Мы уходим в степи

Глава 1

В цеху привычно громыхали большие станки. Выкрашенные в тёмно-зелёный цвет узлы и корпуса, выделялись свежей краской и радовали взгляд. Я особенно любил свой родной цех после майского субботника: отдраенные от масла плитки; вымытые окна, сквозь которые светило яркое весеннее солнце; покрытые свежей, цинковой краской батареи отопления, опоясывающие, словно огромный удав весь цех. Все это, совместно с залетающим через открытые фрамуги теплым ветерком, радовало и окрыляло. Развешанные на тонкой, стальной проволоке, предупреждающие и запрещающие таблички, создавали особое ощущение порядка. Орднунга, как говаривал мой дед — участник Великой отечественной войны, дошедший до Берлина.

Душе хотелось петь. Вложив новую болванку в токарный станок ДИП 200, из тех что в народе называли «Догнать и перегнать», прислушался к урчащей коробке передач, затаив дыхание. Восемнадцать скоростей! Зверь, а не машина. Еще дед мой на нем работал. Может, даже за ним и стал стахановцем, заработав свой первый красный вымпел и почетную грамоту.

Я вздохнул поглубже. Чем я хуже деда? Сейчас, говорят и знак выпустили: «Победитель соцсоревнования» с гравировкой года в конце. Такой бы получить. Носил бы на лацкане пиджака. Сияло бы красное знамя в золоте на солнце. Варвару бы радовал: лучший из лучших у нее кавалер.

Очень мне хотелось получить такой знак, с конечными цифрами 1976. Непременно в этот год! Он знаменательный. Варвара обещала подумать, и на Новый Год, под бой курантов, сообщить о своем решении. И, судя по ее отношению ко мне, ответ будет положительным. А знак будет всегда напоминать об этой дате.

Счастливый, от мыслей о предстоящей семейной жизни, я было потянулся к красной кнопке, как чья то тяжелая рука легла мне на плечо. Я оглянулся. Петрович. Про таких говорят: «Человек без возраста». Наставник, обучающий молодежь токарному делу. Довольно крепкий мужик, гнущий на спор подковы, без особого надрыва. Поговаривали, что Петрович, в годы войны, приложил кулаком в лоб немецкому военнопленному офицеру, «за дело», так, что офицер упал замертво. За что Петровичу, конечно, досталось от командира. Чудом избежал он штрафного батальона.

— Мишка! Комсорг! Слышь! — голос у Петровича был сродни его природному телосложению. Говорил, словно в трубу дул. Я оглянулся, пытаясь плечом скинуть тяжелую руку. Бригадир в потертой кепке, в вечно распахнутом, синем халате, где из верхнего кармана торчал новенький штангенциркуль, мигал мне подслеповатыми глазами. Это у него еще с войны осталось, после контузии.

— Петрович? Чего?! — прокричал я, стараясь перекрыть шум цеха.

— Давай в профком! Вызывают! — Петрович начал тыкать в меня указательным пальцем. Под ребрами сразу заболело. Это он так нетерпение свое показывал, чтоб я уже побежал. Исполнительный был до мозга костей. И от других того же требовал.

Я посмотрел на свои верные часы «Восход», потом перевел взгляд на большой циферблат на стене цеха, и не сдаваясь, прокричал:

— Так еще пятнадцать минут до обеда! Я три болванки успею заточить!

— Стахановец, етить твою налево! — прокричал Петрович озлобляясь на мою несговорчивость — Это же профком! Понимать должон! Беги уже! Я за тебя четыре сделаю!

Я сразу сдался. Четыре — это хорошо. Это даже лучше, чем я планировал! Улучшения результата на лицо. План надо перевыполнить во чтобы не стало! Так не далеко и до Доски Почета. Я благодарно кивнул, но Петрович уже на меня не смотрел, напялил очки и занял мое место у станка.

Я пулей вылетел из цеха и стремительно побежал по коридору. Со стен призывно «кричали» стенды с новыми, агитационными плакатами. Хотелось посмотреть, что там, да и ребята из кружка местной самодеятельности обещали нарисовать новую стенгазету, посвященную прошедшему субботнику, со смешными карикатурами тунеядцев. Остановился лишь на минутку, но тут же поймал себя на мысли, что профком заставлять ждать нельзя. Буквально взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через три ступеньки. С каждым моим шагом шум цехов уменьшался. А, когда я остановился перед дверью, красиво оббитой черной клеенкой и с золотой рамкой с весомым словом, вселяющим каждому легкий трепет — «УПРАВЛЕНИЕ» — шум и вовсе стал неразличим.

Глядя на табличку, я почувствовал, как сразу взмок и нерешительно взялся за ручку тяжелой двери. Там, за ней, начинался заветный коридор с многочисленными кабинетами бухгалтерии, всеми возможными «КОМами» и прочими конторскими комнатками. Профком находился рядом с кабинетом главного инженера. А дальше я не заходил. Там, в самом конце коридора была еще одна дверь. Нет, я конечно мог, как комсорг, как стахановец производства, как представитель рабочего класса широко распахнуть эту дверь и войти в нее. Ведь приемные дни у директора были по средам и пятницам специально для такого приема. И секретарь непременно бы записала меня. Но я такого желания не испытывал. Да и не зачем было — все вопросы решались раньше, до заветной двери.

