастая подробностями, передаваемая от одного лагерного поколения к следующему, на правах неоспоримого факта. <…> Сказка. Мечта. Вечная мечта загубленного человека о высшей справедливости.

Когда в конце 1960‑х годов Синявский услышал эту легенду в Мордовии, где сам отбывал срок за публикации в тамиздате, он вспомнил о Шаламове. Из всех авторов лагерной прозы Шаламов, считал Синявский, был бы наименее склонен поверить в легенду с таким обнадеживающим исходом. «И все же, — писал Синявский, — не сами произведения, но их судьба, судьба автора, Варлама Шаламова, чем-то напоминает эту лагерную легенду»[768].

Подобно отрубленным конечностям заключенных, расфасованным среди сплавляемой в Англию древесины, рукопись «Колымских рассказов» должна была сообщить ее адресатам по ту сторону советской границы о том, через что прошел ее автор, хотя уже и не заключенный, и что́ он стремился зафиксировать в своей прозе настолько достоверно, насколько позволяет язык. Неспособность языка передать колымский опыт — часть этого послания. Однако, в отличие от получателей зловещего груза в лагерной легенде, первый зарубежный издатель Шаламова Роман Гуль не расшифровал смысла полученных им рукописей и потому обрезал концовки «Сентенции» и «Шерри-бренди», превратив оба рассказа в обрубки. Без «тугой пружины, закрученной на целых триста лет» «Сентенция», которая должна была заканчиваться «какой-то симфонической музыкой»[769], теряла свою музыкальность. Десять лет спустя, представляя читателям «Колымские рассказы» как целостную книгу, Геллер предупреждал, что «симфония», которую им предстоит услышать, далека от традиционной, реалистической гармонии: «На кошмарный, чудовищный сон похожа действительность, в которой работают и умирают герои „Колымских рассказов“»[770]. Поясняя контекст чудовищной фантасмагории Шаламова, Геллер процитировал Замятина, который в 1922 году писал, что сегодня, когда «Апокалипсис можно издавать в виде ежедневной газеты», искусство, отражающее современную действительность, может быть только «фантастическим»[771]. Но если действие антиутопии Замятина «Мы» (1921), которую тогда воспринимали как научную фантастику, разворачивалось в гипотетическом далеком будущем, то «Колымские рассказы» Шаламова были написаны исторической реальностью еще недавнего прошлого, причем куда более «фантастического», чем мог представить себе читатель.

В 1966 году в «Письме старому другу», адресованном воображаемому современнику со схожим лагерным опытом («И ты, и я мы знаем оба сталинское время…»), Шаламов написал о двух судимых писателях младшего поколения, избравших фантастику в качестве противоядия от соцреализма:

Мне кажется, что наш с тобой опыт начисто исключает пользование жанром гротеска или научной фантастики. Но ни Синявский, ни Даниэль не видели тех рек крови, которые видели мы. Оба они, конечно, могут пользоваться и гротеском и фантастикой[772].

Исторический опыт Шаламова и его гипотетического собеседника — «не гротеск, не научная фантастика»[773]. И все же герой-инопланетянин из фантастического рассказа Синявского-Терца «Пхенц» для Шаламова «реальнее», чем пресловутый кот из солженицынского «Ивана Денисовича». «Реальнее», может быть, самого Ивана Денисовича. Не только потому, что Солженицын видел лишь притоки «рек крови», о которых пишет Шаламов, а Синявский не видел их вовсе (по крайней мере до вынесения приговора). Но потому, что Пхенц — пришелец, тогда как герой Солженицына, кот и сама повесть — «местные». Переводя лагерный опыт на язык литературы, Шаламов избрал другой путь — отчуждение в ущерб понятному для читателя языку, кем бы этот читатель ни был и где бы он ни находился.

Эпилог

Тамиздат-проект Абрама Терца

История тамиздата не оборвалась в 1966 году, когда советского критика Андрея Синявского и переводчика Юлия Даниэля отдали под суд за то, что они опубликовали свои произведения за границей под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак. Наоборот, как литературная практика и политический институт позднесоветской эпохи тамиздат, пожалуй, только тогда всерьез и начался — благодаря беспрецедентному политическому резонансу, который вызвал этот процесс во всем мире, и, что еще важнее, творческой стратегии обоих писателей, оказавшейся в результате процесса не только по-настоящему «реализованной», но и признанной как в России, так и на Западе делом не столько политики, сколько литературы. Пусть даже процесс Синявского и Даниэля временно затруднил отправку, получение и публикацию контрабандных рукописей из СССР, он внес новую динамику в отношения русской литературы на родине и за границей, впервые с 1920‑х годов сместив акцент с идеологии на стиль и наделив творческим потенциалом саму географию.

Синявского и Даниэля арестовали в Москве 15 сентября 1965 года, за две недели до возвращения из ссылки другого «автора тамиздата» — Иосифа Бродского[774]. Есть основания предполагать связь между освобождением Бродского и арестом Синявского и Даниэля. Однако если публикация первого, неавторизованного сборника стихов Бродского в тамиздате весной того же года был прямым следствием суда над поэтом в Ленинграде (более того, вопреки опасениям друзей, публикация книги не помешала его досрочному освобождению)[775], то в случае Синявского и Даниэля причина и следствие — публикации за рубежом и суд на родине — поменялись местами. Разница тем более бросалась в глаза, что первый сборник Бродского и русскоязычные издания Терца и Аржака выпускало одно и то же издательство — «Международное литературное содружество» Бориса Филиппова[776]. Но не дело Бродского двумя годами ранее, а именно суд над Синявским и Даниэлем 10–14 февраля 1966 года ознаменовал наступление новой эры тамиздата, хотя, разумеется, изменения произошли не в одночасье.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы / С послесл. Георгия Стукова (Глеба Струве). Вашингтон: Международное литературное содружество, 1965

На заре тамиздата географические границы не без оснований воспринимались как непроницаемые. Публикации Терца и Аржака в тамиздате продемонстрировали, что не только рукописи, но и сами авторы могут преодолевать эти границы — под псевдонимами, под видом выдуманных ими же писателей. В этом смысле дело Синявского и Даниэля предвосхитило то, что с начала 1970‑х годов получило название третьей волны русской литературной эмиграции, когда авторы произведений, ранее изданных за рубежом, получили разрешение (или были вынуждены) последовать за своими рукописями, как случилось и с самим Синявским в 1973 году, вскоре после освобождения из лагеря. До начала 1970‑х годов тамиздат оставался продуктом географического разрыва между авторами в России и их «сбежавшими» на Запад рукописями, но когда этот зазор начал сужаться, неизбежно должна была измениться и вся экосистема тамиздата. Вдруг возникнув из воображаемого советского пространства, в частности из лагерей, и обретя физическое обличье на глазах у старшего поколения издателей и критиков за границей, многие из новых эмигрантов, как тот же Синявский, сами стали издателями[777]. Их приезд означал соперничество и не всегда радовал старшее поколение эмигрантов, которые зачастую подозревали вновь прибывших в том, что они советские шпионы, двойные агенты и диверсанты[778]. Идеологические и эстетические принципы новой эмиграции не всегда отвечали принципам «старожилов», поскольку эти два поколения сформировались в разных «Россиях» и внутри разных «русских литератур» — настолько, что, когда «Прогулки с Пушкиным» Терца, написанные еще в заключении в Мордовии, впервые вышли за рубежом вскоре после эмиграции Синявского, они вызвали такое негодование у эмигрантских критиков старой формации (в особенности Романа Гуля), что Мишель Окутюрье назвал поднявшийся шум «вторым судом над Абрамом Терцем»[779]. Эстетическая и идеологическая полемика разворачивалась теперь не только через советскую государственную границу, то есть между русской эмиграцией и советским литературным истеблишментом, но и внутри одного культурного поля, на Западе, что меняло тамиздат изнутри — по крайней мере до перестройки, когда издание русской литературы за рубежом утратило политическую мотивацию.

***

Пока понятие правды, положенное в основу соцреализма, было привязано к определенной территории и контролировалось законами конкретного государства, оно носило территориальный характер. По другую сторону железного занавеса правда тоже оставалась неразрывно связана с идентичностью, идеологией и эстетическими установками русской литературной диаспоры и западной аудитории. Миссия тамиздата, построенного на пересечении границ и детерриториализации, на раннем этапе состояла в том, чтобы раскрыть правду о жизни в неволе — не только в лагерях, хотя ГУЛАГ, несомненно, был одной из наиболее «горячих» тем тамиздата в эпоху холодной войны. В Советской России этой миссии соответствовал свой поиск правды: задачей искусства считались «правдивость и историческая конкретность художественного изображения», как изначально определяли соцреализм. «Тамиздат-проект» Терца и Аржака выявил альтернативный способ детерриториализации правды и ее засвидетельствования путем пересечения границ: фантастический реализм.

В программном эссе «Что такое социалистический реализм» (1956), первом произведении, написанном под псевдонимом для публикации на Западе, Терц предлагает свое «объяснение» господствующего метода социалистического реализма, предписанного советским художникам и писателям. Не отвергая заповедей соцреализма напрямую, Терц анализирует доктрину, объявленную священным писанием советского искусства, заявляя: «Я возлагаю надежды на искусство фантасмагорическое, с гипотезами вместо цели и гротеском взамен бытописания»[780]. Эссе Терца, отправленное за границу в 1957 году, когда в Италии впервые вышел «Доктор Живаго», вместе с его дебютной повестью в духе фантастического реализма «Суд идет» оказались, наряду с исторической эпопеей Пастернака, в числе первых тамиздатовских публикаций. В отличие от Ахматовой, Чуковской, Шаламова и других авторов, чьи книги выходили за рубежом без их ведома и согласия, Терц, как и его друг и соратник по фантастическому реализму Николай Аржак, не только давал согласие, но и искусно режиссировал свои контрабандные публикации. Терц и Аржак превратили саму географию в неотъемлемый элемент своего совместного проекта, а псевдонимы и альтернативные идентичности служили им инструментом детерриториализации. Ощущение границы, которую их тексты должны были пересечь на пути к читателю, было встроено в творческую стратегию Терца и Аржака как трансгрессия и даже преступление, о чем убедительно пишет Кэтрин Непомнящий в монографии о поэтике Терца[781]. Можно пойти еще дальше и сказать, что, когда почти десять лет спустя Терца и Аржака разоблачили, показательный процесс над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем в известном смысле увенчал их проект. Возможно, он даже стал самым громким их успехом.

Предложенный Терцем метод фантастического реализма, как и сама публикация его эссе вне советского пространства, бросал вызов идее «правды» как таковой, в том числе общепринятым представлениям об авторстве. Правда, перенесенная на чужую почву, обнаруживала способность оборачиваться собственной противоположностью — гротеском и фантасмагорией. И все же бунт Терца против соцреалистической установки на «правдивость и историческую конкретность художественного изображения» на родине лишь подхлестнул желание эмигрантов выяснить правду об авторе, каким бы гротеском и фантасмагорией ни изобиловали его тексты. Стоило произведениям Терца и Аржака причалить к другому берегу, как возник вопрос, кто их авторы на самом деле, — едва ли кто-то из тамиздатовских критиков мог устоять перед соблазном разгадать эту загадку[782]. Некоторые считали, что все это подделка, а автор — такой же эмигрант, о личности и местонахождении которого только ничего не известно: может, он живет где-то в Израиле, а может, пишет себе где-то тут же под боком, скажем, в Нью-Йорке или Западной Германии. Некоторые выражали сомнение, что автор анонимного эссе «Что такое социалистический реализм» и Терц, под именем которого вышла повесть «Суд идет», — один и тот же человек. Другие, отвергая обе гипотезы, справедливо утверждали, что оба текста «мог написать лишь человек, не только хорошо знающий советскую литературу, но и знающий ее „изнутри“», и что «ни у одного эмигранта это получиться бы не могло»[783].

Охота на истинного автора произведений Терца и Аржака шла не только за рубежом, но и среди советских критиков — задолго до следствия и суда. В 1962 году Борис Рюриков, бывший редактор «Литературной газеты», предположил, что автор эссе «Что такое социалистический реализм» — Петер Демец, эмигрант, профессор сравнительного литературоведения в Йельском университете[784]. Спустя примерно год, когда зарубежные публикации Терца и Аржака попали в поле зрения КГБ, следствие ненадолго остановилось на версии, что под псевдонимом Терца скрывается Юлиан Оксман, советский литературовед, действительно помогший вывезти за рубеж несколько подпольных рукописей, включая «Реквием» Ахматовой, но никак не связанный ни с Терцем, ни с Аржаком[785]. Кого бы еще ни подозревали по обе стороны железного занавеса, мистификация Терца и Аржака продлилась почти десять лет — достаточно, чтобы их произведения вошли в русский литературный канон. Намеренно заняв позицию меж двух юрисдикций, Терц и Аржак не принадлежали ни той, ни другой. Они остранили, если не вовсе отменили саму идею авторства, расторгнув священный союз между автором и его произведением. Вопрос о подлинном авторстве, таким образом, в принципе не имел ответа, потому что авторы были не реальными, а вымышленными фигурами. А раз личность авторов оставалась тайной, могло ли изображение действительности в таких текстах быть «правдивым» — в какой бы стране ни находились читатели?

Процесс Синявского и Даниэля, задуманный как выпад против Запада и предостережение другим советским писателям — ни при каких обстоятельствах не печататься за рубежом, выполнял пропагандистскую функцию и на Западе. Через неделю после суда Борис Филиппов, американский издатель Терца и Аржака, обрушился на своих политических оппонентов в Москве в «письме в редакцию „Литературной газеты“», написанном от лица всей русской эмиграции (в советской газете его, разумеется, печатать не стали)[786]. Это обращение было написано прежде всего как отклик на статьи «Перевертыши» Дмитрия Еремина и «Наследники Смердякова» Зои Кедриной, где цитировались предисловия Филиппова к инкриминируемым авторам изданиям Терца и Аржака[787]. Письмо Филиппова примечательно тем, что, споря с Ереминым и Кедровой на идеологическом уровне, он прибегает, в сущности, к той же стилистике. Если Еремин клеймит тексты Терца и Аржака как «антисоветские пасквили», то Филиппов называет «пасквилями» статьи Еремина и Кедровой. Если Еремин именует Терца «так называемым литератором», то для Филиппова суд над Синявским и Даниэлем — «так называемый советский суд». Если «внутренние эмигранты» Терц и Аржак «замкнулись в своем прогнившем мирке», то не их тексты, а «классово и партийно выдержанная» литература, по словам Филиппова, «всегда отдает тухлятиной». С точки зрения Еремина, Синявский и Даниэль — «отщепенцы, поступившие на службу к самым оголтелым, самым разнузданным врагам коммунизма»; Филиппов же считает Еремина и Кедрину «оголтелыми догматиками-ортодоксами» — и так далее. Красноречивое название статьи Еремина «Перевертыши» наделяет эту метафору одновременно буквальным и литературным смыслами: если применить ее к дискурсу идеологической конфронтации между советским литературным истеблишментом (госиздатом) и его антисоветским аналогом (тамиздатом), между ними обнаружится поразительное стилистическое сходство. Письмо Филиппова в «Литературную газету» тоже ознаменовало конец прежней эпохи и начало новой, когда, по словам Синявского, разногласия с советской властью стали «в основном эстетическими»[788].

Как литературная практика и политический институт тамиздат в целом и проект Терца — Аржака в частности вновь утвердил роль издателя как активного участника творческого процесса, усложнив традиционное представление о литературе как о текстах, которые писатели пишут, а читатели читают. К сожалению или к счастью, тамиздат сделал «агентов культурного производства», если воспользоваться терминологией Бурдьё, «не менее важной фигурой, чем писатель»[789], причем не только издателей, но и тех, кто переправлял контрабандные рукописи из СССР за границу или тайком провозил их обратно уже в виде книг. Конечно, как всякую контрабанду, проект Терца и Аржака хранили в строгом секрете, так что всех причастных к нему, наверное, следует считать «соавторами» или «сообщниками» двух писателей. Среди них — дочь проживавшего в Москве французского дипломата польского происхождения Элен Пельтье, с которой Синявский познакомился в МГУ еще в 1947 году. КГБ вынудил Синявского вступить с ней в романтические отношения, чтобы следить за ее отцом, но Синявский превратил этот классический сюжет времен холодной войны в литературное предприятие[790]. В декабре 1956 года он попросил Пельтье вывезти из России первые два его текста и способствовать их публикации за рубежом, желательно в издательстве, как можно более далеком от всякой политики. В этой роли Пельтье содействовала отделению новоиспеченного автора Абрама Терца от советского критика Андрея Синявского (равно как и Аржака от советского переводчика Даниэля). Но когда Синявского с Терцем, равно как и Даниэля с Аржаком, принудительно «воссоединили» во время следствия и в зале суда, это серьезно повредило первым, но не причинило никакого ущерба вторым, наоборот, лишь добившимся триумфа в качестве литературных воплощений своих реальных авторов. Когда Синявского и Даниэля приговорили соответственно к семи и пяти годам мордовских лагерей, Терц и Аржак продолжали печататься за границей — вопреки привычным представлениям об авторстве как неразрывной связи между реальным человеком и его текстом[791]. (Притяжательные местоимения здесь не слишком уместны, потому что у текстов, как выяснилось, могут быть и другие авторы.) Это почти волшебное раздвоение произошло благодаря географии — при всей ее кажущейся незыблемости и непреодолимости.

Ольга Матич охарактеризовала творческую стратегию Терца как «текстуальное воплощение»:

Этой метафорой Синявский показывал расщепление и незаконное путешествие своего альтернативного литературного тела, в духе гоголевских метафор воплощающего его перемещения в пространстве или публикацию на запретной территории. Иными словами, на текстуальном уровне он обладал двумя телами, публичным и частным (тайным), то есть пригодным и непригодным для публикации во всевидящем госиздате[792].

Но если его «пригодное для публикации» тело, известное в госиздате как Синявский, не нуждалось в посредниках, то «непригодное к публикации» — точнее, «пригодное» только за рубежом — было бессильно без «соучастников». В то время как советские чиновники с одной стороны и тамиздатовские критики с другой пытались решить уравнение и выяснить правду о Терце и Аржаке, именно географический Другой до определенного момента препятствовал решению этого уравнения. (Еще один «соавтор» Терца и Аржака — Ежи Гедройц, редактор польского эмигрантского журнала Kultura и издательства Instytut Literacki («Литературный институт») в Париже, получавший через Пельтье их рукописи и руководивший их публикациями в тамиздате, в том числе в переводах на иностранные языки — например, на русском в издательстве Филиппова.) Суд над Синявским и Даниэлем, по сути, продемонстрировал те особенности, о которых Мишель Фуко писал в отношении Средневековья, когда «система исполнения наказания» была обращена прежде всего на тело, пока телесное наказание уже в другую эпоху не заменили «наказанием, действующим в глубине, — на сердце, мысли, волю, наклонности», то есть на «бестелесную реальность» заключенного[793]. Наказуемы действительно были разве что «тела» Синявского и Даниэля, но не «бестелесная реальность» Терца и Аржака, чьи произведения оставались никак не скованы советскими законами, потому что они никогда и не относились ни к какой юрисдикции.

Пожалуй, то же самое можно сказать и о тамиздате в целом, ведь как литературная практика и политический институт он всегда строился на географическом разрыве между автором и текстом. Однако проект Терца и Аржака особенно важен тем, что противостоял литературному истеблишменту как на родине, где искусство было поставлено на службу «правде», так и за рубежом, где «правда» могла иметь совершенно иную идеологическую окраску, но все равно ставилась выше художественных достоинств текста. Новый метод фантастического реализма, изобретенный как противоядие от социалистического реализма и последовательно воплощенный в прозе Терца и Аржака, бросал вызов неустанному поиску правды как якобы высшей цели литературы по обе стороны железного занавеса.

Абрам Терц. Opowieści fantastyczne. Париж: Instytut Literacki, 1961

***

В рассказе Терца «Пхенц» (1957) постулаты фантастического реализма реализуются на практике: текст предстает «как „преступное“ тело, что позволяет исследовать истоки инаковости искусства»[794]. Действие рассказа происходит в России послесталинского периода, хотя никаких конкретных исторических маркеров в тексте нет. Это повествование от первого лица, или недатированные «записки» «на местном диалекте», принадлежащие инопланетянину, чей космический корабль разбился в Сибири тридцать два года назад. («Здесь в каждой фразе — влияние чужеродной среды», — сетует рассказчик[795].) Тридцатидвухлетний срок пребывания пришельца на земле приближается к возрасту Христа, а начало его земного пути совпадает с годом рождения Синявского (1925). «Пхенц» — то ли имя пришельца, то ли единственное слово на родном языке, которое он еще помнит, а может быть, и то и другое. Или так называется его родная планета. Кроме того, очевидно, что это слово рифмуется с фамилией «Терц» — псевдонимом Синявского. Однако на протяжении тридцати двух лет Пхенц, ни разу никем не разоблаченный, успешно выдавал себя за Андрея Казимировича Сушинского, причем с Андреем Донатовичем Синявским его роднит не только земное имя и иноязычные корни отчества, но отчасти и фамилия (Синявский — Сушинский), другую часть которой он, по-видимому, унаследовал от самого Пушкина[796]. Слияние фамилий Синявского и Пушкина указывает не только на благородное литературное происхождение Пхенца, но и на его физическую инаковость и уязвимость: фамилия Сушинский образована от слова «суша», а сушь смертельно опасна для этого растительного, подобного кактусу существа, питающегося водой. (Воду Пхенц не пьет, а поливает себя.) Поскольку он живет в московской коммунальной квартире, «поесть» ему удается только раз в сутки, поздно ночью, когда соседи ложатся спать и перестают толпиться возле общей ванной. Зато когда идет дождь, Пхенц радуется прогулке, несмотря на косые взгляды прохожих[797]. Тело Пхенца, замаскированное обычным советским костюмом, совсем не похоже на человеческое: у него четыре руки — две он выставляет наружу, а две другие, когда он на людях, должны быть всегда крепко связаны под одеждой, имитируя горб. Его «дополнительные» глаза на затылке, на темени, на руках и на ногах стали хуже видеть без дневного света: они постоянно закрыты грубой одеждой, ботинками и париком («Один глаз ослеп еще в 34 году, натертый правым ботинком»)[798]. Когда соседка Вероника из лучших побуждений решает угостить Пхенца ужином, он незаметно «вывалил свое блюдо в газетку», размышляя:

А что если человека приготовить тем же порядком? Взять какого-нибудь инженера или писателя, нашпиговать его его же мозгом, а в поджаренную ноздрю вставить фиалку — и подать сослуживцам к обеду?[799]

Абрам Терц. Фантастические повести. Париж: Instytut Literacki, 1961

Николай Аржак. Говорит Москва: Повести и рассказы / С предисл. и послесл. Бориса Филиппова. Оформление обложки — Николай Сафонов (Сергей Голлербах). Вашингтон: Международное литературное содружество, 1966

По сравнению «с терзаньями рыбы, выдернутой на крючке из воды», продолжает Пхенц, показывая, насколько хорошо он изучил человеческие историю и культуру, «муки Христа, Яна Гуса и Стеньки Разина — сущая безделица»: «Те по крайней мере ведали — за что»[800].

Пхенц лишен и сексуальности в том виде, в каком она присуща людям и их отношениям. Когда вскоре после совместного ужина Вероника откровенно предлагает ему себя, Пхенц приходит в смятение:

Повторяю, это — ужасно. <…> Спереди болталась пара белых грудей. Я принял их вначале за вторичные руки, ампутированные выше локтя. Но каждая заканчивалась круглой присоской, похожей на кнопку звонка.

Вместо желания женское тело внушает Пхенцу ужас и отвращение — не потому, что он целомудрен, и даже не потому, что в советском учебнике по анатомии, который он когда-то листал, «об этом предмете ничего не говорится или сказано туманно и вскользь, так, чтобы не догадались», но потому что, будучи инопланетянином, он просто другой:

И теперь, поборов оторопь, я решил воспользоваться моментом и заглянул туда, где — как написано в учебнике — помещается детородный аппарат, выстреливающий наподобие катапульты уже готовых младенцев. <…> Только это, как мне показалось, было не женское, а мужское лицо, пожилое, небритое, с оскаленными зубами. Голодный злой мужчина обитал у нее между ног. Вероятно, он храпел по ночам и сквернословил от скуки[801].

Если перевести сексуальный опыт Пхенца в литературную плоскость, то советский учебник по анатомии можно истолковать как социалистический реализм, а тело Вероники — как один из его «эталонов», который пришелец не в состоянии даже постичь, не то что восхищаться им[802].

Далекий от «положительного героя, устремленного к Цели», который, как резюмирует в своем эссе Терц, является одним из исходных условий соцреализма, — Пхенц персонаж не положительный и не отрицательный. Он не преследует никакой цели, кроме как выжить, тайком от соседей поливая себя водой[803]. Пхенц, хоть и инопланетянин, — своего рода советский потомок Акакия Акакиевича, подобно тому как русская литература, включая фантастический реализм Терца и Аржака, «вышла» из гоголевской «Шинели». Пхенц, существо буквально с другой планеты, вынужден, как и его предшественник в XIX веке, довольствоваться «тихой профессией счетовода» в советском учреждении — правда, на момент, когда он кончает свои записки, ему шестьдесят один год и он уже вышел на пенсию. В конце рассказа сходство Пхенца с гоголевским мелким чиновником, не способным, как известно, к созданию собственного текста, только усиливается, потому что он, по собственному признанию, «даже думать разучился по-своему, а не только писать и говорить». Потеря идентичности у Пхенца подчеркивается утратой родного языка и почти полной ассимиляцией с людьми: «Господи! Господи! Я, кажется, становлюсь человеком!»[804] «Заразившись» никчемностью гоголевского «маленького человека», Пхенц, лежа больной в своей комнате, понимает, что единственный способ «сберечь, что еще осталось» от него, — это «умереть без скандала»[805], вызывая в памяти печальную кончину Акакия Акакиевича, чья непримечательная жизнь не оставила никакого следа в жестоком вымышленном мире («И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было»)[806], зато навсегда вошла в русскую литературную традицию. Подобно персонажу Гоголя, Пхенц прошлой зимой даже «не тратился ни на шубу, ни на трамваи-троллейбусы», несмотря на то что едва переносит холод. Его эквивалент новой шинели — «плацкартный билет до Иркутска»[807]. Готовясь снова оказаться в Сибири, а затем в открытом космосе, откуда он явился, Пхенц жаждет отыскать священную для него яму, с которой тридцать два года тому назад началось его земное странствие, — стремясь, как сказал бы Фрейд, вернуться в лоно.

При всей своей фантастичности рассказ «Пхенц» можно истолковать и как историческую или даже политическую аллегорию. Тридцатидвухлетний срок пребывания пришельца на земле, в Советской России, начинающийся крушением космического корабля в Сибири и заканчивающийся планируемым бегством через ту же яму обратно в космос, дает основание считать Пхенца заключенным, только в географическом смысле свобода и заключение в его случае меняются местами: Москва, где он живет и работает счетоводом, для него тюрьма, а Сибирь — преддверие свободы. Если рассказ написан в 1957 году, то за тридцать два года до этого Пхенц приземлился в Советском Союзе как раз тогда, когда начала укрепляться власть Сталина (1925). Действие же происходит в конце 1950‑х, то есть в период хрущевской оттепели, десталинизации и реабилитации политзаключенных. В 1957 году был запущен в открытый космос и первый советский спутник — возможно, прихватив с собой Пхенца, мечтающего вернуться домой, в качестве пассажира.

Впрочем, рассказ слишком неоднозначен — или слишком фантастичен, — чтобы кончаться на столь оптимистичной ноте. Последние абзацы написаны в будущем времени, не отнимая у Пхенца надежды, но и не внушая читателю уверенности в успехе задуманного побега (насколько в фантастическом реализме вообще возможна уверенность в чем-либо): «Усядусь в яму, развяжусь, распояшусь и стану ждать. И чтоб ни одной человеческой мысли, ни одного слова на чужом наречии». Хотя одна только мысль о бегстве приносит Пхенцу облегчение, сам побег так и остается плодом его воображения. Более того, конец своей земной жизни Пхенц решил положить самосожжением: «А как начнутся заморозки и пойму, что время приспело, — одной спички хватит. Ничего не останется»[808]. Рассказ написан в форме дневника «на местном диалекте», и Пхенц собирается сжечь не только себя, но и свои записки — свою рукопись: «Наши все равно не прочтут и ничего обо мне не узнают»[809]. Иными словами, Пхенц замыслил символический акт, который до него совершали (или не совершали) многочисленные персонажи русской литературы и их авторы[810]. От Пхенца остается лишь несколько восклицаний на его родном языке, к которым примешиваются немецкие («ГУТЕНАБЕНД!») и французские («БОНЖУР!») слова и звукоподражательное «МЯУ-МЯУ!». Самосожжение Пхенца на тридцать третьем году земной жизни, как пишет Непомнящий, «напоминает распятие» или скорее аутодафе времен инквизиции. Получается, что мы читаем «тот самый текст, который рассказчик собирался сжечь», то есть «текст, по-видимому, уже уничтоженный»[811]. Однако, заявив о собственном физическом уничтожении, «Пхенц» сохраняется как рукопись «на местном диалекте», пусть несовершенная и не вполне отражающая земной опыт своего инопланетного автора. И если о побеге Пхенца из заключения, как и о его фантастическом существовании, нельзя сказать ничего определенного, то рукопись Абрама Терца реальна и материальна: ее вывезли из страны и опубликовали в тамиздате как раз тогда, когда ее автора во плоти, Синявского, выслали в противоположном направлении — в мордовский лагерь.

Противоположным образом можно интерпретировать и «Пхенца». Неспособность пришельца полностью вжиться в человеческое общество, пусть и описанная в фантастических категориях, похожа на неспособность бывших заключенных вернуться к обычной жизни после освобождения из лагеря. Пхенц, «современник» тех, кто вернулся из лагерей во второй половине 1950‑х годов, несет в себе невыразимое знание об ином мире, который ему довелось увидеть, и знание это так же несовместимо с волей, как его нечеловеческое тело и непригодный для общения с людьми язык. (Само слово «Пхенц» в этом плане близко к шаламовской «сентенции» — «слову, вовсе непригодному для тайги», непонятному ни самому рассказчику, ни окружающим[812].) Тюрьма — «другая планета», названная Достоевским «особым миром, ни на что более не похожим», где «свои особые законы, свои костюмы, свои нравы и обычаи»[813], — стала для Пхенца, обреченного в течение тридцати двух лет жить на Земле, естественной средой обитания. Поэтому ему так хочется найти еще кого-нибудь «оттуда» — такого же, как он. «Вы давно оттуда?» — спрашивает Пхенц горбуна Леопольда Сергеевича, которого встречает в прачечной и по ошибке принимает за «своего», за такого же пришельца и «иного». «Я узнал вас с первого взгляда. Мы же с вами из одних мест. Так сказать, родственники. ПХЕНЦ! ПХЕНЦ!» Но когда это слово, призванное выявить общее происхождение и пробудить общую память, оставляет собеседника равнодушным, Пхенц отказывается в это поверить:

Он слишком вошел в роль, одичал, очеловечился, чересчур уподобился окружающей обстановке и поддался чужому влиянию. Он забыл свое прежнее имя, предал далекую родину…[814]

В такой трактовке «Пхенца» равнодушие горбуна, помимо прочего, равносильно предательству братства выживших в лагере. Встреча оборачивается разочарованием: Леопольд Сергеевич не только оказывается обыкновенным советским гетеросексуальным мужчиной, пусть и горбатым, но и едва не сдает Пхенца в милицию. Именно после неудавшейся попытки найти себе подобных Пхенц заболевает и задумывается о том, чтобы поджечь себя и свои записи, лишь бы вырваться из тюрьмы, какой оказалась для него человеческая свобода.

***

Я выбрал рассказ «Пхенц», чтобы им завершить исследование о тамиздате, так как это еще и рассказ об изгнании. Размышления инопланетянина о жизни вдали от родины и тщетных попытках сберечь родной язык в чуждой среде не могли не показаться узнаваемыми, если не буквально автобиографическими, старшему поколению эмигрантов, когда рассказ попал к ним в руки — и когда сами они провели в изгнании почти столько же лет, сколько Пхенц в своем «изгнании» на Земле. Со временем Пхенц, как и русские эмигранты первой волны, начинает даже гордиться своей инаковостью:

Может быть, не живи я на чужбине тридцать два года, мне бы и в голову не пришло любоваться своею внешностью. Но здесь я единственный образчик той утраченной гармонической красоты, что зовется моею родиной. Что же мне делать еще на земле, если не восхищаться собой?[815]

Его самолюбование отражает гордость эмигрантов за сохранение родного языка, литературы и культуры, оскверняемых на родине после революции. Ностальгия Пхенца, его отчаянная тоска по родине созвучны надежде эмигрантов вернуться в Россию в неопределенном будущем, только вот Россия, из которой они уехали в 1920‑е годы, за это время превратилась почти в такую же «фантастическую реальность», как покинутая пришельцем родная планета[816]. Трудно сказать, были ли эмигранты старшего поколения готовы признать такое сходство, но в Пхенце они с горечью узнавали самих себя.

Невозможность ни вернуться, ни превратиться в человека делает Пхенца призраком, придавая рассказу готический оттенок. Воображаемое возвращение Пхенца на родину так и не состоялось, потому что, застряв на Земле, он необратимо отдалился от родной для него среды. Поскольку он призрак, такие же «инопланетяне», как он, его больше не узнаю́т. Для них он попросту невидим. Он прожил тридцать два года между двумя мирами, так что пограничное состояние стало частью его природы, и все же его, как призрака, влечет назад. Именно благодаря своей фантастической многогранности Пхенц оказывается одновременно и бывшим заключенным, «невидимым» для тех, кто не знает, через что он прошел, и заключенным, все еще не привыкшим к жизни в неволе после «аварии», и эмигрантом, очутившимся вдали от дома из‑за трагического «происшествия» в российской истории[817].

Перефразируя революционную работу Виктора Шкловского об остранении «Искусство как прием», написанную в 1917 году, Зиновий Зиник, эмигрант третьей волны, в эссе «Эмиграция как литературный прием» пишет:

и тюрьма, и необитаемый остров, и общение с призраками на том свете вполне пригодны как метафоры эмигрантского существования, бытия чужака и отщепенца в другой стране[818].

По мысли Зиника, эмигрант — призрак, чья родина уже скорее вымысел, чем реальность, но он по-прежнему нуждается в ней, хотя бы чтобы оправдать свое существование где-то еще, потому что иначе некуда будет возвращаться — а призрака всегда тянет вернуться. Для старшего поколения эмигрантов Россия, в которую они хотели вернуться, превратилась в утопию. Однако эта Россия неопределенного будущего парадоксальным образом воссоздавалась из исторического прошлого, которое в конечном счете и было объектом их ностальгии. Это была «утопия будущего в прошедшем», как выразительно определил ее Зиник в другом эссе «Готический роман ужасов эмиграции»[819]. Для Пхенца все же Россия никогда не была родиной. Для него она не менее чужая, чем Париж, Берлин и Нью-Йорк для русских эмигрантов старшего поколения. Чтобы «остранить советское настоящее», как пишет Элиот Боренштейн, а вместе с тем и исторический опыт русской эмиграции, нужен был инопланетянин[820].

Однако, пусть эмиграция и мыслится как аллегория смерти, жизнь Пхенца не обрывается в 1957 году, когда он решает сжечь себя и свои записки, растворившись в сибирских просторах. Как и Акакий Акакиевич, который «на самом деле» не умер мелким петербургским чиновником, а вернулся с того света призраком, чтобы отомстить своим угнетателям, и посмертно обеспечил себе место в русской литературе, Пхенц, объявив о самоуничтожении, выжил в виде рукописи и в конце концов вернулся «домой». Его возвращение произошло в разгар перестройки, в 1989 году, когда рассказ Терца впервые напечатали в России, — через тридцать два года после предполагаемого побега Пхенца[821]. Пхенц отсутствовал ровно столько, сколько прожил «в изгнании» в Советской России. Как произведение фантастического реализма «Пхенц» — рассказ не только о прошлом, но и о будущем, пусть тогда и едва представимом.

Еще труднее было предсказать, что, когда «Пхенц» (вновь) появится в России, не только цензура, но даже география перестанет быть помехой на пути таких неортодоксальных персонажей, как он, фантастических или нет, к читателю. Возможно, даже автору «Пхенца», изобретателю фантастического реализма, это показалось бы чем-то сверхъестественным, но вскоре появился интернет — своего рода эпилог к тамиздату, холодной войне и советской эпохе. Он нанес цензуре — а заодно и тамиздату как практике и институту советской эпохи — еще более сокрушительный удар, чем какие бы то ни было политические перемены. По крайней мере, так казалось до поры до времени…

P. S. Эта книга написана в 2021 году, когда тамиздат еще казался историей.

Источники и литература

Архивные материалы

Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына, Москва. Архив Геннадия Хомякова. Фонд 155.

Российская национальная библиотека, Санкт-Петербург. Архив Корнея Чуковского. Фонд 620.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ), Москва. Архив Варлама Шаламова. Фонд 2295.

Amherst Center for Russian Culture, Amherst, MA. George Ivask Papers. The New Review Records.

Bakhmeteff Archive, Columbia University, New York. Alexander Bakhrakh Papers.

Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University, New Haven, CT.

Boris Filippov Papers, Gen Mss 334.

Joseph Brodsky Papers, Gen Mss 613.

Nina Berberova Papers, Gen Mss 182.

Roman Gul’ Papers, Gen Mss 90.

Bibliothèque de Documentation Internationale Contemporaine (BDIC), Nanterre. Michel Heller Papers.

Center for East European Studies, Bremen.

Lev Kopelev Papers, Fond 13.

NTS Papers, Fond 98.

Hoover Institution Archives, Stanford University, Palo Alto, CA. Gleb Struve Collection, № 85018.

Instytut Literacki, Maison Lafitte, Paris. Jerzy Giedroyc Papers.

International Institute of Social History, Amsterdam. Archief Alexander Herzen Foundation, ARCH02660.

Library of Congress, Washington, DC. Vozdushnye Puti Records.

Princeton University Library, Special Collections, Princeton, NJ. Clarence Brown Papers.

Литература

Абрамов Ф. Вокруг да около // Нева. 1963. № 1. С. 109–137.

Адамович Г. «Подарок Пастернаку». Альманах «Воздушные мосты» // Новое русское слово. 1959. 6 декабря.

Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой // Воздушные пути. 1967. № 5.

Адамович Г. На полях «Реквиема» Анны Ахматовой // Мосты. 1965. № 11. С. 206–210.

Адамович Г. Стихи автора «Колымских рассказов» // Русская мысль. 1967. 24 августа.

Адамович Г. В. Литература и жизнь [ «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына] // Адамович Г. В. Собр. соч.: В 18 т. Т. 11: Литература и жизнь: «Русская мысль» (1955–1972). М.: Дмитрий Сечин, 2018. С. 276–278.

Аджубей А. От океана к океану // Юность. 1956. № 2. С. 96–102.

Ажаев В. Далеко от Москвы // Дальний Восток. 1946. № 1–2; 1947. № 4; 1948. № 2.

Ажаев В. Далеко от Москвы // Новый мир. 1948. № 7–9.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990.

Андреев Г. Горькие воды. Франкфурт: Посев, 1954.

Андреев Г. О книге В. Шаламова // Русская мысль. 1979. 12 апреля.

Андреев Г. Трудные дороги. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1959.

Андреева-Карлайл О. Возвращение в тайный круг. М.: Захаров, 2004.

Андроникашвили-Пильняк Б. Два изгоя, два мученика: Борис Пильняк и Евгений Замятин // Знамя. 1994. № 9. С. 123–153.

Анин Н. [Давиденков Н.] Ленинградские ночи // Парижский вестник. 1943. 21 августа.

Анненков Ю. Анна Ахматова // Возрождение. Сентябрь 1962. № 129. С. 41–52.

Анненков Ю. Анна Ахматова // Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедии. Т. 1. М.: Худож. лит., 1991. С. 114–136.

Анреп Б. О черном кольце // Звезда. 1989. № 6. С. 56–62.

Аргус. Тарсис и Синявский // Новое русское слово. 1965. 4 ноября.

Аржак Н. Говорит Москва: Повести и рассказы. Вашингтон: Междунар. лит. содружество, 1966.

Аронсон Г. Рецензия на «Новый журнал», № 83 // Новое русское слово. 1966. 19 июня.

Арсеньев П. Литература чрезвычайного положения // Транслит. 2014. № 14. С. 40–52.

Ахматова А. Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. К. Н. Суворова, с предисл. Э. Герштейн. Torino: Giulio Einaudi Editore, 1996.

Ахматова А. Из шести книг. Л.: Сов. писатель, 1940.

Ахматова А. Избранное. М.: АСТ, 2007.

Ахматова А. Избранное. Ташкент: Сов. писатель, 1943.

Ахматова А. Поэма без героя. Ann Arbor, MI: Ardis, 1978.

Ахматова А. Реквием // Грани. Октябрь 1964. № 56. С. 11–19.

Ахматова А. Реквием. Изд. второе, исправленное автором, с послесловием Г. Струве. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1969.

Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1963.

Ахматова А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Эллис Лак, 1998.

Ахматова А. Соч.: В 3 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филиппов. [Мюнхен]: Inter-Language Literary Associates, 1965–1983.

Ахматова в Италии // Русская мысль. 1965. 9 января.

Б. Пастернак и Союз советских писателей: Стенограмма общемосковского собрания писателей // Новый журнал. 1966. № 83.

Бакланов Г. Чтоб это никогда не повторилось // Литературная газета. 1962. 22 ноября. С. 3.

Банников Н. Высокий дар: Послесловие // Ахматова А. Избранное. М.: Худож. лит., 1974. С. 535–556.

Басалаев И. Записи бесед с Ахматовой (1961–1963) // Минувшее: Исторический альманах / Сост. Е. Царенкова, И. Колосов, Н. Крайнева. 1998. № 23. С. 561–592.

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт: Посев, 1967.

Белинский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959.

Бёлль Г. Предисловие к «Раковому корпусу» / Пер. с нем. С. Фридлянд // Бёлль Г. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Повесть; Роман; Рассказы; Эссе; Речи; Лекции; Интервью. 1964–1971. М.: Худож. лит., 1996. С. 691–695.

Белов Н. Вторая жизнь Евгении Гинзбург // Русская мысль. 1967. 13 июля.

Белов Н. Рецензия на «Опустелый дом» Лидии Чуковской // Русская мысль. 1966. 22 декабря.

Белютин Э. Хрущев в Манеже // Дружба народов. 1990. № 1. С. 139–142.

Берберова Н. Курсив мой. Мюнхен: Wilhelm Fink Verlag, 1972.

Бит-Юнан Ю., Пащенко Д. Протестное письмо в «Литературной газете» как форма управления советским литературным процессом // Вестник РГГУ. 2016. Вып. 17. № 8. С. 9–21.

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Форум, 2016.

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: литературная биография в историко-политическом контексте. М.: Неолит, 2016.

Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Интрига и судьба Василия Гроссмана // Вопросы литературы. 2010. № 6. С. 153–182.

Бобышев Д. Ахматова и эмиграция // Звезда. 1991. № 2. С. 177–181.

Богомолов Н. Лидия Норд и инженеры душ // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 34. P. 203–217.

Богуславский М. М. Участие СССР в международной охране авторских прав. М.: Юрид. лит., 1974.

Бойм С. Будущее ностальгии / Пер. с англ. А. Стругача. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Большухин Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 84 // Новое русское слово. 1966. 27 ноября.

Брейтбарт Е. Хранительница традиции // Грани. 1977. № 104.

Бродский И. География зла // Литературное обозрение. 1999. № 1. С. 4–8.

Бродский И. Памяти Карла Проффера / Пер. с англ. О. Ворониной под ред. А. Сумеркина. // Звезда. 2005. № 4. С. 122–125.

Бродский И. Путеводитель по переименованному городу // Бродский И. Малое собр. соч. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 712–729.

Бродский И. Скорбная муза // Юность. 1989. № 6. С. 65–68.

Бродский И. Стихотворения и поэмы. Вашингтон: Междунар. лит. содружество, 1965.

Бург Д. О рассказе Солженицына «Псы», падении Хрущева и судьбе Твардовского // Посев. 1964. 18 декабря.

В. О. Один день Ивана Денисовича // Часовой. Февраль 1963. № 441. С. 15.

Вахтель Э.‑Б. «Один день…» пятьдесят лет спустя // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. Вып. 1. М.: Русский путь, 2012.

Венцлова Т. Пограничье. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2015.

Вечер памяти Мандельштама в МГУ // Грани. 1970. № 77.

Виноградов В. О задачах стилистики: наблюдения за стилем «Жития протопопа Аввакума» // Русская речь: сб. статей / Под ред. Л. Щербы. Пг.: Фонетический ин-т практического изучения языков, 1923. С. 195–273.

Владимов Г. Верный Руслан: История караульной собаки. Франкфурт: Посев, 1975.

Войнович В. Портрет на фоне мифа. М.: Эксмо, 2002.

Волин Б. [Фрадкин И.] Недопустимые явления // Литературная газета. 1929. 26 августа.

Галкин Ш. Эрдише вегн [Земные пути]. М.: Дер Эмес, 1945.

Галкова И. Письмо о письме // Acta samizdatica. Записки о самиздате. 2018. Вып. 4. С. 293–301.

Галкова И. Родион Васьков — герой прозы Варлама Шаламова // Закон сопротивления распаду: Сб. научных трудов / Сост. Л. Бабка и др. Прага: Slovanská knihovna, 2017. С. 185–196.

Галушкин А. Дело Пильняка и Замятина: Предварительные итоги расследования // Новое о Замятине / Под ред. Л. Геллера. М.: МИК, 1997. С. 89–148.

Гаранин Е. Повесть, после которой писать по-прежнему нельзя… Об «Одном дне Ивана Денисовича» А. И. Солженицына // Посев. 1962. 23 декабря.

Геллер М. Концентрационный мир и советская литература. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974.

Геллер М. Предисловие // Шаламов В. Колымские рассказы. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978. С. 5–16.

Генис А. Третья волна: примерка свободы // Звезда. 2010. № 5. С. 205–214.

Герцен А. И. Былое и думы. М.: Правда, 1975.

Герцен А. И. Вольное русское книгопечатание в Лондоне. Братьям на Руси // http://gertsen.lit-info.ru/gertsen/public/volnoe-russkoe-knigopechatanie-v-londone.htm.

Гинзбург А. Двадцать лет тому назад // Русская мысль. 1986. 14 февраля.

Гинзбург Е. Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. М.: T8 RUGRAM / Агентство ФТМ, 2020.

Гинзбург Л. Записки блокадного человека // Нева. 1984. № 1. С. 84–108.

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002.

Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост., подгот. текста, примеч. и статьи Э. Ван Баскирк, А. Зорина. М.: Новое издательство, 2011.

Гладков А. О поэтах, современниках и — немного о себе… (Из дневников и записных книжек) / Сост. М. Михеев. М.: ЯСК, 2018.

Глёкин Г. Встречи с Ахматовой (из дневниковых записей 1959–1966 годов) // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 302–324.

Глёкин Г. Что мне дано было… Об Анне Ахматовой. М.: Экон-Информ, 2011.

Глен Н. Вокруг старых записей // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин, В. А. Черных. М.: Сов. писатель, 1991. С. 627–639.

Глушанок Г., Швабрин С. Переписка Набоковых с Профферами // Звезда. 2005. № 7. С. 123–171.

Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952.

Головизин М. К вопросу о происхождении первых зарубежных изданий «Колымских рассказов» В. Т. Шаламова // Шаламовский сборник. Вып. 4 / Сост. В. Есипов, С. Соловьев. М.: Литера, 2011. С. 197–214.

Горбаневская Н. Ее голос // Ахматовский сборник. № 1 / Сост. С. Дедюлин, Г. Суперфин. Париж: Ин-т славяноведения, 1989. С. 233–243.

Горбаневская Н. Полдень: Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади. М.: Новое издательство, 2007.

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 261–301.

Гринберг Р. [псевд. Эрге] Читая «Поэму без героя» // Воздушные пути. 1963. № 3. С. 295–300.

Грот Е. Анна Ахматова // Новое русское слово. 1965. 6 июня.

Гудзий Н. История писания и печатания «Воскресения» // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.: Худож. лит., 1935. Т. 33. С. 329–422.

Гуль Р. «Реквием» // Новый журнал. 1964. № 77. С. 290–294.

Гуль Р. А. Солженицын, соцреализм и школа Ремизова // Новый журнал. 1973. № 71. С. 58–74.

Гуль Р. Одвуконь. Советская и эмигрантская литература. Нью-Йорк: Мост, 1973.

Гуль Р. Отчет редактора // Новое русское слово. 1972. 30 апреля.

Гуль Р. Предисловие к «Колымским рассказам» Варлама Шаламова // Новый журнал. 1966. № 85. С. 5.

Гуль Р. Прогулки хама с Пушкиным // Новый журнал. 1976. № 124. С. 117–129.

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции: В 3 т. Нью-Йорк, 1989.

Гущин К. Событие, о котором заговорила вся страна // Посев. 1962. 14 декабря.

Далош Д. Гость из будущего: Анна Ахматова и сэр Исайя Берлин. История одной любви / Пер. с венг. Ю. Гусева. М.: Текст, 2010.

Дарнтон Р. Цензоры за работой: Как государство формирует литературу / Пер. с англ. М. Солнцевой. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Двинятина Т., Крайнева Н. Acumiana П. Н. Лукницкого 1962 г. в фондах ИРЛИ и РНБ // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 2011 год. СПб.: Пушкинский Дом, 2012. С. 753–790.

Добин Е. Поэзия Анны Ахматовой. Л.: Сов. писатель, 1968.

Довлатов С. Речь без повода… или Колонки редактора. М.: Махаон, 2006.

Долинин А. Карл Проффер и Владимир Набоков: к истории диалога // Новое литературное обозрение. 2014. № 1. С. 145–152.

Домогацкий Б. Записки из ада // Новое русское слово. 1968. 7 июня. С. 3.

Дорман О. Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М.: Corpus, 2009.

Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома. СПб.: Тип. Эдуарда Праца, 1862.

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука, 1988. Т. 3. С. 205–482.

Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1956–1958.

Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука, 1988.

Дремов А. Рецензия на рукопись «Колымских рассказов» Варлама Шаламова // Шаламовский сборник. Вып. 3 / Сост. В. Есипов. Вологда: Грифон, 2002. С. 36–37.

Дымшиц А. За чистоту принципов // Литературная Россия. 1972. 11 февраля.

Еремин Д. Перевертыши // Известия. 1966. 13 января.

Есипов В. Комментарий к «Колымским рассказам» // https://shalamov.ru/research/249/.

Есипов В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012.

Жаккар Ж.‑Ф. Литература как таковая. От Набокова к Пушкину: избранные работы о русской словесности. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Жолковский А. «Пхенц» на рандеву: ню, меню, дежавю // Новое литературное обозрение. 2011. № 3. С. 210–228.

Жуковский В. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1956.

Завалишин В. Анна Ахматова // Новое русское слово. 1952. 27 апреля.

Завалишин В. Повесть о «мертвых домах» и советском крестьянстве // Грани. 1963. № 54. С. 133–150.

Замятин Е. Лица // Дом искусств. 1921. № 1. С. 43–45.

Замятин Е. Лица. Вашингтон: Inter-Language Literary Associates, 1967. С. 188–190.

Замятин Е. Мы. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952.

Замятин Е. Письмо в редакцию «Литературной газеты» // Литературная газета. 1929. 7 октября.

Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. М.: Русская книга, 2004.

Записка Комитета государственной безопасности СССР в ЦК КПСС. 12 февраля 1980 г. // Документы свидетельствуют… / Публ. А. Чернева, Л. Пушкаревой, З. Водопьяновой, Т. Домрачевой, Г.‑Ж. Муллека / От редакции // Вопросы литературы. 1993. № 5. С. 271–338.

Зиник З. Эмиграция как литературный прием. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Иванов Г. Петербургские зимы. Париж: La Source, 1928.

Иванова Н. Хранить вечно // Юность. 1988. № 7. С. 86–90.

«Ивану Денисовичу» полвека: Юбилейный сб. 1962–2012 / Сост. П. Е. Спиваковский, Т. В. Есина. М.: Русский путь, 2012.

Иващенко А. Подсадная утка: история преступлений Б. Филиппова-Филистинского, в прошлом гестаповца, ныне издателя-клеветника в Соединенных Штатах // Комсомольская правда. 1968. 9 июня.

Иверни В. Зеркало памяти // Континент. 1979. № 19. С. 379–383.

Каневская И. Памяти автора «Колымских рассказов» // Посев. 1982. № 3. С. 46–47.

Кедрина З. Наследники Смердякова // Литературная газета. 1966. 22 января.

Ким Р. Кто украл Пуннакана? // Октябрь. 1963. № 10. С. 41–90.

Клебанова Е. [псевд. Н. Н-ко] Мои встречи с Анной Ахматовой // Новое русское слово. 1966. 13 марта.

Кленов А. Чудесная книга // Новое русское слово. 1974. 30 июня. С. 5.

Коваленко Ю. А. А. во Франции // Неделя. 1989. 15 июня.

Коваленков А. Письмо старому другу // Знамя. 1957. № 7. С. 165–173.

Копелев Л. Письмо Солженицыну // Синтаксис. 2001. № 37. С. 87–102.

Коростелев О. Журнал «Опыты» (Нью-Йорк, 1953–1958). Исследования и материалы // Литературоведческий журнал. 2003. № 17. С. 97–368.

Коростелев О. Мережковский в эмиграции // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 3–17.

Коростелев О. От Адамовича до Цветаевой: Литература, критика, печать русского зарубежья. СПб.: Изд-во им. Новикова, 2013.

Коростелев О. Переписка Г. В. Адамовича с Р. Н. Гринбергом: 1953–1967 // Литературоведческий журнал. 2003. № 17. С. 97–181.

Коряков М. «Родина моя, Россия…» // Новое русское слово. 1972. 2 апреля.

Коряков М. Издательство имени Чехова // Новое русское слово. 1970. 25 июня.

Кривошеина Н. Четыре трети нашей жизни. М.: Русский путь, 2017.

Кудрова И. Русские встречи Питера Нормана. СПб.: Ж-л «Нева», 1999.

Кузнецов А. Бабий Яр // Юность. 1966. № 8–10. С. 6–42; 15–46; 23–51.

Кузнецов А. Бабий Яр. М.: Молодая гвардия, 1967.

Кузнецов А. Бабий Яр. Франкфурт: Посев, 1970.

Куртис Дж. История издания романа «Мы», переводы и публикации // «Мы»: Текст и материалы к творческой истории романа / Сост., подгот. текста, публ., коммент. и статьи М. Ю. Любимовой и Дж. Куртис. СПб.: Мiръ, 2011. С. 499–534.

Куртис Дж. Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937) / Пер. с англ. Ю. Савиковской. СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

Кушниров А. Три стихотворения / Пер. с евр. Р. Морана // Новый мир. 1947. № 4. С. 117.

Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье / Пер. с англ. Н. М. Демуровой. СПб.: Амфора, 2010.

Лакшин В. Иван Денисович, его друзья и недруги // Новый мир. 1964. № 1. С. 223–245.

Лахман Г. Родная земля: Ответ на стихотворение Анны Ахматовой // Новое русское слово. 1963. 7 апреля.

Леви П. Канувшие и спасенные / Пер. с итал. Е. Б. Дмитриевой. М.: Новое издательство, 2010.

Левинг Ю. «Ахматова» русской эмиграции — Гизелла Лахман // Новое литературное обозрение. 2006. № 5. С. 164–173.

Левинг Ю. Забытые имена русской эмиграции: Поэт Гизелла Лахман // Русские евреи в Америке. № 2 / Сост. Э. Зальцберг. Иерусалим: Русское еврейство в зарубежье, 2007. С. 96–114.

Леви-Стросс К. Структурная антропология / Пер. с франц. Вяч. Вс. Иванова. М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2001.

Лесняк Б. Варлам Шаламов, каким я его знал // Рабочая трибуна. 1994. 14 марта.

Лесняк Б. Воспоминания о Варламе Шаламове // На Севере Дальнем. 1989. № 2.

Липкин С. Сталинград Василия Гроссмана. Анн-Арбор: Ардис, 1986.

Лопухина-Родзянко Т. Духовные основы творчества Солженицына. Франкфурт: Посев, 1974.

Лосев Л. Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2008.

Лосев Л. Крестный отец самиздата // Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010. С. 289–292.

Лукач Д. Социалистический реализм сегодня // «Ивану Денисовичу» полвека: юбилейный сборник. 1962–2012 / Пер. с нем. Ю. Гусева; сост. П. Е. Спиваковский, Т. В. Есина. М.: Русский путь, 2012. С. 254–276.

Майорова О. Анн-Арбор в русской литературе. От составителя // Новое литературное обозрение. 2014. № 1. С. 130–137.

Макаров А. Письмо Петра Якира Варламу Шаламову // Acta samizdatica. Записки о самиздате. 2018. Вып. 4. С. 285–292.

Маковский С. На Парнасе Серебряного века. Мюнхен: Центральное объединение политических эмигрантов из СССР, 1962.

Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям // Новый журнал. 1964. № 77. С. 157–189.

Маковский С. Реквием. Париж: Рифма, 1963.

Максимов В. Метрополь или метро́поль [рец. на «Метрополь»] // Русская мысль. 1979. 17 мая.

Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855 / Пер. с англ. А. Павлова, Д. Узланера. М.: Территория будущего, 2010.

Мандельштам Н. Воспоминания. М.: Книга, 1989.

Мандельштам О. Собр. соч.: В 2 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филлиппов. Вашингтон: Междунар. лит. содружество, 1964–1966.

Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993.

Мандельштам О. Собр. соч. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955.

Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990.

Манкозу П. Контрабандисты, бунтари, пираты: Перипетии истории издания «Доктора Живаго». М.: Азбуковник, 2017.

Маркезинис Э. Андрей Синявский: герой своего времени? / Пер. с англ. О. Поборцевой, А. Разина. СПб.: БиблиоРоссика, 2020.

Марков В. Приглушенные голоса: Поэзия за железным занавесом. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952.

Марченко А. Мои показания. Париж: La Presse Libre, 1969.

Маршак С. Правдивая повесть // Правда. 1964. 30 января. С. 4.

Матич О. Записки русской американки: Семейные хроники и случайные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Маяковский В. В. Наше отношение // Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Худож. лит., 1955–1961. Т. 12. Статьи, заметки и выступления: (Ноябрь 1917–1930). 1959. С. 196.

Межелайтис Э. Стихи // Новый мир. 1962. № 11. С. 3–7.

МетрОполь. Литературный альманах. Ann Arbor, MI: Ardis, 1979.

Михайлик Е. Кот, бегущий между Шаламовым и Солженицыным // Шаламовский сборник. Вып. 3 / Сост. В. Есипов. Вологда: Грифон, 2002. С. 101–114.

Михайлик Е. Незаконная комета. Варлам Шаламов: Опыт медленного чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Михайлов М. Лето московское 1964. Мертвый дом Достоевского и Солженицына / Пер. с сербскохорв. Я. Трушновича. Франкфурт: Посев, 1967.

Михеев М. Одержимый правдой: Варлам Шаламов — по дневникам Александра Гладкова // https://shalamov.ru/research/215/.

Мозер Ч. У Анны Ахматовой // Грани. 1969. № 73. С. 171–174.

Молева Н. Манеж. Год 1962. М.: Сов. писатель, 1989.

Муравник М. «Реквием» в прозе // Новое русское слово. 1988. 13 мая.

Н. Н. [Оксман Ю.] Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых // Социалистический вестник. Май — июнь 1963. № 5–6. С. 74–76.

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Худож. лит., 1989.

Неизвестный Э. Мой диалог с Хрущевым // Время и мы. Май 1979. № 41. С. 170–200.

Нерлер П. Con Amore: Этюды о Мандельштаме. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Нерлер П. Сила жизни и смерти. Варлам Шаламов и Мандельштамы (на полях переписки Н. Я. Мандельштам и В. Т. Шаламова) // http://shalamov.ru/research/61/9.html.

Новый колокол: Литературно-публицистический сб. Лондон, 1972.

Норд Л. Трагедия Анны Ахматовой // Бюллетень русского общества помощи беженцам в Великобритании. 6 сентября 1951.

О «руке КГБ» и прочем // Континент. 1986. № 49. С. 337–342.

Оболенский А. Алеша Достоевского и Солженицына // Русская мысль. 1972. 7 сентября.

Обухова-Зелиньская И. К. И. Чуковский и Ю. П. Анненков: «Несмотря на разлучающее нас расстояние и на истекшие годы…» М.: МИК, 2017.

Озеров Л. Портреты без рам. М.: Academia, 1999.

Оксман Ю. Из дневника, которого я не веду // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин, В. А. Черных. М.: Сов. писатель, 1991. С. 640–647.

Окутюрье М. Второй суд над Абрамом Терцем // Toronto Slavic Quarterly. 2006. № 15: http://sites.utoronto.ca/tsq/15/aucouturier15.shtml.

Орлов В. Александр Гинзбург: русский роман. М.: Русский путь, 2017.

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990.

Осинский Н. Побеги травы // Правда. 1922. 4 июля. С. 3.

Осипова А. Перевод как насильственное обращение // https://shalamov.ru/critique/435/.

Павловский А. Анна Ахматова: Очерк творчества. Л.: Лениздат, 1966.

Паллон В. Здравствуйте, кавторанг! // Известия. 1964. 14 января. С. 4.

Панин Д. Записки Сологдина. Франкфурт: Посев, 1973.

Панин Д. Лубянка — Экибастуз: Лагерные записки. М.: Скифы, 1991.

Панин Д. Солженицын и действительность. Париж, 1975.

Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. 1929–1987 / Предисл. П. Крючкова. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Первый всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. 1934. М.: ГИХЛ, 1934.

Петкевич Т. В. Жизнь — сапожок непарный. СПб.: Астра-Люкс, 1993.

По поводу книги «Опустелый дом» // Русская мысль. 1967. 5 января.

Попова Н., Позднякова Т. В том доме было… СПб.: Музей Анны Ахматовой, 2019.

Пришвин М. Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1983.

Проффер К. Литературные вдовы России // Проффер К. Без купюр / Пер. с англ. В. Бабкова, В. Голышева. М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2017. С. 23–192.

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас / Пер. с англ. В. Голышева. М.: Изд-во АСТ, CORPUS, 2015.

Процесс четырех / Сост. П. Литвинов. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971.

Псевдонимы русского зарубежья: Материалы и исследования / Под ред. М. Шрубы, О. Коростелева. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962.

Равдин Б. На подмостках войны. Русская культурная жизнь в Латвии времен нацистской оккупации. 1941–1944. Stanford, CA: Stanford University Press, 2005.

Равдин Б. Памятка читателю газеты «Парижский вестник»: 1942–1944 // Vademecum: К 65-летию Лазаря Флейшмана / Сост. А. Устинов. М.: Водолей, 2010. С. 473–474.

Равдин Б., Суперфин Г. Лидия Норд как источник // Культура русской диаспоры: эмиграция и мемуары / Сост. С. Доценко. Таллин: Таллинский ун-т, 2009. С. 199–204.

Рар Л. Ответ «Литературной газете» // Посев. Апрель 1972. № 4. С. 9–10.

Решетовская Н. В споре со временем. М.: Изд-во АПН, 1975.

Ржевский Л. Загадочная корреспондентка Корнея Чуковского // Новый журнал. 1976. № 123. С. 98–164.

Ржевский Л. Прочтение творческого слова: литературоведческие проблемы и анализы. Нью-Йорк: New York University Press, 1970.

Розанова М. На разных языках // Одна или две русских литературы? / Под ред. Ж. Нива. Женева: Edition L’ Age d’Homme, 1981. С. 202–216.

Рюриков Б. Социалистический реализм и его ниспровергатели // Иностранная литература. 1962. № 1. С. 191–200.

Савоева Н. Я выбрала Колыму. Магадан: Маобти, 1996.

Сараскина Л. Александр Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2008.

Сарнов Б. Как это было: К истории публикации романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» // Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 9–47.

Свирский Г. На лобном месте: литература нравственного сопротивления (1946–1976 гг.) / Предисл. Е. Эткинда. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1979.

Свифт Дж. Путешествия Лемюэля Гулливера / Пер. с англ. под ред. А. А. Франковского. М.: Худож. лит., 1982.

Семенов-Тян-Шанский А. (епископ). День Ивана Денисовича // Вестник РСХД. Апрель 1972. № 106. С. 357–358.

Сергеева Л. Триумвират: Андрей Синявский — Абрам Терц — Мария Розанова // Звезда. 2017. № 8. С. 105–169.

Серебровская Е. Дочь своей родины // Звезда. 1988. № 1. С. 178–183.

Серебровская Е. Против нигилизма и всеядности // Звезда. 1957. № 6. С. 198–202.

Симонов К. Предисловие к роману В. Ажаева // Ажаев В. Вагон. М.: Современник, 1988. С. 6–7.

Синявский А. Срез материала // Синтаксис. 1980. № 8. С. 180–186.

Синявский А. Д. Диссидентство как личный опыт // Синявский А. Д. Литературный процесс в России. М.: РГГУ, 2003. С. 20–34.

Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. М.: Аллана, 2006.

Слизской А. «Один день». Повесть Солженицына // Русская мысль. 1962. 25 декабря.

Слоним М. Предисловие (ко второму изданию) // «Мы»: текст и материалы к творческой истории романа / Сост. М. Ю. Любимова, Дж. Куртис. СПб.: Мiръ, 2011. С. 313–316.

Советские журналисты о Г. П. Струве // Русская мысль. 1956. 19 января.

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. 1918–1956. Париж: YMCA-Press, 1974.

Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни. М.: Согласие, 1996.

Солженицын А. В круге первом. Нью-Йорк: Harper & Row, 1968.

Солженицын А. Матренин двор // Новый мир. 1963. № 1. С. 42–63.

Солженицын А. Нобелевская лекция по литературе 1970 года. Paris: YMCA-Press, 1972.

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича // Новый мир. 1962. № 11. С. 8–74.

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича // Роман-газета. 1963. Вып. 277, № 1.

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. М.: Сов. писатель, 1963.

Солженицын А. С Варламом Шаламовым // Новый мир. 1999. № 4. С. 163–169.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017.

Солженицын А. И. В круге первом. М.: Наука, 2006.

Солженицын А. И. Матренин двор // Солженицын А. И. Рассказы. М.: АСТ, 2007. С. 117–150.

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича // Солженицын А. И. Рассказы. М.: АСТ, 2007. С. 7–116.

Солженицын А. И. Публицистика: В 3 т. Ярославль: Верхняя Волга, 1997.

Солженицын А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Время, 2022.

Солженицын А. И. Собрание сочинений: В 6 т. Франкфурт: Посев, 1971.

Соловьев С. Первые рецензии на «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира» // Шаламовский сборник. Вып. 5 / Сост. В. Есипов. Вологда: Common Place, 2017. С. 248–280.

Стихи не для дам: Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века / Под ред. А. Ранчина, Н. Сапова. М.: Ладомир, 1994.

Струве Г. Как был впервые издан «Реквием»: Послесловие ко второму изданию // Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1969. С. 22–24.

Струве Г. Н. С. Гумилев. Жизнь и личность // Гумилев Н. Собр. соч.: В 4 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филиппов. Вашингтон: Виктор Камкин, 1962–1968. Т. 1. С. vii — xliv.

Струве Г. О повести А. Солженицына // Русская мысль. 1963. 12 февраля.

Струве Н. Восемь часов с Анной Ахматовой // Ахматова А. Сочинения. Т. 2. Мюнхен: Inter-Language Literary Associates, 1968. С. 325–346.

Судебный процесс Лидии Чуковской против издательства «Советский писатель» // Политический дневник. 1964–1970. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1972. С. 51–58.

Сын отцу // Часовой. Март 1963. № 442. С. 17.

Твардовский А. Василий Теркин на том свете // Известия. 1963. 18 августа.

Твардовский А. Василий Теркин на том свете // Мосты. 1963. № 10. С. 129–144.

Твардовский А. Василий Теркин на том свете // Новый мир. 1963. № 8. С. 3–42.

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. М.: ПРОЗАиК, 2009.

Твардовский А. Предисловие к «Одному дню Ивана Денисовича» Александра Солженицына // Новый мир. 1962. № 11. С. 8.

Твардовский А. Собр. соч.: В 6 т. М.: Худож. лит., 1980.

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 83 // Русская мысль. 1966. 16 июля.

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 84 // Русская мысль. 1966. 12 ноября.

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 91 // Русская мысль. 1968. 1 августа.

Терц А. Прогулки с Пушкиным. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1975.

Терц А. Пхенц // Терц А. Собр. соч.: В 2 т. М.: СП «Старт», 1992. Т. 1. С. 233–250.

Терц А. Пхенц // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989. С. 263–278.

Терц А. Что такое социалистический реализм? Париж: Syntaxis, 1988.

Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 60‑е годы: В 2 т. М.: Мосты культуры — Гешарим, 2014.

Тименчик Р., Хазан В. Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна). СПб.: Академический проект, 2006.

Токер Л. Самиздат и проблема авторского контроля в судьбе Варлама Шаламова / Пер. с англ. М. Десятовой под ред. автора // https://shalamov.ru/ru/research/132/.

Толстой И. «Доктор Живаго»: новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага: Human Rights Publishers, 2010.

Толстой И. Андрей и Абрам: Путешествие по биографии Синявского: К 80-летию со дня рождения писателя // Радио Свобода. 08.10.2005: https://archive.svoboda.org/programs/otbl/2005/otbl.100905.asp.

Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009.

Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5. С. 3–22.

Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1980.

Трибунский П. «Избранные стихотворения» А. А. Ахматовой (1952): история издания // Издательское дело российского зарубежья (XIX–XX вв.) / Сост. П. Трибунский. М.: Русский путь, 2017. С. 321–328.

Трибунский П. Ликвидация «Издательства имени Чехова», Христианский союз молодых людей и «Товарищество объединенных издателей» // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына 2014–2015. М.: Дом русского зарубежья, 2015. С. 646–715.

Трибунский П. Фонд Форда, фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова» // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына 2013. М.: Дом русского зарубежья, 2014. С. 577–600.

Трибунский П., Хазан В. «Там наши усилия не остаются тщетными и принимаются с величайшим вниманием» (пять писем из переписки редакторов альманахов «Мосты» и «Воздушные пути») // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. М.: Дом русского зарубежья, 2018. С. 386–402.

Трубецкой Ю. Об Анне Ахматовой // Русская мысль. 1964. 23 июня.

Тун-Хоэнштайн Ф. Варлам Шаламов — западному читателю. Архивная находка / Пер. с нем. А. Гавриловой под ред. Д. Пономаренко // https://shalamov.ru/research/507/.

Ульянов Н. Загадка Солженицына // Новое русское слово. 1971. 1 августа.

Упразднение Колымы? // Русская мысль. 1972. 23 марта.

Ушакин С. Ужасающая мимикрия самиздата // Гефтер. 19.09.2012: https://gefter.ru/archive/6204.

Филиппов Б. «Поэма без героя» Ахматовой // Воздушные пути. 1961. № 2. С. 167–183.

Филиппов Б. Рецензия на «Избранные стихотворения» Анны Ахматовой // Новый журнал. 1953. № 32. С. 300–305.

Филистинский Б. [Филиппов Б., псевд.] Как напечатали Ахматову // За Родину. 1943. 2 сентября.

Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война». Stanford, CA: Stanford Slavic Series, 2009.

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве. Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. С. 16–70.

Флейшман Л. Из ахматовских материалов Гуверовского института // Ахматовский сборник. № 1 / Сост. С. Дедюлин, Г. Суперфин. Париж: Ин-т славяноведения, 1989. С. 165–193.

Фойер Л. С. О научно-культурном обмене в Советском Союзе в 1963 году и о том, как КГБ пытался терроризировать американских ученых // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения / Отв. ред. М. О. Чудакова. Рига: Зинатне; М.: Импринт, 1994. С. 347–357.

Форрестер С. «Мать» Горького как литературный источник повести Чуковской «Софья Петровна» / Авториз. пер. с англ. Е. Луценко // Вопросы литературы. 2009. № 5. С. 241–261.

Франк В. Избранные статьи / Сост. Л. Шапиро. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974.

Франк В. Солженицын и Толстой // Франк В. Избр. статьи / Сост. Л. Шапиро. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974. С. 127–134.

Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избр. политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова под общ. ред. В. П. Большакова. М.: Праксис, 2006.

Фуко М. Надзирать и наказывать / Пер. с франц. В. Наумова под ред. И. Борисовой. М.: Ad Marginem, 1999.

Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие: Дневники, воспоминания, письма / Пер. с англ. М. Д. Тименчика; предисл. А. Наймана. М.: Радуга, 1991.

Хмельницкий С. Из чрева китова // Двадцать два. 1986. № 48. С. 151–180.

Храбровицкий А. Очерк моей жизни: Дневник. Встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2012.

Хрущев Н. С. Служение народу — высокое призвание советских писателей // Советская культура. 1959. 24 мая. № 64. С. 1.

Цветаева М. Лебединый стан: Стихи 1917–1921 гг. / Сост. Г. Струве, предисл. Ю. Иваска. Мюнхен, 1957.

Цветаева М. Проза / Предисл. Ф. Степуна. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953.

Чеботарева Т. «Вы — художник, не ремесленник»: Переписка Корнея Чуковского и Мирры Гинзбург // Архив еврейской истории. 2007. № 4. С. 248–318.

Чернышевский Н. Что делать? Из рассказов о новых людях: Роман. Женева: Элпидин, 1867.

Чернышевский Н. Что делать? Роман. СПб.: Типография В. А. Тиханова, 1905.

Чугунов Т. Кто он? О «друге детства» Твардовского // Новый журнал. 1967. № 86. С. 78–93.

Чудакова М. По поводу воспоминаний Л. Фойера и Р. Фойер-Миллер // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения / Сост. М. Чудакова. М.: Импринт, 1994. С. 366–374.

Чужак Н. Литература факта: Первый сборник материалов работников ЛЕФа. М.: Федерация, 1929.

Чуковская Л. «Софья Петровна» — лучшая моя книга. Из дневника // Новый мир. 2014. № 6. С. 139–167.

Чуковская Л. Дневник — большое подспорье… (1938–1994). М.: Время, 2015.

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997.

Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2010.

Чуковская Л. Опустелый дом. Париж: Cinq Continents, 1965.

Чуковская Л. Открытое письмо писательницы Лидии Чуковской М. Шолохову // Русская мысль. 1966. 29 ноября.

Чуковская Л. Памяти детства / Послесл. Е. Эткинда. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1983.

Чуковская Л. По эту сторону смерти (Из дневника 1936–1976). Париж: YMCA-Press, 1978.

Чуковская Л. После конца. Из «ахматовского» дневника // Знамя. 2003. № 1. С. 154–167.

Чуковская Л. Процесс исключения. М.: Междунар. ассоциация деятелей культуры «Новое время» и ж-л «Горизонт», 1990.

Чуковская Л. Прочерк. М.: Время, 2009.

Чуковская Л. Софья Петровна // Нева. 1988. № 2. С. 51–93.

Чуковская Л. Софья Петровна // Новый журнал. 1965. № 83. С. 5–45; 1966. № 84. С. 5–46.

Чуковская Л. Софья Петровна // Чуковская Л. Процесс исключения. М.: Междунар. ассоциация деятелей культуры «Новое время» и ж-л «Горизонт», 1990. С. 3–78.

Чуковская Л. Софья Петровна. Спуск под воду. М.: Моск. рабочий, 1988.

Чуковская Л. Спуск под воду // Чуковская Л. Процесс исключения. М.: Междунар. ассоциация деятелей культуры «Новое время» и ж-л «Горизонт», 1990. С. 79–176.

Чуковская Л. К. От автора [Предисловие к «Софье Петровне»] // Чуковская Л. К. Софья Петровна: Повести; стихотворения. М.: Время, 2012. С. 342–344.

Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М.: Совр. писатель, 1994.

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М.: Агентство ФТМ, 2012.

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. 1912–1969 / Сост. Ж. Хавкина, Е. Чуковская. М.: Новая литературное обозрение, 2003.

Чуковский К. И. Литературное чудо // Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 10. М.: Агентство ФТМ, 2012. С. 661–662.

Шаламов В. В редакцию «Литературной газеты» // Литературная газета. 1972. 23 февраля.

Шаламов В. Воскрешение лиственницы / Сост. и предисл. М. Геллера. Париж: YMCA-Press, 1985.

Шаламов В. Колымские рассказы / Под ред. и с предисл. М. Геллера. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978.

Шаламов В. Колымские рассказы. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2022.

Шаламов В. Собр. соч.: В 7 т. М.: Терра, 2013.

Шаламов В. Стихотворения и поэмы: В 2 т. / Сост., предисл. и коммент. В. Есипова. СПб.: Пушкинский Дом — Вита Нова, 2020.

Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. О теории прозы. М.: Сов. писатель, 1983. С. 9–25.

Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви // Шкловский В. Б. Жили-были. М.: Сов. писатель, 1964. С. 119–208.

Шмеман А. Анна Ахматова // Новый журнал. 1966. № 83. С. 87–89.

Шнеерсон М. Александр Солженицын: Очерки творчества. Франкфурт: Посев, 1984.

Шолохов М. А. Собрание сочинений в 8 т. М.: Правда, 1975.

Эткинд А. Кривое горе: Память о непогребенных / Авториз. пер. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Эткинд Е. Отец и дочь // Время и мы. 1982. № 66. Май — июнь. С. 177–178.

«Я не имею отношения к Серебряному веку…»: Письма Одоевцевой В. Ф. Маркову // «Если чудо вообще возможно за границей…»: Эпоха 1950‑х в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост. О. Коростелев. М.: Русский путь, 2008. С. 695–794.

Якир П. Детство в тюрьме. Нью-Йорк: Macmillan, 1972.

Янгиров Р. «Дребезжанье моих ржавых струн…»: Из переписки Владимира и Веры Набоковых и Романа Гринберга (1940–1967) // In Memoriam: Исторический сб. памяти А. И. Добкина / Сост. В. Аллой, Т. Притыкина. СПб.: Феникс — Athenaeum, 2000. С. 345–397.

Янгиров Р. «Друзья, бабочки и монстры»: Из переписки Владимира и Веры Набоковых с Романом Гринбергом (1943–1967) // Диаспора: Новые материалы. 2001. № 1. С. 477–556.

Янгиров Р. Роман Гринберг и Роман Якобсон: Материалы к истории взаимоотношений // Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования / Сост. Х. Баран. М.: РГГУ, 1999. С. 201–212.

Abramov F. One Day in the New Life / Trans. D. Floyd. New York: Praeger, 1963.

Adorno T. W. Prismen: Kulturkritik und Gesellschaft. Baden-Baden: Suhrkamp, 1955.

Akhmatova A. The World That Causes Death’s Defeat: Poems of Memory / Ed. and trans. N. K. Anderson. New Haven, CT: Yale University Press, 2004.

Aksenov V. The Metropol Affair // Wilson Quarterly. 1982. Vol. 6. № 5. P. 152–159.

Anrep B. Nikolai Nedobrovo and Anna Akhmatova // Anna Akhmatova and Her Circle. P. 215–230.

Article 58: mémoires du prisonnier Chalanov. Paris: Gallimard, 1969.

Artikel 58: Die Aufzeichungen des Häftlings Schalanow / Trans. G. Drohla. Cologne: Friedrich Middelhauve Verlag, 1967.

Barghoorn F. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Bauman Z. Retrotopia. Cambridge: Polity, 2017.

Baumgarten J. A. U. S.‑U. S. S. R. Copyright Relations under the Universal Copyright Convention. New York: Practicing Law Institute, 1973.

Bergman J. Soviet Dissidents on the Russian Intelligentsia, 1956–1985: The Search for a Usable Past // Russian Review. January 1992. Vol. 51. № 1. P. 16–35.

Berlin I. Personal Impressions / Ed. H. Hardy, with an introduction by N. Annan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. P. 198–254.

Borenstein E. A Hothouse Flower in a Communal Apartment // Личный сайт Элиота Боренштейна. February 7, 2019. https://www.eliotborenstein.net/soviet-self-hatred/a9szd5212pib5qvc6b9lvcf21ygkwo.

Bourdieu P. The Field of Cultural Production. New York: Columbia University Press, 1994.