В профком я вошел, постучавшись несколько раз в полуоткрытую дверь. В кабинете было шума не меньше, чем у нас в цеху. В воздухе комнаты стоял запах недорогого табака. Трое человек — профкомовцы — их я знал, горячо спорили, стараясь перекричать друг друга. Двое незнакомых людей, сидевших на протертом, дерматиновом диване, внимательно их слушали. Не вмешиваясь в диспут, эти двое спокойно покуривали длинные, похожие на «Казбек», папиросы. Пепел от папирос стряхивали в изрядно наполненную окурками, большую, сделанную из массивного стекла, пепельницу. Изредка переглядывались друг с другом, всепонимающе кивая головами. Докурив, они тушили окурки и тут же запаливали новые папиросы. Работа в профкоме кипела и бурлила, не то что в цеху. Все были так увлечены спором, что никто из сидящих в комнате не отреагировал на мое появление.

Я вновь постучал в дверь и громко прокашлялся, разгоняя рукой сизое облачко табачного дыма:

— Здрасте. Вызывали?

Гомон сразу спал. Пять пар глаз внимательно уставились на меня. Я поймал на себе изучающий, колючий взгляд тех двух незнакомцев, что сидели на диване.

— Михаил! Григорьев! Заходи! Да, что ты в спецовке?! Снимай халат. Мог и бы догадаться, — затарахтел скороговоркой председатель профкома Розенберг — лысоватый, не в меру упитанный мужчина, с живыми глазами. Волосы на макушке его головы имели стойкую тенденцию к потере рядов. Но любимец бухгалтерии все же продолжал носить длинную прическу. Непременные модные, с толстой оправой «черепашьи» очки, дополняли его образ. Этакий повзрослевший и примеряющий на себя средний возраст, повеса. Он переводил быстрый взгляд то на меня, то на молчаливых товарищей. Зная характер нашего председателя профкома и то, как он нерешительно себя вел сейчас, можно было сделать вывод, что оба незнакомца расположились хозяевами в его кабинете.

— Да не успел. Торопился! — я уже снимал халат и вешал его на импровизированную вешалку, а проще на дощечку, утыканную гвоздями и приделанную специально к стене для таких внезапных визитеров, как я.

— Григорьев, — сказал хмурый мужчина, туша «Казбек» в пепельнице. Делал он это так беспощадно, ломая папиросу в труху, что мне стало не по себе. Я не услышал в голосе вопроса. Темный костюм в тонкую полоску, такого же цвета водолазка, подчеркивал его болезненную худобу. Нездоровая кожа с желтоватым оттенком, делала заостренное лицо еще больше неестественным и пугающим. Складывалось впечатление, что товарищ довольно редко находился на воздухе, а большее свое время проводил в каких –то подвалах или катакомбах. Мешки под красноватыми глазами свидетельствовали о тяжелой и изнурительной работе и хроническом недосыпе. Беспощадный взгляд пронзал меня насквозь. В нем читалась одновременно и насмешка и интерес. Не торопясь, мужчина вытащил из пачки новую папиросу. Его товарищ с готовностью поднес зажженную спичку, давая прикурить.

— Он самый, — сказал Розенберг, подскакивая на своем стуле и убедительно потряхивая ладонью в мою сторону. — Григорьев — комсорг, активист и передовик производства. Я считаю, что он достоин…

— Хватит, — резко оборвал его мрачный товарищ. — Только партия может считать, кто достоин! Это понятно?

— Так точно, товарищ май.! — Розенберг осекся, поняв, что сказал немного лишнего. Он постарался вытянуться, но у штатского человека — это выглядело комедийно. Незнакомец хмуро поморщился. Надменно глянул на председателя профкома и перевел тот же взгляд на меня.

— Без званий! Комсорг, говоришь? Сейчас поглядим, какой он комсорг! — и, глядя сквозь, обратился уже ко мне — Скажи-ка мне Григорьев, сколько делегатов присутствовало на двадцать пятом съезде КПСС?

— Четыре тысячи девятьсот девяносто девять!

— Угадал, — сказал товарищ, морщась, будто съел горький лимон — Но это было легко. А перечисли мне все объекты, которые были названы в честь двадцать пятого съезда!

Пол под ногами качнулся. Вот тут я мог поплыть конкретно. Что же я такого сделал, что товарищ из… даже не знаю с какой организации, но судя по поведению, стоящий рангом намного выше, чем наш Розенберг, решил меня завалить вопросами? Ну, ладно бы про основные тезисы спросил, про выдержки из доклада нашего любимого Ильича, но названия объектов?! Они же постоянно присваивались. И я мог что-то не знать. Вылечу с треском из комсоргов! Как в глаза ребятам буду смотреть? Эх, не проводить мне больше политинформации. Варвара то как расстроится. С завода придется увольняться. Не переживу стыд! Что ж, на БАМ поеду, начну все сначала.

— Ну? — товарищ растянул узкие губы в надменной ухмылке.

— Запорожскую ГРЭС, — начал я, закатывая глаза, пытаясь найти в себе лишние силы и дополнительно активировать мозг.

— Так!

— Новополоцкий ордена Трудового Красного Знамени нефтеперерабатывающий завод. Славянский завод строительных машин. — Каждое название давалось мне нелегко. Я даже вспотел от усилия. Незнакомец хлопал себя по коленке и подмигивал своему напарнику, приговаривая:

— Гляди- ка! И это знает.