Boym S. ‘Banality of Evil,’ Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt // Slavic Review. Summer 2008. Vol. 67. № 2. P. 342–363.

Bradley T. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya // Slavic Review. December 1968. Vol. 27. № 4. P. 688.

Brandser K. Alice in Legal Wonderland: A Cross-Examination of Gender, Race, and Empire in Victorian Law and Literature // Harvard Women’s Law Journal. 2001. № 24. P. 221–254.

Brewer M. M. Varlam Shalamov’s Kolymskie rasskazy: The Problem of Ordering. MA thesis, University of Arizona, 1995: https://repository.arizona.edu/handle/10150/190395.

Brodsky J. In Memory of Carl Proffer // Joseph Brodsky Papers. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Gen Mss 613, Box 123, Folder 2772.

Brown C. Memoirs from the House of the Dead // Washington Post. November 2, 1981.

Broyard A. A Matter of Literary Politics // New York Times. March 31, 1976.

Chalamov V. Récits de Kolyma / Trans. O. Simon (J.‑J. Marie), K. Kerel. Paris: Denoël, 1969.

Chandler R. Varlam Shalamov and Andrei Fedorovich Platonov // Essays in Poetics: The Journal of the British Neo-Formalist Circle. Autumn 2002. № 27. P. 184–192.

Chukovskaya L. Going Under / Trans. P. M. Weston. London: Barrie & Jenkins, 1972.

Chukovskaya L. To the Memory of Childhood / Trans. E. Kellogg. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1988.

Clark K. Socialist Realism with Shores: The Conventions for the Positive Hero // Socialist Realism without Shores / Ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 27–50.

Conquest R. Solzhenitsyn in the British Media // Solzhenitsyn in Exile / Ed. J. B. Dunlop, R. S. Haugh, M. Nicholson. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1984. P. 3–23.

Down into the Past // Times Literary Supplement. August 11, 1972.

Driver S. N. Anna Akhmatova. New York: Twayne 1972.

Ermolaev H. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya // Slavic and East European Journal. Spring 1969. Vol. 13. № 1. P. 99–101.

Fainsod M. One to Be Burned // New York Times. November 12, 1967.

Feuer K. Russia’s Young Intellectuals // Encounter. February 1957. P. 10–25.

Feuer Miller R. Double Diaries and Layered Memories. Moscow, 1963 // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2011. Vol. 86. P. 311–320.

Finn P., Couvée P. The Zhivago Affair: The Kremlin, the CIA, and the Battle over a Forbidden Book. New York: Vintage, 2015.

Fox S. Stephen Spender Quits Encounter // New York Times. May 8, 1967.

Gallagher D. Friends and Enemies // Times Literary Supplement. September 7, 1967.

Gallagher D. Somewhere in Leningrad // Times. August 28, 1967.

Gates, Jr. H. L. White Like Me // New Yorker. June 17, 1996.

George Ivask Papers. Box 6. Folder 28. Amherst Center for Russian Culture.

Glad J. Conversations in Exile: Russian Writers Abroad / Trans. R. Robin, J. Robin. Durham, NC: Duke University Press, 1993.

Granat R. The Great God Ninel // New Leader. January 29, 1968. Vol. 51. № 3. P. 21–22.

Haltrecht M. A Nightmare of the Purges // Sunday Times. August 27, 1967.

Hartmann A. ‘Ein Fenster in die Vergangenheit’: Das Lager neu lesen // Osteuropa. Juni 2007. Band 57. № 6. S. 55–80.

Haupt G. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya, and Journey into the Whirlwind, by Eugenia Ginzburg // Russian Review. April 1969. Vol. 28. № 2. P. 242–243.

Heffermehl F., Karlsohn I. The Gulag in Writings of Aleksandr Solzhenitsyn and Varlam Shalamov: Memory, History, Testimony. Leiden: Brill, 2021.

Holmgren B. Women’s Works in Stalin’s Time: On Lidiia Chukovskaia and Nadezhda Mandelshtam. Bloomington: Indiana University Press, 1993.

Howe I. Beyond Bitterness [review of Kolyma Tales, by Varlam Shalamov] // New York Review of Books. August 14, 1980.

Hull D. S. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Russian Review. July 1963. Vol. 22. № 3. P. 337.

Israel N. Spirals: The Whirled Image in Twentieth-Century Literature and Art. New York: Columbia University Press, 2015.

Jacobson A. Pirate, Book Artist: An Introduction to Alec Flegon // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2020. P. 240–253.

Jaffe L. «Writing as a Stranger»: Two Translations of Shalamov’s «The Snake Charmer» // https://shalamov.ru/en/research/207/.

Jauss H. R. Toward an Aesthetic of Reception. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982.

Jones P. The Thaw Goes International. Soviet Literature in Translation and Transit in the 1960s // The Socialist Sixties: Crossing Borders in the Second World / Ed. A. E. Gorsuch, D. P. Koenker. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 121–147.

Julius A. Lidija Čukovskaja: Leben und Werk. Munich: Otto Sagner, 1995.

Kayiatos A. Silence and Alterity in Russia after Stalin, 1955–1974. PhD thesis. University of California, Berkeley, 2012.

Kind-Kovács F. Written Here, Published There. How Underground Literature Crossed the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2014.

Kind-Kovács F., Labov J. Samizdat and Tamizdat. Entangled Phenomena? // Samizdat, Tamizdat, and Beyond: Transnational Media during and after Socialism / Ed. F. Kind-Kovács, J. Labov. New York: Berghahn, 2013. P. 1–23.

Klimoff A. «In Defense of the Word»: Lydia Chukovskaya and the Russian Tradition. Introduction // Chukovskaia L. The Deserted House / Trans. A. B. Werth. New York: Nordland, 1978. P. i — xliv.

Klimoff A. The Sober Eye: Ivan Denisovich and the Peasant Perspective // One Day in the Life of Ivan Denisovich: A Critical Companion / Ed. A. Klimoff. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997. P. 3–31.

Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86.

Klots Y. From Avvakum to Dostoevsky: Varlam Shalamov and Russian Narratives of Political Imprisonment // Russian Review. January 2016. Vol. 75. № 1. P. 7–25.

Klots Y. The Way Back. Kathryn Feuer’s and Gleb Struve’s Letters on Academic Exchange, Yulian Oksman and Crossing the Soviet-Finnish Border (June 1963) // Across Borders: 20th Century Russian Literature and Russian-Jewish Cultural Contacts: Essays in Honor of Vladimir Khazan / Ed. L. Fleishman, F. Poljakov. Berlin: Peter Lang, 2018. P. 557–584.

Koehler L. Alexander Solzhenitsyn and Russian Literary Tradition // Russian Review. April 1967. Vol. 26. № 2. P. 176–184.

Komaromi A. Ardis Facsimile and Reprint Editions: Giving Back Russian Literature // Samizdat, Tamizdat and Beyond: Transnational Media during and after Socialism / Ed. F. Kind-Kovács, J. Labov. New York: Berghahn, 2013. P. 27–50.

Komaromi A. Project for the Study of Dissidence and Samizdat // https://samizdat.library.utoronto.ca/content/kolokol.

Komaromi A. The Unofficial Field of Late Soviet Culture // Slavic Review. Winter 2007. Vol. 66. № 4. P. 605–629.

Kozlov D. The Readers of Novyi Mir. Coming to Terms with the Stalinist Past. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Lahusen T. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin’s Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997.

Lahusen T. Socialist Realism in Search of Its Shores // Socialist Realism without Shores / Ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 5–26.

Lambert B. Frederick Barghoorn, 90, Scholar Detained in Soviet Union in 1963 // New York Times. November 26, 1991.

Le réalisme socialiste // Esprit. Vol. 270. № 2, février 1959. P. 335–367.

Levitsky S. L. Copyright, Defamation, and Privacy in Soviet Civil Law. Alphen aan den Rijn: Sijthoff & Noordhoff, 1979.

Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations / Ed. E. Van Buskirk, A. Zorin.Vienna: Peter Lang, 2012.

Lipovetsky M. A Monument to Russian Modernism: The Ardis Vision of Contemporary Russian Literature // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 203–223.

Litvinov P. Political and Human Rights Tamizdat // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 329–335.

Ljunggren A. Anna Akhmatova’s Requiem: A Retrospective of the Love Lyric and Epos // Anna Akhmatova. 1889–1989. Papers from the Akhmatova Centennial Conference / Ed. S. I. Ketchian. Oakland, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1993. P. 110–126.

Loeber D. A. VAAP: The Soviet Copyright Agency // University of Illinois Law Forum. 1979. № 2. P. 401–452.

Loseff L. On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. Munich: Otto Sanger, 1984.

Lourié A. Olga Afanasyevna Glebova-Sudeikina // Anna Akhmatova and Her Circle / Ed. K. Polivanov. Fayetteville: University of Arkansas Press, 1994. P. 230–233.

Lundblad-Janjić J. Poetry and Politics: An Allegorical Reading of Varlam Shalamov’s Poem ‘Avvakum v Pustozerske’ // https://shalamov.ru/research/239/.

Magner Th. F. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Slavic and East European Journal. Winter 1963. Vol. 7. № 4. P. 418.

Maloff S. Can Such Things Have Been? // Chicago Tribune. November 5, 1967.

Mancosu P. Zhivago’s Secret Journey: from Typescript to Book. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2016.

Mandelstam N. Hope against Hope / Trans. M. Hayward, with an introduction by C. Brown. New York: Atheneum, 1970.

Matich O. Tamizdat: The Spatial Turn, Textual Embodiment, My Personal Stories // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 27–60.

Medvedev Z. A. The Attack on Lydia Chukovskaya // New York Review of Books. March 7, 1974.

Metropol: Literary Almanac / Trans. K. Klose. New York: Norton, 1982.

Monas S. Ehrenburg’s Life, Solzhenitsyn’s Day // Hudson Review. Spring 1963. Vol. 16. № 1. P. 112–121.

Muchnic H. From Russia with Candor [review of Metropol] // New York Times. February 27, 1983.

Muchnic H. Nightmares // New York Review of Books. January 4, 1968.

Muchnic H. Review of Vozdushnye puti 1 // Russian Review. January 1961. Vol. 20. № 1. P. 87–88.

Nathans B. Talking Fish: On Soviet Dissident Memoirs // Journal of Modern History. September 2015. № 87. P. 579–614.

Nepomnyashchy C. Th. Abram Tertz and the Poetics of Crime. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

Newcity M. A. Copyright Law in the Soviet Union. New York: Praeger, 1978.

Nivat G. Soljenitsyne. Paris: Seuil, 1980.

Offord D. Alexander Herzen and James de Rothschild // Rothschild Archive. April 2005 — March 2006. P. 39–47.

On Socialist Realism // Dissent. Winter 1960. P. 39–66.

Pinkham S. Zdesizdat and Discursive Rebellion: The Metropol Affair // Ulbandus Review. 2016. № 17. P. 127–145.

Pospielovsky D. From Gosizdat to Samizdat and Tamizdat // Canadian Slavonic Papers. March 1978. Vol. 20. № 1. P. 44–62.

Reeve F. D. Robert Frost in Russia. Boston: Little, Brown, 1964.

Reeve F. D. The House of the Living // Kenyon Review. Spring 1963. № 2. P. 356–360.

Reisch A. A. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program behind the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2014.

Review of Going Under, by Lydia Chukovskaya // New York Times. October 17, 1976.

Richmond Y. Cultural Exchange and the Cold War: Raising the Iron Curtain. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

Rubenstein J., Naumov V. P. Stalin’s Secret Pogrom: The Post-War Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee / Trans. L. E. Wolfson. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Rzhevsky L. The New Idiom // Soviet Literature in the Sixties: An International Symposium / Ed. M. Hayward, E. L. Crowley. New York: Praeger, 1964. P. 55–80.

Šjalanov W. Artikel 58: ‘N Ooggetuie Verslag oor die Bannenlinge in ‘n Siberiese Strafkamp / Trans. J. van der Merwe. Cape Town: Tafelberg-uit-gewers, 1967.

Salisbury H. E. Loyalty was the Error // New York Times. November 19, 1967.

Sauberungs-Literatur. Artikel 58 // Der Spiegel. September 25, 1967. № 40. S. 176–177.

Scammell M. Solzhenitsyn: A Biography. New York: W. W. Norton, 1984.

Shalamov V. A Good Hand; Caligula // Russia’s Other Writers: Selections from Samizdat Literature / Ed. M. Scammell, with a foreword by M. Hayward. New York: Praeger, 1971. P. 152–158.

Shalamov V. Graphite / Trans., with a foreword by J. Glad. New York: Norton, 1981.

Shalamov V. Kolyma Tales / Trans. with a foreword by J. Glad. London: Penguin, 1994.

Shalamov V. Kolyma Tales / Trans., with a foreword by J. Glad. New York: Norton, 1980.

Shapiro I. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Slavic Review. June 1963. Vol. 22. № 2. P. 377.

Sjeklocha P., Mead I. Unofficial Art in the Soviet Union. Berkeley: University of California Press, 1967.

Solzhenitsyn A. The Oak and the Calf: Sketches on Literary Life in the Soviet Union / Trans. H. Willetts. New York: Harper & Row, 1979.

Solzhenitsyn: A Collection of Critical Essays / Ed. K. Feuer. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1976.

Struve G. A Classic of the Purge [Letter to the Editor] // Times Literary Supplement. March 9, 1967.

Struve G. After the Coffee-Break // New Republic. February 2, 1963. № 148. P. 15–16.

Struve G. Russian Literature under Lenin and Stalin, 1917–1953. Norman: University of Oklahoma Press, 1971.

Tamizdat Project: запрещенные книги из СССР и Восточной Европы в электронном архиве документов (1956–1991) // https://tamizdatproject.org/ru.

Tempest R. Overwriting Chaos: Aleksandr Solzhenitsyn’s Fictive Worlds. Boston: Academic Studies Press, 2019.

Tertz A. Fantastic Stories. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1987.

Tertz A. The Trial Begins: On Socialist Realism / Trans. M. Hayward, G. Dennis, with an introduction by C. Miłosz. Berkeley: University of California Press, 1982.

The Third Wave: Russian Literature in Emigration / Ed. O. Matich, M. Heim. Ann Arbor, MI: Ardis, 1982.

Todorov T. Genres in Discourse / Trans. C. Potter. New York: Cambridge University Press, 2001.

Toker L. Gulag Literature and the Literature of Nazi Camps: An Intercontextual Reading. Bloomington: Indiana University Press, 2019.

Toker L. Name Change and Author Avatars in Varlam Shalamov and Primo Levi // Narrative, Interrupted: The Plotless, the Disturbing and the Trivial in Literature / Ed. M. Lehtimäki, L. Karttunen, M. Mäkelä. Berlin: De Gruyter, 2012. P. 227–237.

Toker L. Return from the Archipelago. Narratives of Gulag Survivors. Bloomington: Indiana University Press, 2000. P. 91–93.

Toker L. Varlam Shalamov’s Kolyma // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. G. Diment, Y. Slezkine. New York: St. Martin’s Press, 1993. P. 151–169.

Van Buskirk E. Lydia Ginzburg’s Prose: Reality in Search of Literature. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016.

Verheul K. Een Russische poging tot rekenschap // Tirade. Jaargang 13. 1969. B. 36–46.

Wachtel A., Vinitsky I. Russian Literature. Cambridge, MA: Polity, 2009.

Wells D. The Function of the Epigraph in Akhmatova’s Poetry // Anna Akhmatova. 1889–1989. Papers from the Akhmatova Centennial Conference / Ed. S. I. Ketchian. Oakland, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1993. P. 266–281.

Werth A. A Classic of the Purge [Letter to the Editor] // Times Literary Supplement. March 23, 1967.

Werth A. A Classic of the Purge. Review of Opustelyi dom, by Ludia Chukovskaya // Times Literary Supplement. February 16, 1967.

Werth A. Russia: Hopes and Fears. New York: Simon & Schuster, 1969.

Yakir P. A Childhood in Prison / Ed., with an introduction by R. Conquest. [London]: Macmillan, 1972.

Zamâtin E. I. Nous autres / Trad. B. Cauvet-Duhamel. Paris: Gallimard, 1929.

Zamiatin E. We / Trans. G. Zilboorg. New York: Dutton, 1924.

Zamjatin J. I. My / Překl. V. Koenig. Praha: Štorch-Marien, 1927.

Примечания

1

Бродский И. Памяти Карла Проффера / Пер. с англ. О. Ворониной под ред. А. Сумеркина // Звезда. 2005. № 4. С. 122–125:Brodsky J. In Memory of Carl Proffer // Joseph Brodsky Papers. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Gen Mss 613. Box 123. Folder 2772.

2

Jaffe L. ‘Writing as a Stranger’: Two Translations of Shalamov’s ‘The Snake Charmer’ // https://shalamov.ru/en/research/207/.

3

Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86.

4

Tamizdat Project: запрещенные книги из СССР и Восточной Европы в электронном архиве документов (1956–1991) // https://tamizdatproject.org/ru.

5

Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви // Шкловский В. Б. Жили-были. М.: Сов. писатель, 1964. С. 196. Шкловский не случайно использует слово «листы», переводя метафору в литературный план (например, листы книги или рукописи).

6

Последняя «подпольная» публикация Глазкова датируется 1959 годом, когда он напечатал пять стихотворений в первом номере самиздатовского журнала «Синтаксис», выпускаемого Александром Гинзбургом. «Синтаксис» впервые опубликован за границей в журнале «Грани»: Грани. 1965. № 58. С. 95–193. О Глазкове см., например: Лосев Л. Крестный отец самиздата // Лосев Л. Меандр: Мемуарная проза. М.: Новое издательство, 2010. С. 289–292.

7

Pospielovsky D. From Gosizdat to Samizdat and Tamizdat // Canadian Slavonic Papers. March 1978. Vol. 20. № 1. P. 44–45. В противовес устаревшему подходу Поспеловского см. Kind-Kovacs F., Labov J. Samizdat and Tamizdat. Entangled Phenomena? // Samizdat, Tamizdat, and Beyond: Transnational Media during and after Socialism / Ed. F. Kind-Kovacs, J. Labov. New York: Berghahn, 2013. P. 1–23.

8

О Солженицыне и тамиздате см. первую главу. Романы Дудинцева и Булгакова также были напечатаны за рубежом вскоре после выхода в госиздате. Роман «Не хлебом единым», впервые напечатанный в «Новом мире» в 1956 году (№ 8–10), а в 1957-м вышедший отдельной книгой, в тот же год перепечатали два эмигрантских издательства: «Центральное объединение политических эмигрантов из СССР» (Мюнхен, 1957) и «Новое русское слово» (Нью-Йорк, 1957). Роман «Мастер и Маргарита», в урезанном виде вышедший в советском журнале «Москва» (1956, № 11; 1967, № 1), на следующий год вышел отдельным изданием за границей (Париж: YMCA-Press, 1967).

9

Struve G. Russian Literature under Lenin and Stalin, 1917–1953. Norman: University of Oklahoma Press, 1971. P. viii. Поспеловский дает тамиздату более широкое определение, под которое подпадают и «произведения русских эмигрантов». См. Pospielovsky D. From Gosizdat. P. 44.

10

Kind-Kovacs F. Written Here, Published There. How Underground Literature Crossed the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2014. P. 9.

11

Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей, 1963. С. 7.

12

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997. Т. 3. С. 131.

13

См., например: Komaromi A. Ardis Facsimile and Reprint Editions: Giving Back Russian Literature // Samizdat, Tamizdat and Beyond: Transnational Media during and after Socialism / Ed. F. Kind-Kovacs, J. Labov. New York: Berghahn, 2013. P. 27–50.

14

Еще одна мера предосторожности — подписывать псевдонимами предисловия от издателя, вступительные статьи и послесловия. См.: Псевдонимы русского зарубежья: Материалы и исследования / Под ред. М. Шрубы, О. Коростелева. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

15

Энн Комароми, например, полагает, что социально обусловленное противопоставление официального и диссидентского литературного пространства «до сих пор может быть полезно <…> чтобы отгородить автономное пространство неофициальной культуры с ее подвижными границами» (Komaromi A. The Unofficial Field of Late Soviet Culture // Slavic Review. Winter 2007. Vol. 66. № 4. P. 606).

16

Bourdieu P. The Field of Cultural Production. New York: Columbia University Press, 1994.

17

Паперно И. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 152.

18

Тамара Петкевич вспоминает, как встретилась с группой старых большевичек, арестованных в 1937 году и реабилитированных в 1956-м, — они «были приглашены в партийные инстанции, где им сказали: „В публичной библиотеке имени Ленина для вас отведена специальная комната, в которой вы можете писать воспоминания и о своей революционной деятельности, и о лагерях“. За столом царило неподдельное ликование по поводу того, что они не сброшены со счета, вновь приважены „самим“ государством и прижаты им к груди». Петкевич с горечью добавляет: «Ополитизированная, а по существу биологическая тяга к бездумному существованию составляла фундамент для этих людей» (Петкевич Т. В. Жизнь — сапожок непарный. СПб.: Астра-Люкс, 1993. С. 475).

19

Чуковская Л. Записки. Т. 2. С. 190.

20

Паперно И. Советская эпоха. С. 152.

21

Там же. С. 163.

22

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича // Новый мир. 1962. № 11. С. 8–74.

23

См., например: Richmond Y. Cultural Exchange and the Cold War: Raising the Iron Curtain. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

24

Проффер К. Литературные вдовы России // Проффер К. Без купюр / Пер. с англ. В. Бабкова, В. Голышева. М.: АСТ: Corpus, 2017. С. 37.

25

Там же. С. 37–38. Несмотря на страхи Надежды Мандельштам, Кларенс Браун тайно вывез из СССР ее первую книгу воспоминаний, которая вышла в 1970 году в Нью-Йорке в «Издательстве имени Чехова»; затем последовали издания «Второй» и «Третьей» книг в Париже — в 1972 году и (посмертно) в 1987-м (оба — YMCA-Press).

26

Чуковская Л. Записки. Т. 2. С. 179.

27

Паперно И. Советская эпоха. С. 173.

28

Генис А. Третья волна: примерка свободы // Звезда. 2010. № 5. С. 206. Впрочем, метафора Гениса применима скорее к его собственному поколению русских эмигрантов третьей волны 1970–1980-х годов; в начале 1960-х отношения между Россией и заграницей строились скорее по принципу зеркальной симметрии.

29

Бродский И. Стихотворения и поэмы. Вашингтон: Inter-Language Literary Associates, 1965.

30

Toker L. Return from the Archipelago. Narratives of Gulag Survivors. Bloomington: Indiana University Press, 2000. P. 91–93.

31

Фуко М. Другие пространства // Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова. М.: Праксис, 2006. Ч. 3. С. 191.

32

Matich O. Tamizdat: The Spatial Turn, Textual Embodiment, My Personal Stories // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 29; выделено в оригинале.

33

Фуко М. Надзирать и наказывать / Пер. с франц. В. Наумова. М.: Ad Marginem, 1999. С. 217.

34

Jauss H. R. Toward an Aesthetic of Reception. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1982. P. 21, 19.

35

Об истории первых публикаций «Доктора Живаго», которую я здесь упоминаю лишь вскользь, так как она уже не раз подробно описана, см.: Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война». Stanford, CA: Stanford Slavic Series, 2009; Толстой И. Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009; Толстой И. «Доктор Живаго»: новые факты и находки в Нобелевском архиве. Прага: Human Rights Publishers, 2010; Finn P., Couvee P. The Zhivago Affair: The Kremlin, the CIA, and the Battle over a Forbidden Book. New York: Vintage, 2015; Mancosu P. Zhivago’s Secret Journey: from Typescript to Book. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2016; Манкозу П. Контрабандисты, бунтари, пираты: перипетии истории издания «Доктора Живаго». М.: Азбуковник, 2017.

36

Wachtel A., Vinitsky I. Russian Literature. Cambridge, MA: Polity, 2009. P. 28–29. Несколько веков спустя к «Житию» Аввакума обратились сначала поэты и ученые раннесоветской эпохи, а затем нонконформистские авторы послесталинского периода, видевшие в нем прообраз собственных произведений. Парадоксальным образом всплеск интереса к Аввакуму после революции совпал со становлением советского атеизма. Так, Николай Клюев в стихотворении «Ленин» (1918) изображает Аввакума заступником рабочего класса и идеологической предтечей Ленина. В 1920-е годы некоторых формалистов привлекали явно не религиозные, а эстетические аспекты текста Аввакума — см., например: Виноградов В. О задачах стилистики: наблюдения за стилем «Жития протопопа Аввакума» // Русская речь: Сб. статей / Под ред. Л. Щербы. Пг.: Фонетический институт практического изучения языков, 1923. С. 195–273. На тот момент Виноградов был близок к ОПОЯЗу. Несколько десятилетий спустя образ Аввакума возникает, например, в стихотворении Варлама Шаламова «Аввакум в Пустозерске» (1955), которое сам автор называл «одним из своих главных стихотворений», подчеркивая, что оно ему «особенно дорого» (Шаламов В. Собр. соч.: В 7 т. М.: Терра, 2013. Т. 3. С. 458). В этом стихотворении Шаламов говорит словами мученика XVII века, но переводит их на язык своей исторической реальности, обращаясь к читателю от первого лица множественного числа и таким образом размывая границу между собственной судьбой и судьбой Аввакума. Как полагает Джозефина Лундблад-Янич, число строф в стихотворении — тридцать семь — отсылает к 1937 году, и Шаламов таким образом указывает на необходимость аллегорического прочтения. «Аввакум в Пустозерске» вошел во второй стихотворный сборник Шаламова «Дорога и судьба» (М.: Сов. писатель, 1967) в сильно искаженном цензурой и урезанном виде: число строф сократилось до двадцати шести. См. Lundblad-Janjic J. Poetry and Politics: An Allegorical Reading of Varlam Shalamov’s Poem «Avvakum v Pustozerske» // https://shalamov.ru/research/239/.

37

Стихи не для дам: Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века / Под ред. А. Ранчина, Н. Сапова. М.: Ладомир, 1994. С. 47. Ни одной книги Лонгинова, вышедшей в Карлсруэ или где-либо еще за границей, однако, не обнаружено. В 1871–1874 годах Лонгинов занимал должность начальника Главного управления по делам печати, органа при Министерстве внутренних дел Российской империи, учрежденного в 1865 году и действовавшего вплоть до свержения монархии в 1917-м.

38

Герцен А. И. Вольное русское книгопечатание в Лондоне. Братьям на Руси //В июне 1853 года, еще до «Колокола», Вольная русская типография напечатала «Юрьев день» — брошюру, призывавшую к отмене крепостного права. Среди других заметных периодических изданий, выпускавшихся типографией, следует отметить «Полярную звезду» (1855–1868), альманах, название которого отсылало к одноименному альманаху декабристов 1823–1825 годов, и «Голоса из России» (1856–1860), где печатались статьи, в том числе на социальные и политические темы, не только самого Герцена, но и Бориса Чичерина, Константина Кавелина, Николая Мельгунова, Николая Огарева, Валериана Панаева, Константина Победоносцева, а также анонимных авторов. Среди книг, которые типография Герцена выпустила отдельным изданием, — «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева (издано в 1858 году). Несмотря на многочисленные редакторские огрехи, в России до конца столетия было доступно только это издание.

39

25 августа 1968 года лозунг «За вашу и нашу свободу» — с перестановкой притяжательных местоимений — был подхвачен участниками «демонстрации семерых» — советскими диссидентами, которые вышли на Красную площадь в знак протеста против советского вторжения в Чехословакию. См.: Горбаневская Н. Полдень: дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади. М.: Новое издательство, 2007. Свидетельство Горбаневской, участницы демонстрации, было опубликовано за рубежом в то время, когда ее саму отправили в Институт Сербского на принудительное психиатрическое лечение (Франкфурт: Посев, 1970).

40

Герцен А. И. Вольное русское книгопечатание.

41

Малиа М. Александр Герцен и происхождение русского социализма. 1812–1855 / Пер. с англ. А. Павлова, Д. Узланера. М.: Территория будущего, 2010. С. 527. Однако написанная Малиа биография Герцена завершается 1855 годом и почти не касается его издательской миссии в Европе. Символично, что всего через год после выхода его книги о Герцене Малиа по академическому обмену приехал в СССР, где познакомился с Чуковской (также занимавшейся Герценом) и Ахматовой, чей «Реквием» он помог вывезти за рубеж (см. вторую главу).

42

Финансировать свою деятельность Герцен смог благодаря Джеймсу Майеру Ротшильду, немецкому банкиру и родоначальнику французской ветви семейства Ротшильдов, который использовал личное влияние на Николая I, чтобы помочь Герцену обналичить семейное имущество, арестованное в его отсутствие царскими чиновниками после его отказа вернуться в Россию. Так что, по иронии судьбы, делу социализма, за которое боролся Герцен, помог один из ведущих мировых капиталистов. См. рассказ об этом эпизоде самого Герцена в главе XXXIX «Былого и дум»: Герцен А. И. Былое и думы. М.: Правда, 1975. Т. 6. С. 127–146. См. также: Offord D. Alexander Herzen and James de Rothschild // Rothschild Archive. April 2005 — March 2006. P. 39–47.

43

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. P. 49.

44

Об этом, недолго просуществовавшем, самиздатовском журнале см.: Komaromi A. Project for the Study of Dissidence and Samizdat // https://samizdat.library.utoronto.ca/content/kolokol.

45

Марченко А. Мои показания. Париж: La Presse Libre, 1969. С. 95. Марченко, писавший эти воспоминания в 1967 году, между первым и вторым арестом, не знал, что два года спустя его книга выйдет в тамиздате.

46

Паперно И. Советская эпоха. С. 27.

47

Там же. С. 24. См. также: Bergman J. Soviet Dissidents on the Russian Intelligentsia, 1956–1985: The Search for a Usable Past // Russian Review. January 1992. Vol. 51. № 1. P. 16–35.

48

Паперно И. Советская эпоха. С. 28.

49

Ср. дневниковую запись Л. К. Чуковской от 29 декабря 1962 года: «Я тихонько сказала [Ахматовой], что сейчас читаю Герцена, читаю каждую свободную минуту и таскаю с собой в трамваях и троллейбусах. Сказала, что <…> пора бы уже изучать слово Герцена, как изучают поэтическое слово… Но главное, конечно, то, что в наше время Герцен необыкновенно уместен <…> В 1962 году меня неотрывно тянет читать, что писал Герцен, о чем он вспоминал, о чем думал в 1862-м, в 1863-м. Ведь на нас сейчас идет 1963-й. Сто лет назад время в России было кое-чем похоже на наше, теперешнее — именно своею двойственностью, трудно было угадать, что куда повернет. После великого освобождения крестьян в 61 году — злодейства в Польше, а эти провокационные пожары, ненужные ссылки, ненужные казни!.. У нас после великого освобождения заключенных — Венгрия, кровь, и опять будто мобилизуется сталинщина… Что дальше — не поймешь… Я читаю и перечитываю подряд и в разбивку, что им написано в 1862-м и в 1863-м… Главный мотив, что Россия пробудилась и нельзя ей дать уснуть снова, нельзя позволить эпохе Александра Второго превращаться в эпоху Николая Первого» (Чуковская Л. Записки. Т. 2. С. 576–577). В это время Чуковская писала монографию «„Былое и думы“ Герцена».

50

Белинков был выбран главным редактором «Нового колокола» на конференции русских эмигрантов в Лондоне в 1970 году, но в том же году скончался. Два года спустя работу над альманахом завершила его жена Наталья Белинкова. См.: Новый колокол: Литературно-публицистический сборник. Лондон, 1972.

51

Struve G. Russia Abroad. P. 96. В России Белинков был студентом и младшим коллегой Оксмана. Отклик Струве на «Новый колокол» содержится в его рецензии на другой тамиздатовский журнал — «Континент», основанный в 1974 году в Париже Владимиром Максимовым как главный журнал третьей волны эмиграции и площадка для общения русской и восточноевропейских диаспор с западными интеллектуалами.

52

Новый колокол. С. 6.

53

Struve G. Russia Abroad. P. 98.

54

Синявский А. Д. Диссидентство как личный опыт // Синявский А. Д. Литературный процесс в России. М.: РГГУ, 2003. С. 23.

55

Каталог Фонда имени Александра Герцена (март 1972). Международный институт социальной истории. Несмотря на первоначальное намерение фонда издавать рукописи, представляющие «художественную или документальную ценность», выпускал он главным образом мемуары, нехудожественную литературу и политический самиздат, за исключением «Пьес» Андрея Амальрика (1970) и «Стихов из неволи» Юлия Даниэля (1971).

56

Там же.

57

Об авторском праве в Советском Союзе, в частности о присоединении СССР к Всемирной конвенции об авторском праве в 1973 году, см., например: Newcity M. A. Copyright Law in the Soviet Union. New York: Praeger, 1978; Богуславский М. М. Участие СССР в международной охране авторских прав. М.: Юрид. лит., 1974; Baumgarten J. A. U. S.-U.S.S. R. Copyright Relations under the Universal Copyright Convention. New York: Practicing Law Institute, 1973; Levitsky S. L. Copyright, Defamation, and Privacy in Soviet Civil Law. Alphen aan den Rijn: Sijthoff & Noordhoff, 1979; Loeber D. A. VAAP: The Soviet Copyright Agency // University of Illinois Law Forum. 1979. 2. P. 401–452.

58

Об истории публикации «Воскресения» см.: Гудзий Н. История писания и печатания «Воскресения» // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.: Худож. лит., 1935. Т. 33. С. 329–422.

59

В 1899 году духоборам разрешили эмигрировать. Большинство из них поселились в Канаде.

60

После Первой русской революции Николай II подписал Манифест 17 октября 1905 года (предшественник первой российской конституции, принятой годом позже), гарантировавший, в частности, свободу слова и собраний, а потому отменявший политическую цензуру. Однако уже через несколько дней после Октябрьского переворота только что учрежденный Совет народных комиссаров (Совнарком) принял «Декрет о печати», объявивший все буржуазные издания незаконными и установивший цензуру в Советском государстве.

61

Замятин Е. Лица. Вашингтон: Inter-Language Literary Associates, 1967. С. 188–190. Впервые опубликовано в «Доме искусств», одном из последних независимых журналов Петрограда: Замятин Е. Лица // Дом искусств. 1921. № 1. С. 43–45.

62

Волин Б. [Фрадкин И.] Недопустимые явления // Литературная газета. 1929. 26 августа.

63

В 1921 году Замятин обычной почтой послал рукопись только что написанного им романа Зиновию Гржебину, берлинскому издателю, у которого были отделения в Москве и Петрограде. Тот, в свою очередь, переслал роман американским издателям для перевода на английский язык. Впервые роман «Мы» был напечатан в якобы авторизованном переводе Грегори Зилбурга: Zamiatin E. We / Trans. G. Zilboorg. New York: Dutton, 1924; затем на чешском: Zamjatin J. I. My / Prekl. V. Koenig. Praha: Storch-Marien, 1927; и на французском: Zamatin E. I. Nous autres / Trad. B. Cauvet-Duhamel. Paris: Gallimard, 1929. Отдельным изданием на русском языке книга вышла лишь через несколько десятилетий: Замятин Е. Мы. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. Позволяя переводить свой роман на иностранные языки, Замятин при жизни не давал разрешения (по крайней мере официального) на публикацию его в оригинале. Об истории первых публикаций и переводов «Мы» на иностранные языки см.: Куртис Дж. История издания романа «Мы», переводы и публикации // «Мы»: текст и материалы к творческой истории романа / Сост. М. Ю. Любимова, Дж. Куртис. СПб.: Мiръ, 2011. С. 499–534. См. также написанную Куртис биографию Замятина: Куртис Дж. Англичанин из Лебедяни: Жизнь Евгения Замятина (1884–1937) / Пер. с англ. Ю. Савиковской. СПб.: БиблиоРоссика, 2020, а также: Андроникашвили-Пильняк Б. Два изгоя, два мученика: Борис Пильняк и Евгений Замятин // Знамя. 1994. № 9. С. 123–153; Галушкин А. Дело Пильняка и Замятина. Предварительные итоги расследования // Новое о Замятине / Под ред. Л. Геллера. М.: МИК, 1997. С. 89–148.

64

Слоним М. Предисловие (ко второму изданию) // «Мы»: текст и материалы к творческой истории романа / Сост. М. Ю. Любимова, Дж. Куртис. СПб.: Мiръ, 2011. С. 313.

65

Волин Б. Недопустимые явления.

66

Маяковский В. В. Наше отношение // Маяковский В. В. Полн. собр. соч.: В 13 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Худож. лит., 1955–1961. Т. 12. Статьи, заметки и выступления: (Ноябрь 1917–1930). 1959. С. 196.

67

См. печально известное выступление Анатолия Софронова, дважды лауреата Сталинской премии в области литературы и искусства, на заседании писателей в Москве 31 октября 1958 года: «Я книгу [„Доктора Живаго“] не читал тогда и сейчас не читал. <…> У нас двух мнений по поводу Пастернака не может быть. Не хотел быть советским человеком, советским писателем — вон из нашей страны! (Аплодисменты)» (цит. по: Б. Пастернак и Союз советских писателей: Стенограмма общемосковского собрания писателей // Новый журнал. 1966. № 83. С. 213, 216).

68

Замятин Е. Письмо в редакцию «Литературной газеты» // Литературная газета. 1929. 7 октября. Письмо сопровождалось примечанием от редакции, где роман «Мы» был назван «возмутительной пародией на коммунизм», хотя книга была написана девятью годами ранее.

69

Bauman Z. Retrotopia. Cambridge: Polity, 2017.

70

За три месяца до того, 4 сентября 1965 года, в Киеве произошло событие сопоставимых масштабов: премьерный показ фильма Сергея Параджанова «Тени забытых предков», где с речами выступили украинские диссиденты Иван Дзюба, Вячеслав Черновол и Василий Стус.

71

Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт: Посев, 1967.

72

Официальным представителем «Хроники» за рубежом был Павел Литвинов, который эмигрировал в 1974 году, отбыв заключение и ссылку. В Нью-Йорке бюллетень печатало издательство Валерия Чалидзе «Хроника-Пресс». См. Litvinov P. Political and Human Rights Tamizdat // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 329–335.

73

Nathans B. Talking Fish: On Soviet Dissident Memoirs // Journal of Modern History. September 2015. № 87. P. 581.

74

Отмечая, что до распада СССР воспоминания диссидентов «могли публиковаться только за пределами страны, в которой происходит действие их повествования», Бенджамин Натанс, по сути, усложняет тезис Цветана Тодорова о том, что «жанры косвенно взаимодействуют с обществом, где они функционируют за счет их институционализации» (Nathans B. Talking Fish. P. 581; Todorov T. Genres in Discourse / Trans. C. Potter. New York: Cambridge University Press, 2001. P. 19).

75

Солженицын А. Нобелевская лекция по литературе 1970 года. Paris: YMCA-Press, 1972. С. 26.

76

При этом, хотя ЦРУ и поддерживало тамиздат материально, оно едва ли играло заметную роль в выборе рукописей для публикации или в процессе редактуры — для этого оно приглашало русских эмигрантов. О роли ЦРУ в культурной политике и в тамиздате в частности см., например: Reisch A. A. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program behind the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2014.

77

В этом отношении с «Ардисом» могли сравниться только Фонд имени Герцена в Амстердаме, специализировавшийся на диссидентской литературе, а также новое «Издательство имени Чехова» (Chekhov Publishing Corporation), основанное в 1970 году в Нью-Йорке Максом Хейвордом и Эдвардом Клайном (не путать со старым эмигрантским «Издательством имени Чехова» [Chekhov Publishing House], работавшим в Нью-Йорке в 1952–1956 годах). Об истории последнего см.: Трибунский П. Фонд Форда, фонд «Свободная Россия» / Восточно-европейский фонд и создание «Издательства имени Чехова» // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына 2013. М.: ДРЗ, 2014. С. 577–600; Трибунский П. Ликвидация «Издательства имени Чехова», Христианский союз молодых людей и «Товарищество объединенных издателей» // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына 2014–2015. М.: ДРЗ, 2015. С. 646–715.

78

Brodsky J. In Memory of Carl Proffer // Joseph Brodsky Papers. Gen Mss 613. Box 123. Folder 2772. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University; Бродский И. Памяти Карла Проффера. С. 122–125.

79

Pospielovsky D. From Gosizdat. P. 52.

80

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас / Пер. с англ. В. Голышева. М.: АСТ: Corpus, 2015. С. 21. Карл Проффер, автор «Ключей к „Лолите“» (Keys to Lolita, 1968), переписывался с Владимиром и Верой Набоковыми в 1966–1977 годах, в том числе в те месяцы 1969 года, когда Проффер и его жена находились в Советском Союзе. См.: Глушанок Г., Швабрин С. Переписка Набоковых с Профферами // Звезда. 2005. № 7. С. 123–171; см. также: Долинин А. Карл Проффер и Владимир Набоков: к истории диалога // Новое литературное обозрение. 2014. № 1. С. 145–152.

81

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 22.

82

Лосев Л. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 187.

83

Бродский И. Памяти Карла Проффера.

84

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 14–15.

85

Например, 20 мая 1972 года Глеб Струве писал эмигрантскому критику и поэту Юрию Иваску: «Вы спрашиваете про Ardis. Проффера не люблю, а кажется, и он меня <…> Еще меньше мне понравилась его жена. Оба — нагло-самоуверенные. <…> откуда это он деньги достал? А вот мы с Филипповым не можем на продолжение нашего [издательского] дела» (George Ivask Papers. Box 6. Folder 28. Amherst Center for Russian Culture). Проффер, со своей стороны, позднее заметил, что «единственное серьезное собрание сочинений» Мандельштама, подготовленное Струве и Филипповым в начале 1960-х годов, «вышло на Западе при финансовой поддержке ЦРУ» (Проффер К. Литературные вдовы России. С. 52).

86

Среди издательств 1970–1980-х годов можно назвать «Синтаксис» Марии Розановой и Андрея Синявского, выпускавший в том числе одноименный журнал (Фонтене-о-Роз, Франция), «Эрмитаж» Игоря Ефимова (Энн-Арбор, штат Мичиган, и Тенафли, штат Нью-Джерси), «Руссику» Александра Сумеркина (Нью-Йорк), «Хронику-Пресс» Валерия Чалидзе (Нью-Йорк), «Серебряный век» Григория Поляка (Нью-Йорк) — и это далеко не полный список. О «Новом американце» см. Довлатов С. Речь без повода… или Колонки редактора. М.: Махаон, 2006.

87

Наряду с произведениями Солженицына YMCA-Press в 1977 году выпустило, например, первое издание поэмы «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева — через два года после ее публикации в Израиле в эмигрантском журнале «Ами»: Ami. 1975. № 3. P. 95–165.

88

Майорова О. Анн-Арбор в русской литературе. От составителя // Новое литературное обозрение. 2014. № 1. С. 130–137.

89

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 27.

90

Lipovetsky M. A Monument to Russian Modernism: The Ardis Vision of Contemporary Russian Literature // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2021. Vol. 86. P. 205. Хотя в решении о публикации тех или иных рукописей последнее слово оставалось за Карлом, Профферы консультировались с другими издателями и друзьями, среди которых были те, кто после эмиграции жил в Энн-Арборе (Иосиф Бродский, Лев Лосев, Маша Слоним, Алексей Цветков, Игорь Ефимов). Вместе с тем, как отмечает Липовецкий, решение «Ардиса» отказаться от публикации «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана показывает, что издательская политика Профферов не всегда соответствовала рекомендациям, полученным ими в Москве и Ленинграде. На их решение не печатать Гроссмана повлиял Владимир Максимов, редактор «Континента», журнала третьей волны в Париже. Сам он опубликовал в своем журнале лишь отдельные главы из «Жизни и судьбы»: № 4 (1975): 179–216; № 5 (1975): 7–39; № 6 (1976): 151–171; № 7 (1976): 95–112; № 8 (1976): 111–133. По словам Бенедикта Сарнова, Максимов в разговоре с Профферами отозвался об этой книге без восторга (Сарнов Б. Как это было. К истории публикации романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» // Вопросы литературы. 2012. № 6. С. 9–47). «Жизнь и судьба» впервые вышла в тамиздате в 1980 году в издательстве L’ Age d’Homme (Лозанна).

91

Проффер Тисли Э. Бродский среди нас. С. 27.

92

Ушакин С. Ужасающая мимикрия самиздата // Гефтер. 19.09.2012: https://gefter.ru/archive/6204.

93

Цит. по: Pinkham S. Zdesizdat and Discursive Rebellion: The Metropol Affair // Ulbandus Review. 2016. № 17. P. 130. Пинкхэм цитирует аналогичное высказывание, приведенное в докладной записке Юрия Андропова, на тот момент председателя КГБ: «Диссидентская литература — это советская литература со знаком минус: если в советской литературе секретарь обкома хороший человек, то в антисоветской — плохой. Типы поменялись местами, но сознание осталось прежним, то есть тот же догматизм, консерватизм вкусов» (Записка Комитета государственной безопасности СССР в ЦК КПСС. 12 февраля 1980 г. // Документы свидетельствуют… Публикации А. Чернева, Л. Пушкаревой, З. Водопьяновой, Т. Домрачевой, Г.-Ж. Муллека / От редакции // Вопросы литературы. 1993. № 5. C. 338).

94

Pinkham S. Zdesizdat. P. 130–131.

95

Aksenov V. The Metropol Affair // Wilson Quarterly. 1982. Vol. 6. № 5. P. 156.

96

Pinkham S. Zdesizdat. P. 132.

97

Метрополь: Литературный альманах (Ann Arbor, MI: Ardis, 1979); Metropol: Literary Almanac / Trans. K. Klose (New York: Norton, 1982).

98

См., например: Muchnic H. From Russia with Candor [review of Metropol] // New York Times. February 27, 1983.

99

Цит. по: Pinkham S. Zdesizdat. P. 140. Не все рецензии на «Метрополь» в «Русской мысли» были отрицательными. См., например: Максимов В. Метрополь или метрополь [рец. на «Метрополь»] // Русская мысль. 1979. 17 мая.

100

Pinkham S. Zdesizdat. P. 145.

101

Бродский И. Памяти Карла Проффера.

102

Синявский А. Д. Диссидентство как личный опыт. С. 21.

103

Бродский И. Памяти Карла Проффера.

104

Там же.

105

Розанова М. На разных языках // Одна или две русских литературы? / Под ред. Ж. Нива. Женева: Edition L’ Age d’Homme, 1981. С. 207.

106

The Third Wave: Russian Literature in Emigration / Ed. O. Matich, M. Heim. Ann Arbor, MI: Ardis, 1982. P. 82. На фоне этой конференции разворачивается основное действие последней повести Довлатова «Филиал», название которой предполагает, что связь между Россией и заграницей носит метонимический характер (то есть они скорее дополняют, а не исключают друг друга). См. также: Матич О. Записки русской американки: Семейные хроники и случайные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 323–336.

107

Зиник З. Существует ли эмигрантская литература // Зиник З. Эмиграция как литературный прием. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 256.

108

Дарнтон Р. Цензоры за работой: Как государство формирует литературу / Пер. с англ. М. Солнцевой. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 7.

109

Там же. С. 8.

110

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича // Солженицын А. И. Рассказы. М.: АСТ, 2007. С. 115.

111

Во внутренней рецензии на рукопись Солженицына, написанной в апреле 1962 года, Чуковский утверждал, что «в литературу вошел очень сильный, оригинальный и зрелый писатель» (см. Чуковский К. И. Литературное чудо // Чуковский К. И. Собр. соч.: В 15 т. Т. 10. М.: Агентство ФТМ, 2012. С. 661–662).

112

Солженицын А. И. Публицистика: В 3 т. Т. 3. Ярославль: Верхняя Волга, 1997. С. 25. Чуть далее Солженицын признает: «Да, и Твардовский, и Хрущев, и момент — все должны были собраться вместе [для публикации повести]».

113

Помимо «Доктора Живаго» следует назвать еще несколько важных исключений: «Поэма без героя» Ахматовой, впервые изданная в Нью-Йорке в 1960–1961 годах (Воздушные пути. 1960. № 1. С. 6–42; № 2. С. 111–153), сборник стихов Александра Есенина-Вольпина «Весенний лист» (Нью-Йорк: Praeger, 1961) и повесть Михаила Нарицы «Неспетая песня», впервые напечатанная в «Гранях» под псевдонимом М. Нарымов (Грани. 1960. № 48. С. 5–113), а затем вышедшая отдельным изданием (Франкфурт: Посев, 1964).

114

Солженицын А. Бодался теленок с дубом: Очерки литературной жизни. М.: Согласие, 1996. С. 21–22. Этот фрагмент, как и некоторые другие, отсутствует в первом издании воспоминаний Солженицына (Париж: YMCA-Press, 1975), равно как и в английском переводе: Solzhenitsyn A. The Oak and the Calf: Sketches on Literary Life in the Soviet Union / Trans. H. Willetts. New York: Harper & Row, 1979.

115

Солженицын А. Бодался теленок. С. 36.

116

«В своей призрачной, стылой реальности», как замечает Ричард Темпест, Иван Денисович и прочие «вечно дрожащие зэки встраиваются в процессию других оборванцев… плетущихся по льду и снегу, как неприметный Акакий Акакиевич из гоголевской „Шинели“» (Tempest R. Overwriting Chaos: Aleksandr Solzhenitsyn’s Fictive Worlds. Boston: Academic Studies Press, 2019. P. 74).

117

Войнович В. Портрет на фоне мифа. М.: Эксмо, 2002. С. 18–20.

118

Ср.: «Я не знал — для чего, у меня не было никакого замысла, просто взял „Щ-854“ и перепечатал облегченно, опуская наиболее резкие места и суждения…» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 19 [выделено в оригинале]). Освободив свои тексты от «того, чего соотечественникам еще никак на первых порах не принять», Солженицын обнаружил, что «от смягчения резкостей вещь только выигрывает и даже усиляется в воздействии» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 17). В 1963 году Солженицын подверг той же процедуре роман «В круге первом», оригинальная, более «тяжелая» («атомная») версия которого сократилась с девяноста шести до восьмидесяти семи глав, со значительными поправками в сюжетной линии. Однако ни та ни другая редакция романа уже не могла быть напечатана в России. «Атомная» версия впервые вышла в тамиздате через пять лет: Солженицын А. В круге первом. Нью-Йорк: Harper & Row, 1968. См. сравнительный анализ двух вариантов романа: Nivat G. Soljenitsyne. Paris: Seuil, 1980. P. 211–228; Loseff L. On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. Munich: Otto Sanger, 1984. P. 143–167. Ольга Карлайл в своих мемуарах рассказывает о публикации романа за рубежом: Андреева-Карлайл О. Возвращение в тайный круг. М.: Захаров, 2004.

119

Солженицын А. Бодался теленок. С. 25. См. также Scammell M. Solzhenitsyn: A Biography. New York: W. W. Norton, 1984. P. 413. Ср. данную Виссарионом Белинским характеристику «Евгения Онегина» как «поэтически воспроизведенной картины русского общества, взятого в одном из интереснейших моментов его развития» и «в высшей степени народное произведение» (Белинский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 7. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959. С. 445, 503).

120

Солженицын А. Бодался теленок. С. 25. См., например: Klimoff A. The Sober Eye: Ivan Denisovich and the Peasant Perspective // One Day in the Life of Ivan Denisovich: A Critical Companion / Ed. A. Klimoff. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997. P. 3–31.

121

Солженицын А. Бодался теленок. С. 23; Scammell M. Solzhenitsyn. P. 414.

122

Scammell M. Solzhenitsyn. P. 417.

123

Солженицын А. Бодался теленок. С. 23.

124

«Предложили мне для весу назвать рассказ повестью, — ну, ин пусть будет повесть. Еще, не допуская возражений, сказал Твардовский, что с названием „Щ-854“ повесть никогда не сможет быть напечатана. <…> Переброской предположений через стол с участием Копелева сочинили совместно: „Один день Ивана Денисовича“» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 28). Первоначальное название, очевидно, было не просто слишком непонятным, но и слишком рискованным, потому что напоминало роман-антиутопию Замятина «Мы», запрещенный в Советском Союзе: гражданам Единого Государства, как и политзаключенным в сталинских лагерях, вместо имени присваиваются буква и номер. У самого Солженицына в Экибастузском лагере был номер Щ-262, как видно на его фотографии в лагерной форме, сделанной в 1953 году (она считается постановочной). 23 июля 1962 года Солженицын принял участие еще в одном совещании редакции «Нового мира», где возражал против новых правок, предлагаемых членами редакции, но согласился на некоторые другие. В частности, в «неудобопечатных» словах букву «х» заменили на «ф», так что неологизм «смехуечки» превратился в «смефуечки», фраза «Хуимется! — поднимется!» — в «Фуимется!», а «маслице да хуяслице» — в «маслице да фуяслице» (Солженицын А. Один день Ивана Денисовича // Новый мир. 1962. № 11. С. 24, 12, 41).

125

Твардовский А. Новомирский дневник. 1961–1966. М.: ПРОЗАиК, 2009. С. 123. Однако Солженицын сетовал, что Твардовский «напечатал рассказ с задержкой в 11 месяцев» и «недопустимо тянул», поэтому не удалось выпустить в России роман «В круге первом», когда, по мнению его автора, это было все еще возможно: «…Правдинская публикация с тиражиком в 5 миллионов мне очень ясно, почти зрительно рисовалась, я ее видел как въявь. <…> Без содействия Твардовского никакой бы и XXII съезд не помог. Но вместе с тем как не сказать теперь, что упустил Твардовский золотую пору <…> Литература могла ускорить историю. Но не ускорила» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 34–35).

126

Солженицын А. Один день Ивана Денисовича // Роман-газета. 1963. Вып. 277, № 1; Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. М.: Сов. писатель, 1963.

127

О чем вспоминает, например, Томас Венцлова: Венцлова Т. Пограничье. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2015. С. 49.

128

Неизвестный Э. Мой диалог с Хрущевым // Время и мы. Май 1979. № 41. С. 176. См. также: Молева Н. Манеж. Год 1962. М.: Сов. писатель, 1989; Белютин Э. Хрущев в Манеже // Дружба народов. 1990. № 1. С. 139–142.

129

Отзыв Н. Хрущева на «Один день Ивана Денисовича»: https://shalamov.ru/context/10/.

130

Солженицын А. Бодался теленок. С. 62.

131

Toker L. Return. P. 190.

132

Scammell M. Solzhenitsyn. P. 383. «Братом Василия Теркина» Шухова нарекли еще до публикации повести: Чуковский К. Литературное чудо. С. 661. Солженицын, в свою очередь, высоко ставил «Василия Теркина», которого запомнил еще «со времен фронта»: «Твардовский сумел написать вещь вневременную, мужественную и неогрязненную — по редкому личному чувству меры, а может быть, и по более общей крестьянской деликатности. <…> Не имея свободы сказать полную правду о войне, Твардовский останавливался, однако, перед всякой ложью на последнем миллиметре, нигде этого миллиметра не переступил, нигде! — оттого и вышло чудо» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 20).

133

Твардовский А. Василий Теркин на том свете // Известия. 1963. 18 августа. Через несколько дней поэма появилась в «Новом мире» (Новый мир. 1963. № 8. С. 3–42) и в том же году вышла отдельным изданием. Несколько ранее в том же году неавторизованная версия поэмы без указания автора была напечатана в мюнхенском альманахе «Мосты»: Мосты. 1963. № 10. С. 129–144. В примечании от редакции утверждалось, что рукопись получена польским «Литературным институтом» (Instytut Literacki) в Париже из Москвы, где поэма в рукописном виде ходит в самиздате и приписывается, «вероятно, ошибочно», Твардовскому (129). В письме Глебу Струве от 20 декабря 1962 года редактор «Мостов» Геннадий Хомяков (Андреев) сообщал: «…Я дней десять назад получил из Парижа „Василия Теркина на том свете“ — и сразу же втиснул его в десятый номер. Вещь не ахти какая, но напечатать стоит, хотя, думаю, что это подделка, вернее, подражание» (Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11. Hoover Institution Archives, Stanford University). В 1953 году Владимир Жабинский (псевдоним С. Юрасов), после Второй мировой войны бежавший на Запад и работавший на радио «Свободная Европа», написал «продолжение» поэмы Твардовского — «Василий Теркин после войны» (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953), способное, по словам самого Твардовского, «вызвать только омерзение» (Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин» (ответ читателям) // Твардовский А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. М.: Худож. лит., 1980. С. 141).

134

Твардовский А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. С. 256.

135

Там же. С. 261.

136

Там же. С. 262.

137

Чугунов Т. Кто он? О «друге детства» Твардовского // Новый журнал. 1967. № 86. С. 78–93.

138

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 13.

139

Гинзбург Е. Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. М.: T8 RUGRAM / Агентство ФТМ, 2020. С. 14.

140

Kozlov D. The Readers of Novyi Mir. Coming to Terms with the Stalinist Past. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013. P. 164.

141

Kozlov D. The Readers of Novyi Mir. P. 135, 158–159. Ср.: «С другими рукописями всегда что-нибудь было не так: они либо рисовали недостаточно правдивую картину, портя ее вымыслом и литературными клише, либо же автор не обладал достаточной широтой обзора, поэтому текст не дотягивал до исторического» (158–159).

142

Toker L. Return. P. 192.

143

Ibid.

144

Твардовский А. Новомирский дневник. С. 243.

145

Вскоре после публикации «Не хлебом единым» автора раскритиковали за очернение советского общества. Через несколько месяцев после выхода романа в «Новом мире» (1956. № 8–10. С. 31–118; 37–118; 21–98) он был напечатан за границей — дважды на русском языке (Мюнхен: Центральное объединение политических эмигрантов из СССР, 1957; Нью-Йорк: Новое русское слово, 1957) и в переводах (Not by Bread Alone / Trans. E. Bone. New York: Dutton, 1957).

146

В 1963 году по рассказу Шелеста был снят фильм «Если ты прав» (реж. Ю. Егоров). Экранизация повести Каверина (реж. В. Мотыль) при этом осталась нереализованной: после смещения Хрущева в 1964 году она не прошла цензуру.

147

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 47.

148

Шолохов М. А. Судьба человека // Шолохов М. А. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М.: Правда, 1975. С. 614.

149

Гроссман В. Жизнь и судьба. Об истории первого издания романа Гроссмана см.: Липкин С. Сталинград Василия Гроссмана. Анн-Арбор: Ардис, 1986; Сарнов Б. Как это было; Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Интрига и судьба Василия Гроссмана // Вопросы литературы. 2010. № 6. С. 153–182, а также две монографии Юрия Бит-Юнана и Давида Фельдмана: Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман: литературная биография в историко-политическом контексте. М.: Неолит, 2016; Бит-Юнан Ю., Фельдман Д. Василий Гроссман в зеркале литературных интриг. М.: Форум, 2015.

150

Кузнецов А. Бабий Яр // Юность. 1966. № 8–10. С. 6–42; 15–46; 23–51. На следующий год книга вышла отдельным изданием: Кузнецов А. Бабий Яр. М.: Молодая гвардия, 1967. Полная версия «Бабьего Яра» Кузнецова появилась в тамиздате после того, как сам автор в 1969 году бежал на Запад: Кузнецов А. Бабий Яр. Франкфурт: Посев, 1970.

151

Гинзбург Л. Записки блокадного человека // Нева. 1984. № 1. С. 84–108.

152

Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations / Ed. E. Van Buskirk, A. Zorin. Vienna: Peter Lang, 2012. P. 14.

153

Гинзбург Л. Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека / Сост., подг. текста, примеч. и статьи Э. Ван Баскирк, А. Зорина. М.: Новое издательство, 2011. С. 546–547. В главе для этого сборника Гинзбург собиралась описать один день в доме № 18 на Моховой улице в Ленинграде.

154

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 453.

155

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 277–278.

156

Там же. С. 314.

157

Ср.: «Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны. <…> И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. <…> Приемом искусства является прием „остранения“ вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия…» (Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. О теории прозы. М.: Сов. писатель, 1983. С. 15).

158

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 65–73. Знаменитой сцене каменной кладки предшествует эпизод, когда утром Шухов моет полы в надзирательской: «Теперь, когда Шухову дали работу, вроде и ломать перестало» (12). Впрочем, «работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху» (14). Мытье полов для лагерной администрации утром и кладка кирпичей для будущей ТЭЦ днем — те самые «два конца», два разных вида работы.

159

Ван Баскирк Э. Личный и исторический опыт в блокадной прозе Лидии Гинзбург // Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 515.

160

Солженицын в своей повести обозначает эту границу еще утром описываемого дня, когда, надеясь получить освобождение от работы у Коли Вдовушкина, бывшего студента литературного факультета, теперь занимающего привилегированную должность в санчасти, Шухов замечает, что Коля что-то «писал ровными-ровными строчками и каждую строчку, отступя от краю, аккуратно одну под одной начинал с большой буквы». Шухов не понимает, что Вдовушкин пишет стихотворение, хотя ему «было, конечно, сразу понятно, что это — не работа, а по левой» (Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 17). Этот эпизод опять же помещает Ивана Денисовича и Колю по разные стороны границы между «народом» и интеллигенцией: «Теплый зяблого разве когда поймет?» (С. 20). Эта сцена предвосхищает беседу об Эйзенштейне, искусстве и цензуре, которую Цезарь, еще один лагерник из интеллигентов, ведет с заключенным Х-123. Случайно услышав обрывок этой беседы во время обеденного перерыва, Шухов стесняется «прервать образованный разговор», но и «стоять ему тут было ни к чему» (С. 57).

161

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 453.

162

В рецензии, способствовавшей публикации повести, Чуковский, в отличие от Гинзбург, наоборот, хвалил Солженицына за несобственно-прямую речь: «Хотя о нем говорится здесь в третьем лице, весь рассказ написан ЕГО языком, полным юмора, колоритным и метким. Автор не щеголяет языковыми причудами <…> не выпячивает отдельных аппетитных словечек (как безвкусный Лесков); речь его не стилизация, это живая органическая речь, свободная как дыхание. Великолепная народная речь с примесью лагерного жаргона. Только владея таким языком и можно было прикоснуться к той теме, которая поднята в этом рассказе» (Чуковский К. Литературное чудо. С. 661).

163

Гинзбург Л. Проходящие характеры. С. 556.

164

Решетовская Н. В споре со временем. М.: Изд-во АПН, 1975. Хотя эти мемуары первой жены Солженицына привели в ярость самого писателя (Солженицын А. Бодался теленок. С. 329–330; 554) и вызвали скандал в эмигрантской прессе (см., например, рецензию Екатерины Брейтбарт: Грани. 1976. № 100. С. 505–511), эту дату — пусть и без указания на связь со съездом — приводят в основных биографиях Солженицына (см., например: Scammell M. Solzhenitsyn. P. 382). См. также: «Был ли случайным в жизни Солженицына… тот поздневесенний день, 18 мая 1959 года, когда он начал писать „Один день одного зэка“? Случайно ли вспомнил замысел девятилетней давности <…>? О случайности не могло быть и речи» (Сараскина Л. Александр Солженицын. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 457).

165

Хрущев Н. С. Служение народу — высокое призвание советских писателей // Советская культура. 1959. 24 мая. № 64. С. 1.

166

Первый всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. 1934. М.: Худож. лит., 1934. С. 4.

167

Kozlov D. Readers. P. 2.

168

Терц А. Что такое социалистический реализм? Париж: Syntaxis, 1988. С. 21.

169

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 115.

170

Чуковский К. Литературное чудо. С. 661.

171

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 113.

172

Этот эпизод «перекликается» с более ранним, когда утром Цезарь разрешает Шухову затянуться его сигаретой.

173

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 11, 12, 49.

174

Там же. С. 84. Если сам лагерь назван «домом», то солагерники Шухова составляют его «семью» — метонимически представляющую собой «большую семью», то есть миф, который «составляет каркас соцреалистического романа или пронизывающую его структуру» (Clark K. Socialist Realism with Shores: The Conventions for the Positive Hero // Socialist Realism without Shores / Ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 30).

175

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 92.

176

Там же. С. 96, 102.

177

Там же. С. 115.

178

Солженицын А. Матренин двор // Новый мир. 1963. № 1. С. 42–63. В том же номере напечатан еще один рассказ Солженицына — «Случай на станции Кочетовка».

179

Солженицын А. И. Матренин двор // Солженицын А. И. Рассказы. М.: АСТ, 2007. С. 150. Как и в случае с «Одним днем Ивана Денисовича», название «Матренин двор» предложил Твардовский. Изначально Солженицын озаглавил рассказ пословицей «Не стоит село без праведника», что находит отражение в его притчевом финале.

180

Солженицын А. И. В круге первом. М.: Наука, 2006. С. 419. Хотя Спиридон на десять лет старше Ивана Денисовича, роман был написан раньше, но содержался в тайне из-за более политически рискованного содержания. Ср. замечание Шаламова из неотправленного письма Солженицыну: «Спиридон — слаб, особенно если иметь в виду тему стукачей и сексотов. Из крестьян стукачей было особенно много. Дворник из крестьян обязательно сексот и иным быть не может. Как символический образ народа-страдальца фигура эта неподходящая» (Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 314).

181

«Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего-то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил, как бы всегда собираясь обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие нежные глаза были круглые» (Толстой Л. Н. Война и мир. Том 3 // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1980. Т. 6. С. 54). О Шухове и Каратаеве см., например: Шнеерсон М. Александр Солженицын: Очерки творчества. Франкфурт: Посев, 1984. С. 113–117. Само по себе то, что Иван Денисович словно вышел из русской классики, способствовало напечатанию повести как качество, против которого не стал бы возражать никакой цензор (как отмечалось в еще одной внутренней рецензии — Михаила Лифшица: см. «Ивану Денисовичу» полвека. Юбилейный сборник. 1962–2012 / Сост. П. Е. Спиваковский, Т. В. Есина. М.: Русский путь, 2012. С. 26). Что касается Матрены, Людмила Кёлер возводит этот персонаж, равно как и солженицынский сказ, к сказке Николая Лескова «Маланья — голова баранья» (1888), героиню которой «прозвали так, потому что считали глупой, а глупой ее считали, потому что она больше думала о других, чем о себе» (Koehler L. Alexander Solzhenitsyn and Russian Literary Tradition // Russian Review. April 1967. Vol. 26. № 2. P. 177).

182

Толстой Л. Н. История вчерашнего дня // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1978. Т. 1. С. 343. Сам Солженицын говорил, что мог бы, конечно, описать и весь свой десятилетний лагерный срок, и историю лагерей в целом, но считал, что достаточно собрать все приметы лагерной жизни в одном дне рядового, ничем не примечательного заключенного и описать этот день с утра до ночи (см.: Scammell M. Solzhenitsyn. P. 382). Параллели между Толстым и Солженицыным несколько более очевидны в позднем творчестве писателей, включая роман Солженицына «Август Четырнадцатого» (1971). См., например: Франк В. Солженицын и Толстой // Франк В. Избранные статьи / Сост. Л. Шапиро. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974. С. 127–134.

183

Терц А. Что такое социалистический реализм? С. 47–48. Сопоставляя соцреализм с предшествующими формами мышления, Катерина Кларк идет еще дальше: «Соцреализм — своего рода возвращение (разумеется, с определенными оговорками) к более ранней стадии развития литературы, к эпохе притчи. Соцреалистический „роман“ построен на принципах, сближающих его со средневековым мировосприятием». Обязательное наличие положительного героя роднит его со «средневековой агиографией» или даже сказкой, «несмотря на различную идеологическую подоплеку» (Clark K. Socialist Realism. P. 27–28, 42).

184

Маршак С. Правдивая повесть // Правда. 1964. 30 января. С. 4. В заключение рецензии Маршак выражает надежду, что «Иван Денисович, если только он жив-здоров, конечно, давно уже реабилитирован и работает».

185

Чуковский К. Литературное чудо. С. 662.

186

Паллон В. Здравствуйте, кавторанг! // Известия. 1964. 14 января. С. 4. Разумеется, не исключено, что Бурковского вынудили отвечать так, как он отвечал, возможно, поставив условие, что только так он сможет сохранить за собой почетную должность куратора музея на «Авроре». Верно и то, что это интервью в «Известиях» «представляло собой идеальную пропаганду для Ленинской премии», на которую выдвигали Солженицына (Scammell M. Solzhenitsyn. P. 482). Вот как, однако, сам Солженицын поясняет образ кавторанга в своей повести: «Главное, чего требовал Лебедев, — убрать все те места, в которых кавторанг представлялся фигурой комической <…> и подчеркнуть партийность кавторанга (надо же иметь „положительного героя“!). Это казалось мне наименьшей из жертв. Убрал я комическое, осталось как будто „героическое“ <…> Немного вздут оказывался теперь протест кавторанга на разводе (замысел был — что протест смешон), однако картины лагеря это, пожалуй, не нарушало» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 41).

187

Солженицын А. Бодался теленок. С. 15.

188

Копелев Л. Письмо Солженицыну // Синтаксис. 2001. № 37. С. 92. Ответ Копелева написан в Кельне между 30 января и 5 февраля 1985 года. Письмо Солженицына, как и большая часть его личной переписки, недоступно. Решетовская вспоминает, что Копелев даже назвал «Ивана Денисовича» «типичным производственным романом» (см. Scammell M. Solzhenitsyn. P. 408). Не слишком лестно отозвался о повести и Дмитрий Панин, еще один солагерник Солженицына по Марфину, а затем по Экибастузу, прототип Дмитрия Сологдина из романа «В круге первом». В письме Копелеву из Парижа от 5 мая 1981 года Панин писал: «А вот фальшивый Иван Денисович — выдумка, да к тому же бездарная. Я никогда не встречал таких за все свои 16 лет» (Lev Kopelev Papers. Fond 3. Center for East European Studies). См. воспоминания Панина: Панин Д. Записки Сологдина. Франкфурт: Посев, 1973 (первое русскоязычное издание), а также другие его книги: Панин Д. Солженицын и действительность. Париж, 1975; Панин Д. Лубянка — Экибастуз: Лагерные записки. М.: Скифы, 1991.

189

См., например: Бёлль Г. Предисловие к «Раковому корпусу» / Пер. с нем. С. Фридлянд // Бёлль Г. Собр. соч.: В 5 т. Т. 4. Повесть; Роман; Рассказы; Эссе; Речи; Лекции; Интервью. 1964–1971. М.: Худож. лит., 1996. С. 691–695; Лукач Д. Социалистический реализм сегодня // «Ивану Денисовичу» полвека: Юбилейный сборник. 1962–2012 / Пер. с нем. Ю. Гусева; сост. П. Е. Спиваковский, Т. В. Есина. М.: Русский путь, 2012. С. 254–276. В рецензии на «Архипелаг ГУЛАГ» Бродский называет Солженицына «гением „социалистического реализма“», иронически замечая: «Если советская власть не имела своего Гомера, в лице Солженицына она его получила» (Бродский И. География зла // Литературное обозрение. 1999. № 1. С. 5).

190

Tempest R. Overwriting Chaos. P. 534.

191

Ibid.

192

Ibid.

193

Вахтель Э.-Б. «Один день…» пятьдесят лет спустя // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. Вып. 1. М.: Русский путь, 2012. С. 196.

194

Tertz A. The Trial Begins: On Socialist Realism / Trans. M. Hayward, G. Dennis, with an introduction by C. Milosz. Berkeley: University of California Press, 1982. P. 134.

195

Леви-Стросс К. Структурная антропология / Пер. с франц. Вяч. Вс. Иванова. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. С. 241.

196

Согласно Кларк, структура соцреалистического романа построена на другой геометрической фигуре — параболе. Такой тип романа, связанный с фольклорным жанром параболы (притчи), «требует регулярной структуры, из которой можно извлекать разные исторические смыслы» (Clark K. Socialist Realism. P. 28). См. Также: Israel N. Spirals: The Whirled Image in Twentieth-Century Literature and Art. New York: Columbia University Press, 2015.

197

Lahusen T. Socialist Realism in Search of Its Shores // Socialist Realism without Shores / Ed. T. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC: Duke University Press, 1997. P. 13.

198

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 7.

199

К слову, пьеса Солженицына «Олень и шалашовка» (первый вариант под названием «Республика труда» написан в 1954 году) открывается теми же звуками, знаменующими начало дня уже в другом лагере: «Из-за занавеса — резкие удары ломом о рельс» (Солженицын А. И. Олень и шалашовка // Солженицын А. И. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5: Пьесы; Рассказы; Статьи. Франкфурт: Посев, 1971. С. 7). Схожим образом начинается и роман «В круге первом» («атомная» версия которого была окончена раньше «Ивана Денисовича»), хотя он охватывает не один, а несколько дней в конце календарного года и более разнообразен по месту действия: «Кружевные стрелки [настенных часов в кабинете Иннокентия Володина] показывали пять минут пятого. В замирающем декабрьском дне бронза часов на этажерке была совсем темной» (Солженицын А. И. В круге первом. С. 7).

200

Межелайтис Э. Стихи // Новый мир. 1962. № 11. С. 3; Вахтель Э.-Б. «Один день…». С. 188.

201

Вахтель Э.-Б. «Один день…». С. 189.

202

Там же.

203

Межелайтис Э. Стихи. С. 4.

204

Вахтель Э.-Б. «Один день…». С. 189.

205

Межелайтис Э. Стихи. С. 5.

206

Там же. С. 6.

207

Там же. С. 7. Последнее стихотворение переведено Ст. Куняевым.

208

Шаламов В. Колымские рассказы / Под ред. и с предисл. М. Геллера. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978.

209

См., например, Ульянов Н. Загадка Солженицына // Новое русское слово. 1971. 1 августа. Эта скандальная статья вызвала бурную дискуссию в эмигрантских кругах — ходили даже слухи, что она написана по заказу КГБ.

210

Семенов-Тян-Шанский А. (епископ). День Ивана Денисовича // Вестник РСХД. Апрель 1972. № 106. С. 357. Об отношениях Солженицына с эмигрантами третьей волны см. его эссе «Наши плюралисты», впервые опубликованное в «Вестнике РХД» (1983. № 139. С. 133–160), а также его воспоминания: Солженицын А. И. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания. Часть первая (1974–1978) // Солженицын А. И. Собр. соч. в 30 т. Т. 29. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания. М.: Время, 2022. С. 11–319.

211

В 1962 и 1963 годах лондонское издательство Flegon Press выпустило «Ивана Денисовича» двумя книжными изданиями по-русски, причем издание 1963 года представляло собой просто копию новомирской публикации, сделанную с помощью фотостата. Об Алеке Флегоне и его правовых спорах с Солженицыным см.: Jacobson A. Pirate, Book Artist: An Introduction to Alec Flegon // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2020. P. 240–253. Первый из двух переводов на английский был выполнен Максом Хейвордом и Рональдом Хингли и вышел с предисловием Хейворда и Леопольда Лабедза (New York: Praeger, 1963); второй перевод выполнил Ральф Паркер, книга вышла с предисловием Марвина Калба (New York: Dutton, 1963). «За русской трагедией Солженицына следует теперь американская комедия», — писал Сидни Монас о двух издателях, «соревнующихся, кто первый представит книгу американской публике» (Monas S. Ehrenburg’s Life, Solzhenitsyn’s Day // Hudson Review. Spring 1963. Vol. 16. № 1. P. 121). «Появление его повести на английском языке, — писал Роберт Конквест, — в корне отличалось от обычного „перевода“ какого-нибудь „писателя“» (Conquest R. Solzhenitsyn in the British Media // Solzhenitsyn in Exile / Ed. J. B. Dunlop, R. S. Haugh, M. Nicholson. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1984. P. 4). В том же году NBC выпустила телевизионную экранизацию «Ивана Денисовича» (One Day in the Life of Ivan Denisovich, реж. Д. Петри, в главной роли Джон Эббот), а в 1970 году вышел снятый по повести художественный фильм совместного производства Норвегии, Британии и США (реж. К. Вреде).

212

Абрамов Ф. Вокруг да около // Нева. 1963. № 1. С. 109–137; Abramov F. One Day in the New Life / Trans. D. Floyd. New York: Praeger, 1963. Вскоре после публикации повести Абрамова редактор «Невы» Сергей Воронин был вынужден покинуть этот пост за недостаточной бдительностью.

213

Бург Д. О рассказе Солженицына «Псы», падении Хрущева и судьбе Твардовского // Посев. 1964. 18 декабря. Роман Владимова «Верный Руслан», где о расформировании сталинских лагерей и начале оттепели повествуется как бы от лица караульной собаки, начал ходить в самиздате без имени автора вскоре после публикации «Ивана Денисовича». В тамиздате роман вышел лишь через десять лет: Владимов Г. Верный Руслан: История караульной собаки. Франкфурт: Посев, 1975.

214

Jones P. The Thaw Goes International. Soviet Literature in Translation and Transit in the 1960s // The Socialist Sixties: Crossing Borders in the Second World / Ed. A. E. Gorsuch, D. P. Koenker. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 121. «По иронии судьбы, — замечает Джонс, — отказ Советского правительства присоединиться к международному соглашению об авторском праве способствовал „интернационализации“ советской литературы в этот период, позволяя сосуществовать разным изданиям одного и того же текста, что зачастую только подогревало медийный интерес» (Р. 124).

215

Гаранин Е. Повесть, после которой писать по-прежнему нельзя… Об «Одном дне Ивана Денисовича» А. И. Солженицына // Посев. 1962. 23 декабря.

216

Reeve F. D. The House of the Living // Kenyon Review. Spring 1963. № 2. P. 357.

217

Гуль Р. А. Солженицын, соцреализм и школа Ремизова // Новый журнал. 1973. № 71. С. 59–60.

218

Слизской А. «Один день». Повесть Солженицына // Русская мысль. 1962. 25 декабря.

219

Reeve F. D. The House of the Living. P. 356–357.

220

В этой связи чаще всего вспоминают такие книги, как «Россия в концлагере» Ивана Солоневича (1934), «Завоеватели белых пятен» Михаила Розанова (1951), «Путешествие в страну зе-ка» Юлия Марголина (1952), «Тюрьмы и ссылки» Иванова-Разумника (1953), «Восемь лет во власти Лубянки» Юрия Трегубова (1957), «Трудные дороги» Геннадия Андреева (1959). Публикации о ГУЛАГе выходили на Западе и раньше, еще в 1920-е годы, например «Двадцать шесть лет тюрем и побег с Соловков» Юрия Безсонова (1928), «Десять месяцев в большевистских тюрьмах» (Ten Months in Bolshevik Prisons) Ирен Дубасовой (1926) и «Адские острова: советская тюрьма на Дальнем Севере» (An Island Hell: A Soviet Prison in the Far North) Созерко Мальсагова. В результате амнистии, объявленной после подписания соглашения Сикорского — Майского в 1941 году, когда Сталин освободил польских заключенных, чтобы они под командованием генерала Андерса воевали на стороне СССР с нацистской Германией, вскоре после войны на Западе начали появляться польские свидетельства о ГУЛАГе. Книга Густава Херлинга «Иной мир» (Inny swiat, впервые опубликована в 1951 году в английском переводе Юзефа Марека под названием A World Apart) выделяется в силу своих художественных достоинств, однако ей предшествовали «Советское правосудие» (La Justice Sovietique) Сильвестра Моры и Петера Зверняка (1945), исследование «Принудительный труд в Советской России» (Forced Labor in Soviet Russia, 1947) Д. Ю. Далина и Б. И. Николаевского и «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi, 1947) Юзефа Чапского, а также антология «Темная сторона Луны» (The Dark Side of the Moon, 1946) с предисловием Т. С. Элиота.

221

Toker L. Gulag Literature and the Literature of Nazi Camps: An Intercontextual Reading. Bloomington: Indiana University Press, 2019. P. 63.

222

Струве Г. О повести А. Солженицына // Русская мысль. 1963. 12 февраля. Тенденция читать даже художественные свидетельства о ГУЛАГе как документальную прозу проявляется уже в одной из первых рецензий на «Ивана Денисовича» в эмигрантской прессе, где повесть названа «воспоминаниями»: Гущин К. Событие, о котором заговорила вся страна // Посев. 1962. 14 декабря.

223

Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома. СПб.: Тип. Эдуарда Праца, 1862. Разрешение цензуры на публикацию было получено 8 января 1862 года. Ранее роман выходил частями в журналах «Русский мир» и «Время».

224

Monas S. Ehrenburg’s Life. P. 119.

225

Reeve F. D. The House of the Living. P. 360.