На десятом пункте я сдался. Больше ничего вспомнить не мог. Уши начали краснеть. Я уставился в пол. В кабинете воцарилась тишина. Товарищ не выдержал, кашлянул и хрипло сказал:

— Дальше, товарищ комсорг. Осталось три пункта.

Я чуть сознание не потерял. Три пункта! Это провал.

— Я …- начал я очень тихо, — больше не знаю.

— Что ты там сказал?! — рявкнул незнакомец.

— Я больше не знаю, — голос мой предательски дрожал, выдавая волнение и даже какой-то страх перед ним.

Повисла такая тишина, что даже в оживленной всегда бухгалтерии за стеной, стал слышен ход настенных часов.

— Это очень плохо, товарищ комсорг Григорьев. Вы не упомянули улицу в городе Старый Оскол. В честь двадцать пятого съезда названа так же улица в селе Шелаево. И вы не назвали Смоленский завод радиодеталей! Товарищ, плохо не знать основы основ. За такое можно не только из должности вылететь, но и быть исключенным из рядов ВЛКСМ. У вас, товарищ Розенберг нет других кандидатур?!

Я понял, что моя участь решена. Вот так одним внезапным появлением этих двух, совершенно незнакомых людей на заводе. Хорошо, что под проверку попал я. Другие парни из моей бригады и семи пунктов не назвали бы, вот тогда и полетели бы объяснительные, а то и головы. Розенберг хороший мужик. Путевку мне зимой в Гагры организовал. Подвел его. Не специально. Прости товарищ председатель.

Я не смело посмотрел на председателя профкома, тот протирал свои дорогие очки белоснежным платком и всем своим видом показывал, что несколько не боится товарищей в штатском. Бесстрашный человек, я его еще больше зауважал. Розенберг водрузил очки на мясистый нос и как ни в чем не бывало сказал:

— Григорьев знал все ответы. Только он забыл. Растерялся. Молодой! Разволновался! Вот и забыл.

— Покрываете? — настороженно спросил товарищ майор.

— Что вы! Сам проверял! А какие наш комсорг политинформации проводит — заслушаешься, тексты газеты «Правды» читать не надо. Григорьев их наизусть рассказывает. Идет. Как говорится, в ногу с политикой партии.

— В ногу, говоришь?! — подняв голову и выпустив резко вверх струю табачного дыма, произнес незнакомец и, прищурившись вновь посмотрел на меня — Ну, тексты из газеты «Правда» читать все равно всем надо.

Добавил он, смотря сквозь меня, будто аппарат флюорографии на ежегодном медосмотре. В голосе его звучали откровенные назидательные нотки.

— Бесспорно! Но только Григорьев их еще и заучивает. Так что других кандидатов у нас нет. От рабочих в поездку должен ехать наш комсорг,. — отозвался скороговоркой председатель профкома.

— А остальные девятнадцать человек? — вопрос заданный товарищем в штатском на секунду завис в воздухе, будто паря в клубах табачного дыма, от которого становилось все тяжелее дышать.

— Профком поедет весь! — снова взорвались голоса в кабинете.

Розенберг откашлялся:

— Остальные девятнадцать человек представители управления.

— Правильно, — сказал «товарищ май», как назвал его наш председатель профкома. Весь облик этого гражданина выдавал в нем работника соответствующих органов. — Встреча будет на высшем уровне и вы будете представлять не только ваш завод, но и нашу страну. Отряд сопровождения вашей делегации я сформирую сам. Из самых проверенных людей своего отдела. И да, я лично собираюсь возглавить поездку.

— Бесспорно! — Розенберг поднял руки.

— Жду список для утверждения к завтрашнему утру –Сказал, будто топором рубанул «товарищ май». Здесь и к бабке не ходи, что за этим самым «май» скрывается слово майор. А вся эта делегация во главе майора, как пить дать, из тех, чья служба «на первый взгляд не видна». Дед мой, когда примет рюмку-другую на грудь, рассказывал об особом отделе, сформированном в годы войны и о том, что в каждой части был свой «особист», а попросту чекист, следящий за тем, чтобы моральный облик советского солдата был на должном уровне. Что ж, товарищ особист, выходит никуда вам не деться от нового имени. Буду звать вас про себя, конечно, товарищ Май.

Чекисты не сговариваясь поднялись, как один и не прощаясь покинули кабинет. На пороге майор обернулся и одарил меня напоследок ехидным взглядом. Как только дверь за ними закрылись, коленки у меня задрожали. По спине пробежала струйка пота.

Хорошо никто не видел. Профком увлеченно спорил:

— Бухгалтерию вычеркивайте. Хватит и трех представительниц! Там бы и одна справилась.

— Ехать без женщин?! Ты с ума сошел! — засуетился сразу старик Прокофьев. Признаться, такого я от него не ожидал. Был он всегда не заметен и тих. А тут, словно бес вселился в дедушку. Тряс седой бородой. Покраснел от натуги и негодования. — Там же водка — рекой! Как же потом без женщин?!

— Так ведь сознательные немки будут! Члены партии! Не подведут!

— Не о том, думаете, товарищи! — старался перекричать всех Розенберг.

— Куда ехать? Какая водка? И причем тут женщины? — растерянно спросил я тихо. Но меня услышали. Председатель обернулся, хмурясь:

— Ты что не слышал? Да об этом с утра все этажи говорят! В ГДР едем! Меняться опытом и получать новое оборудование. Цех будем создавать инновационный. Так, что Мишка, ты теперь меня на свадьбе своей три дня поить будешь! За то, что я для тебя сделал.

— В ГДР? — пробормотал я, столбенея. В голове ритмично стучал пульс.

Глава 2

— В ГДР? — переспросила мама, всплескивая руками. Она замерла по середине кухни. Из-под крышки белой, с оранжевыми цветочками кастрюли начал убегать вскипающий борщ. Яркие, свекольного цвета капли брызнули на белую эмаль плиты, тут же превращаясь в черные пятна. По оранжевому рисунку кастрюли протянулись бардовые линии. Огонь радостно вспыхнул желтоватым пламенем, запыхтел, но горелка не потухла. Папа недовольно повел носом. Запахло горелым. Мать находилась в прострации. Отец грозно кашлянул, зашелестел любимой газетой «Правда», встал с табурета и, потянувшись рукой, открыл форточку. Тут же по ушам ударил протяжный скрип старого дерева. Добрый дедушка Ленин посмотрел на меня с ордена на газете и показалось, что подмигнул, тут же отворачиваясь. Мол, не дрейфь Мишка, наше дело правое, мы победим и толи еще будет. Почем-то одобрение дедушки Ленина было особенно важно. В детстве я не верил в дед Мороза, но всегда ждал, что сейчас откроется входная дверь и войдет наш добрый вождь. В красном кафтане. Подмигнет мне, усаживая на коленку, и скажет:

— Ну, рассказывай, Миша! Чего там у тебя.

А рассказывать то и нечего было.

Теперь есть. Рассказал бы тебе, дедушка Ленин, что еду в Германскую Демократическую Республику. Как лучший из лучших! Вот комсоргом стал. Ячейку комсомольскую в пример другим ставят. И ребята в ней хорошие! Все как на подбор. Жаль мест в делегации больше нет. Непременно просил бы за двух-трех человек.

Мама опомнилась. Подхватила крышку за кольцо, в которое была вставлена пробка от вина «Анапа» и попыталась исправить положение. Вышло не так, как хотела. Как ни старалась аккуратно, все равно обожглась. Руку одернула, подула на ожог. Лицо ее раскраснелось от деловитости и усердия.

— Ага, — процедил я, подходя к обеденному столу и вытягивая руку в сторону порезанного черного хлеба. Уж очень захотелось аппетитной корочки, посыпанной крупной солью. Горбушка так и смотрела на меня. Рот наполнился слюной. Сглотнул, чуть не подавился. Папа, зашелестев газетой, хрипло кашлянул, глянул на меня поверх красных очков с толстыми линзами для близорукости, и ничего не сказал. И так все понятно стало. Отставил глупую затею. Взрослеть надо.

— В ГДР, — обреченно повторила мама, не оборачиваясь, сама себе. Прикрыла было рукой рот, от нахлынувшего волнения. Сдержалась. Забарабанила ножом по деревянной доске, нарезая мелко луковицу. Вытерла слезы. Протянула. — Далеко.

— И, что с того? — сказал дед. Был он одет в неснимаемую, давно полинявшую тельняшку, синие треники и тужурку, мехом наружу. «Веста» — говорил дед на немецкий манер, натягивая замусоленную тужурку. Лето, а дед мерз. — Бывал я в Берлине. На танке! Почитай весь его проехал, вдоль и поперек.

Дед замолчал на минуту, вспомнив, видимо, как бороздил улицы Берлина на своей «тридцатьчетверке»:

— Хороший город, — добавил он, будто опомнившись и многозначительно посмотрел на меня. — Люди там, правда, злые.

— Я не на танке, — поспешно сказал я. — Я на автобусе. Нам специальный автобус выделяют для целой делегации. И люди теперь другие!

— Немцы никогда не меняются, — покачал головой дед, думая о своем. И тут же, как в назидание, произнес — Возьми с собой три бутылки водки, пакет гречки, тушенку и пять буханок хлеба. Потом деда вспомнишь добрым словом.

— Да, сейчас! — взорвалась мама, поворачиваясь от плиты. — Молодежь спаивать?! Ишь чего удумали! — и она, по- доброму, конечно, замахнулась на деда кухонным полотенцем.

— Хватит, — оборвал ее отец, тоном не терпящем возражений. — Вари борщ. Не вмешивайся.

— А водка-то зачем? Да еще и три бутылки?! — неуверенно спросил я, думая, чем бы еще поживиться со стола. С вазочки на меня аппетитно смотрели вечные «Барбариски».

— Хек! Вот те на! Это же мировая валюта! — выдохнул дед чесночным запахом. — Темный ты человек, Мишка. Хоть и комсорг.

— Рубль — мировая валюта, — сказал глава семейства, как отрезал. — Но хлеб возьми. У них такого нет. Потом Родину вспомнишь.

Отец кашлянул и снова посмотрел на меня поверх газеты. Пробурчал:

— Садись. Рассказывай.

— Пап. Это от завода. По комсомольской путевке. За хорошую работу заслужил. Оборудование новое получать будем, немецкое, — скороговоркой начал я оправдываться. Не любил папа немцев. Крепко не любил.

— Немецкое хорошим не бывает. Все зло от них, — не применул высказаться отец и тут же сурово спросил. — А ты тут при чем?

— А я лучший! — воскликнул я, активно махая головой.

— Слушай! — сказал дед, оживляясь и наклоняясь ко мне. — Я фотоаппарат купил. Самый лучший! «Смена 8м». С обратной перемоткой. С таким объективом, что закачаешься. Тоже возьмешь.