226

Завалишин В. Повесть о «мертвых домах» и советском крестьянстве // Грани. 1963. № 54. С. 133–134. Завалишин не оговаривает, что советский биографический фильм «Мертвый дом, или Тюрьма народов» (реж. В. Федоров) был заказан как изобличение пороков царского режима, а Достоевский в фильме представал как мятежник и жертва царизма. Фильм был снят в 1932 году, незадолго до того, как Достоевский попал под запрет до конца сталинского периода.

227

Публикация произведений Достоевского возобновилась в первые годы оттепели: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1956–1958.

228

Оболенский А. Алеша Достоевского и Солженицына // Русская мысль. 1972. 7 сентября.

229

Лопухина-Родзянко Т. Духовные основы творчества Солженицына. Франкфурт: Посев, 1974. С. 57.

230

Михайлов М. Лето московское 1964. Мертвый дом Достоевского и Солженицына / Пер. с сербскохорв. Я. Трушновича. Франкфурт: Посев, 1967. С. 141.

231

Твардовский А. Предисловие к «Одному дню Ивана Денисовича» Александра Солженицына // Новый мир. 1962. № 11. С. 8.

232

Михайлов М. Лето московское 1964. С. 143.

233

Там же. С. 144.

234

Ржевский Л. Прочтение творческого слова: литературоведческие проблемы и анализы. Нью-Йорк: New York University Press, 1970. С. 252.

235

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука, 1988. Т. 3. С. 223.

236

Ржевский Л. Прочтение творческого слова. С. 248.

237

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017. С. 616–617.

238

«Я не считаю „Один день“ ни „шедевром“, ни „великим произведением искусства“. <…> Выход этой книги — политическая, а не литературная сенсация», — писал Томас Магнер в своей рецензии (Magner Th. F. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Slavic and East European Journal. Winter 1963. Vol. 7. № 4. P. 418). Ему вторил Дэвид Стюарт Халл: «„Иван Денисович“ не содержит в себе почти ничего… что со стилистической точки зрения выделяло бы его в потоке обыкновенной соцреалистической литературы» (Hull D. S. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Russian Review. July 1963. Vol. 22. № 3. P. 337). Зато Ирина Шапиро утверждала, что «благодаря стилю Солженицына, мастерски переплетенному с содержанием, „Иван Денисович“ стоит на голову выше простого идеологического оружия, обретает плоть и кровь» (Shapiro I. Review of One Day in the Life of Ivan Denisovich, by Aleksandr Solzhenitsyn // Slavic Review. June 1963. Vol. 22. № 2. P. 377).

239

Адамович Г. В. Литература и жизнь [ «Один день Ивана Денисовича» А. Солженицына] // Адамович Г. В. Собр. соч.: В 18 т. Т. 11: Литература и жизнь: «Русская мысль» (1955–1972). М.: Дмитрий Сечин, 2018. С. 276.

240

Адамович Г. Стихи автора «Колымских рассказов» // Русская мысль. 1967. 24 августа.

241

Струве Г. О повести Солженицына. См. также его эссе: Struve G. After the Coffee-Break // New Republic. February 2, 1963. № 148. P. 15–16. В письме Юрию Иваску Струве заявил, что Солженицын — «сама скромность», и заметил, что в нем есть что-то от Чехова (George Ivask Papers. Box 6. Folder 26. Amherst Center for Russian Culture).

242

Гуль Р. А. Солженицын. С. 58–59, 61.

243

Гуль Р. А. Солженицын. С. 61.

244

Сомнение в преемственности Солженицына по отношению к Ремизову выразил, в частности, Леонид Ржевский: Rzhevsky L. The New Idiom // Soviet Literature in the Sixties: An International Symposium / Ed. M. Hayward, E. L. Crowley. New York: Praeger, 1964. P. 76. По словам Людмилы Кёлер, если «Ремизов искал свои „магические имена“ в старинных заговорах от нечистой силы, в заклинаниях, заклятьях, в языке московских писцов XVII века, а также в народной речи того времени», то «стиль Солженицына имеет совершенно иную природу — это смесь народной речи и советского жаргона» (Koehler L. Alexander Solzhenitsyn. P. 179).

245

Гуль Р. А. Солженицын. С. 65.

246

Там же. С. 69.

247

Там же. С. 74.

248

Гаранин Е. Повесть.

249

Бакланов Г. Чтоб это никогда не повторилось // Литературная газета. 1962. 22 ноября. С. 3.

250

Гаранин Е. Повесть.

251

В. О. Один день Ивана Денисовича // Часовой. Февраль 1963. № 441. С. 15. Выделено в оригинале. В следующем номере того же журнала появилось «письмо в редакцию» эмигранта младшего поколения, сетовавшего: «Конечно, цель, преследуемая повестью Солженицына, рассчитанной на широкую партийную массу и на заграничных обозревателей, была достигнута. В сетях „Ивана Денисовича“ <…> запутаться легко… Попала в эти сети и наша эмигрантская печать» (Сын отцу // Часовой. Март 1963. № 442. С. 17).

252

См., например, «О прошлом во имя будущего» Константина Симонова, «Чтоб это никогда не повторилось» Григория Бакланова, «Во имя правды, во имя жизни» Владимира Ермилова, «Жив человек» Александра Дымшица, «Большая правда» Владимира Ильичева — и это далеко не полный перечень.

253

Лакшин В. Иван Денисович, его друзья и недруги // Новый мир. 1964. № 1. С. 245.

254

Toker L. Return. P. 74.

255

Jones P. Thaw Goes International. P. 135.

256

Reeve F. D. The House of the Living. P. 360, 357.

257

Lahusen T. Socialist Realism. P. 5.

258

Вахтель Э.-Б. «Один день…». С. 195.

259

С 1968 года и до перестройки остальные произведения Солженицына могли выходить только за рубежом, где в большинстве своем имели огромный успех, особенно «Архипелаг ГУЛАГ». Истории их первых публикаций и восприятия в тамиздате заслуживают отдельного исследования, к сожалению, выходящего за рамки этой книги.

260

В первый год своего существования «Издательство имени Чехова» выпустило сборник стихотворений Ахматовой: Ахматова А. Избранные стихотворения. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. Однако в этот ранний тамиздатовский сборник не вошли никакие неопубликованные стихи Ахматовой — он строился на ее довоенном сборнике «Из шести книг» (Л.: Сов. писатель, 1940) с добавлением нескольких стихотворений, печатавшихся в СССР во время и после войны. В разгромной рецензии на этот сборник Борис Филиппов писал, что редакторы «Издательства имени Чехова» опирались на советские публикации как первоисточник и в результате, к сожалению, упустили из виду стихи на религиозную тематику, стихи, посвященные Николаю Гумилеву, и те, где содержатся отсылки к советской действительности, — многие из них впервые упомянуты как раз в рецензии Филиппова, а из некоторых он привел обширные цитаты (Филиппов Б. Рецензия на «Избранные стихотворения» Анны Ахматовой // Новый журнал. 1953. № 32. С. 300–305). См.: Трибунский П. «Избранные стихотворения» А. А. Ахматовой (1952): история издания // Издательское дело российского зарубежья (XIX–XX вв.) / Сост. П. Трибунский. М.: Русский путь, 2017. С. 321–328. В 1959 и 1960 годах ахматовская «Поэма без героя» дважды — в двух разных редакциях — печаталась в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути»: 1960. № 1. С. 5–42; 1961. № 2. С. 111–152.

261

Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие: Дневники, воспоминания, письма / Пер. с англ. М. Д. Тименчика. М.: Радуга, 1991. С. 178.

262

Помимо публикаций в периодике, при жизни Ахматовой в России во время оттепели вышли сборники «Стихотворения» (1958), «Стихотворения. 1909–1960» (М.: Худож. лит., 1961) и «Бег времени. Стихотворения 1909–1965» (М.: Сов. писатель, 1965).

263

См.: Reeve F. D. Robert Frost in Russia. Boston: Little, Brown, 1964. P. 83–84. Встреча Ахматовой с Фростом происходила на даче профессора Алексеева в Комарове.

264

«Веселиться — так веселиться! — / Только как же могло случиться, / Что одна я из них жива?» (Ахматова А. Поэма без героя. Ann Arbor, MI: Ardis, 1978. С. 23).

265

Трубецкой Ю. Об Анне Ахматовой // Русская мысль. 1964. 23 июня. Как и многие эмигранты второй волны, Трубецкой (он же Юрий Нольден) в 1930-е годы отбывал заключение в ГУЛАГе, а позднее сотрудничал с нацистами. После войны выпустил в Париже две книги стихов (в 1954 году — «Двойник», в 1962-м — «Терновник») и писал для эмигрантских изданий.

266

Иванов Г. Петербургские зимы. Париж: La Source, 1928. С. 66–67. По словам Ахматовой, когда в 1910 году она впервые посетила «Башню» Вячеслава Иванова, тот, выслушав ее стихи, сказал: «Какой густой романтизм!» — «что по-тогдашнему было весьма сомнительным комплиментом» (Ахматова А. Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. К. Н. Суворова, с предисл. Э. Герштейн. Torino: Giulio Einaudi Editore, 1996. С. 80). См., например, письмо Ахматовой Алексису Ранниту, эстонскому поэту и переводчику, работавшему в библиотеке Йельского университета: «Мне было приятно узнать, что Вы держитесь того же мнения, что и я, относительно Георгия Иванова… И, следовательно, мне не придется, прочтя Вашу работу, еще раз испытать ощущение, описанное в последней главе „Процесса“ Кафки, когда героя ведут по ярко освещенной и вполне благоустроенной Праге, чтобы зарезать в темном сарае» (цит. по: Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 706). Еще один эмигрант, чьи мемуары вызвали гнев Ахматовой, — Сергей Маковский, в прошлом редактор «Аполлона», где она публиковала ранние стихи. См. Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям // Новый журнал. 1964. № 77. С. 157–189; Маковский С. На Парнасе Серебряного века. Мюнхен: Центральное объединение политических эмигрантов из СССР, 1962. В один год с изданием «Реквиема» в Мюнхене Маковский выпустил сборник собственных стихов под тем же названием: Маковский С. Реквием. Париж: Рифма, 1963. Наконец, Ахматова была не согласна с тем, что написал в предисловии к собранию сочинений Гумилева Глеб Струве, будущий издатель ее «Реквиема» (Струве Г. Н. С. Гумилев. Жизнь и личность // Гумилев Н. Собр. соч.: В 4 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филиппов. Вашингтон: Виктор Камкин, 1962–1968. Т. 1. С. vii — xliv).

267

Письмо Моршена Струве от 13 марта 1966 года. Gleb Struve Collection. Box 108. Folder 10. Hoover Institution Archives, Stanford University.

268

«Хотелось бы всех поименно назвать, / Да отняли список, и негде узнать. // Для них соткала я широкий покров / Из бедных, у них же подслушанных слов» (Ахматова А. Реквием. Изд. 2-е, испр. автором, с послесл. Г. Струве. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1969. С. 20).

269

Адамович Г. На полях «Реквиема» Анны Ахматовой // Мосты. 1965. № 11. С. 210. Такое восприятие «Реквиема» было широко распространено не только среди эмигрантских критиков, но и среди западных славистов. См., например: «Удивительно мощное высказывание, не требующее никаких уточнений и „пояснений“» (Driver S. N. Anna Akhmatova. New York: Twayne, 1972. P. 125).

270

Не только в «Реквиеме», но и в других стихах Ахматова постоянно представляет себя на их месте: ожидающей приговора на скамье подсудимых и в лагерной форме, как в «Подражании Кафке» (1960), или их «двойником», как в «Поэме без героя»: «А за проволокой колючей, / В самом сердце тайги дремучей — / Я не знаю, который год — / Ставший горстью лагерной пыли, / Ставший сказкой из страшной были, / Мой двойник на допрос идет» (Ахматова А. Поэма без героя. С. 58).

271

Гринберг был соредактором (совместно с В. Л. Пастуховым) только первых трех выпусков «Опытов». Над остальными шестью работал Юрий Иваск. Об истории «Опытов» см.: Хазан В. «Мы служим не партиям, не государству, а человеку»: Из истории журнала «Опыты» и альманаха «Воздушные пути» // Toronto Slavic Quarterly. 2009. № 29:Коростелев О. Журнал «Опыты» (Нью-Йорк, 1953–1958): Исследования и материалы // Литературоведческий журнал. 2003. № 17. С. 97–368.

272

Без даты. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт: Анна Ахматова в 60-е годы. Т. 1. М.: Мосты культуры — Гешарим, 2014. С. 143. В предисловии к первому выпуску альманаха Гринберг вновь повторяет, что название должно «подчеркнуть мнимость преград, тщетно возводимых между нами на земле» (Воздушные пути. 1960. № 1. С. 3).

273

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 143.

274

Воздушные пути. 1960. № 1. С. 3. В Советском Союзе на тот момент выходили лишь отдельные части «Поэмы без героя» в изданиях: «Ленинград» (1944, № 10–11); «Ленинградский альманах» (1945); «Антология русской советской поэзии» (1957) и «Москва» (1959, № 7).

275

Двинятина Т., Крайнева Н. Acumiana П. Н. Лукницкого 1962 г. в фондах ИРЛИ и РНБ // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 2011 год. СПб.: Пушкинский дом, 2012. С. 762.

276

Об истории их отношений см.: Янгиров Р. Роман Гринберг и Роман Якобсон: Материалы к истории взаимоотношений // Роман Якобсон: тексты, документы, исследования / Сост. Х. Баран. М.: РГГУ, 1999. С. 201–212. В то время как дружба Гринберга с Якобсоном в эмиграции постепенно ослабла, в 1940 году Гринберг завязал дружеские отношения и переписку с Владимиром и Верой Набоковыми, а также с Эдмундом Уилсоном. См.: Янгиров Р. «Дребезжанье моих ржавых струн…»: Из переписки Владимира и Веры Набоковых и Романа Гринберга (1940–1967) // In Memoriam: Исторический сборник памяти А. И. Добкина / Сост. В. Аллой, Т. Притыкина. СПб.: Феникс — Athenaeum, 2000. С. 345–397; Янгиров Р. «Друзья, бабочки и монстры»: Из переписки Владимира и Веры Набоковых с Романом Гринбергом (1943–1967) // Диаспора: Новые материалы. 2001. № 1. С. 477–556.

277

См. дневниковые записи Ахматовой за декабрь 1962 года и 15 августа 1964 года: Ахматова А. Записные книжки. С. 266–267, 480.

278

Об Ахматовой и Исайе Берлине см., например: Далош Д. Гость из будущего: Анна Ахматова и сэр Исайя Берлин. История одной любви / Пер. с венг. Ю. Гусева. М.: Текст, 2010; Berlin I. Personal Impressions / Ed. H. Hardy, with an introduction by N. Annan. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001. P. 198–254. Летом 1956 года, за три года до Мозера, «ей позвонил Исайя Берлин, находящийся в Москве, и попросил ее о встрече. Ахматова отказала, испугавшись, что это может обернуться новым арестом сына. Их телефонный разговор и невозможность повидаться всколыхнули воспоминания об их знакомстве в 1946 году. Теперь единственной формой их общения могла быть „невстреча“» (Хейт А. Анна Ахматова. С. 179). Ахматова считала, что ее встреча с Берлиным в 1946 году, когда она читала ему ранние черновики «Поэмы без героя», не только навлекла на нее в тот же год ждановское постановление, но и спровоцировала холодную войну. См.: «Он не станет мне милым мужем, / Но мы с ним такое заслужим, / Что смутится двадцатый век» (Ахматова А. Поэма без героя. С. 15).

279

В архиве Гринберга (документы по альманаху «Воздушные пути» в Библиотеке Конгресса) нет переписки с Мозером. Сам Мозер в мемуарном очерке «У Анны Ахматовой» не упоминает ни Гринберга, ни его альманах: Мозер Ч. У Анны Ахматовой // Грани. 1969. № 73. С. 171–174.

280

Воздушные пути. 1961. № 2. С. 5. В том же выпуске были опубликованы пятьдесят семь ранее не печатавшихся стихотворений Мандельштама.

281

Клебанова Е. [псевд. Н. Н-ко] Мои встречи с Анной Ахматовой // Новое русское слово. 1966. 13 марта. Однако окончательная редакция «Поэмы без героя» была готова только в 1963 году, причем уже в 1965-м Ахматова внесла в текст еще некоторые изменения. Через три года после того, как поэма была напечатана в «Воздушных путях», ее опубликовали в советском альманахе «День поэзии» в 1963 году в Москве (см.: Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 128 (запись от 20 декабря 1963 года)). Через пять дней Ахматова получила экземпляр мюнхенского издания «Реквиема» (Там же. С. 130–131).

282

Клебанова Е. Мои встречи.

283

Подробнее о встрече Клебановой с Ахматовой см.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 201–205. После этой встречи она изредка переписывалась с Ахматовой и упомянута в записных книжках поэта (Ахматова А. Записные книжки. С. 96, 330, 312), а также в переписке Корнея Чуковского с Гринбергом. См.: Ржевский Л. Загадочная корреспондентка Корнея Чуковского // Новый журнал. 1976. № 123. С. 98–164.

284

Коростелев О. Переписка Г. В. Адамовича с Р. Н. Гринбергом: 1953–1967 // Литературоведческий журнал. 2003. № 17. С. 159; выделено в оригинале.

285

Мозер Ч. У Анны Ахматовой. С. 172.

286

Там же. С. 173.

287

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 371. Запись от 20 февраля 1960 года.

288

Гринберг Р. [псевд. Эрге] Читая «Поэму без героя» // Воздушные пути. 1963. № 3. С. 295–300. Неизвестно, как отнеслась Ахматова к рецензии Гринберга, но в январе 1962 года она ознакомилась с более ранней рецензией Бориса Филиппова на ее поэму, в целом ее удовлетворившей, хотя она и сожалела, что инициалы «В. К.» ошибочно приписаны Василию Комаровскому вместо Всеволода Князева, одного из адресатов поэмы. См. Филиппов Б. «Поэма без героя» Ахматовой // Воздушные пути. 1961. № 2. С. 167–183; Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 476.

289

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 349.

290

Басалаев И. Записи бесед с Ахматовой (1961–1963) // Минувшее: Исторический альманах / Сост. Е. Царенкова, И. Колосов, Н. Крайнева. 1998. № 23. С. 574. Драматург Александр Гладков встретился с Ахматовой в той же больнице две недели спустя и тоже слышал, как она называет открытку Гринберга «письмом от акулы капитализма» — правда, в дневниковой записи Гладкова от 20 декабря 1961 года Гринберг ошибочно назван Филипповым (Гладков А. О поэтах, современниках и — немного о себе… (Из дневников и записных книжек) / Сост. М. Михеев. М.: ЯСК, 2018. С. 111). В тот же день Ахматова прочла Гладкову эпилог «Реквиема»: «Я сказал ей, что надо обязательно „Реквием“ написать… <…> „— Вы думаете, можно?“ „— Да, да, и можно и нужно послать их во все редакции“. <…> Она недоверчиво улыбнулась…» (Там же. С. 114–115).

291

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 294. Запись от 25 июня 1965 года. Кроме «Поэмы без героя» Гринберг опубликовал воспоминания Ахматовой об Амедео Модильяни и Осипе Мандельштаме: Воздушные пути. 1965. № 4. С. 15–43. 12 июня 1965 года Струве сообщил Филиппову из Англии: «Гринбергу, который на очень многих произвел здесь отвратительное впечатление, дали понять, что она недовольна, что за напечатанное в В[оздушных] П[утях] ничего не получила. Он сначала реагировал заявлением, что тут советские законы на его стороне (это он сказал И. М. Берлину), а потом еще прибавил (В. С. Франку), что „ей и без того хорошо живется“ (Франк был совершенно шокирован <…>). Все же потом Гринберг (не знаю, приняла ли она его или нет, кажется, что нет) послал ей в конверте какую-то сумму, указав при этом, что издает В[оздушные] П[ути] не с коммерческой целью; она ему эти деньги (говорят, малые) вернула, написав, что „чаевых“ не принимает» (Gleb Struve Collection. Box 84. Folder 3; цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 440; выделено в оригинале).

292

Коростелев О. Переписка. С. 149–150.

293

Адамович Г. «Подарок Пастернаку»: Альманах «Воздушные мосты» [sic!] // Новое русское слово. 1959. 6 декабря.

294

Тименчик Р., Хазан В. Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна). СПб.: Академический проект, 2006. С. 89.

295

Бродский И. Путеводитель по переименованному городу // Бродский И. Малое собр. соч. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 727.

296

Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой // Воздушные пути. 1967. № 5. С. 109.

297

Ахматова А. Поэма без героя. С. 61. В ранней редакции, которая была в распоряжении Адамовича, когда он писал рецензию, последние строки звучали иначе. Отличались они и в советских изданиях: «Долгу верная, молодая / Шла Россия — спасать Москву» (цит. в сноске: Ахматова А. Поэма без героя. С. 61).

298

Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой. С. 113. Статья была написана эмигрантской поэтессой Еленой Грот и вышла, когда Ахматова была уже в Европе: Грот Е. Анна Ахматова // Новое русское слово. 1965. 6 июня.

299

Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой. С. 113. См., например, письмо Адамовича Марку Вейнбауму, редактору «Нового русского слова»: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 459.

300

Ахматова А. Поэма без героя. С. 60.

301

Muchnic H. Review of Vozdushnye puti 1 // Russian Review. January 1961. Vol. 20. № 1. P. 87–88.

302

Ibid. P. 88.

303

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 536; запись от 30 октября 1962 года. По словам Чуковской, число людей, хранивших в памяти ахматовский «Реквием», колебалось между семью и одиннадцатью (Там же. С. 491). Помимо самой Чуковской, это Борис Пастернак, Тамара Габбе, Владимир Гаршин, Эмма Герштейн, Николай Давиденков, Александра Любарская, Николай Харджиев, а также Сергей Рудаков, Михаил Лозинский, Надежда Мандельштам и Борис Томашевский, скорее всего, тоже знакомые с «Реквиемом» (см.: Попова Н., Позднякова Т. В том доме было… СПб.: Музей Анны Ахматовой, 2019. С. 200–267).

304

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. С. 13.

305

Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 283.

306

Ахматова произнесла эти слова «медленно, внятно, чуть ли не по складам, словно объявляла приговор» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 512).

307

Там же. С. 532–533. Выслушав рассказ Ахматовой о ее встрече с Солженицыным, которого Ахматова назвала «светоносец», Чуковская заключила: «…дожили мы не только до смерти Сталина, но и до голоса з/к…» (Там же. С. 533).

308

Akhmatova A. The World That Causes Death’s Defeat: Poems of Memory / Ed. and trans. N. K. Anderson. New Haven, CT: Yale University Press, 2004. P. 124. После встречи с Солженицыным Ахматова сказала Копелеву: «Возможно, я субъективна. Но для меня это не поэзия. Не хотелось его огорчать, и я только сказала: „По-моему, ваша сила в прозе. Вы пишете замечательную прозу. Не надо отвлекаться“. Он, разумеется, понял, и, кажется, обиделся» (Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 273).

309

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. 1956–1980. М.: Книга, 1990. С. 273. Позднее Солженицын сожалел, что на тот момент «и Ахматовой не мог дать читать своих скрытых вещей, даже „Круга“», «почему-то подозревая» в ней «такую же человеческую слабость — неспособность держать тайны». «Зря, — добавлял он. — Так и умерла не прочтя» (Солженицын А. Бодался теленок. С. 229). Только подружившись с Чуковской, он узнал, как хорошо Ахматова умеет хранить тайны, включая и свой «Реквием».

310

Ахматова А. Записные книжки. С. 452.

311

Глен Н. Вокруг старых записей // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин, В. А. Черных. М.: Сов. писатель, 1991. С. 638.

312

Оксман Ю. Из дневника, которого я не веду // Там же. С. 643. Антисталинские стихи Слуцкого «Бог» и «Хозяин» появились в «Литературной газете» 21 ноября 1962 года, через несколько дней после публикации «Ивана Денисовича».

313

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 560–561. Ср. строки пушкинского «Пророка»: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, / Исполнись волею моей, / И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей» (Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Т. 2. С. 150).

314

В эту подборку стихов Ахматовой вошли «Родная земля» (1961), «Последняя роза» (1962) с эпиграфом из Иосифа Бродского, «Ржавеет золото, и истлевает сталь…» (1945), «О своем я уже не заплачу…» (1962) и «Царскосельская ода» (1961): Новый мир. 1963. № 1. С. 64–66. 27 декабря 1962-го, поздравляя Ахматову с Новым годом, Солженицын, видевший гранки «Нового мира», выразил удовлетворение тем, что ее стихи соседствуют с его рассказами «Случай на станции Кочетовка» и «Матренин двор» (см.: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 294).

315

Ахматова А. Бег времени. В книгу должны были войти все три поэмы: «Поэма без героя», «Реквием» и «Путем всея земли». Последняя действительно была напечатана в «Беге времени» лишь с небольшими цензурными правками, а «Поэма без героя» — без второй и третьей частей, где говорится о лагерях. Что касается «Реквиема», из него удалось опубликовать только два стихотворения («Приговор» и «Распятие»), однако без указаний, что они часть более крупного цикла, причем «Приговор» печатался без заглавия, таким образом лишившись контекста (см.: Akhmatova A. The World. P. 129). За рубежом надежда на выход «Реквиема» в России жила дольше. Так, Гуль до 1964 года и Адамович до 1965‑го все еще считали публикацию поэмы вероятной. В рецензиях на мюнхенское издание «Реквиема» они утверждали, что Ахматова пишет о периоде сталинского террора, официально осужденного Хрущевым, а значит, поэму могут напечатать (Гуль), или что «Реквием» способен выполнить ту же общественно-политическую функцию, что и «Иван Денисович» Солженицына (Адамович): Гуль Р. «Реквием» Анны Ахматовой // Новый журнал. 1964. № 77. С. 290; Адамович Г. На полях «Реквиема». С. 208.

316

Готхарт Н. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 286.

317

Глёкин Г. Встречи с Ахматовой (Из дневниковых записей 1959–1966 годов) // Вопросы литературы. 1997. № 2. С. 313.

318

Горбаневская Н. Ее голос // Ахматовский сборник. № 1 / Сост. С. Дедюлин, Г. Суперфин. Париж: Ин-т славяноведения, 1989. С. 241. Горбаневская добавляет: «От меня одной в течение зимы-весны 1963 года (хоть у меня и не было своей машинки) разошлось не менее сотни экземпляров». Ее утверждение, таким образом, противоречит свидетельству Анатолия Наймана: «„Реквием“ начал ходить по рукам приблизительно в те же дни, в тех же кругах и в стольких же экземплярах, что и запись процесса Бродского, сделанная Вигдоровой» (Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М.: Худож. лит., 1989. С. 142). Суд над Бродским в Ленинграде проходил в марте 1964-го, а не 1963 года. Но Найман справедливо добавляет: «Общественное мнение бессознательно ставило обе эти вещи и во внутреннюю, хотя прямо не называемую, связь <…> Стенограмма суда над поэтом прозвучала как гражданская поэзия — гражданская поэзия „Реквиема“ как стенограмма репрессий, своего рода мартиролог, запись мученических актов» (Там же).

319

Струве Г. Как был впервые издан «Реквием»: Послесловие ко второму изданию // Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1969. С. 22–24.

320

Это была вторая поездка Малиа в Россию. В 1955 году он находился в Москве как консультант по приобретению книг для Библиотеки Конгресса. Встречаясь с Пастернаком, он оказался втянут в историю с «Доктором Живаго». В беседе с Тименчиком Малиа рассказал, как впервые увидел Ахматову в апреле 1962 года на квартире у Марии Петровых, затем в июне посетил ее в Комарове, а осенью того же года — у Ники Глен в Москве (Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 560). См. также запись Чуковской от 5 июня 1962 года: «Разговор начался с вопроса о Malia. Анна Андреевна виделась с ним накануне.

— Как вы думаете, он совсем умный? — спросила она. — Понимает здешнюю жизнь?

Гм. Судить об иностранцах, о степени их ума и интеллигентности мне вообще трудно. Слишком разный у нас с ними жизненный опыт, да и все разное. Да и скольких видела я на своем веку? Одного-двух и обчелся. Malia умен, тонок, русский XIX век знает отлично — Герцена, например, живее, полнее, чем средний русский современный интеллигент, который в лучшем случае читал „Былое и думы“… <…> Так вот, в литературном хозяйстве русского XIX века Malia по-видимому разбирается, тут он „совсем умный“, а понимает ли нашу теперешнюю жизнь? Не знаю. Я разговариваю с ним не скрываясь и не осторожничая, но я сама — понимаю ли? <…> Чего же требовать от Malia?» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 504–505). 16 ноября 1962 года Чуковская записала слова Ахматовой: «Ничего удивительного, что Malia засиживается, — сказала она, — Malia ведь приятель сэра Исайи, а тот просидел у меня однажды двенадцать часов подряд и заслужил Постановление…» (Там же. С. 552). Малиа представили Исайе Берлину в Гарварде в начале 1950‑х годов как студента Михаила Карповича.

321

Gleb Struve Collection. Box 32. Folder 14.

322

Ахматова А. Соч.: В 3 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филиппов. [Мюнхен]: Inter-Language Literary Associates, 1965–1983.

323

В записи от 16 ноября 1962 года Чуковская рассказывает о своем разговоре с Малиа, который пришел к ней «очень взбудораженный» в середине октября 1962 года, в разгар Карибского кризиса, когда мир был на грани ядерной войны (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 553–554).

324

Gleb Struve Collection. Box 32. Folder 14. Подчеркнуто в оригинале. Курсивом выделены слова и фразы, написанные в оригинале по-русски. Здесь и далее англоязычные материалы из архива Глеба Струве даны в пер. Я. Клоца.

325

Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. С. 31. Месяц спустя Оксман добавил: «Не очень верю я и в полное (конечно, без „Реквиема“!) собр[ание] А. А., хотя она сама и поверила в ноябре в такую возможность… Лагерная тематика больше допущена в журналах не будет» (Там же. С. 43).

326

Там же. С. 20–21, 31–32.

327

Струве Г. Как был впервые издан «Реквием». С. 22–23.

328

Аджубей А. От океана к океану // Юность. 1956. № 2. С. 99.

329

Цит. по: Советские журналисты о Г. П. Струве // Русская мысль. 1956. 19 января.

330

Gleb Struve Collection. Box 32. Folder 14. Подчеркнуто в оригинале. Курсивом выделены слова и фразы, написанные в оригинале по-русски. Малиа также сообщил Струве, что помимо «Реквиема» Ахматова написала воспоминания о Мандельштаме, которые Оксман пытается получить; однако эти воспоминания впервые опубликовал не Струве, а Гринберг: Воздушные пути. 1965. № 4. С. 23–43. В послание Малиа было вложено письмо Оксмана, адресованное «Н. Н.», но явно предназначенное Струве. В нем говорилось о Мандельштаме, которого Оксман знал лично и издание сборника стихов которого, подготовленное Струве и Филипповым (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955), было для Оксмана и советской интеллигенции «подлинно „голосом с того света“» (Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. С. 22). В ходе их переписки в последующие три года Оксман, кроме ахматовского «Реквиема», снабдил Струве рукописями Мандельштама и Елены Тагер, а также биографическими сведениями о Владимире Нарбуте. Струве, в свою очередь, пересылал Оксману тамиздатовские сборники русских поэтов, вырезки из эмигрантских газет и собственные научные работы, например книгу «Русская литература в изгнании» (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956). Книга Струве, вышедшая в первый год оттепели, «не выдавалась никому» из спецхрана советских библиотек, но ее «высоко ценили» друзья Оксмана, в том числе другие советские ученые. См. письмо Оксмана к Струве от 21 декабря 1962 года: Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. С. 35.

331

См. рассказ Кэтрин Фойер о ее первой поездке в Россию в 1956 году: Feuer K. Russia’s Young Intellectuals // Encounter. February 1957. P. 10–25.

332

Фойер Л. С. О научно-культурном обмене в Советском Союзе в 1963 году и о том, как КГБ пытался терроризировать американских ученых // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения / Отв. ред. М. О. Чудакова. Рига: Зинатне; М.: Импринт, 1994. С. 348–349. Бывший сокурсник Кэтрин по Колумбийскому университету — Джек Мэтлок, на тот момент культурный атташе американского посольства в Москве. В 1987–1991 годах Мэтлок — посол США в СССР.

333

Gleb Struve Collection. Box 28. Folder 1. Вложенная в машинопись «Реквиема» фотография, о которой идет речь, — портрет Ахматовой работы Савелия Сорина 1913 года, помещенный на титульной странице мюнхенского издания.

334

Ibid.

335

Feuer Miller R. Double Diaries and Layered Memories. Moscow, 1963 // Tamizdat: Publishing Russian Literature across Borders / Ed. Y. Klots. Special issue of Wiener Slawistischer Almanach. 2011. Vol. 86. P. 311–320. См. также Klots Y. The Way Back. Kathryn Feuer’s and Gleb Struve’s Letters on Academic Exchange, Yulian Oksman and Crossing the Soviet-Finnish Border (June 1963) // Across Borders: 20th Century Russian Literature and Russian-Jewish Cultural Contacts. Essays in Honor of Vladimir Khazan / Ed. L. Fleishman, F. Poljakov. Berlin: Peter Lang, 2018. P. 557–584.

336

Документ КГБ цит. по: Чудакова М. По поводу воспоминаний Л. Фойера и Р. Фойер-Миллер // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения / Сост. М. Чудакова. Рига: Зинатне; М.: Импринт, 1994. С. 370.

337

В последнем письме к Струве, написанном летом 1965 года, Оксман сообщил, что при обыске в его квартире сотрудники КГБ показали ему конфискованную у Кэтрин записную книжку. «Следствие велось до начала декабря того же года, без каких бы то ни было неприятных результатов для меня. Материалов для предания меня суду не оказалось…» Однако письмо кончалось просьбой: «Все, что я пишу в этом письме, прошу не использовать ни в какой форме, могущей ухудшить мое положение, и без того очень незавидное» (Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. С. 67–69). В 1976 году Кэтрин Фойер в качестве редактора работала над сборником эссе о Солженицыне и посвятила эту книгу памяти Юлиана Оксмана, скончавшегося в 1970 году: Solzhenitsyn: A Collection of Critical Essays / Ed. K. Feuer. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1976.

338

В статье разоблачались советские чиновники в сфере культуры, стоящие за подавлением оттепельных свобод. Этот текст, вывезенный из СССР летом 1962 года, был опубликован годом позже без указания автора: Н. Н. [Оксман Ю.] Доносчики и предатели среди советских писателей и ученых // Социалистический вестник. Май — июнь 1963. № 5–6. С. 74–76.

339

См.: Lambert B. Frederick Barghoorn, 90, Scholar Detained in Soviet Union in 1963 // New York Times. November 26, 1991, а также монографию самого Баргхорна: Barghoorn F. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960. Повесть-памфлет советского фантаста Романа Кима «Кто украл Пуннакана?», опубликованная в октябре 1963 года в журнале «Октябрь», по-видимому, связана с «делом Беркли». Глеб Струве в ней упомянут наряду с «другими американскими советоведами», которые «распространили слухи о том, что в Америку по некоторым тайным каналам просачивается из Советского Союза подпольная литература» (Ким Р. Кто украл Пуннакана? // Октябрь. 1963. № 10. С. 83). На следующий год повесть Кима была переиздана: В мире фантастики и приключений / Сост. Е. Брандис, В. Дмитревский. Л.: Лениздат, 1964. С. 491–589. Малиа обратил на нее внимание Струве в декабре 1963 года (Gleb Struve Collection. Box 32. Folder 14).

340

Струве Г. Как был впервые издан «Реквием». С. 23.

341

См., например, его лагерные воспоминания «Горькие воды» (Франкфурт: Посев, 1954) и «Трудные дороги» (Мюнхен: Т-во зарубежных писателей, 1959).

342

Трибунский П., Хазан В. «Там наши усилия не остаются тщетными и принимаются с величайшим вниманием» (пять писем из переписки редакторов альманахов «Мосты» и «Воздушные пути») // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. М.: Дом русского зарубежья, 2018. С. 284. Письмо Струве Хомякову датировано 6 июля 1963 года, так что разговор о публикации «Реквиема» впервые зашел не в сентябре, как сообщает Струве в послесловии ко второму изданию поэмы, а двумя месяцами ранее. См. письмо Струве к Кэтрин Фойер от 28 июля 1963 года: «…Я пришел к выводу, что ее [поэму] действительно можно опубликовать, если соблюсти все меры предосторожности, т. е. при условии, что поэма будет напечатана без каких-либо комментариев и пояснений, не говоря уже о необходимости указать, что получена она была и публикуется без ведома автора. Я думал напечатать ее либо в „Мостах“, либо отдельным буклетом…» (домашний архив Робин Фойер Миллер. Бостон. На английском языке). Струве продолжал обсуждать, можно ли публиковать «Реквием», на протяжении всего сентября 1963 года в переписке с Фойер и Малиа.

343

Неопубликованное письмо Струве Хомякову от 4 октября 1963 года. Архив Геннадия Хомякова. Дом русского зарубежья имени Александра Солженицына (Москва). Благодарю Павла Трибунского, поделившегося со мной копией этого письма.

344

Что автор поэмы — Ахматова, знали еще только двое: историк, философ, критик и один из основателей «Товарищества зарубежных писателей» Федор Степун и поэт Дмитрий Кленовский. С обоими Струве встречался в Мюнхене после закрытой конференции по советской литературе, организованной Максом Хейвордом в Тегернзе 1–6 сентября 1963 года.

345

См. письмо Хомякова Струве от 28 октября 1963 года: «Но с ним [Анненковым] беда: пока соберется ответить, все сроки пройдут, у меня опыт работы с ним есть. <…> Пожалуй, не стоит задерживаться» (Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11). См. также воспоминания Анненкова о том, как он писал портрет Ахматовой в Петрограде перед своим отъездом из России в 1924 году: Анненков Ю. Анна Ахматова // Возрождение. Сентябрь 1962. № 129. С. 41–52. Анненков, долгое время состоявший в объединении «Мир искусства», вновь встретился с Ахматовой лишь в июне 1965 года. См. его мемуарный очерк «Анна Ахматова», в значительной мере посвященный ее остановке в Париже на обратном пути из Англии в Россию: Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедии. Т. 1. М.: Худож. лит., 1991. С. 114–136.

346

Среди них: в Париже — Дом книги Михаила Каплана и Les éditeurs réunis, на тот момент возглавляемый Иваном Морозовым, редактором «Вестника РСХД» и директором YMCA-Press, а также Алексей Струве, брат Глеба и отец Никиты Струве; в Вашингтоне — Виктор Камкин, среди клиентов которого помимо широкой публики были и американские университеты; в Нью-Йорке — Николай Мартьянов, чей книжный магазин был связан с газетой «Новое русское слово»; в Лондоне продажей «Реквиема» занимался главным образом Виктор Франк, сын философа Семена Франка и руководитель местной русской службы «Радио Свободная Европа», сам вызвавшийся на эту роль (см. его письма Струве от 29 ноября и 15 декабря 1963 года; Gleb Struve Collection. Box 85. Folder 8).

347

Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11.

348

Письмо Хомякова Струве от 18 ноября 1963 года. Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11.

349

Письмо Хомякова Струве от 28 ноября 1963 года. Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11. Филиппов сообщал Струве, что был консультантом Американского комитета по вопросам такого рода в 1962 году, когда «работал над огромным докладом о проникновении здешних серьезных изданий в СССР», заказанным ему «теми людьми, которые субсидируют „Мосты“ и некоторые другие издания» (Письмо Филиппова Струве от 24 августа 1963 года. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 563–564).

350

Письмо Филиппова Хомякову от 4 декабря 1963 года. Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 1. Folder 10. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University. Ср. его же письмо к Струве от 16 января 1964 года: «…Цикл очень сильный, но некоторые его стихотворения настолько ниже по художественному уровню стихотворений и поэм последних 20‑ти лет, что это сразу бросается в глаза» (Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 7. Folder 232).

351

Одну из таких копий, найденную среди бумаг Струве в архиве Гуверовского института (box 71, folder 7), ему передал его бывший студент Пол Секлоча, он же Пол С. Каттер, в начале 1960‑х годов работавший в Москве на Информационное агентство США, а позднее на ЦРУ. См.: Sjeklocha P., Mead I. Unofficial Art in the Soviet Union. Berkeley: University of California Press, 1967.

352

Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11.