— А «Смена» то мне зачем? — удивился я.

— Немок будешь фотографировать! — пояснил недогадливому внуку дед. — Потом пленку перемотаешь и фотоаппарат продашь. Купишь мне цепь для бензопилы!

— Папа! — оборвал уже деда его сын, то есть мой папа. — Чем тебе наши цепи не нравятся?!

— Так они постоянно тупятся и их не достать. А тут такая оказия: внучок в ГДР едет. Там цепей для бензопилы в каждом магазине навалом.

— Тогда купи две! — буркнул отец. — Одну дядю Егору на день рождение подарим. Он нам баню помогал строить. И никаких спекуляций! Первым посажу! Это же пятно на всю жизнь, потом не отмоешься. За рубли купишь. Там берут.

— Ладно, — протянул я, впадая в панику: цепи для бензопилы — это серьезно. Это кого хочешь в ступор поставит. Ходить по магазинам… Да, когда? Мы же там в две смены работать будем. Всей делегацией, принимая станки, налаживая их, и обучаясь. Дело очень ответственное! Но задание семьи надо выполнить. Они же потом меня съедят. А отец тоже хорош. То говорит, что у немцев все плохо, а то «купи две». А дед вон совсем какой-то понурый стал. Подмигивает мне многозначительно. Я плечами пожал, мол не пойму, что ты хочешь. Старый рукой махнул.

Не понравилось мне лицо деда. Глаза его задумчиво смотрели поверх плиты, а большой красный нос ритмично пошмыгивал.

— Котлету то с пюре будешь? Голодный? — спросила мама, поворачиваясь ко мне.

— Да, накладывай уже всем! — сказал отец, качая головой. — Твоего борща не дождешься.

— И по писярику! — оживился дедушка, возвращаясь в свое прежнее состояние. И уже обращаясь ко мне, настоятельно произнес — Слушай, внучок. Возьми много цепей. Вот прямо много. Сколько сможешь унести. Пожалуй, мотор сможем купить на лодку. Рыбалка летом у нас может получится знатная!

— Дед! — в один голос сказали мы. Начал папа:

— Ты, на что его толкаешь? Его ж посадят! — Дед отмахнулся, не внук же будет продавать цепи, а уж он точно сможет со всеми договориться.

— Какой писярик? — грозно спросила мама. — Вы втихаря уже приняли один!

— Так то для настроения было! — с лицом деревенского эскулапа возразил дед. — А теперь для аппетиту.

— Так лодка течет! — напомнил я деду, но тот в очередной раз отмахнулся. Детали его мало интересовали. Больше грандиозные планы. Трудновыполнимые для всех, кроме него.

На кухню на трехколесном велосипеде въехала младшая сестренка Таня. Коленки у нее уже были выше руля, так как училась во втором классе, но по квартире любила передвигаться на велике, сшибая все углы, добавляя все новых царапин и сколов на лакированную мебель. Так как сестренка являлась любимицей деда и отца, то Таньке можно было всё. Меня бы давно выпороли или на горох поставили.

— А мне пакет с ручками привези — залепетала Танька.

— Чего? — удивился я. — Что еще за пакет?

— Ох, и дремучий ты, Мишка, — назидательно сказала сестренка. — С ковбоем Мальборо. Чтоб, как у Тоськи из третьего «в» был. Она с ним на Новогоднюю елку приходила, так все мальчишки возле нее крутились. Каварелы, понимаешь! А я без пакета и замуж никогда не выйду!

— Не каварелы, а кавалеры! — с улыбкой заметила мама.

— С портфелем ходи! — отозвался отец, глядя поверх газеты. Смеясь добавил. — Замуж она собралась! Школу закончи, потом институт — человеком стань, а там уже и думай про «замуж».

— С авоськой ходи, — посоветовал дед. Ему казалось, что он плохо никогда не советовал. — Самая лучшая сумка.

— С пакетом хочу! — закапризничала Танька, отчаянно клацая металлическим звонком на руле. Мама схватилась за голову. — Понял, Мишка?

— Понял, — вздохнув, сказал я.

После обеда дед, улучшив момент, когда я собирал вещи в спортивную сумку, подкрался сзади и так, чтобы из родителей никто не видел, сунул мне в карман красноватую десятирублевую купюру. Опережая мой вопрос, заговорческим голосом произнес:

— Водку все же купи и еще две…нет, лучше четыре гвоздики.

Я в недоумении взглянул на деда.

— Ты там недалеко будешь от кладбища. Зайдешь.

С каждым словом деда мои глаза становились все шире. Водка, гвоздики, кладбище, все перемешалось в голове, не находя логической цепочки.

Дед положил мне на грудь свою тяжелую, пронизанную синими жилами ладонь:

— Друг мой, товарищ боевой на том кладбище похоронен. Помянешь и от меня поклон передашь.

Глядя на влажные глаза деда, я не стал возражать, но «десятку» деду вернул. Не хватало, чтобы он своей, и так не большой пенсией, разбрасывался на право, на лево.

Приобняв деда, похлопал его по плечу:

— Разберемся.

Глава 3

Шум вокзала не спутаешь ни с каким другим шумом. Людской гомон, выкрики носильщиков, свистки милиционеров и непременные гудки электровозов. Вся эта звуковая гамма звучит в голове монотонной мелодией все время, пока поезд не тронется. Стоя на подножке своего вагона, я осмотрелся. Вся делегация была в сборе, за исключением особистов. «Вот уж и вправду, на первый взгляд их служба не видна» — усмехнулся я. И как в доказательство, окно одного из купе опустилось и в него показалась головатого самого майора. «А вот и товарищ Май! Значит все в порядке» — пролетела мысль в голове. Голос в вокзальном громкоговорителе прокричал что-то невнятное. Из всего сказанного ясно различимо было лишь слово «Берлин». Поезд, дернулся и плавно покатился по рельсам.

— Пассажиры, займите свои места в купе! — пропела проводница.

Последние взмахи руками провожающим и пассажиры спешно распределились по вагону, согласно купленным билетам.

Дверь в купе, где сидели особисты была открыта. Проходя мимо нее, все, кто представлял нашу делегацию, старались без лишнего шума прошмыгнуть на свои места, чтобы поскорее оказаться в этом маленьком мирке под названием купе.

Поначалу все было тихо. Делегация осваивалась, стараясь произвести впечатление, в первую очередь на товарищей в штатском. Но это длилось не долго. Свобода от семейной жизни, хотя и временная, действовала на, казалось бы вполне приличных людей, на удивление негативно.

У заводских делегатов творилась настоящая вакханалия. Мне, как молодому комсомольцу было стыдно смотреть на подобные вещи, поэтому я частенько зависал коридоре, раздвинув белоснежные занавески и любуясь пейзажами. Сердобольные проводницы, Маша и Глаша, периодически угощали меня крепким чаем с лимоном и наперебой звали к себе, подмигивая. Под предлогом посидеть и рассказать про комсомольскую жизнь на заводе. Но я отчаянно стеснялся, потому что Маша и Глаша, походили на локомотивы от паровозов и возраст их приближался, по всей видимости к сорока.

— Тетя Глаша, возьмите стакан! — с благодарностью говорил я, робко стучась в купе проводниц. Дверь со стоном отъезжала в сторону. И тетя Глаша меняла строгое выражение лица на наидобрейшее. В ее взгляде было что-то распущенное.

— А, Мишенька, ты? Ну, какая я тебе тетя Глаша? Гларья Петровна тогда уж. Ты заходи, заходи. Не робей! Как тебе чаек? Понравился?

— Очень вкусный и крепкий, тетя Глаша. Спасибо вам большое, человеческое! Я пойду! Мне речь надо готовить — выступать буду перед немецкими товарищами.

— Ну, ты приходи, если захочешь еще чая. А, если надо будет пару фраз сказать на немецком, так я помогу с произношением.

Это предложение звучало очень заманчиво. Сказать в конце речи несколько важных слов для немецких товарищей, мне показалось важным и необычным. Школьные знания, изучения немецкого языка, могли не дать того произношения, которая могла подсказать опытная тетя Глаша. И стоя, у открытого окна, я уже подумывал, как вернуться к проводнице, как неожиданно дверь в купе чекистов открылась.

Я вздрогнул и вжал плечи. Было чего бояться. Во всем виновата водка деда Иосифа! Чекисты на второй день изъяли у меня три бутылки. Сразу с утра. Все, что было. Среди них была и та бутылка, что просил купить дед, чтобы помянуть его боевого товарища. Майор провел со мной разъяснительную беседу и пожалел меня за молодостью лет, пообещав не дать ходу дела. А так бы и спекуляция и нарушение пограничного контроля и аморальное поведение комсорга — полностью бы перечеркнуло мое будущее.

— Знаки подаешь? — выдохнул перегаром жесткие слова майор, кивая на открытое окно. Я даже не понял сначала, потом побелел и проблеял:

— Нет, товарищ майор! Мне такое даже в голову не пришло.

— Товарищ, — произнес чекист, морщась. — Закрой! По глазам бьет.

Майор указал рукой на открытую дверь своего купе:

— Заходи. И да, что ты все заладил «товарищ майор». Палычем меня зовут.

Майор госбезопасности — это не проводница тетя Глаша, такому не откажешь. На ватных ногах я прошел в душное, накуренное купе. Палыч растолкал на нижней полке крепко спящего молодого мужчину. Заставил подняться:

— Иди, Серега. Работай. Проверь все.

Заспанный мужчина, не глядя на меня, хмуро буркнул:

— Есть, — и вышел в коридор, широко позевывая.

— Рассказывай, Григорьев, — сказал Палыч, пододвигая к себе подстаканник с холодным чаем.

— Что именно, товарищ майор? — взбудоражился я.

— Палыч, — поправил меня суровый мужчина, морщась. — Ну, про тебя я всё знаю. И что спекулянт будущий и предатель Родины.

— Да я… — вскочил я, с одним желанием — оправдываться. Но Палыч остановил меня грозным рыком:

— Сидеть!

Я сел и губы мои затряслись. Ну, ладно спекулянт, но предатель Родины? Как с этим жить? Как деду, родителям в глаза смотреть?!

— Что, Мишка? Переживаешь? — голос чекиста смягчился. Палыч потянулся к пиджаку на вешалке, достал пачку «Беломора». Хотел раскурить. А потом в сердцах сломал папиросу. — Сам же орлам запретил. Какой пример подаю? Что думаешь, Мишка?

— Плохой, — протянул я.

— То-то и оно, что плохой, — майор вздохнул. Под столом забрякали пустые бутылки водки. Палыч покосился на меня, сказал. — Водку пришлось твою выпить. Чтобы скрыть улики. Не могли мы тебя подставить, комсорг Мишка. Никак не могли!