353

В России Риттенберг гостил у своей сестры Татьяны Герман, третьей жены писателя Юрия Германа. Согласно Тименчику, биография Риттенберга отражена в сюжетной линии шведского журналиста в фильме Алексея Германа «Хрусталев, машину!» (1988).

354

Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11.

355

См. письмо Гринберга Юрию Иваску от 13 января 1964 года: «Хомяков напечатал сокращенный цикл…» (George Ivask Papers. Box 3. Folder 38. Amherst Center for Russian Culture). Все еще не зная, что в основе мюнхенского издания лежит авторизованная Ахматовой рукопись, полученная Струве от Оксмана, Гринберг, не называя своих источников, предположил, что текст поэмы вывезла из России Ольга Андреева-Карлайл.

356

Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11. Ту же обеспокоенность Гринберг выразил в письме Хомякову от 26 декабря 1963 года (см.: Трибунский П., Хазан В. «Там наши усилия…». С. 291–293). Изучив список расхождений между двумя версиями, перечисленных Гринбергом, Струве предположил, что экземпляр Гринберга — более поздняя редакция, доработанная Ахматовой после того, как она отнесла более раннюю версию в «Новый мир», или же более ранний вариант, который Ахматова вообще не собиралась публиковать: «…Тогда как моя [версия] в том виде, в каком она предложила ее „Новому миру“». См. письмо Струве Хомякову от 23 декабря 1963 года. Я благодарю Павла Трибунского, ознакомившего меня с этим письмом.

357

Вместо него в четвертом номере «Воздушных путей» (1965) вышли воспоминания Ахматовой о Мандельштаме и Модильяни, подборка стихов Бродского и запись показательного процесса над Бродским в марте 1964 года в Ленинграде, составленная Фридой Вигдоровой.

358

Ахматова А. Реквием // Грани. Октябрь 1964. № 56. С. 11–19.

359

NTS Papers. Fond 98. Forschungsstelle Osteuropa, University of Bremen.

360

Gleb Struve Collection. Box 34. Folder 12. Письмо Тарасовой Струве от 31 декабря 1964 года.

361

Франк В. Избранные статьи / Сост. Л. Шапиро. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974. С. 33.

362

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 281.

363

Приняв приглашение Джанкарло Вигорелли, возглавлявшего Европейское сообщество писателей, Ахматова отправилась в Италию 1 декабря 1964 года. Именно там, возвращаясь через Рим в Россию, она, по сообщению эмигрантской газеты, получила приглашение в Оксфорд: Ахматова в Италии // Русская мысль. 1965. 9 января.

364

Кудрова И. Русские встречи Питера Нормана. СПб.: Ж-л «Нева», 1999. С. 57. По свидетельству Анны Каминской, «внучки» Ахматовой (дочери Ирины Пуниной), сопровождавшей ее в Англии и во Франции, незадолго до отъезда Ахматовой вручили список людей, которых ей следует избегать за границей (см.: Коваленко Ю. А. А. во Франции // Неделя. 1989. 15 июня). По словам Ирины Огородниковой, сотрудницы Иностранной комиссии Союза писателей, занимавшейся организацией заграничной поездки Ахматовой, садясь на поезд в Москве и принимая на дорогу сердечные капли, Анна Андреевна сказала ей: «Вы не волнуйтесь. Я никогда не позволю себе такой гадости — умереть не на родине» (цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 434).

365

В Англии Ахматова встретилась и со своим племянником Андреем Горенко, который не говорил по-русски и которого она никогда раньше не видела. «…Если в Англии она встречалась с Саломеей Гальперн [Андрониковой], Юрием Анненковым (который приехал туда из Парижа) и с друзьями более позднего призыва, каковым можно считать Исайю Берлина, то в Париже ей предстояло встретить людей, с которыми она была знакома в первые годы брака и которых она последний раз видела молодыми и красивыми. И теперь они вереницей потянулись к ней, эти старые, немощные, глухие и невероятно изменившиеся люди: Ольга Оболенская, С. Р. Эрнст, Дмитрий Бушен <…> Георгий Адамович и Борис Анреп. <…> В Париже, помимо друзей юности, она встретилась с Юзефом Чапским, которого не видела с Ташкента» (Хейт А. Анна Ахматова. С. 203). См. также: Адамович Г. Мои встречи с Анной Ахматовой; Анреп Б. О черном кольце // Звезда. 1989. № 6. С. 56–62; Франк В. Встречи с А. А. Ахматовой // Франк В. Избранные статьи. С. 32–36; Струве Н. Восемь часов с Анной Ахматовой // Ахматова А. Сочинения. Т. 2. Мюнхен: Inter-Language Literary Associates, 1968. С. 325–346.

366

Ахматова А. Сочинения. Т. 2. С. 359–370; Ахматова А. Реквием. Изд. 2‑е.

367

Глен Н. Вокруг старых записей. С. 638. Стихотворение написано не позднее июня 1961 года, когда Ахматова читала его, в частности, Чуковской и Глёкину, отозвавшемуся о нем как о «12 строках подлинно гражданской лирики» (Глёкин Г. Что мне дано было… Об Анне Ахматовой. М.: Экон-Информ, 2011. С. 210).

368

Wells D. The Function of the Epigraph in Akhmatova’s Poetry // Anna Akhmatova. 1889–1989. Papers from the Akhmatova Centennial Conference / Ed. S. I. Ketchian. Oakland, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1993. P. 267. В работе, посвященной эпиграфам в творчестве Ахматовой, Уэллс не обращается специально к «Реквиему», однако отмечает, что, если в начале ее творческого пути «в окружении Ахматовой <…> считалось дурным вкусом прибегать к эпиграфам, кроме как очень избирательно и для решения специфических задач», то с середины 1950‑х годов эпиграфы выполняли все более важную функцию и предваряют 52 процента поздних стихотворений Ахматовой (Ibid. P. 268–269).

369

Ibid. P. 266.

370

Анреп Б. О черном кольце // Звезда. 1989. № 6. С. 56–62: http://az.lib.ru/a/anrep_b_w/text_1966_o_chernom_koltze.shtml. «В один из дней Февральской революции он [Анреп], сняв офицерские погоны, с риском для жизни прошел к ней через Неву. Он сказал ей, что уезжает в Англию, что любит „покойную английскую цивилизацию разума, а не религиозный и политический бред“. Они простились, он уехал в Лондон» (Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. С. 85–86). В начале 1960‑х годов Анреп и Ахматова смогли обменяться приветами через Струве, который переписывался с Анрепом и попросил Малиа в Москве передать Ахматовой привет от Анрепа. 12 октября 1962 года Малиа написал, что Ахматова не только очень рада, но и «передает ему ответный привет» (Gleb Struve Collection. Box 32. Folder 14). В 1969 году, незадолго до смерти, Анреп по просьбе Струве написал мемуарный очерк о встрече с Ахматовой в Париже в июне 1965 года («О черном кольце») и статью «Николай Недоброво и Анна Ахматова»: Anrep B. Nikolai Nedobrovo and Anna Akhmatova // Anna Akhmatova and Her Circle. P. 215–230. См. также стихотворение Анрепа «Поминание», написанное в память об Ахматовой и отсылающее к их последней встрече в Петрограде: «Кори: я бездорожный путник, / Ты же вечности должна служить / Без родины не можешь жить. / Прощай, я знаю — я отступник» (цит. по: Флейшман Л. Из ахматовских материалов Гуверовского института // Ахматовский сборник. № 1 / Сост. С. Дедюлин, Г. Суперфин. Париж: Ин-т славяноведения, 1989. С. 183).

371

Ахматова А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. М.: Эллис Лак, 1998. С. 316.

372

Ахматова А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. С. 316.

373

Так, Н. Осинский (Валериан Оболенский), член левой оппозиции, расстрелянный в 1938 году, хвалил стихотворение «Мне голос был…» за «чувство национальное», а «не революционное чутье» (Осинский Н. Побеги травы // Правда. 1922. 4 июля. С. 3). См. также: Добин Е. Поэзия Анны Ахматовой. Л.: Сов. писатель, 1968. С. 99; Павловский А. Анна Ахматова: Очерк творчества. Л., 1966. С. 62; Банников Н. Высокий дар. Послесловие к сб.: Ахматова А. Избранное. М.: Худож. лит., 1974. С. 542. Эти тексты давали советским ахматоведам основание очернять эмиграцию (см. Бобышев Д. Ахматова и эмиграция // Звезда. 1991. № 2. С. 177–181).

374

Ср. название сборника рассказов Ивана Бунина «Темные аллеи» (1937–1944), написанных в изгнании.

375

Ахматова А. Собр. соч. Т. 1. С. 389.

376

Правда. 1942. 8 марта.

377

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 168.

378

Хейт А. Анна Ахматова. С. 184.

379

Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 1. С. 168.

380

Там же. С. 169.

381

См., например, Мандельштам О. Собр. соч. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955; Цветаева М. Проза / С предисл. Ф. Степуна. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953; Цветаева М. Лебединый стан: Стихи 1917–1921 гг. / Сост. Г. Струве, с предисл. Ю. Иваска. Мюнхен, 1957.

382

Серебровская Е. Против нигилизма и всеядности // Звезда. 1957. № 6. С. 201. Цит. по: Хейт А. Анна Ахматова. С. 183. Серебровская, как и Сурков, подразумевала, что после ждановского постановления Ахматова «перевоспиталась»: «И не какие-то суфлеры, а собственная гражданская гордость учила ее, как отвечать бесцеремонным буржуазным гостям, приехавшим в Ленинград в поисках газетных сенсаций вскоре после постановления ЦК партии о „Звезде“ и „Ленинграде“» (Там же). См. также более позднюю статью Серебровской, где та намекает, что в феврале 1966 года здоровье поэта резко ухудшилось не столько из‑за суда над Синявским и Даниэлем («двумя антисоветчиками, издававшими свою грязь за границей и постепенно подкапливающими на выписанных им счетах в швейцарском банке доллары за предательство родины»), сколько из‑за «жены одного из этих людишек», чей визит в «хороший дом к Анне Андреевне» и мольба спасти арестованного мужа были «подобны укусу гадюки», которого сердце Ахматовой, «только что справившееся с опасной болезнью», не выдержало (Серебровская Е. Дочь своей родины // Звезда. 1988. № 1. С. 178–183).

383

Коваленков А. Письмо старому другу // Знамя. 1957. № 7. С. 165–173.

384

Бродский И. Скорбная муза // Юность. 1989. № 6. С. 67.

385

Struve G. Soviet Russian Literature, 1917–1950. Norman: University of Oklahoma Press, 1951. P. 366.

386

Марков В. Приглушенные голоса: Поэзия за железным занавесом. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952. С. 12.

387

Огонек. 1950. 2 апреля. № 14. С. 20.

388

Норд Л. Трагедия Анны Ахматовой // Бюллетень русского общества помощи беженцам в Великобритании. 1951. 6 сентября. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 241–242. О Лидии Норд (Ольге Оленич-Гнененко, родственнице жены маршала Тухачевского, во время войны сотрудничавшей с нацистами) см.: Равдин Б., Суперфин Г. Лидия Норд как источник // Культура русской диаспоры: эмиграция и мемуары / Сост. С. Доценко. Таллин: Таллинский ун-т, 2009. С. 199–204; Богомолов Н. Лидия Норд и инженеры душ // Toronto Slavic Quarterly. 2010. № 34. P. 203–217.

389

Ахматова А. Реквием. Изд. второе. С. 15.

390

Гладков А. О поэтах. С. 107.

391

Письмо Терапиано к Струве от 12 февраля 1966 года. Gleb Struve Collection. Box 139. Folder 16. «Славу миру» все же включили в тамиздатовское собрание сочинений Ахматовой, несмотря на ее просьбу не печатать эти стихи (Ахматова А. Сочинения. Т. 2. С. 147–154). 16 июня 1965 года, после того как он «провел 3 часа наедине с А. А. А.», Струве сообщал Филиппову: «Она не хочет, чтобы мы включали стихи 1950–51 гг. из „Огонька“ <…> Надо подумать, как мотивировать это в полном собрании напечатанных стихов (или просто умолчать?)» (Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 7. Folder 239).

392

Это стихотворение, датированное 22 июня 1939 года, впервые опубликовано в «Звезде» (1940. № 3–4. С. 75), а затем вошло в ахматовские сборники (Ахматова А. Избранное. Ташкент: Сов. писатель, 1943. С. 105; Ахматова А. Стихотворения. С. 171), но без названия; у другого стихотворения ошибочно указана датировка — 1934 год вместо 1935-го, вероятно, чтобы скрыть адресацию стихотворения, посвященного сыну Ахматовой. Впервые Лев Гумилев был арестован в 1935 году вместе с Николаем Пуниным, хотя в стихотворении речь идет о его втором аресте 27 сентября 1938 года. Название «Приговор» в советских изданиях опускали неспроста: «Однако без этого названия перед нами предстает совершенно иное стихотворение <…> Откуда ни взгляни, это стихотворение можно прочитать как воспоминание о любовном расставании <…> Но, учитывая тогдашнюю эпоху, невозможно представить себе столь „сентиментальное“ прочтение этого слова: будучи напечатанным, оно неминуемо направило бы читателя в верном направлении» (Жаккар Ж.‑Ф. Литература как таковая. От Набокова к Пушкину: Избранные работы о русской словесности. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 375–376). До мюнхенского издания в Советском Союзе печаталось еще одно стихотворение из «Реквиема» — «Уже безумие крылом…». Датированное 4 мая 1940 года, оно вошло в ташкентское «Избранное» Ахматовой (1943), без обращенной к сыну четвертой строфы, вырезанной цензурой, но с добавлением заголовка «К другу». По-видимому, Филиппов либо не знал о ташкентском сборнике, либо на тот момент не имел к нему доступа.

393

Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 7. Folder 232.

394

Ibid. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 472.

395

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. С. 42–43.

396

Ахматова А. Реквием. Изд. 2‑е. С. 6.

397

Анин Н. [Давиденков Н.] Ленинградские ночи // Парижский вестник. 1943. 21 августа.

398

Нина Берберова, жившая в оккупированном нацистами Париже, вспоминает, как в марте 1944 года «пришел Н. Давиденков, власовец»: «Долго рассказывал про Ахматову и читал ее, никому из нас неизвестные, стихи:

Муж в могиле, сын в тюрьме.

Помолитесь обо мне.

Я не могла сдержать слез и вышла в другую комнату» (Берберова Н. Курсив мой. Мюнхен: Wilhelm Fink Verlag, 1972. С. 510). После войны Давиденков «был интернирован и передан советской стороне; осужден на 10 лет ИТЛ, позднее переосужден и расстрелян» (Равдин Б. Памятка читателю газеты «Парижский вестник»: 1942–1944 // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана / Сост. А. Устинов. М.: Водолей, 2010. С. 473–474). О русской коллаборационистской прессе в Латвии см.: Равдин Б. На подмостках войны: Русская культурная жизнь в Латвии времен нацистской оккупации. 1941–1944. Stanford, CA: Stanford University Press, 2005.

399

Филистинский Б. [Филиппов Б., псевд.] Как напечатали Ахматову // За Родину. 1943. 2 сентября. Перепечатано другой коллаборационистской русскоязычной газетой в Белграде: Русское дело. 1943. 26 сентября. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 565–566.

400

Письмо Маркова Струве от 21 декабря 1963 года. Gleb Struve Collection. Box 106. Folder 3.

401

Akhmatova A. The World. P. 181.

402

Письмо Маркова Струве от 21 декабря 1963 года. Gleb Struve Collection. Box 106. Folder 3.

403

Там же.

404

Письмо Маркова Струве от 14 мая 1964 года. Gleb Struve Collection. Box 106. Folder 3.

405

Ахматова А. Реквием. С. 21.

406

Письмо Филиппова Струве от 16 января 1964 года. Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 7. Folder 232. Цит. по: Тименчик Р. Последний поэт. Т. 2. С. 472.

407

Завалишин В. Анна Ахматова // Новое русское слово. 1952. 27 апреля.

408

Русская мысль. 1963. 12 марта.

409

«И в мире нет людей бесслезней, / Надменнее и проще нас» (Ахматова А. Собр. соч. Т. 1. С. 389). Дэвид Уэллс пишет: «Причина, по которой Ахматова постоянно объединяла свои поздние стихи в новые циклы, заключается отчасти в склонности под несколько иным углом возвращаться в разных стихах к одним и тем же темам. Отдельные стихотворения теряют свою обособленность» (Wells D. Function of the Epigraph. P. 275). Однако причина, по-видимому, здесь носит не только творческий, но и исторический характер: те же темы требуют нового контекста и «адаптации» к меняющимся обстоятельствам, хотя и являются сквозными для всего творчества Ахматовой. «Реквием» и «Поэма без героя» — пожалуй, самые яркие примеры такого исторически мотивированного включения старых стихов в новые циклы.

410

Левинг Ю. «Ахматова» русской эмиграции — Гизелла Лахман // Новое литературное обозрение. 2006. № 5. С. 164–173. «Редко кого другого в эмигрантской прессе сравнивали с Анной Ахматовой так часто, и никто, пожалуй, из русско-американских поэтесс не пытался столь последовательно и ревностно соответствовать роли продолжательницы дела великой советской современницы в изгнании, как Гизелла Лахман» (Левинг Ю. Забытые имена русской эмиграции: Поэт Гизелла Лахман // Русские евреи в Америке. № 2 / Сост. Э. Зальцберг. Иерусалим: Русское еврейство в зарубежье, 2007. С. 97). За статус «Ахматовой в изгнании» с Лахман соревновались гораздо более известные женщины-поэты Серебряного века — Зинаида Гиппиус и Ирина Одоевцева.

411

Лахман Г. Родная земля: Ответ на стихотворение Анны Ахматовой // Новое русское слово. 1963. 7 апреля.

412

«Я не имею отношения к Серебряному веку…» Письма Одоевцевой В. Ф. Маркову // «Если чудо вообще возможно за границей…». Эпоха 1950‑х в переписке русских литераторов-эмигрантов / Сост. О. Коростелев. М.: Русский путь, 2008. С. 780. «Какая дура, с позволения сказать!» — отозвался Струве об Одоевцевой в письме Филиппову от 30 января 1964 года (Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 7. Folder 232).

413

О реакции Лурье на «Реквием» Струве сообщил Кларенс Браун, коллега Лурье по Принстону (Gleb Struve Collection. Box 26. Folder 3). Либретто было опубликовано вместе с «Поэмой без героя»: Воздушные пути. 1961. № 2. С. 153–166. Лурье, до отъезда из России в 1922 году многолетний спутник Глебовой-Судейкиной, умер в Принстоне в один год с Ахматовой. См. его очерк: Lourié A. Olga Afanasyevna Glebova-Sudeikina // Anna Akhmatova and Her Circle / Ed. K. Polivanov. Fayetteville: University of Arkansas Press, 1994. P. 230–233.

414

Гуль Р. Одвуконь: Советская и эмигрантская литература. Нью-Йорк: Мост, 1973. С. 268. Рецензия Гуля на «Реквием» впервые опубликована в «Новом журнале»: Гуль Р. «Реквием» // Новый журнал. 1964. № 77. С. 290–294.

415

Гуль Р. Одвуконь. С. 270.

416

Возможно, выступление Мережковского на радио было устроено его секретарем Владимиром Злобиным тайно от Гиппиус. Пытаясь оправдать Мережковского, Коростелев замечает: «Какого-либо особого пиетета к фашизму, и тем более к самой личности фюрера, Мережковский не испытывал. <…> Однако фашизм был единственной силой, способной противостоять большевикам, этому царству Антихриста, по выражению Мережковского. <…> Эмиграция, вынужденная выбирать между Гитлером и Сталиным, во время войны крайне политизировалась, и по окончании ее победители не прощали примкнувших к проигравшей стороне или хотя бы заподозренных в этом. Все сотрудничество Мережковского с гитлеровцами и заключается в его единственном выступлении по радио незадолго до смерти, которая наступила 7 декабря 1941 г.» (Коростелев О. Мережковский в эмиграции // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 11–12).

417

Гуль Р. Одвуконь. С. 269–271. В письме Гулю от 12 октября 1964 года Марк Вейнбаум, редактор «Нового русского слова», согласился: «Очень хорошо Вы написали и о ней, и об ушедших в эмиграцию» (Roman Gul’ Papers. Box 10. Folder 233. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University).

418

Адамович Г. На полях «Реквиема». С. 209–210.

419

Шмеман А. Анна Ахматова // Новый журнал. 1966. № 83. С. 87–89; курсив в оригинале.

420

См., например: Кривошеина Н. Четыре трети нашей жизни. М.: Русский путь, 2017. По мотивам ее мемуаров снят фильм Режиса Варнье «Восток-Запад» (Est-Ouest, 1999).

421

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 130–131.

422

Ахматова А. Реквием. С. 6; Жаккар Ж.‑Ф. Литература как таковая. С. 371. На это указывает и Анна Льюнггрен: Ljunggren A. Anna Akhmatova’s Requiem: A Retrospective of the Love Lyric and Epos // Anna Akhmatova. 1889–1989. Papers from the Akhmatova Centennial Conference / Ed. S. I. Ketchian. Oakland, CA: Berkeley Slavic Specialties, 1993. P. 114.

423

Ljunggren A. Anna Akhmatova’s Requiem. P. 117.

424

Чуковская Л. После конца. Из «ахматовского» дневника // Знамя. 2003. № 1. С. 161. 19 сентября 1962 года, после того как Ахматова и Чуковская прочли рукопись Солженицына, Чуковская записала слова Ахматовой: «Скажу: для меня три вещи — мой „Реквием“, ваша повесть и вот теперь этот „з/к“ [то есть „Щ-854“, как изначально назывался „Один день Ивана Денисовича“]…» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 513).

425

Чуковская Л. Процесс исключения. М.: Междунар. ассоциация деятелей культуры «Новое время» и журнал «Горизонт», 1990. С. 179. В предисловии к «Софье Петровне», написанном в 1962 году, Чуковская поясняла: «…При всех мыслимых достоинствах будущих повестей и рассказов, написаны они будут уже в иную эпоху, отделенную от 1937 года десятилетиями. Моя же повесть писалась по свежему следу только что происшедших событий. <…> В этом я вижу ее право на внимание читателей» (Чуковская Л. К. От автора [предисловие к «Софье Петровне»] // Чуковская Л. К. Софья Петровна: Повести; стихотворения. М.: Время, 2012. С. 343). Некоторые из стихотворений Чуковской тоже написаны в середине 1930‑х годов. См.: Чуковская Л. По эту сторону смерти (из дневника 1936–1976). Париж: YMCA-Press, 1978. См. также главу 7 в книге: Julius A. Lidija Čukovskaja: Leben und Werk. Munich: Otto Sagner, 1995.

426

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 540. В письме Чуковской от 20 февраля 1962 года Леонид Пантелеев тоже назвал работу над «Софьей Петровной» в те годы «подвигом» (Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. 1929–1987 / Предисл. П. Крючкова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 194).

427

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 540.

428

Чуковская Л. Опустелый дом. Париж: Cinq Continents, 1965; Чуковская Л. Софья Петровна // Новый журнал. 1965. № 83. С. 5–45; 1966. № 84. С. 5–46.

429

Чуковская Л. Софья Петровна // Нева. 1988. № 2. С. 51–93. «Реквием» вышел в том же журнале годом ранее: Ахматова А. Реквием // Нева. 1987. № 6. С. 74–79.

430

Holmgren B. Women’s Works in Stalin’s Time: On Lidiia Chukovskaia and Nadezhda Mandelshtam. Bloomington: Indiana University Press, 1993. P. 44.

431

Ibid. Такое восприятие, как указывает Холмгрен, сопутствовало «Софье Петровне» не только в период оттепели, но и в годы перестройки, после долгожданного возвращения повести домой. Как подчеркивает Сибелан Форрестер, «период гласности определил острую необходимость воскресить в памяти годы ежовщины, рассмотреть повесть в большей степени как источник исторический, нежели художественный, — именно поэтому документальный аспект отвлек на себя читательское внимание» (Форрестер С. «Мать» Горького как литературный источник повести Чуковской «Софья Петровна» / Авторизованный пер. с англ. Е. Луценко // Вопросы литературы. 2009. № 5. C. 244).

432

Чуковская Л. К. От автора. С. 342. Предисловие было написано в ноябре 1962 года, когда издательство «Советский писатель» планировало издать «Софью Петровну».

433

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. 1912–1969 / Сост. Ж. Хавкина, Е. Чуковская. М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 255. Чуковский прочел «Софью Петровну» не позднее конца марта 1940 года.

434

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. С. 74. Мысль написать художественный текст о Большом терроре впервые возникла у Чуковской в 1937 году, после прочтения очерка Герцена «Убили» о гибели поэта Михаила Михайлова (1829–1865) в сибирской тюрьме. «Но о Михайлове я так и не написала, а написала „Софью Петровну“…» (Там же).

435

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. С. 228.

436

Там же. С. 229.

437

Чуковская Л. К. Записки. Т. 1. С. 229.

438

Бронштейна расстреляли 18 февраля 1938 года. См. воспоминания Чуковской: Чуковская Л. Прочерк. М.: Время, 2009.

439

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 540–541. Имя Гликина в этом контексте впервые упоминает Солженицын, вероятно, узнавший о нем от Чуковской (Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. С. 878).

440

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 33; выделено в оригинале.

441

января 1956 года, за месяц до ХХ съезда партии, Чуковская призналась Ахматовой, что ей «очень хотелось бы, чтобы Борис Леонидович [Пастернак] прочитал [ее] повесть» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 182). Никаких свидетельств, что Пастернак ее читал, нет.

442

Чуковская Л. «Софья Петровна» — лучшая моя книга. Из дневника // Новый мир. 2014. № 6. С. 141.

443

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 480.

444

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 474.

445

Берзер зачитала Чуковской отзыв Твардовского по телефону. Как профессиональная стенографистка, Чуковская записала его слово в слово.

446

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 769–770.

447

См.: Kozlov D. Readers. P. 164.

448

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 574. Отношение Твардовского к Чуковской объяснялось отчасти и ее привилегированным социальным и семейным положением. 20 августа 1965 года, прочитав воспоминания Николая Чуковского, Твардовский назвал его «бездарным литераторским сыном, ставшим литератором, как и сестра, по обстоятельствам рождения, обстановки — автоматически» (Твардовский А. Новомирский дневник. Т. 1. С. 379).

449

Toker L. Return. P. 222.

450

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 792.

451

Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М.: Современный писатель, 1994. С. 330–331. Дневниковая запись от 16 декабря 1962 года.

452

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 793.

453

Там же.

454

Там же. С. 793–794.

455

Там же. С. 794.

456

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 14.

457

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 793.

458

Чуковская Л. Лучшая моя книга. С. 151.

459

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 556.

460

В начале 1961 года Кожевников лично передал КГБ рукопись «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана, представленную в редакцию на рассмотрение. В результате роман «арестовали» и запретили; все остальные экземпляры, кроме одного, который удалось вывезти за границу и там опубликовать, были конфискованы из архива автора. Однако Солженицын вспоминает, что рукопись Гроссмана забрали из сейфа в «Новом мире» Твардовского (Солженицын А. Бодался теленок. С. 117).

461

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 558–559.

462

Там же. С. 571–572.

463

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 37.

464

Там же. Т. 3. С. 348. См. также дневниковую запись Чуковской от 29 марта 1963 года: «Что же, сколько уже погромов мы пережили, и гораздо более грозных. Переживем еще один. А вот „Софья“ уже не переживет. „Софья“. Она на краю гибели. Опять» (Там же. С. 38).

465

Там же. С. 357.

466

Там же. С. 52. Ефим Эткинд называет «память» «излюбленным словом» Чуковской, которое «чаще других встречается в ее книгах и статьях» и означает «торжество правды над ложью» (Эткинд Е. Отец и дочь // Время и мы. 1982. № 66. Май — июнь. С. 177–178).

467

Судебный процесс Лидии Чуковской против издательства «Советский писатель» // Политический дневник. 1964–1970. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1972. С. 55.

468

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 259.

469

Holmgren B. Women’s Works. P. 192.

470

Ibid. P. 47.

471

Первое книжное издание романа Николая Чернышевского «Что делать?» вышло в Женеве: Чернышевский Н. Что делать? Из рассказов о новых людях: Роман. Женева: Элпидин, 1867. Первое издание в России: Чернышевский Н. Что делать? Роман. СПб.: Тип. В. А. Тиханова, 1905. В 1901–1902 годах тем же заглавием для своей книги воспользовался не кто иной, как Ленин, который на тот момент тоже мог напечатать ее только за границей (в Штутгарте).

472

Форрестер С. «Мать» Горького как литературный источник. С. 242. «В обоих произведениях, — пишет Форрестер, — близкий друг сына является в некоторым смысле воспитанником матери» (Там же. С. 246). В «Софье Петровне» эта роль отводится Алику Финкельштейну, другу и сослуживцу Коли, еврею.

473

Там же. С. 245.

474

Там же. С. 248–249.

475

Форрестер С. «Мать» Горького как литературный источник. С. 245.

476

Чуковская Л. Лучшая моя книга. С. 154. Первым преемственность между Софьей Петровной и гоголевским чиновником заметил Кейс Верхейл: Verheul K. Een Russische poging tot rekenschap // Tirade. Jaargang 13. 1969. B. 43. После публикации повести Чуковской в России в 1988 году Наталья Иванова тоже сравнила Софью Петровну с «Акакием Акакиевичем 30‑х годов уже нашего века» (Иванова Н. Хранить вечно // Юность. 1988. № 7. С. 87).

477

Гоголь Н. В. Шинель // Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 3. Повести. С. 141.

478

Чуковская Л. Софья Петровна // Чуковская Л. Процесс исключения. М.: Междунар. ассоциация деятелей культуры «Новое время» и журнал «Горизонт», 1990. С. 6. Далее все цитаты по этому изданию.

479

Гоголь Н. В. Шинель. С. 169.

480

Чуковская Л. К. Записки. Т. 3. С. 202.

481

Цит. по: Обухова-Зелиньская И. К. И. Чуковский и Ю. П. Анненков. «Несмотря на разлучающее нас расстояние и на истекшие годы…» М.: МИК, 2017. С. 84–85. Переписка Анненского с Чуковским возобновилась в 1961 году.

482

В 1910‑е и 1920‑е годы Анненков иллюстрировал «Крокодила» и «Мойдодыра» Чуковского. Ему также принадлежат наброски портретов Чуковского и других писателей (Юрия Юркуна, Велимира Хлебникова, Михаила Зощенко, Николая Евреинова, Алексея Толстого и Александра Блока, чью поэму «Двенадцать» Анненков иллюстрировал) и шаржи на них. Образец обложки повести Чуковской с оформлением и иллюстрациями Анненкова хранится в Российской национальной библиотеке (Фонд 620). Обложка воспроизведена в книге: Обухова-Зелиньская И. К. И. Чуковский и Ю. П. Анненков. С. 84.

483

Чуковская Л. Софья Петровна. С. 50; выделено в оригинале. Ср., например, фильм Андрея Тарковского «Зеркало» (1975), где главная героиня, Маша, в 1930‑е годы работающая корректором в советской газете, стремглав несется в типографию из страха, что в фамилию Сталина закралась опечатка. Что это за опечатка и была ли она вообще, из фильма неясно; не исключено, что это просто плод воспаленного воображения Маши (хотя можно предположить, что вместо «Сталин» по ошибке написали «Сралин»). Как намекает название фильма Тарковского, политическая реальность сталинской эпохи отражалась в душе советских людей подобно тому, как годы Большого террора, когда происходит действие этого эпизода, отражаются, как в зеркале, в послеоттепельной действительности конца 1960‑х — начала 1970‑х, когда Тарковский работал над картиной.

484

Ахматова А. Реквием. Мюнхен: Товарищество зарубежных писателей, 1963. С. 17.

485

Достоевский Ф. М. Дядюшкин сон // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука, 1988. Т. 2. С. 432.

486

Verheul K. Een Russische. B. 46.

487

Werth A. A Classic of the Purge. Review of Opustelyi dom, by Ludia Chukovskaya // Times Literary Supplement. February 16, 1967.

488

Struve G. A Classic of the Purge [Letter to the Editor] // Times Literary Supplement. March 9, 1967.

489

Имя Анненкова упоминается в этой связи в письме Струве Александру Бахраху от 14 марта 1967 года (Alexandre Bakhrakh Papers. Box 4. Bakhmeteff Archive, Columbia University).

490

Struve G. Classic of the Purge. В письме Бахраху Струве уточняет: «…У меня есть письмо из Москвы от конца 1962 г. или начала 1963 г., в котором говорится об этой повести, и там и сама повесть, и героиня ее зовутся Софья Петровна» (Alexandre Bakhrakh Papers. Box 4). Чье письмо имел в виду Струве, неизвестно.

491

Возражения Анненкову Чуковская могла высказать лично либо через отца, но их письма к Анненкову недоступны.

492

Чуковская Л. Открытое письмо писательницы Лидии Чуковской М. Шолохову // Русская мысль. 1966. 29 ноября. Письмо, изначально озаглавленное «Михаилу Шолохову, автору „Тихого Дона“», написано 25 мая 1966 года, вскоре после проходившего 28 марта — 9 апреля XXIII съезда партии, где Шолохов, лауреат Нобелевской премии по литературе 1965 года, как известно, выразил сожаление, что Синявскому и Даниэлю вынесли слишком «мягкий» приговор. В предисловии к публикации письма Чуковской в «Русской мысли» ее «смелость и искренность» названы «достаточным доказательством правдивости и ее повести» — таким образом, чистки 1930‑х годов и показательные процессы 1960‑х оставались переплетены в общественном сознании. Письмо Чуковской Шолохову — не первое ее публичное высказывание в защиту Синявского и Даниэля. 23 января 1966 года вместе с Владимиром Корниловым она направила открытое письмо в редакцию «Известий», где двух оказавшихся под судом писателей оклеветал Дмитрий Еремин в статье «Перевертыши» (см. Чуковская Л. Открытое слово. Нью-Йорк: Хроника, 1976. С. 15–17).

493

По поводу книги «Опустелый дом» // Русская мысль. 1967. 5 января.

494

Для издателя «Пяти континентов» арест Синявского и Даниэля, их травля и суд над ними стали «полным откровением». Лишь тогда он, по его словам, понял, что «постоянные заявления высших советских партийных и государственных деятелей о несокрушимой мощи СССР не соответствуют действительности — из этого судебного процесса явствовало, что двумя-тремя книжками, без дозволения отечественной цензуры изданными на Западе, можно „подорвать основы советского строя, ослабить его силу“» (Там же).

495

Чуковская Л. Софья Петровна // Новый журнал. 1966. № 83. С. 5.

496

Чуковская Л. Лучшая моя книга. С. 159; дневниковая запись от 22 декабря 1966 года. При этом за три месяца до того, как Чуковская впервые увидела парижское издание, она испытала смешанные чувства: «Получила „Софью“ под названием „Опустелый дом“. Читать не могу. Так, заглянула внутрь — чуть ли не все герои почему-то переименованы… Какие-то незнакомцы. Героиня зовется Ольга Петровна. На обложке, на красной обертке цитата из „Реквиема“. (Я никогда не думала, что цитата из АА может быть мне неприятна.) И все-таки, несмотря ни на что, это она, моя „Софья“. Я ее держу в руках. Она напечатана» (Там же. С. 158–159; запись от 24 сентября 1966 года). Издание, о котором говорит Чуковская, — по-видимому, еще один пробный экземпляр, потому что ни красной обертки, ни цитаты из «Реквиема» на обложке «Опустелого дома», выпущенного в том же году издательством «Пять континентов» в Париже, нет.

497

Чуковская Л. Опустелый дом. С. 6.

498

Struve G. Classic of the Purge.

499

См. дневниковые записи Чуковской конца 1967‑го и начала 1968 года о переводах «Софьи Петровны» на английский, французский, немецкий и нидерландский языки, а также о рецензиях на эти переводные издания (Чуковская Л. Лучшая моя книга. С. 159).

500

Werth A. A Classic of the Purge [Letter to the Editor] // Times Literary Supplement. March 23, 1967; выделено в оригинале.

501

Ibid.

502

Чуковский К., Чуковская Л. Переписка. С. 424.

503

Разоблачил мистификацию эмигрантский критик Леонид Ржевский через семь лет после смерти Чуковского и Гринберга в 1969 году. Ржевский первым опубликовал их переписку на русском языке (Ржевский Л. Загадочная корреспондентка. Еще одна американская корреспондентка Чуковского в 1960‑е годы — переводчица Мирра Гинзбург). См.: Чеботарева Т. «Вы — художник, не ремесленник»: Переписка Корнея Чуковского и Мирры Гинзбург // Архив еврейской истории. 2007. № 4. С. 248–318.

504

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. М.: Агентство ФТМ, 2012. Т. 15. С. 700–706. Первый из двух номеров «Нового журнала», где была опубликована «Софья Петровна», Чуковский получил не позднее 14 января 1967 года: «Читаю старый отчет о заседании в Союзе писателей по поводу Пастернака» (Чуковский К. Дневник. С. 387). Отчет об исключении Пастернака из Союза писателей 31 октября 1958 года был напечатан в том же 83‑м номере «Нового журнала», что и первая часть «Софьи Петровны».

505

Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 3. Folder 83. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University.

506

Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 3. Folder 83.

507

Имя Филиппова упоминалось во многих советских публикациях о Синявском и Даниэле, в том числе: Еремин Д. Перевертыши // Известия. 1966. 13 января; Кедрина З. Наследники Смердякова // Литературная газета. 1966. 22 января. Звучало оно и на суде. В других обличительных речах фигурировала настоящая фамилия Филиппова — Филистинский, причем в вину ему ставили не только тамиздат, но и сотрудничество с нацистами на оккупированных территориях во время войны. См., например: Иващенко А. Подсадная утка: история преступлений Б. Филиппова-Филистинского, в прошлом гестаповца, ныне издателя-клеветника в Соединенных Штатах // Комсомольская правда. 1968. 9 июня.

508

Скандал затронул и другие издательские предприятия на Западе, например журнал Стивена Спендера Encounter. См., например: Fox S. Stephen Spender Quits Encounter // New York Times. May 8, 1967.

509

Чуковская Л. Процесс исключения. С. 186.

510

Аронсон Г. Рецензия на «Новый журнал», № 83 // Новое русское слово. 1966. 19 июня.

511

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 83 // Русская мысль. 1966. 16 июля.

512

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 84 // Там же. 1966. 12 ноября.

513

Большухин Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 84 // Новое русское слово. 1966. 27 ноября.

514

Чуковская Л. Софья Петровна. С. 31.

515

Чуковская Л. Софья Петровна // Новый журнал. С. 6.

516

Муравник М. «Реквием» в прозе // Новое русское слово. 1988. 13 мая.

517

Werth A. Classic of the Purge. Верт родился в 1901 году в Санкт-Петербурге, в 1922 году эмигрировал в Англию. Во время Второй мировой войны был командирован в Москву в качестве иностранного корреспондента и впоследствии неоднократно бывал в СССР. В июне 1967 года в Переделкине он в числе прочих посетил и Чуковскую. См. его книгу: Werth A. Russia: Hopes and Fears. New York: Simon & Schuster, 1969. P. 297–298.

518

Gallagher D. Friends and Enemies // Times Literary Supplement. September 7, 1967. Исключением можно назвать рецензию Николая Белова на «Опустелый дом», где повесть Чуковской названа «жемчужным зерном среди вороха мемуаров», но весьма неожиданно сравнивается с дебютным романом Мопассана «Жизнь» (Белов Н. Рецензия на «Опустелый дом» Лидии Чуковской // Русская мысль. 1966. 22 декабря). Прочитав «Опустелый дом» в английском переводе, Монтегю Халтрехт тоже заметил, что «не стоит хвалить роман только за его тему» (Haltrecht M. A Nightmare of the Purges // Sunday Times. August 27, 1967).

519

Fainsod M. One to Be Burned // New York Times. November 12, 1967.

520

Ibid.

521

Чуковская Л. Опустелый дом. С. 5. Ср., впрочем, замечание Дэвида Галлахера: «В „Опустелом доме“ мы видим в каком-то смысле еще более поразительное описание сталинских чисток, чем даже в „Одном дне Ивана Денисовича“ Солженицына, потому что действие происходит не в каком-то далеком, богом забытом лагере, а в Ленинграде» (Gallagher D. Somewhere in Leningrad // Times. August 28, 1967).