— Спасибо, товарищ майор.

— Помни, — снова выдохнул перегаром Палыч. — Родину любишь?

— Всем сердцем! — горячо воскликнул я, привставая.

— Молодец. А органы?

У меня перехватило дыхание. Неужто моя заветная мечта сбывается?

— И органы люблю, товарищ майор.

— Хотел бы работать?

— Это большая честь для меня, товарищ майор! Но после того, что я сделал…

Палыч застучал кулаком в верхнюю полку.

— Слышал, Дима? Для товарища Григорьева мы в большой чести.

— Для всех в чести, — сонно отозвался сотрудник сверху. — Дай поспать, Палыч. Не начинай с утра.

— Так вечер уже. Пора работать. Ладно, Мишка, справишься с заданием, подпишу рекомендации. Походишь годик вольнонаемным, а потом и младшего лейтенанта дадим. Если, заслужишь.

— А, что надо делать? — с жаром начал я.

— Как, что? — удивился Палыч. — Данные собирать.

— Какие?

— Да, вот. На вашу делегацию. С нее, пожалуй, и начнем. Печатать на машинке умеешь?

— Нет, — ответил я, поникнув головой. Работа в структуре была так близка и снова отодвинулась за горизонт.

— Тогда садись к столу и пиши. — Палыч уже достал лист бумаги и шариковую ручку.

— Что писать?

— Да всё. Все, что тут было, пока мы за тобой следы заметали, — сказал Палыч и покатал под ногой пустую бутылку. — Начни с товарища Розенберга. Не нравится он мне. Чувствую гнильцо какое-то исходит от товарища председателя профсоюза.

— Может, про кого другого? — предложил я, тяжело сглатывая. Розенберг был добр ко мне.

— И про другого тоже! Про всех. Потом напишешь. Начинай.

Глава 4

Первая неделя нашего пребывания в столице Германской Демократической Республики подходила к концу. Работа по наладке станков, как и говорили, шла в две смены. Приходилось помимо работы на станках, много читать технической литературы и ходить на лекции немецкого светилы, разработавшего эти станки. Суббота и воскресенье в ГДР как правило были выходными днями. «Вохэнэндэ» — как говорили сами немцы. Что означало в дословном переводе «конец недели». Наши германские коллеги, в основном такие же трудяги-пролетарии, с интересом смотрели на то, как мы постепенно осваиваем их станки. В контакт с немцами вступать было категорически запрещено. Если честно, то и особого желания не возникало. Язык мой был на уровне «Ви хайст ду» и еще пары слов, которые вошли в словарный запас моего деда. Он нахватался их на войне и с удовольствием применял в общении с такими же как он, стариками, проводившими свободное время за игрой в домино во дворе нашего дома.

Во время работы в цеху постоянно находился кто-то из представителей нашей и гэдээровской госбезопасности. Они также дежурили по сменам, следя за тем, чтобы у нас не возникало нежелательных контактов с германскими коллегами. Что интересно и наши и немецкие «особисты» были одеты практически одинаково. Даже прически у них были схожи.

Жили мы в общежитии, при заводе. Здание самого общежития находилось за пределами производства. Что имело свое преимущество. Если в цеху мы все, кто был непосредственно занят наладкой станков, были как на ладони. То выйдя за пределы производственной территории завода, недреманное око особистов уже не так зорко могло наблюдать за нами. Создавалось некое ощущение свободы и несколько наших товарищей охотно пользовались этим, уходя в «самоволку» по улицам столицы ГДР. Среди них непременным участником был и председатель профкома Розенберг. Несмотря на персональное задание, данное мне «товарищем Маем-Палычем», о сборе информации о том, кто, когда и где именно в отношении Розенберга я был всего лишь пассивным наблюдателем его отлучек. Сам же я старался покидать свою комнату и выходить из здания общежития только по необходимости. А точнее лишь на работу и на личные встречи с Палычем. Большого удовольствия от таких встреч я не испытывал, но желание работать в доблестных органах, заставляло поступаться некоторыми моими принципами.

Отчитавшись после дневной смены перед Палычем о том кто вчера устроил в общежитии небольшую вечеринку с обильными возлияниями и с участием женского общества, я намеревался незаметно покинуть свою комнату, чтобы наконец то исполнить просьбу родного деда. «Дал обещание — держи!» — учил он меня с малых лет. Да и как я мог подвести деда, фронтовика. Выполнить то, что он мне наказал, было сродни исполнению клятвы. Наскоро переодевшись, я спустился по лестнице в холл. Кроме вечно улыбающейся администраторши, стоявшей, как мумия за перегородкой, над которой красовалась табличка с надписью «INFORMATION», здесь никого не было. Было тихо, лишь у лифта послышался легкий стук, как будто кто-то сдвинул с места стул. Чтобы не привлекать внимание администраторши, я незаметно шмыгнул к запасному выходу и подергал за ручку двери. Та без особого усилия отворилась. Легкий ветерок коснулся моего лица. В шагах десяти от выхода начинались заросли какого то неизвестного мне кустарника. Они росли так густо, что практически полностью скрывали калитку в металлическом заборе. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что слежки нет, я быстрым шагом прошел к калитке и отворил ее. На улице было малолюдно. Несколько «Трабантов» проехало мимо, урча моторами. Дед, надеясь на свою память, а она, нужно отдать должное, его еще ни разу не подводила, набросал мне схему с названиями улиц, на перекрестке которых находилось то самое кладбище, где покоился прах его боевого товарища. Схема была составлена грамотно и со знанием дела. Но когда ты в чужой стране и знание языка оставляет желать лучшего, даже подробный план местности, плохой помощник. Пришлось выкручиваться самому. Несмотря на строгий запрет избегать любые контакты с местным населением, я все же решился попытать счастья. По дороге встретилось мне небольшое кафе со странным названием «Stadtbäckerei». Помня некоторые слова, я перевел это как городская пекарня и несмело вошел внутрь.