522

Воспоминания Евгении Гинзбург вышли одновременно в русском эмигрантском журнале «Грани» во Франкфурте (№ 64–68, 1967) и отдельной книгой в Италии (Милан: Mondadori, 1967). В том же году в Нью-Йорке были изданы «Двадцать писем к другу» Аллилуевой (Нью-Йорк: Harper & Row, 1967).

523

Maloff S. Can Such Things Have Been? // Chicago Tribune. November 5, 1967.

524

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Известия, 1990. С. 48–49. На самом деле Светлане, скорее всего, было двенадцать, потому что описанному эпизоду предшествует арест Станислава Реденса в ноябре 1938 года.

525

Maloff S. Such Things.

526

Чуковская Л. Софья Петровна. С. 71, 75.

527

Белов Н. Вторая жизнь Евгении Гинзбург // Русская мысль. 1967. 13 июля. Не обсуждая конкретные расхождения между «Опустелым домом» и публикацией в «Новом журнале», Белов отмечает, что миланское издание «Крутого маршрута» Гинзбург, по-видимому, заслуживает меньше доверия, чем текст, напечатанный в нескольких выпусках «Граней».

528

Haupt G. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya, and Journey into the Whirlwind, by Eugenia Ginzburg // Russian Review. April 1969. Vol. 28. № 2. P. 243.

529

Salisbury H. E. Loyalty was the Error // New York Times. November 19, 1967. См. также: «Если Чуковская занимается глубоким психологическим анализом, то Гинзбург представляет подробный и правдивый отчет о том, что пришлось пережить ей самой и другим двигавшимся с ней от этапа к этапу по дороге на Голгофу» (Haupt G. Review).

530

Muchnic H. Nightmares // New York Review of Books. January 4, 1968.

531

Воспоминания Серебряковой были впервые изданы в Париже в польском эмигрантском журнале Kultura (1967. № 7–8. С. 47–50) и в том же году напечатаны по частям на русском языке в газете «Новое русское слово» в Нью-Йорке. Как заметил один эмигрантский критик, «написав „Смерч“, Галина Серебрякова осталась не человеком, а партийцем» (Домогацкий Б. Записки из ада // Новое русское слово. 1968. 7 июня. С. 3).

532

См., например, характеристику, данную «Софье Петровне» Вертом: «Книга столь же важная и по-своему столь же мастерски написанная, как и „Один день Ивана Денисовича“ Александра Солженицына. И вместе с последней она станет классикой русской „литературы о чистках“». Ту же мысль высказывает Мерл Фэйнсод: «„Опустелый дом“ наверняка займет место рядом с „Иваном Денисовичем“ среди наиболее выдающихся образцов русской „литературы о чистках“» (Fainsod M. One to Be Burned). См. также рецензию на «Крутой маршрут» Гинзбург и «Колымские рассказы» Шаламова: Sauberungs-Literatur. Artikel 58 // Der Spiegel. September 25, 1967. № 40. S. 176–177.

533

Bradley T. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya // Slavic Review. December 1968. Vol. 27. № 4. P. 688.

534

Ibid.

535

Ermolaev H. Review of The Deserted House, by Lydia Chukovskaya // Slavic and East European Journal. Spring 1969. Vol. 13. № 1. P. 101.

536

Ibid. P. 99. Однако Ермолаев ошибался, полагая, что парижское издание «Опустелого дома», по которому был сделан английский перевод, «судя по разным изменениям и улучшениям, является более поздним вариантом» (Ibid. P. 100).

537

Granat R. The Great God Ninel // New Leader. January 29, 1968. Vol. 51. № 3. P. 21.

538

Муравник М. «Реквием» в прозе.

539

Чуковская продолжала работать над «Спуском под воду» до 1957 года. 3 декабря 1957 года из Дубулты (Латвия) она написала Леониду Пантелееву, что «кончила повесть», которую писала «недельки по две в год с 49 г.» (Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. С. 119). В том же году в Италии вышел «Доктор Живаго» Пастернака. Однако кампания против поэта началась за много лет до этого и нашла отражение в «Спуске под воду». «Достаточно я на них нагляделась в Малеевке, — писала Чуковская о недругах Пастернака, — и они мною точно описаны» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 323; запись от 28 октября 1958 года).

540

Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 299. Ахматова была одной из первых читательниц новой повести Чуковской, хотя, когда 21 апреля 1958 года она прочла «Спуск под воду» в присутствии автора, ее первоначальная реакция была куда более сдержанной, чем восемнадцать лет назад, когда она впервые прочитала «Софью Петровну» (Там же. С. 299–303). Через месяц «Спуск под воду» прочел Леонид Пантелеев, которому повесть показалась чересчур автобиографичной (Пантелеев Л., Чуковская Л. Переписка. С. 123). «Автобиография, мне кажется, естественный источник всякой писательской работы, — писала в ответ Чуковская. — И если у Вас возникает неприятное чувство — при чтении моей повести, то дело тут, боюсь, не в автобиографичности, а в том, что работа исполнена мною в литературном отношении недостаточно умело» (Там же. С. 124). Позднее в число читателей повести в России вошли Лев Копелев и Раиса Орлова, а также театральный критик Вера Шитова и переводчица Ленина Зонина, однако никто из них не был высокого мнения о «Спуске под воду» — или потому, что это художественный вымысел, или потому, что неведение героини о судьбе мужа через десять лет после его гибели казалось им слишком неправдоподобным (Чуковская Л. Дневник — большое подспорье… (1938–1994). М.: Время, 2015. С. 234–235; запись от 20 мая 1969 года).

541

В 1937 году, к столетию со дня смерти Пушкина, Детское Село переименовали в Пушкин. До 1918 года город носил название Царское Село. Чуковская жила в Малеевке в ноябре — декабре 1948 года. Хотя Малеевка не так знаменита, как Царское Село, ее история тоже восходит к XIX веку, когда она принадлежала графу Воронцову, затем купцу Малееву, а позднее журналисту и переводчику Вуколу Лаврову. Дом творчества для советских писателей появился там в 1920‑е годы.

542

Ср., например, повесть Василия Гроссмана «Все течет…», тематически отчасти перекликающуюся со «Спуском под воду»: в ней рассказана история человека, недавно вернувшегося из лагеря. Рукопись повести, написанной Гроссманом в 1955–1963 годах, была «арестована» вместе с «Жизнью и судьбой» и за рубежом напечатана уже после смерти автора (Франкфурт: Посев, 1970).

543

Чуковская Л. Софья Петровна. С. 5.

544

Воспоминания Чуковской об отце тоже впервые были изданы за границей: Чуковская Л. Памяти детства / Послесл. Е. Эткинда. Нью-Йорк: Chalidze Publications, 1983; Chukovskaya L. To the Memory of Childhood / Trans. E. Kellogg. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1988.

545

Чуковская Л. «Былое и думы» Герцена.

546

Хотя в монографии мало говорится о лондонской типографии Герцена и его роли в борьбе с цензурой в царской России, занимаясь Герценом в 1950‑е и начале 1960‑х годов, Чуковская «косвенно обосновывала стратегию, выбранную ею самой в отношении двух своих повестей» (Klimoff A. «In Defense of the Word»: Lydia Chukovskaya and the Russian Tradition. Introduction // Chukovskaia L. The Deserted House / Trans. A. B. Werth. New York: Nordland, 1978. P. xxvi).

547

Прежде чем выйти под одной обложкой (Чуковская Л. Открытое слово), политические выступления Чуковской печатались в русской эмигрантской и западной прессе.

548

В июне 1973 года Майкла Скаммелла, британского журналиста, переводчика и основателя лондонского журнала Index on Censorship, обыскали в московском аэропорту, после того как он побывал у Чуковской. КГБ конфисковал его личные записные книжки и письмо Чуковской Жоресу Медведеву, советскому ученому и диссиденту, недавно эмигрировавшему и поселившемуся в Лондоне: Чуковская просила его заняться гонорарами, полученными от продажи ее книг за рубежом. Медведев уточняет, что, хотя этот инцидент произошел в июне 1973 года, лишь 12 января 1974 года газета «Советская Россия» решила предать его огласке, исказив факты о публикациях Чуковской в тамиздате (Medvedev Z. A. The Attack on Lydia Chukovskaya // New York Review of Books. March 7, 1974). На русском языке этот текст появился в «Новом русском слове» 25 января 1974 года. В частности, советская газета утверждала, что «Софья Петровна» и «Спуск под воду» вышли не в Нью-Йорке и Париже соответственно, а в Западной Германии в издательстве «Посев», известном своей открытой антисоветской позицией, сомнительными связями с НТС и получаемой от ЦРУ поддержкой, так что для писателей в России печататься там было особенно рискованно. К тому же «Советская Россия» заявила, что Скаммелл пытался вывезти за границу «рассказы» Чуковской, что, по свидетельству Медведева, видевшего протокол обыска, также было ложью.

549

Ахматова А. Записные книжки. С. 441.

550

Кудрова И. Русские встречи. С. 67. В июне 1965 года Норман был одним из тех, кто принимал Ахматову в Англии. Вместе с Амандой Хейт он подготовил перевод «Реквиема» на английский язык, одобренный Ахматовой как наиболее точный, хотя и буквальный; однако перевод так и остался неопубликованным. В марте 1966 года Норману отказали в визе в Россию, поэтому он не смог приехать на похороны Ахматовой. См. его воспоминания о встречах с Чуковской в следующий приезд Нормана в Россию в 1967 году, когда они обсуждали, в частности, публикацию «Записок об Анне Ахматовой» на английском, — Норман переводил для этой книги стихи Ахматовой (Там же. С. 67–71).

551

Там же. С. 70. В 1970 году «Издательство имени Чехова» во главе с Максом Хейвордом выпустило, в частности, второй сборник стихов Бродского «Остановка в пустыне» и первый том «Воспоминаний» Надежды Мандельштам. «Издательство имени Чехова», возглавляемое Хейвордом, не следует смешивать со старым эмигрантским издательством, носившим то же название и работавшим в Нью-Йорке в 1952–1956 годах.

552

Чуковская Л. Процесс исключения. С. 227.

553

Чуковская Л. Дневник. С. 274–275. В 1972 году «Литературная газета» опубликовала целый ряд открытых писем советских писателей, протестовавших против публикации их произведений за границей. В их число вошли Булат Окуджава и Анатолий Гладилин (оба письма опубликованы 29 ноября 1972 года), Аркадий и Борис Стругацкие (17 декабря 1972 года) и Варлам Шаламов (23 февраля 1972 года). О письме Шаламова в «Литературную газету» см. главу 4. Стрехнин ссылается на более ранний пример — аналогичное письмо Твардовского, высказавшегося против незаконной публикации его «Василия Теркина на том свете» в Мюнхене почти за десять лет до того: Мосты. 1963. № 10. С. 129–144. На 1972 год пришелся пик публикаций в тамиздате контрабандных рукописей из СССР, среди которых помимо «Спуска под воду» Чуковской были «Прогноз на завтра» Гладилина, «Улитка на склоне» и «Гадкие лебеди» братьев Стругацких, «Поколение обреченных» Александра Галича (все они вышли в издательстве «Посев» во Франкфурте), «Чевенгур» Андрея Платонова и «Вторая книга» Надежды Мандельштам (YMCA-Press), а также «Детство в тюрьме» Петра Якира (Macmillan) и др.

554

Чуковская Л. Дневник. С. 275.

555

Chukovskaya L. Going Under / Trans. P. M. Weston. London: Barrie & Jenkins, 1972. См. дневниковую запись Чуковской от 15 июля 1972 года, где она упоминает это издание (Чуковская Л. Дневник. С. 272). 20 августа 1972 года ее дочь Елена узнала, что о выходе книги объявили по радио, и в следующие несколько дней Чуковская прослушала три передачи BBC, посвященные английскому переводу ее повести. «Рецензии на очень низком уровне понимания. Книга моя — о слове; об этом — ни слова. <…> Общая оценка: ниже „Реквиема“ и мемуаров Над. Мандельштам. А почему повесть надо сравнивать с „Поэмой“ и с мемуарами? Глупо до чрезвычайности» (Там же. С. 272–273).

556

Кудрова И. Русские встречи. С. 70. Неясно, «П. Уинстер» — опечатка самого Нормана или Кудровой, опубликовавшей его воспоминания на русском.

557

Там же.

558

Чуковская Л. Софья Петровна. Спуск под воду. М.: Московский рабочий, 1988. Экземпляр этого издания с дарственной надписью Норману свидетельствует о том, что даже в 1988 году Чуковская по-прежнему не знала, что это он перевел «Спуск под воду» шестнадцать лет назад. Надпись такая: «Дорогой Питер! Извольте быть здоровым, чтобы перевести для меня „Спуск под воду“» (Кудрова И. Русские встречи. С. 69).

559

Коряков М. «Родина моя, Россия…» // Новое русское слово. 1972. 2 апреля.

560

Ср.: «Нравится [Ахматовой] все фонарное. То, что после фонарного, лучше, чем то, что до» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 301). Вставная новелла в рукописи Чуковской первоначально называлась «Фонари на мосту», но «в американском издании» заглавие «было уничтожено» автором (Там же). В более поздних изданиях «рукопись» Нины Сергеевны в «Спуске под воду» печаталась под заголовком «Без названия».

561

Коряков М. «Родина моя, Россия…».

562

Толстой Л. Н. Круг чтения // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 345.

563

Коряков М. «Родина моя, Россия…» В приписке к рецензии Коряков обрушивается на «Издательство имени Чехова» за избыточную «безвкусную заметку» о Чуковской, ее отце и исторической обстановке, в которой разворачивается действие повести: «Не для парагвайцев же каких-нибудь выпущена эта книга!» Под парагвайцами Коряков, очевидно, разумеет нерусских основателей издательства, Макса Хейворда и Эдварда Клайна. Двумя годами ранее Коряков уже нападал на них за публикацию «безграмотных заметок какого-то анонима» в качестве предисловия к «Остановке в пустыне» Бродского, на самом деле написанных Анатолием Найманом и отредактированных Эдвардом Клайном. «Такого надругательства над русской поэзией — и над именем Чехова — мы еще не видывали», — негодовал он (Коряков М. Издательство имени Чехова // Новое русское слово. 1970. 25 июня).

564

Исключение составляет анонимная рецензия, где утверждалось, что «Спуск под воду» «не просто затронул острую тему, по определению злободневную, неизбежно вызывающую отклик и ужас; это по-настоящему талантливое литературное произведение, художественно передающее практически непостижимый опыт» (Review of Going Under, by Lydia Chukovskaya // New York Times. October 17, 1976).

565

Down into the Past // Times Literary Supplement. August 11, 1972.

566

Ibid. Маловероятно, что, говоря о «чеховских» интонациях «Спуска под воду», критик имел в виду «Издательство имени Чехова», выпустившее книгу на русском языке.

567

Впрочем, в одной из англоязычных рецензий на «Опустелый дом» есть и беглая отсылка к Достоевскому: первая повесть Чуковской названа там «документом, записками из подполья» (Maloff S. Such Things).

568

Broyard A. A Matter of Literary Politics // New York Times. March 31, 1976.

569

Фраза принадлежала Анатолию Софронову, дважды лауреату Сталинской премии в области литературы и искусства, произнесшему ее на заседании Союза писателей 31 октября 1958 года, когда Пастернака единогласно изгнали из ССП. Через двенадцать лет схожей процедуре подверглась Чуковская. На этой же формуле строились кампании против Бродского в 1964 году и против Синявского и Даниэля в 1966‑м.

570

Broyard A. Literary Politics.

571

См., например, эссе о Броярде Генри Луиса Гейтса — младшего: Gates, Jr. H. L. White Like Me // New Yorker. June 17, 1996.

572

Broyard A. Literary Politics.

573

Такие же ностальгические ноты слышатся и в другой рецензии на «Спуск под воду», подписанной псевдонимом Э. Б.: Новое русское слово. 1972. 19 ноября.

574

Broyard А. Literary Politics. Рецензия Броярда относилась ко второму изданию «Спуска под воду» в 1976 году. 2 ноября 1976 года Чуковская услышала, как эту рецензию читают в русском переводе по «Голосу Америки»: «Лежала я уже в постели, слушала радио… И вдруг слышу по радио просто над ухом „Лидия Корнеевна Чуковская“. Оказывается, в Америке вышел „Спуск“, и „Голос“ передает рецензию из New York Times. Конечно, название издательства, фамилию переводчика я мгновенно забыла. Дальше я услышала, будто действие происходит в русской части Финляндии. Тут я в бешенстве выключила приемник… Оказывается, их сбивает с толку „финский домик“…» (Чуковская Л. Дневник. С. 292–293).

575

Кленов А. Чудесная книга // Новое русское слово. 1974. 30 июня. С. 5.

576

Ср. начало рассказа Пришвина «Праздник», впервые опубликованного в «Литературной газете» 1 мая 1941 года: «Признаюсь теперь, что слышать слова „Дом творчества“ (Малеевка) мне было смешно, мне казалось, что учреждение и творчество — понятия несовместимые. Но когда я сам попал в эту Малеевку, вместе со всеми поел, поболтал, почитал, поиграл на бильярде и сам написал кое-что, то мое представление о Доме творчества переменилось; оказалось, не в словах дело, а в самой работе: тут все отлично работают и знакомятся друг с другом непринужденно. Нигде у писателей, кроме как в Малеевке, не слыхал я таких свободных душевных разговоров» (Пришвин М. Праздник // Пришвин М. Собр. соч.: В 8 т. М.: Худож. лит., 1983. Т. 5. С. 244).

577

Чуковская Л. Спуск под воду // Чуковская Л. Процесс исключения. С. 94.

578

Там же. С. 111–112.

579

Галкин Ш. Эрдише вегн [Земные пути]. М.: Дер Эмес, 1945.

580

Геймланд. 1947. № 1. С. 104–105. Этим наблюдением я обязан Дов-Беру Керлеру. Я также благодарю Барбару Харшав и Богдана Хорбала, Аманду Зайгель и Людмилу Шолохову за помощь в атрибуции стихотворения.

581

Кушниров А. Три стихотворения / Пер. Р. Морана // Новый мир. 1947. № 4. С. 117. Ср. дневниковую запись Чуковской от 10 апреля 1947 года: «Кроме Кушнерева [sic!] никого интересного [в этом выпуске „Нового мира“]» (Чуковская Л. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2010. С. 145). В 1948 году вышел сборник стихов Кушнирова под названием «Фотер-командир» (Отец-командир. М.: Дер Эмес, 1948).

582

См.: Rubenstein J., Naumov V. P. Stalin’s Secret Pogrom: The Post-War Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee / Trans. L. E. Wolfson. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

583

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 138.

584

Ср.: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда» (Ахматова А. Избранное. М.: АСТ, 2007. С. 351). В более поздних изданиях «Спуска под воду» цитируется только одна строфа из ахматовского стихотворения 1922 года.

585

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 124; выделено в оригинале.

586

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 144.

587

Там же. С. 156.

588

Там же. С. 155.

589

Чуковская Л. Прочерк. Книга состоит из восемнадцати глав, словно символизирующих восемнадцать лет, прошедших между гибелью Бронштейна в 1939 году и 1957 годом, когда Чуковская получила свидетельство о его смерти и завершила «Спуск под воду».

590

Галкин был награжден орденом Трудового Красного Знамени в 1958 году и умер в 1960‑м. Похоронен на Новодевичьем кладбище. Ср. стихотворение «Галкин», написанное Львом Озеровым в 1990 году: «За ним пришли в Малеевку. / Больного повели к машине» (Озеров Л. Портреты без рам. М.: Academia, 1999. С. 151). См. также дневниковые записи Чуковской о Галкине: Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 193, 293, 652. В 1958 году Мария Петровых познакомила Галкина с Ахматовой, которая перевела пять его стихотворений. Помимо стихов, Галкин интересовал Ахматову еще и потому, что отбывал срок в Абезе (Республика Коми), в одном лагере с ее мужем Николаем Пуниным, который погиб там в 1953 году.

591

Как призналась Чуковская много лет спустя, «Спуск под воду» в значительной мере основан на ее собственных дневниках 1948–1951 годов и потому по жанру очень близок к ее «Запискам об Анне Ахматовой» (Чуковская Л. К. Записки. Т. 2. С. 297).

592

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 144.

593

Чуковская Л. Софья Петровна. С. 78.

594

Там же. С. 76.

595

Чуковская Л. К. От автора. С. 342.

596

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 150.

597

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 153.

598

Там же. С. 147.

599

Там же. С. 154.

600

Там же. С. 103.

601

Там же. С. 165–167.

602

Свирский Г. На лобном месте: литература нравственного сопротивления (1946–1976 гг.) / Предисл. Е. Эткинда. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1979. С. 91. В монографии об Ажаеве Томас Лахусен отмечает, что Свирский был лично знаком с Ажаевым и даже письменно поблагодарил его за то, что в 1952 году тот высказался в защиту Свирского (Lahusen T. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin’s Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1997. P. 194–195). Обходя стороной свое личное знакомство с Ажаевым, Свирский сообщает, что неоднократно, особенно в конце 1940‑х годов, встречал в Малеевке Чуковскую, «седую, молчаливую, близорукую, почти никогда не улыбавшуюся» (Свирский Г. На лобном месте. С. 309).

603

Ажаев В. Далеко от Москвы // Дальний Восток. 1946. № 1–2; 1947. № 4; 1948. № 2.

604

Ажаев В. Далеко от Москвы // Новый мир. 1948. № 7–9. В 1949 году роман «Далеко от Москвы» вышел отдельным изданием и получил Сталинскую премию первой степени. На следующий год Александр Столпер снял по нему фильм (и в 1951 году тоже получил Сталинскую премию). С 1960 года и до своей смерти в 1968‑м Ажаев был главным редактором «Советской литературы», журнала, публиковавшего соцреалистические произведения на иностранных языках — «на экспорт». О романе Ажаева см.: Lahusen T. How Life Writes. P. 103–122.

605

Симонов К. Предисловие к роману В. Ажаева // Ажаев В. Вагон. М.: Современник, 1988. С. 6–7.

606

Год, когда знаменитая антиутопия Оруэлла «1984» впервые вышла в Англии (1949), совпадает со временем, когда происходит действие «Спуска под воду». Случайно наткнувшись на передачу об Оруэлле на одной из зарубежных радиостанций, Чуковская отметила, что его мысли о языке в целом и языке лжи в частности в «1984» и «Скотном дворе» «совершенно совпадаю[т] с теми, которые высказаны… в „Спуске“» (Чуковская Л. Дневник. С. 266–267; запись от 27 апреля 1972 года).

607

Hartmann A. ‘Ein Fenster in die Vergangenheit’: Das Lager neu lesen // Osteuropa. Juni 2007. Band 57. № 6. S. 79. Хартманн пишет еще об одном написанном в ГУЛАГе романе, завоевавшем огромную популярность в Советском Союзе, — «Наследнике из Калькутты» Роберта Штильмарка (1938). Однако приключенческий роман Штильмарка — скорее пример эзопова языка, чем продукт госзаказа: действие разворачивается в XVIII веке, так что от ГУЛАГа он далек как исторически, так и географически; в нем содержатся лишь косвенные отсылки к сталинской России. К тому же «Наследника из Калькутты» автор написал по «заказу» другого заключенного, нарядчика в его лагере, а не высокопоставленного литературного функционера вроде Симонова. Василевский, нарядчик, надеялся послать роман в Москву как «свое» подношение Сталину, чтобы заслужить досрочное освобождение. В 1958 году его имя появилось на титульной странице первого издания, где он был указан соавтором Штильмарка.

608

Свирский Г. На лобном месте. С. 308.

609

Там же. С. 311.

610

Среди других писателей, подобных Ажаеву, Свирский называет Ярослава Смелякова, Александра Рекемчука и Юрия Смирнова — «все они не написали свой „Архипелаг Гулаг“…» (Там же).

611

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 167.

612

Там же. С. 170–171.

613

Там же. С. 171.

614

Ажаева вскользь упоминает в дневнике ее отец (запись от 19 апреля 1962 года): «Читаю Ажаева. Я даже не предполагал, что можно быть таким неталантливым писателем. Это за гранью литературы» (Чуковский К. Дневник. С. 310). В 1966 году, за два года до смерти, Ажаев написал второй роман, «Вагон», где гораздо откровеннее рассказывал историю молодого заключенного в лагере. «Вагон» не издавался в России до 1988 года.

615

Чуковская Л. Спуск под воду. С. 103.

616

Э. Б. Рецензия. В другой рецензии не только «Спуск под воду», но и «Софья Петровна» и даже «Записки об Анне Ахматовой» были названы свидетельствами «внутренней эмиграции» (Брейтбарт Е. Хранительница традиции // Грани. 1977. № 104. С. 172).

617

Holmgren B. Women’s Works. P. 59.

618

Героиня осуждает литераторов-мужчин за конформизм и надругательство над словом, однако женские персонажи в «Спуске под воду» «демонстрируют совершенно иные пороки сталинской эпохи»: «Они обслуживают таких „художников“ или выступают их спутницами. С точки зрения критически настроенной Нины Сергеевны, они тоже обесценивают культуру, но иначе, на более физическом уровне; она высмеивает их как воплощение вульгарного материализма и чувственных удовольствий» (Ibid. P. 61).

619

Ibid.

620

Ibid. P. 56.

621

Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес // Кэрролл Л. Приключения Алисы в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье / Пер. с англ. Н. М. Демуровой. СПб.: Амфора, 2010. С. 12.

622

Brandser K. Alice in Legal Wonderland: A Cross-Examination of Gender, Race, and Empire in Victorian Law and Literature // Harvard Women’s Law Journal. 2001. 24. P. 221. Более того, «в этом заключительном эпизоде „Алисы в Стране чудес“ (1865) Льюис Кэрролл метафорически изображает все более распространенный в Викторианскую эпоху случай, когда женщина оспаривала и критиковала закон, требуя для себя места среди его установлений» (Ibid).

623

Шаламов В. О прозе // Шаламов В. Собр. соч.: В 7 т. М.: Терра, 2013. Т. 5. С. 157.

624

Шаламов В. Колымские рассказы (1978).

625

При жизни Шаламова вышли сборники стихов «Огниво» (1961), «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба» (1967), «Московские облака» (1972) и «Точка кипения» (1977). В журнале «Сельская молодежь» был опубликован рассказ «Стланик»: Сельская молодежь. 1965. № 3. С. 2–3. Как и поэзия Шаламова, посвященная, по мнению советских критиков, главным образом северной природе (правда, стихи перед публикацией все равно подвергали цензуре и редактировали), «Стланик» имел безобидный вид рассказа не столько о лагере, сколько о ботанике.

626

Гуль Р. Я унес Россию: Апология эмиграции. Т. 3: Россия в Америке. Нью-Йорк, 1989. С. 170.

627

Гуль Р. Предисловие к «Колымским рассказам» Варлама Шаламова // Новый журнал. 1966. № 85. С. 5. В первую подборку «Колымских рассказов» вошли «Сентенция», «Посылка», «Кант» и «Сухим пайком». Определение Гулем «Колымских рассказов» как «человеческого документа» (выражение, которое он применял и к другими рукописям из СССР), возможно, восходит к более ранней рецензии на его собственные воспоминания о Гражданской войне «Ледяной поход», названные Федором Ивановым «человеческим документом современности». Цит. по: Коростелев О. От Адамовича до Цветаевой. Литература, критика, печать русского зарубежья. СПб.: Изд-во им. Новикова, 2013. С. 245.

628

Гуль Р. Я унес Россию. Т. 3. С. 179.

629

Например, «Калигула» и «Почерк» в журнале «Посев» (1967. 7 января. С. 3–4), «Две встречи» и «Чужой хлеб» — в «Вестнике РСХД» (1968. № 89–90. С. 90–94), «Визит мистера Поппа» и «Боль» — в «Новом русском слове» (14 июля 1974 года). Помимо «Нового журнала», подборки, дающие более полное представление о «Колымских рассказах», вышли одна за другой в двух номерах «Граней»: 1970. № 76. С. 16–83; 1970. № 77. С. 15–48.

630

Геллер М. Предисловие к «Колымским рассказам» // Шаламов В. Колымские рассказы. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978. С. 6.

631

К 1966 году были завершены четыре цикла «Колымских рассказов»: «Колымские рассказы», «Левый берег», «Артист лопаты» и «Воскрешение лиственницы». «Новый журнал» печатал отдельные рассказы из каждого цикла.

632

Мандельштам О. Собр. соч.: В 2 т. / Сост. Г. Струве, Б. Филиппов. Вашингтон: Междунар. лит. содружество, 1964–1966.

633

Brown C. Memoirs from the House of the Dead // Washington Post. November 29, 1981. Имя Брауна впервые упоминает в этой связи Джон Глэд: Shalamov V. Kolyma Tales / Trans. with a foreword by J. Glad. London: Penguin, 1994. P. xv. В 1981 году, в рецензии на английскую книгу «Колымских рассказов», словно бы возвращаясь к своим впечатлениям от встречи с Шаламовым, Браун описывает его в настоящем времени: «Высокий, широкоплечий, сухощавый человек, современный протопоп Аввакум, которого в Америке можно было бы представить себе разве что где-нибудь в Аппалачах. Он необычайно мягок, воспитан и вежлив. Ничто в его облике не свидетельствует о мучениях, перенесенных за семнадцать лет в сталинском ледяном аду, кроме разве что беспокойного подергивания рук, пальцы которых напоминают доисторических существ, сцепившихся в беспрерывной схватке на кухонном столе».

634

Clarence Brown Papers. Princeton University. В своих путевых заметках Браун рассказывает о пребывании в Москве с 10 февраля по 25 мая 1966 года. См. также дневниковую запись Александра Гладкова, 24 мая 1966 года гостившего у Надежды Мандельштам одновременно с Брауном и Шаламовым: Михеев М. Одержимый правдой: Варлам Шаламов — по дневникам Александра Гладкова // https://shalamov.ru/research/215/. 24 марта 1966 года в письме коллеге по Принстону Нине Берберовой Браун писал об Анне Ахматовой, умершей в начале месяца: «Я грустным образом отличился тем, что был ее последним посетителем. 2‑го вечером она была необычайно тепла и весела. Мы много смеялись, и я ушел с бодрым чувством, что нам предстоит еще много встреч. 5‑го я узнал, что утром она умерла. В гробу, простом сосновом ящике, она казалась удивительно прекрасной» (Nina Berberova Papers. Gen Mss 182. Box 5. Folder 90. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University). Помимо «Колымских рассказов», Браун в 1966 году вывез из России рукопись воспоминаний Надежды Мандельштам, впервые изданную четыре года спустя: Мандельштам Н. Воспоминания; Mandelstam N. Hope against Hope / Trans. M. Hayward, with an introduction by C. Brown. New York: Atheneum, 1970. В 1976 году Браун содействовал передаче архива Осипа Мандельштама в Принстон, где он и хранится по сей день.

635

Интервью Джона Глэда с Ириной Сиротинской. 19 апреля 1990 г. Вашингтон (РГАЛИ. Ф. 2596. Оп. 2. Д. 189). Благодарю Анну Гаврилову за указание на этот источник.

636

The New Review records. Box 2. Folder 14. Amherst Center for Russian Culture.

637

Рукопись Шаламова ни разу не упоминается в переписке Брауна ни с Филипповым, ни со Струве: Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 3. Folders 41–42. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University; Gleb Struve Collection. Box 26. Folders 3–4. Hoover Institution Archives, Stanford University.

638

Glad J. Conversations in Exile: Russian Writers Abroad / Trans. R. Robin, J. Robin. Durham, NC: Duke University Press, 1993. P. 62.

639

The New Review records. Box 2. Folder 14. Выделено в оригинале.

640

The New Review records. Box 2. Folder 14. Похожим образом «Колымские рассказы» были восприняты в те годы и некоторыми писателями в России, например Лидией Чуковской: «…Не могу отдать себе отчета в том, почему не люблю их [рассказы Шаламова]. Когда-то Фридочка [Вигдорова] подарила мне их в машинописи — целую книгу. Я прочла рассказов 5 — и бросила, и кому-то отдала. <…> …Чего-то [в них] нет. Чего? Чувства меры? Способности обращать ужас и хаос в гармонию?» (Чуковская Л. Дневник. С. 346–347; запись от 25 апреля 1985 года). «„Колымские рассказы“ Шаламова нельзя читать. Это нагромождение ужасов — еще один, еще один. Ценнейший вклад в наши познания о сталинских лагерях. Реликвия. И только» (Чуковская Л. Из дневника. С. 423; запись от 17 января 1995 года).

641

The New Review records. Box 2. Folder 14. Выделено в оригинале; авторские орфография и пунктуация сохранены.

642

The New Review records. Box 2 Folder 14. Выделено в оригинале. Мандельштам умер 27 декабря 1938 года. См. «Воспоминания» Надежды Мандельштам о «Шерри-бренди»: «Кое-кто сочинял новеллы о его смерти. Рассказ Шаламова — это просто мысль о том, как умер Мандельштам и что он должен был при этом чувствовать. Это дань пострадавшего художника своему собрату по искусству и судьбе. Но среди новелл есть и другие, претендующие на достоверность и изукрашенные массой подробностей» (Мандельштам Н. Воспоминания. М.: Книга, 1989. С. 363–364). За границей об обстоятельствах смерти Мандельштама тоже почти ничего не было известно. Ходил, например, слух, пересказанный Филипповым Брауну 2 августа 1960 года: приговор Мандельштаму якобы «заменили… на ССЫЛКУ с обязательной еженедельной регистрацией в столе НКВД при милиции». «Сослан он был в какой-то (не помню сейчас) маленький уездный городок Воронежской области, где эта моя знакомая навещала его. И, по ее словам, Мандельштам умер в конце 1940 года от туберкулеза. Я так слышал от моей знакомой, большой приятельницы Мандельштама. Но по другим сведениям, Мандельштам был захвачен в этом городке немцами и истреблен как еврей» (Boris Filippov Papers. Gen Mss 334. Box 3. Folders 41–42). «Известная в СССР пианистка», «в начале марта 1941 года» сообщившая эти слухи Филиппову, — вероятно, Мария Юдина (1899–1970). Подробнее о смерти Мандельштама см. Нерлер П. Con Amore: Этюды о Мандельштаме. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 451–502.

643

Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1990. Т. 1. С. 170–171.

644

Новый журнал. 1968. № 91. С. 8.

645

Терапиано Ю. Рецензия на «Новый журнал», № 91 // Русская мысль. 1968. 1 августа.

646

См. Нерлер П. От зимы к весне: рассказы В. Т. Шаламова «Шерри-бренди» и «Сентенция» как цикл // Нерлер П. Con Amore. С. 216–224. См. также Нерлер П. Сила жизни и смерти. Варлам Шаламов и Мандельштамы (на полях переписки Н. Я. Мандельштам и В. Т. Шаламова) // http://shalamov.ru/research/61/9.html, перевод публикации: Osteuropa. Juni 2007. Band 57. № 6. P. 229–237.

647

Шаламов В. Колымские рассказы. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2022. С. 58.

648

Там же. С. 342.

649

Там же. С. 61.

650

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 58.

651

Там же.

652

Мандельштам О. Э. Собр. соч. Т. 1. С. 71.

653

В 1949–1950 годах, еще на Колыме, Шаламов тоже написал стихотворение «Silentium» — оно было среди тех, что он послал Пастернаку. Отсылая к Тютчеву, стихотворение Шаламова, по словам Валерия Есипова, «говорит о совершенно иной степени человеческой боли, которую не только нельзя передать словами, но и следует молчать о ней вплоть до смертного часа» (Шаламов В. Стихотворения и поэмы: В 2 т. / Сост., предисл. и коммент. В. Есипова. СПб.: Пушкинский Дом — Вита Нова, 2020. Т. 2. С. 306, 562).

654

«Что наш язык пред дивною природой? / … / Но льзя ли в мертвое живое передать? / Кто мог создание в словах пересоздать? / Невыразимое подвластно ль выраженью?.. / … / Все необъятное в единый вздох теснится, / И лишь молчание понятно говорит» (Жуковский В. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1956. С. 235–236).

655

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 58.

656

мая 1965 года на вечере памяти Мандельштама, организованном Ильей Эренбургом в Московском государственном университете, Шаламов, прежде чем впервые прочитать на публике «Шерри-бренди», говорил: «Принципы акмеизма оказались настолько здоровыми, живыми, что хотя список участников напоминает мартиролог… стихи этих поэтов не превратились в литературные мумии. Если бы этим испытаниям подверглись символисты — был бы уход в монастырь, в мистику» (Вечер памяти Мандельштама в МГУ // Грани. 1970. № 77. С. 86).

657

Савоева Н. Я выбрала Колыму. Магадан: Маобти, 1996. С. 10–11.

658

Nach Auschwitz ein Gedicht zu schreiben, ist barbarisch (Adorno T. W. Prismen: Kulturkritik und Gesellschaft. Baden-Baden: Suhrkamp, 1955. S. 31).

659

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 332.

660

«Сентенция» — попытка возродить не только наследие поэта, умершего «раньше даты своей смерти», но и в целом акмеизм, принципы которого Шаламову были близки. Прочитав рукопись воспоминаний Надежды Мандельштам, он в первом же письме ей от 29 июня 1965 года охарактеризовал их как «акмеизм <…> доживший до наших дней»: «Акмеизм родился, пришел в жизнь в борьбе с символизмом, с загробщиной, с мистикой — за живую жизнь и земной мир» (Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 409). Прочитав «Сентенцию», Надежда Мандельштам, в свою очередь, похвалила рассказ за «точность, в миллион раз более точную, чем любая математическая формула» (Там же. С. 423).

661

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 333.

662

Там же.

663

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 336.

664

Там же.

665

Там же. С. 337–338.

666

Там же. Весь этот абзац тоже выпущен как в первой публикации рассказа в «Новом журнале», так и в английском переводе Глэда.

667

Есипов В. Комментарий к «Колымским рассказам» // https://shalamov.ru/research/249/. Выделено в оригинале.

668

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 338.

669

Мандельштам О. Э. Собр. соч. Т. 1. С. 71.

670

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 338; Новый журнал. 1966. № 85. С. 11.

671

Михайлик Е. Незаконная комета. Варлам Шаламов: опыт медленного чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 119–120.

672

октября Браун подтвердил получение рукописи, сообщив, что она «пришла вчера». The New Review records, Box 2. Folder 14.

673

Shalamov V. A Good Hand; Caligula // Russia’s Other Writers: Selections from Samizdat Literature / Ed. M. Scammell, with a foreword by M. Hayward. New York: Praeger, 1971. P. 152–158.

674

The New Review records. Box 2. Folder 14. Двумя годами ранее, весной 1969 года, Браун писал Скаммеллу, что уже показал несколько образцов переводов прозы Шаламова «Бобу Лумис из Random House, захотевшему посмотреть еще», но так как у Брауна «не было времени к этому возвращаться», вопрос о публикации Шаламова на английском языке отложили, как ясно из писем Брауна Скаммеллу от 19 апреля и 4 мая 1969 года. Благодарю Майкла Скаммелла, позволившего мне их прочесть. Скаммелл же тем временем был занят переводом «Моих показаний» Анатолия Марченко, изданных в 1969 году.

675

См.: Brewer M. M. Varlam Shalamov’s Kolymskie rasskazy: The Problem of Ordering. MA thesis, University of Arizona, 1995: https://repository.arizona.edu/handle/10150/190395. P. 87.

676

Каневская И. Памяти автора «Колымских рассказов» // Посев. Март 1982. С. 47. Наталья Столярова могла примерно в то же время отправить во Францию другую рукопись «Колымских рассказов» через своих французских друзей, которые вывезли ее, «приклеив страницы под одежду» (Дорман О. Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М.: Corpus, 2009. С. 271). В 1977 году Столярова способствовала выходу первого книжного издания «Колымских рассказов», отправив еще одну рукопись Геллеру в Париж.

677

Gleb Struve Collection. Box 29. Folder 16. В том же письме к Струве Гуль упоминал об «Издательстве имени Чехова», основанном Максом Хейвордом в 1970 году в Нью-Йорке: «Они вот хотят выпустить рассказы Шаламова, кот[орые] шли в Н[овом] Ж[урнале]. И у меня еще есть их довольно много». Однако ждать выхода «Колымских рассказов» отдельной книгой пришлось еще восемь лет.

678

Jerzy Giedroyc Papers. Instytut Literacki, Maison Lafitte. Выделено в оригинале.

679

Письмо Гедройца Гулю от 3 апреля 1969 года.

680

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 7. Английский перевод книги содержит много неточностей. См. Осипова А. Перевод как насильственное обращение // https://shalamov.ru/critique/435/.

681

Toker L. Return. P. 5.

682

Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 153. Поэтому, как пишет Токер, впечатление от «Колымских рассказов» «связано с пульсирующим ритмом повествования, где рассказы о зверствах перемежаются с моментами „послабления“» (Токер Л. Самиздат и проблема авторского контроля в судьбе Варлама Шаламова / Пер. с англ. М. Десятовой под ред. автора // https://shalamov.ru/ru/research/132/).

683

Шаламов В. Пастернак // Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 618.

684

«Письмо старому другу» впервые опубликовано в «Белой книге» Александра Гинзбурга (с. 405–406). Авторство Шаламова сохранялось в тайне — о нем узнали только через четыре года после смерти писателя, когда в двадцатую годовщину суда над Синявским и Даниэлем составитель «Белой книги» Александр Гинзбург раскрыл авторство «Письма» (Гинзбург А. Двадцать лет тому назад // Русская мысль. 1986. 14 февраля).

685

Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. М.: Аллана, 2006. С. 41.

686

Шаламов В. В редакцию «Литературной газеты» // Литературная газета. 1972. 23 февраля.

687

В двух черновиках писем немецкому издателю, хранящихся в архиве Шаламова в Москве (РГАЛИ, Ф. 2595), он возражает против публикации, на которую не давал согласия, и просит прислать ему авторский гонорар — «если это полагается по законам Вашей страны» (цит. по: Есипов В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 295). Еще один документ, недавно обнаруженный в архиве Шаламова, — его автобиографическая заметка, написанная от третьего лица и явно в ожидании выхода «Колымских рассказов» отдельной книгой за рубежом (см. Тун-Хоэнштайн Ф. Варлам Шаламов — западному читателю. Архивная находка // https://shalamov.ru/research/507/).

688

Шаламов В. Письмо в редакцию «Литературной газеты». Нападая на «Посев», Шаламов, вероятно, имел в виду и «Грани», еще один связанный с НТС и издаваемый во Франкфурте журнал, где в 1970 году вышли пятнадцать его рассказов (№ 76–77). Стоит отметить, однако, что, в отличие от «Нового журнала», ни «Посев», ни «Грани», по-видимому, не редактировали рассказы Шаламова и публиковали их лишь с незначительными расхождениями.

689

Шаламов В. Письмо в редакцию «Литературной газеты».

690

Вот как Шаламов рассказал об этом Гладкову: «Разговор с Марковым. — Мы вас примем, но вот вас всё печатают за рубежом. Мы знаем, что вы сами не передаете, что это делается без разрешения, но напишите мне об этом, а я покажу это письмо в приемной комиссии…» (Гладков А. О поэтах. С. 273; дневниковая запись от 28 февраля 1972 года).

691

Ср. его горькое замечание в 1971 году: «Самиздат, этот призрак, опаснейший среди призраков, отравленное оружие борьбы двух разведок, где человеческая жизнь стоит не больше, чем в битве за Берлин» (Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 239).

692

Гладков А. О поэтах. С. 273.

693

См., например: Лесняк Б. Варлам Шаламов, каким я его знал // Рабочая трибуна. 1994. 14 марта; Лесняк Б. Воспоминания о Варламе Шаламове // На Севере Дальнем. 1989. № 2.

694

Шаламов В. Собр. соч. Т. 7. С. 367.

695

Токер Л. Самиздат. Что касается заключительной фразы письма Шаламова — «Проблематика „Колымских рассказов“ давно снята жизнью», — Токер возводит ее к речи Николая Бухарина на XIV съезде ВКП(б) в 1926 году, где Бухарин заявил по поводу одной из проблем, обсуждавшихся пятью годами ранее: «Вопрос в той формулировке, в какой он стоял в 1921 году, снят жизнью». «Примечательно, что в предыдущем предложении <…> он [Бухарин] отвечает: „Я от цитаты из «Красной нови» не отрекаюсь“ <…> Таким образом, утверждая, что „проблематика“ его рассказов „снята жизнью“ (лагеря уже, пожалуй, другие, не те, что при Сталине), Шаламов, вслед за Бухариным говорит: „не отрекаюсь“» (Там же).

696

Там же.

697

Токер Л. Самиздат.

698

Там же.

699

Упразднение Колымы? // Русская мысль. 1972. 23 марта.

700

В октябре 2015 года мне довелось встретиться с автором заметки «Упразднение Колымы?» в Париже. Он попросил меня не называть его имени, но сказал, что сожалеет о том, как он отозвался о Шаламове в «Русской мысли».

701

Новый журнал. 1972. № 106. С. 31.

702

Гуль Р. Отчет редактора // Новое русское слово. 1972. 30 апреля. К концу года разногласия между Шаховской и Гулем улеглись — настолько, что 7 ноября она предложила ему машинопись рассказа Шаламова «Букинист», полученную от «верного человека»: «Не печатаю ее не только потому, что Шаламов просится в Союз Писателей, но еще и потому что для нас она слишком длинна» (The New Review records. Box 9. Folder 53). Этот рассказ, по-видимому, отсутствовал в обеих рукописях, которые были у Гуля в Нью-Йорке. «Букинист» вышел в «Новом журнале»: 1973. № 110. С. 5–19.

703

The New Review records. Box 10. Folder 36. Письмо Струве Гулю от 7 августа 1972 года. См. также ответ редактора «Посева» на письмо Шаламова: Рар Л. Ответ «Литературной газете» // Посев. Апрель 1972. С. 9–10, и открытые письма «друзей» Шаламова в том же выпуске этого эмигрантского журнала (с. 10–11).

704

Дымшиц А. За чистоту принципов // Литературная Россия. 1972. 11 февраля.

705

К 1972 году «Посев» выпустил во Франкфурте три книги Окуджавы: «Будь здоров, школяр!» (1964), «Проза и поэзия» (1968) и «Два романа» (1970). Окуджаву, признанного поэта, барда и сценариста, вынудили отречься от этих публикаций под угрозой исключения из партии. 18 ноября он написал письмо, возражая против использования зарубежными издателями его имени в личных интересах (Литературная газета. 1972. 29 ноября). В том же номере газеты было опубликовано аналогичное письмо Анатолия Гладилина, чей роман «Прогноз на завтра» также вышел в «Посеве». Публикация «Посевом» повестей Аркадия и Бориса Стругацких «Улитка на склоне» и «Гадкие лебеди» в 1972 году вынудила их публично «покаяться» на страницах «Литературной газеты» через две недели после Гладилина и Окуджавы (Литературная газета. 1972. 13 декабря). См. Бит-Юнан Ю., Пащенко Д. Протестное письмо в «Литературной газете» как форма управления советским литературным процессом // Вестник РГГУ. 2016. Вып. 17. № 8. С. 9–21.

706

Якир П. Детство в тюрьме. Нью-Йорк: Macmillan, 1972; Yakir P. A Childhood in Prison / Ed., with an introduction by R. Conquest. [London]: Macmillan, 1972.

707

Цит. по: Макаров А. Письмо Петра Якира Варламу Шаламову // Acta samizdatica. Записки о самиздате. 2018. Вып. 4. С. 287. Обращение Якира к Шаламову было упомянуто в «Хронике текущих событий» от 5 марта 1972 года (№ 24), но, по всей видимости, так и не было ни отправлено адресату, ни опубликовано. См. также: Галкова И. Письмо о письме // Acta samizdatica. Записки о самиздате. 2018. Вып. 4. С. 293–301.

708

Цит. по: Макаров А. Письмо. С. 289. Орфография и пунктуация сохранены. Якир полагал, что за рубежом «Колымские рассказы» публикуются «без каких-либо искажений».

709

Там же. С. 290. Через четыре месяца Якир, активный участник диссидентского движения, вместе с Виктором Красиным был арестован и заключен в тюрьму. Во время следствия, продолжавшегося более года, КГБ удалось сломить его, заставить покаяться и назвать имена многих диссидентов, поставив все движение под удар.

710

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ: Опыт художественного исследования. 1918–1956. Париж: YMCA-Press, 1974. Т. 2. С. 610; Solzhenitsyn A. Gulag Archipelago. P. 623. Из более поздних изданий «Архипелага ГУЛАГ» эта сноска изъята.

711

Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 365–366; 363. Точка зрения Солженицына на его несложившееся сотрудничество с Шаламовым изложена в эссе: Солженицын А. С Варламом Шаламовым // Новый мир. 1999. № 4. С. 163–169.

712

В частности, в письме от 23 июня 1967 года Александр Храбровицкий сообщил Шаламову, какие именно рассказы опубликованы в первых двух подборках «Нового журнала» (№ 85–86). Благодарю Сергея Соловьева за указание на эти сведения в архиве Шаламова (РГАЛИ, Ф. 2595). Более того, по воспоминаниям Храбровицкого, Шаламов сам показывал ему номера «Нового журнала» со своими рассказами (Храбровицкий А. Очерк моей жизни. Дневник. Встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 209).

713

Храбровицкий А. Очерк моей жизни. С. 208.

714

Адамович Г. Стихи.

715

Гуль Р. Солженицын. С. 58–60.

716

О функции пейзажа у Шаламова см. Toker L. Varlam Shalamov’s Kolyma // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. G. Diment, Y. Slezkine. New York: St. Martin’s Press, 1993. P. 151–169.

717

Солженицын А. И. Один день Ивана Денисовича. С. 115.

718

Дремов А. Рецензия на рукопись «Колымских рассказов» Варлама Шаламова // Шаламовский сборник. Вып. 3 / Сост. В. Есипов. Вологда: Грифон, 2002. С. 36–37. Рецензия датирована 15 ноября 1963 года. См. также подборку других внутренних рецензий на прозу Шаламова в советских издательствах и журналах: Соловьев С. Первые рецензии на «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира» // Шаламовский сборник. Вып. 5 / Сост. В. Есипов. Вологда: Common Place, 2017. С. 248–280.

719

Дремов А. Рецензия на рукопись. С. 36–37.

720

Там же. С. 37–38.

721

Там же. С. 35.

722

The New Review records. Box 2. Folder 14; письмо Гуля Брауну от 29 сентября 1966 года.

723

Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 277.

724

Там же. С. 297.

725

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 77. См. эссе Шаламова «Как „тискают ро́маны“» в «Очерках преступного мира»: Шаламов В. Колымские рассказы. С. 648–656. О «Заклинателе змей» и «Записках из Мертвого дома» Достоевского как «палимпсесте» лагерных нарративов см.: Klots Y. From Avvakum to Dostoevsky: Varlam Shalamov and Russian Narratives of Political Imprisonment // Russian Review. January 2016. Vol. 75. № 1. P. 7–25. Имя персонажа Шаламова — Андрей Федорович Платонов — явно отсылает к Андрею Платоновичу Платонову (Климентову), чьи ранние произведения Шаламов мог читать до того, как написал «Заклинателя змей». Как указывает Роберт Чандлер, название лагеря, где шаламовский Платонов «тискает ро́маны» для местных воров, «Джанхара», может даже быть аллюзией на повесть Андрея Платонова «Джан» (Chandler R. Varlam Shalamov and Andrei Fedorovich Platonov // Essays in Poetics: The Journal of the British Neo-Formalist Circle. Autumn 2002. № 27. P. 185). Однако не исключена здесь и отсылка к Достоевскому, чье имя, Федор, персонаж наследует как отчество: по крайней мере, композиционное сходство между текстами Шаламова и Достоевского слишком заметно, чтобы его игнорировать. Чандлер предлагает и еще одну версию: имя персонажа восходит к Николаю Федорову, чьи утопические идеи трансгуманизма и вечной жизни, возможно, были важны для Платонова, но гораздо в меньшей степени интересовали Шаламова (Ibid. P. 187). О том, как Гуль отредактировал «Заклинателя змей» для публикации в «Новом журнале» (1967. № 86. С. 10–15), и как следствие — о неточностях в английском переводе Джона Глэда, см.: Jaffe L. Writing as a Stranger.

726

Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 279.

727

Там же. С. 283–288.

728

Шаламов В. О прозе // Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 148.

729

Там же. С. 151.

730

Мандельштам О. Смерть романа // Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993. Т. 2. С. 271–275.

731

См., например, воспоминания Шаламова «Двадцатые годы»: Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 318–398, а также Арсеньев П. Литература чрезвычайного положения // Транслит. 2014. № 14. С. 40–52; Boym S. ‘Banality of Evil,’ Mimicry, and the Soviet Subject: Varlam Shalamov and Hannah Arendt // Slavic Review. Summer 2008. Vol. 67. № 2. P. 342–363; Михайлик Е. Незаконная комета. С. 92–123. Сформулированные Шаламовым принципы «новой прозы» перекликаются с концепцией «промежуточной литературы» Лидии Гинзбург, писавшей о блокаде Ленинграда, а в 1920‑е годы входившей в ОПОЯЗ (Общество изучения поэтического языка). Ср.: «Романы бесполезно читать, потому что этот вид условности перестал работать…» (Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 305). См. van Buskirk E. Lydia Ginzburg’s Prose: Reality in Search of Literature. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2016; van Buskirk E., Zorin A. Alternative Identities.

732

Чужак Н. Литература факта: первый сборник материалов работников ЛЕФа. М.: Федерация, 1929 (репринт: М.: Захаров, 2000). С. 6, 28.

733

Чужак Н. Писательская памятка // Литература факта. С. 21.

734

Там же. С. 15.

735

Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 151.

736

Чужак Н. Писательская памятка. С. 21–23.

737

Третьяков С. Биография вещи // Литература факта. С. 69–70.

738

Чужак Н. Литература факта. С. 33.

739

Шаламов В. Собр. соч. Т. 6. С. 284. См. Михайлик Е. Кот, бегущий между Шаламовым и Солженицыным // Шаламовский сборник. Вып. 3 / Сост. В. Есипов. Вологда: Грифон, 2002. С. 101–114, а также Heffermehl F., Karlsohn I. The Gulag in Writings of Aleksandr Solzhenitsyn and Varlam Shalamov: Memory, History, Testimony. Leiden: Brill, 2021.

740

Гуль Р. Одвуконь. С. 81.

741

Синявский А. Д. Диссидентство как личный опыт. С. 21. На симпозиуме «Одна или две русских литературы», проходившем в 1978 году в Женеве, Мария Розанова, жена и партнер Синявского по издательской работе, заявила, что теперь два поколения русских писателей за границей разделены уже не политическим, а языковым и стилистическим барьером (Розанова М. На разных языках. С. 207).

742

Перевод «Колымских рассказов» на иностранные языки — отдельная тема, но стоит отметить, что произвольный порядок рассказов вместе с «исправлениями» и опечатками воспроизводился в английских изданиях Шаламова. В предисловии к первой книге «Колымских рассказов» на английском языке переводчик уточняет: «В эту книгу вошли лишь избранные рассказы Шаламова. <…> Разумеется, такой отбор неизбежно отчасти произволен, и я искренне надеюсь, что в конце концов рассказы будут изданы по-английски полностью» (Shalamov V. Kolyma Tales / Trans., with a foreword by J. Glad. New York: Norton, 1980. P. 16–17). Во второй книге, вышедшей через год, переводчик повторяет: «Рассказы Шаламова нельзя оценивать как отдельные произведения. Каждый — кусочек большой мозаики, и только в совокупности они поддаются пониманию и оказывают эмоциональное воздействие» (Shalamov V. Graphite / Trans., with a foreword by J. Glad. New York: Norton, 1981. P. 13). Однако в обоих сборниках рассказы Шаламова сгруппированы по тематическим разделам. В сборнике Kolyma Tales разделы носили следующие названия: «Выживание», «Надежда», «Неповиновение», «Преступный мир», «Мир надзирателей», «Связи с Америкой» и «Освобождение». В сборнике «Графит», озаглавленном так по одноименному рассказу, помещенному в самом конце, рубрикация текстов еще более прямолинейна: «Жизнь», «Пища», «Работа», «Женитьба» [sic!], «Воровство», «Побег» и «Умирание». Тем не менее в рецензии на первый английский сборник Ирвинг Хоу наивно заявил, что «Джон Глэд со знанием дела отобрал и перевел рассказы Шаламова» (Howe I. Beyond Bitterness [review of Kolyma Tales, by Varlam Shalamov]. New York Review of Books. August 14, 1980). В довершение всего на суперобложке сборника Graphite фамилия автора была напечатана с ошибкой — Shalamav. «Это издание — самая что ни на есть халтура, — писал Кларенс Браун, — а опечаток в ней больше, чем вшей на несчастных узниках Колымы. <…> Читатель, ни в коем случае не покупай книгу, изданную в Нью-Йорке в понедельник» (Brown C. Memoirs). Исходная последовательность рассказов в авторских циклах была отчасти восстановлена только в 1994 году, но перевод оставался тем же (Shalamov V. Kolyma Tales / Trans., with a foreword by J. Glad. London: Penguin, 1994). Понадобилось еще почти четверть века, прежде чем прозу Шаламова наконец заново перевел Дональд Рейфилд. См., однако, рецензию: Осипова А. Перевод как насильственное обращение.

743

Сопроводить «Колымские рассказы» лагерными рисунками Свешникова, «которые очень хорошо ложатся на характер шаламовской прозы», Геллеру предложил Игорь Голомшток, искусствовед, эмигрировавший в Англию в 1972 году (Michel Heller Papers. Box 6. Folder 7. Bibliothèque de Documentation Internationale Contemporaine, Nanterre; письмо Голомштока Геллеру от 14 апреля 1978 года). В том же письме Голомшток сообщал: «Один мой оксфордский аспирант — очень способный англичанин — начал переводить его [Шаламова] рассказы из тех, что были напечатаны в „Новом журнале“». «Издать здесь вещи Шаламова более[-]менее полным томом в хорошем английском переводе» мешало, по словам Голомштока, «только отсутствие рукописей». Аспирантом, о котором писал Голомшток, был Роберт Чандлер. В 1985 году издательство YMCA-Press выпустило еще один сборник прозы Шаламова, составленный Геллером, уточнившим в предисловии, что в основу книги легли рукописи, которые друзья Шаламова отправляли за границу «разрозненными листками» уже после его смерти (Шаламов В. Воскрешение лиственницы / Сост. и предисл. М. Геллера. Париж: YMCA-Press, 1985. С. 7). Среди этих рукописей, по словам Геллера, были и стихи Шаламова, которые тоже предполагалось издать за рубежом отдельной книгой. Однако никаких стихотворных сборников Шаламова в тамиздате не выходило.

744

Геллер М. Предисловие. С. 6.

745

Первым вышло немецкое издание: Artikel 58: Die Aufzeichungen des Häftlings Schalanow / Trans. G. Drohla. Köln: Friedrich Middelhauve Verlag, 1967. В том же году оно было переведено на африкаанс: Sjalanof W. Artikel 58: ‘N Ooggetuie Verslag oor die Bannenlinge in ‘n Siberiese Strafkamp / Trans. J. van der Merwe. Cape Town: Tafelberg-Uitgewers, 1967. Французский перевод, тоже сделанный с немецкого издания, появился через два года: Article 58: mémoires du prisonnier Chalanov. Paris: Gallimard, 1969. Другой французский издатель выпустил «Колымские рассказы», исправив ошибку в фамилии автора и заглавие: Chalamov V. Récits de Kolyma / Trans. O. Simon (J.‑J. Marie), K. Kerel. Paris: Denoël, 1969. Об истории этих переводных изданий см.: Головизин М. К вопросу о происхождении первых зарубежных изданий «Колымских рассказов» В. Т. Шаламова // Шаламовский сборник. Вып. 4 / Сост. В. Есипов, С. Соловьев. М.: Литера, 2011. С. 197–214.

Геллер М. Предисловие. С. 6. Прежде чем взяться за составление сборника Шаламова, Геллер посвятил ему главу своей монографии: Геллер М. Концентрационный мир и советская литература. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1974. С. 281–299. Монография Геллера вышла на французском и польском языках: Le monde concentrationnaire et la littérature soviétique. Lausanne: L’ Age d’Homme, 1974; Świat obozów koncentracyjnych a literatura sowiecka / Trans. M. Kaniowski. Paris: Instytut Literacki, 1974.

746

Андреев Г. О книге В. Шаламова // Русская мысль. 1979. 12 апреля.

747

Сострадание и гуманизм в «Колымских рассказах», пишет Андреев, остаются «где-то на втором, незаметном плане, как что-то малозначащее и повседневное». Он ссылается на рассказ «Экзамен», где жизнь рассказчику спасает разрешение остаться работать в санчасти фельдшером, полученное им несмотря на то, что он не сдал приемный экзамен по химии.

748

Шаламов В. О прозе // Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 148. Ср.: «А отчего это, Варлам Тихонович? Почему это вы вдруг не станете стукачом или бригадиром, раз никто в лагере не может избежать этой наклонной горки растления? <…> Значит, за какой-то сук вы уцепились? В какой-то камень вы упнулись — и дальше не поползли? Может, злоба все-таки — не самое долговечное чувство? Своей личностью и своими стихами не опровергаете ли вы собственную концепцию?» (Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. С. 866–867).

749

Леви П. Канувшие и спасенные / Пер. с итал. Е. Б. Дмитриевой. М.: Новое издательство, 2010. С. 67. См.: Toker L. Gulag Literature; Boym S. Banality of Evil. P. 342–363.

750

Андреев Г. О книге.

751

Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 299.

752

Михайлик Е. Незаконная комета. С. 18.

753

Гуль Р. Я унес Россию. Т. 3. С. 179. К 1978 году Overseas Publications Interchange выпустило, в частности, «Дело о демонстрации на Пушкинской площади 22 января 1967 года», сост. Павел Литвинов (1968), «Концентрационный мир и советскую литературу» Михаила Геллера (1974), «В тени Гоголя» и «Прогулки с Пушкиным» Абрама Терца (1975), «Записки незаговорщика» Ефима Эткинда (1977) и «СССР и Запад в одной лодке» Андрея Амальрика (1978). После смерти Стипульковского в 1981 году OPI возглавил Серафим Милорадович.

754

George Ivask Papers. Box 3. Folder 75. Amherst Center for Russian Culture.

755

В письме Геллеру от 3 ноября 1977 года Столярова сообщала: «…Я уже почти все достала, не хватает четырех очерков, которые дошлю отдельно или вместе» (Michel Heller Papers. Box 26. Folder 1). Рукопись, по словам Столяровой, содержала восемьдесят шесть рассказов из трех циклов (тридцать три из «Колымских рассказов», двадцать восемь из «Артиста лопаты» и двадцать пять из «Левого берега»). «Все остальное слабее», — добавила она. Тексты для сборника «Колымских рассказов», который составлял Геллер, она отбирала, советуясь с Леонидом Пинским. Однако в конце концов в книгу вошло сто три рассказа, семнадцать из которых взяли, вероятно, из других рукописей, попавших к тому времени на Запад.

756

George Ivask Papers. Box 3. Folder 75.

757

Андреев Г. В мертвом царстве (вместо предисловия). Michel Heller Papers. Box 26. Folder 7.

758

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 354. Ср.: «„Сентиментальное путешествие“ Стерна обрывается на полуфразе и ни у кого не вызывает неодобрения. Почему же в рассказе „Как это началось“ все читатели дописывают, исправляют от руки не дописанную мною фразу „Мы еще рабо…“? И как бороться за стиль, защитить авторское право?» (Шаламов В. Собр. соч. Т. 5. С. 155).

759

Андреев Г. В мертвом царстве.

760

Андреев Г. Горькие воды; Трудные дороги.

761

Галкова И. Родион Васьков — герой прозы Варлама Шаламова // Закон сопротивления распаду: Сб. научных трудов / Сост. Л. Бабка и др. Прага: Slovanská knihovna, 2017. С. 185–196, а также очерк самого Шаламова «Дом Васькова»: Шаламов В. Собр. соч. Т. 4. С. 469–480.

762

Андреев Г. В мертвом царстве.

763

После освобождения Хомякову запрещено было селиться в сорока одном крупном городе Советского Союза. В начале войны его призвали в Красную армию, но в 1942 году в Крыму он попал в плен к немцам. Проведя несколько лет в лагерях для советских военнопленных в Норвегии, он избежал принудительной репатриации в СССР и остался в Германии, где вступил в НТС и взялся за литературу и издательское дело.

764

Иверни В. Зеркало памяти // Континент. 1979. № 19. С. 379.

765

Иверни В. Зеркало памяти. С. 381–382. Об изменении имен и гетеронимии в «Колымских рассказах» см.: Toker L. Name Change and Author Avatars in Varlam Shalamov and Primo Levi // Narrative, Interrupted: The Plotless, the Disturbing and the Trivial in Literature / Ed. M. Lehtimäki, L. Karttunen, M. Mäkelä. Berlin: De Gruyter, 2012. P. 227–237.

766

Иверни В. Зеркало памяти. С. 380. Выделено в оригинале.

767

Синявский А. Срез материала // Синтаксис. 1980. № 8. С. 184.

768

Там же. С. 180–181.

769

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 338.

770

Геллер М. Предисловие. С. 8.

771

Замятин Е. О синтетизме // Замятин Е. Собр. соч.: В 5 т. М.: Русская книга, 2004. Т. 3. С. 168.

772

Шаламов В. Письмо старому другу // Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. Франкфурт: Посев, 1967. С. 409. Заглавие анонимного эссе Шаламова заставляет вспомнить письма Герцена «К старому товарищу» (1869), адресованные почти столетием раньше Михаилу Бакунину.

773

Там же. С. 406.

774

Бродского, в марте 1964 года осужденного на пять лет за «тунеядство», официально освободили 23 сентября 1965 года.

775

Бродский И. Стихотворения и поэмы. См. Толстой И., Устинов А. «Молитесь Господу за переписчика»: Вокруг первой книги Иосифа Бродского // Звезда. 2018. № 5. С. 3–22.

776

Еще более разительный контраст с делом Синявского и Даниэля представляет собой случай Валерия Тарсиса: его не только не судили за публикацию повести «Палата № 7» за границей под настоящим именем (Франкфурт: Посев, 1966) — он даже умудрился получить от зарубежных издателей гонорар, прежде чем ему «разрешили» покинуть страну всего за несколько недель до того, как Синявского и Даниэля за то же «преступление» приговорили к нескольким годам лагерей. (Впрочем, ранее Тарсис подвергся карательной психиатрии за публикацию в тамиздате в 1962 году.) Один эмигрантский критик даже заявил, что «Тарсиса не существует», что «его придумали советские чекисты» (Аргус. Тарсис и Синявский // Новое русское слово. 1965. 4 ноября). Через несколько дней после суда над Синявским и Даниэлем Тарсиса, находившегося уже в Лондоне, лишили советского гражданства.

777

В 1978 году Синявский и его жена Мария Розанова основали собственный журнал и издательство «Синтаксис», названные так в честь первого самиздатовского поэтического журнала Александра Гинзбурга, выходившего в 1960–1962 годах. В 1966 году Гинзбург составил «Белую книгу по делу А. Синявского и Ю. Даниэля». Спустя два года его арестовали и судили. См.: Процесс четырех / Сост. П. Литвинов. Амстердам: Фонд имени Герцена, 1971; Орлов В. Александр Гинзбург: русский роман. М.: Русский путь, 2017.

778

В частности, Сергей Довлатов описывает, часто юмористически, соперничество и взаимное непонимание между старейшей газетой русской эмиграции «Новое русское слово» и еженедельником эмигрантов третьей волны «Новый американец», одним из основателей которого в начале 1980‑х годов был он сам (Довлатов С. Речь без повода).

779

Терц А. Прогулки с Пушкиным. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1975. См.: Гуль Р. Прогулки хама с Пушкиным // Новый журнал. 1976. № 124. С. 117–129; Окутюрье М. Второй суд над Абрамом Терцем // Toronto Slavic Quarterly. 2006. № 15: http://sites.utoronto.ca/tsq/15/aucouturier15.shtml.

780

Синявский А. Д. Что такое социалистический реализм. С. 175. В то время как Терц выступал за гротеск и фантастику, советский критик Синявский всего несколькими годами ранее написал диссертацию о Максиме Горьком, мэтре соцреализма.

781

Nepomnyashchy C. Th. Abram Tertz and the Poetics of Crime. New Haven, CT: Yale University Press, 1995.

782

Если произведения Аржака за рубежом всегда подписывались псевдонимом, то первое эссе Терца вышло анонимно: Le réalisme socialiste // Esprit. Vol. 270. № 2, février 1959. P. 335–367; On Socialist Realism // Dissent. Winter 1960. P. 39–66.

783

Gleb Struve Collection. Box 94. Folder 11. Hoover Institution Archives, Stanford University; письмо Геннадия Хомякова Струве от 11 января 1962 года.

784

Рюриков Б. Социалистический реализм и его ниспровергатели // Иностранная литература. 1962. № 1. С. 191–200; см. Гинзбург А. Белая книга. С. 20.

785

Однако существование такой версии, по-видимому, не подтверждается никакими документами, хотя она и упомянута в нескольких источниках, например: Сергеева Л. Триумвират: Андрей Синявский — Абрам Терц — Мария Розанова // Звезда. 2017. № 8. С. 105–169.

786

Филиппов опубликовал его в качестве послесловия к книге: Аржак Н. Говорит Москва: Повести и рассказы. Вашингтон: Междунар. лит. содружество, 1966. С. 161–166.

787

Еремин Д. Перевертыши; Кедрина З. Наследники Смердякова. К февралю 1966 года «Международное литературное содружество» Филиппова выпустило повесть Терца «Любимов» и четыре книги Аржака: «Говорит Москва» (1962), «Руки. Человек из МИНАПа» (1963), «Искупление» (1964) и «Говорит Москва: Повести и рассказы» (1966). Еще одна книга Терца «Мысли врасплох» (1966) готовилась к печати во время процесса, как и сборник относящихся к суду документов и речей, в том числе «последних слов» Синявского и Даниэля; сборник вышел в том же году под названием «Синявский и Даниэль на скамье подсудимых» (1966).

788

Синявский А. Д. Диссидентство как личный опыт. С. 21.

789

Бродский И. Памяти Карла Проффера.

790

Вот почему, как пишет Эжени Маркезинис, «Терц — не порождение оттепели; этот персонаж уже созревал в уме Синявского, когда изменение политического климата открыло ему возможность выйти на сцену» (Маркезинис Э. Андрей Синявский: герой своего времени? / Пер. с англ. О. Поборцевой, А. Разина. СПб.: БиблиоРоссика, 2020. С. 38).

791

Терц продолжал публиковаться за рубежом, пока Синявский находился в заключении. Более того, в лагере Синявский продолжал писать под именем Терца. Он не отказался от своего псевдонима даже после эмиграции в Париж в 1973 году.

792

Matich O. Tamizdat. P. 33. В разговоре с Матич Синявский сравнил сочинения Терца с гоголевским «Носом», отделившимся от тела своего владельца и, по слухам, пытавшимся бежать за границу (Ibid.).

793

Фуко М. Надзирать и наказывать / Пер. с франц. В. Наумова. М.: Ad Marginem, 1999. С. 26. Только в конце XVIII века появился проект паноптикума Иеремии Бентама, послуживший прообразом современной тюрьмы как места надзора над узниками.

794

Nepomnyashchy C. Th. Abram Tertz. P. 64. «Пхенц», написанный всего через год после эссе «Что такое социалистический реализм», впервые опубликован лишь после суда над Синявским и Даниэлем — в журнале Encounter (April 1966. P. 3–13). По словам Марии Розановой, Синявский однажды прочел рассказ Сергею Хмельницкому, то есть раскрыл свое авторство, так что «Пхенца» нельзя было печатать как произведение Терца. Именно поэтому он не вошел в первую книгу Терца «Фантастические повести» (Париж: Instytut Literacki, 1961). Как выяснилось, Хмельницкий с конца 1940‑х годов был информатором МГБ, а затем КГБ. См. его написанную позже статью, где он рассказал о связях самого Синявского с советскими спецслужбами: Хмельницкий С. Из чрева китова // Двадцать два. 1986. № 48. С. 151–180, а также ответы Синявского и Пельтье: О «руке КГБ» и прочем // Континент. 1986. № 49. С. 337–342.

795

Tertz A. Fantastic Stories. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1987. P. 243.

796

«Эта игра с именем Пушкина, — отмечает Непомнящий, — распространяется и на „двойника“ рассказчика, горбуна Леопольда Сергеевича, не только носящего отчество Пушкина, но и описываемого соседками через аналогию с Пушкиным: „…Наш горбунчик рядом с этим просто вылитый Пушкин“» (Nepomnyashchy C. Th. Abram Tertz. P. 65).

797

Ср.: «Я выбрал дырявый водосток и подставил себя под струю. Она текла прямо за воротник — прохладная и вкусная, — и через какие-нибудь три минуты я был достаточно мокр. Но прохожие, спешащие мимо, сплошь в зонтиках и в микропористых подметках, искоса поглядывали на меня, заинтересованные этим поступком. Мне пришлось изменить позицию и прогуливаться по лужам. Мои ботинки хорошо промокали. Хотя бы снизу я имел удовольствие» (Терц А. Пхенц // Терц А. Собр. соч.: В 2 т. М.: СП «Старт», 1992. Т. 1. С. 238).

798

Там же. С. 247.

799

Там же. С. 235.

800

Там же.

801

Терц А. Пхенц. С. 237–238. Анастасия Кайатос предприняла попытку прочтения «Пхенца» сквозь оптику квир-теории: «Этот гинофобный фрагмент придает тексту отчетливо гомосексуальный оттенок. <…> Вещь, которая должна вызывать у мужчины, гражданина социалистического государства, желание во имя будущего социализма, не подчеркивает в глазах Андрея красоту женственности, а лишь пугает его: оно видит в ней только „мужское лицо, пожилое, небритое, с оскаленными зубами“, угрожающее ему кастрацией в качестве платы за буквальное проникновение в Веронику или символическое — в общество с его нормами». «Трудно не удивляться, — добавляет Кайатос, — (намеренной) странности описания женского репродуктивного органа как агрессивного „аппарата“, личной катапульты, выстреливающей готовых младенцев во имя социалистической Цели. В современном научном дискурсе этот „аппарат“ можно поместить в дискурс биовласти Фуко как дискурсивно-институциональный элемент гетеронормативного государства. Можно не выходить за рамки современного „Пхенцу“ контекста и связать эту формулировку с официальным определением, данным в 1953 году „Правдой“, где „советский государственный аппарат“ назван „могучим орудием“, объединяющим партию и советский народ в выполнении „священной обязанности“ и „исторической задачи“ „строить коммунистическое общество“» (Kayiatos A. Silence and Alterity in Russia after Stalin, 1955–1974. PhD thesis. University of California, Berkeley, 2012. P. 316–317: https://escholarship.org/content/qt1989594t/qt1989594t.pdf?t=odx9l7).

802

Александр Жолковский возводит несостоявшийся сексуальный контакт Пхенца с Вероникой к «Путешествиям Гулливера» Джонатана Свифта, от главного героя которого Пхенц унаследовал мизогинию и мизантропию. Ср.: «Должен признаться, что никогда в жизни не испытывал я такого отвращения, как при виде этой чудовищной груди, и нет предмета, с которым бы я мог сравнить ее, чтобы дать любопытному читателю слабое представление об ее величине, форме и цвете. Она образовывала выпуклость вышиною в шесть футов, а по окружности была не меньше шестнадцати футов. Сосок был величиной почти в пол моей головы; его поверхность, как и поверхность всей груди, до того была испещрена пятнами, прыщами и веснушками, что нельзя было себе представить более тошнотворное зрелище» (Свифт Дж. Путешествия Лемюэля Гулливера / Пер. под ред. А. А. Франковского. М.: Худож. лит., 1982. С. 113. Жолковский А. «Пхенц» на рандеву: ню, меню, дежавю // Новое литературное обозрение. 2011. № 3. С. 210–228). Элиот Боренштейн, со своей стороны, заметил, что «самая противная соседка» Пхенца, которая ломает ванну, чтобы его «убить», носит фамилию Кострицкая: «Поскольку по-русски „о“ без ударения произносится как „а“, ее фамилия буквально кричит „кастрация“» (Borenstein E. A Hothouse Flower in a Communal Apartment. February 7, 2019: https://www.eliotborenstein.net/soviet-self-hatred/a9szd5212pib5qvc6b9lvcf21ygkwo).

803

Проза Терца в целом, как пишет Маркезинис, — «не о героях и мерзавцах, диссидентах и любимцах власти, это не положительные или отрицательные характеристики персонажей» (Маркезинис Э. Андрей Синявский. С. 10). Впрочем, в повести Терца «Любимов» присутствуют Кочетов и Софронов, два советских литературных функционера, выведенные под их настоящими фамилиями (при этом Кочетова зовут не Всеволодом, а Виталием, а имя Софронова, Анатолий, оставлено без изменений).

804

Терц А. Пхенц. С. 249–250.

805

Там же. С. 250.

806

Гоголь Н. В. Шинель. С. 169.

807

Терц А. Пхенц. С. 250.

808

Там же.

809

Там же. С. 249.

810

«Рукописи не горят», — говорит булгаковский Воланд, прежде чем покинуть Москву, забрав с собой Мастера и Маргариту. В романе Булгакова огонь охватывает не только рукопись Мастера, но и сам город и его различные учреждения, в том числе Массолит.

811

Nepomnyashchy C. Th. Abram Tertz. P. 74–75.

812

Шаламов В. Колымские рассказы. С. 336.

813

Достоевский Ф. М. Записки из Мертвого дома // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 15 т. Л.: Наука, 1988. Т. 3. С. 210.

814

Терц А. Пхенц. С. 242. «Возможность квир-контакта, — подытоживает Кайатос, — полностью исключена: квир-пришелец вновь чувствует себя отчужденным, а в рассказе и в советском обществе восстанавливается репродуктивная гетеросексуальность как человеческая норма» (Kayiatos A. Silence and Alterity in Russia after Stalin. P. 319).

815

Терц А. Пхенц. С. 247.

816

Как пишет Светлана Бойм: «На первый взгляд, ностальгия — это тоска по определенному месту, но на самом деле это тоска по другим временам <…> Ностальгия — это далеко не всегда история о прошлом; она может быть ретроспективной, а также перспективной. Фантазии прошлого, обусловленные потребностями настоящего, оказывают непосредственное влияние на реалии будущего» (Бойм С. Будущее ностальгии / Пер. с англ. А. Стругача. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 18, 20).

817

О России после Сталина как стране «выживших», в том числе вернувшихся из лагерей, см.: Эткинд А. Кривое горе: Память о непогребенных / Авториз. пер. с англ. В. Макарова. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

818

Зиник З. Эмиграция. С. 16.

819

Там же. С. 51.

820

Borenstein E. Hothouse Flower.

821

Терц А. Пхенц // Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М.: Книга, 1989. С. 263–278.

Content

Яков Клоц
Тамиздат. Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны

Благодарности

Введение Тамиздат как литературная практика и политический институт

Что такое тамиздат?

Сокращение дистанции

Исторические прецеденты тамиздата

Тамиздат от оттепели до застоя

Глава 1 «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына дома и за границей

Под знаком Солженицына (1961–1962)

«Иван Денисович» и границы допустимого

«Иван Денисович» и социалистический реализм

Соцреализм на другом берегу: Запад читает Солженицына

Глава 2 Анна Ахматова и оттепель «Реквием» за границей

Предыстория: «Поэма без героя»

«Реквием» выходит из подполья

«Реквием» на Западе

Ахматова и русская эмиграция: эпиграф к «Реквиему»

Глава 3 «Софья Петровна» и «Спуск под воду» Лидии Чуковской Художественные свидетельства сталинского террора

«Софья Петровна»: попытки публикации на родине

«Софья Петровна» и (социалистический) реализм

«Софья Петровна» за границей

«Софью Петровну» читают на Западе

«Спуск под воду» и за границу

Глава 4 «Колымские рассказы» Варлама Шаламова ГУЛАГ в поисках жанра

«Колымские рассказы» в «Новом журнале» (1966–1976)

Мандельштамовский цикл Шаламова (отступление)

«Колымские рассказы» в «Новом журнале» (продолжение)

Письмо Шаламова в «Литературную газету» (1972)

Шаламов, Солженицын и конец романа

Первое книжное издание «Колымских рассказов» (1978)

Эпилог Тамиздат-проект Абрама Терца

Источники и литература

Примечания