— Гутэн таг! — приветствовал меня средних лет мужчина в белом, пекарском костюме — Вас кан ихь фюр зи тун?

То, что он выдал, повергло меня в ступор. Если с гутэн тагом проблем не было и я на ломаном немецком в ответ тоже сказал ему «Гутэн таг», то смысл дальнейшей, сказанной им фразы был для меня далек, как Северный полюс. Мне не оставалось ничего кроме как кивнуть в ответ с совершенно глупой улыбкой на лице. Мужчина моментально сообразил, что перед ним не немец и попытался показать мне жестами, что готов помочь, но не знает с чем именно. С горем пополам я смог прочитать названия улиц и показать дедов рисунок пекарю, показывая жестами, что мне нужно именно туда.

— А, я! — произнес немец — Вайс их эндлихь во ист дас.

Я не разобрал его слов, но по его эмоциям понял, что он знает где находится кладбище.

Немец махнул мне рукой, предлагая выйти на улицу. Я проследовал за ним. На улице по прежнему было немноголюдно. Мне показалось, что какой-то человек быстро юркнул за большое дерево, росшее у самой дороги, в метрах пятидесяти. Может показалось? Это сейчас было не важно. Важнее понять, как мне добраться до кладбища.

— Дер вег финден зи айнфах — произнес немец, указывая рукой на соседнюю улицу — Ир зольт нур герадэ геен. Ин цвай хундерт метер эрайхэн зи дас циль.

Из всего, что он сказал я понял лишь «герадэ», «цвай хундерт» и «циль». Методом научного тыка, как говорил мой отец, я сложил все единую цепочку. Выходило, что если я пойду прямо, то через метров двести будет цель, которую я ищу.

— Данкэ! — радостно ответил я немцу и припустил быстрым шагом по улице. Идя по ней меня не отпускало неприятное чувство того, что за мой кто-то следит. Чтобы проверить свою догадку, я время от времени оборачивался. Но улица была пуста, если не считать одинокого мужчину с тростью в руках, мерно расхаживающего по уличной брусчатке. Успокоившись, я пошел дальше. Ряд невысоких, двухэтажных домиков закончился и передо мной внезапно открылся вид на небольшую церковь и кладбище перед ней. Что удивило, так это то, что церковь своей архитектурой напоминала православную. Почти такая же была и в нашем городе. Мама ходила туда раз в год, на Пасху. «Так надо» — говорила она, пряча в сумочку платок, чтобы ни отец ни дед не видели.

Отличало эту церковь лишь то, что на ней не было привычных куполов. Вместо них здание покрывала крыша пирамидальной формы, на которой, отливая в солнечных лучах, красовался православный крест. Кладбище в отличие от наших, не было огорожено никаким забором. Увлеченный созерцанием, непривычного для взгляда советского человека пейзажа, я не заметил, как позади меня постукивая тростью о брусчатку прошел тот самый мужчина, которого я заметил минут десять назад.

Тишина, царившая на территории кладбища, невероятным образом успокаивала и, казалось, уносила меня в совершенно иной мир. Совершенно иное ощущение испытывал я сейчас. Какое-то умиротворение в душе. Негромкое пение неизвестных мне птиц — черненьких с желтоватыми клювами — завораживало. Я поймал себя на мысли, что нужно торопиться. Ведь я обязан был вернуться в общежитие до темноты, а мне еще предстояли поиски могилы дедова однополчанина. Спасло то, что кладбище было небольшим. Но поиски могилы заняли у меня приличное время. Я проходил от могилы к могиле, вчитываясь в имена и фамилии, написанные, конечно же на немецком. Некоторые надписи были сделаны каким-то причудливым шрифтом. Лишь даты рождения и смерти читались без проблем. 17, 18 века. Мама дорогая! Как же эти могилы сохранились?! Здесь лежат не просто люди. Это все судьбы, переплетенные с давно минувшим временем и растворившиеся в веках. Солнце перевалило далеко за зенит и клонилось к закату, когда я набрел на небольшой обелиск. Привлекло то, что это был единственный могильный камень, надписи на котором были сделаны на русском языке. Пятиконечная звезда была вделана в центр надписи. Слева и справа от нее шли фамилии, перед некоторыми стояли сокращения «ряд.», «серж.», «кап.». Пробежавшись глазами по надписям, я наконец нашел нужную фамилию «ряд. Сергеев П». Сердце почему-то забилось сильнее, как будто я встретил могилу своего родственника. «Ну теперь, дед, можешь быть спокоен, помянул я твоего однополчанина» — произнес я мысленно. И тут горячая волна ударила мне в голову. Я вспомнил, что не купил, как обещал, цветы. Но тут же стал себя успокаивать, ссылаясь опять же на недостаточное знание и языка и этого города. Где я мог, собственно, найти хоть какой-то маленький цветочный магазин? Не рвать же эти цветы с клумбы? Где-то рядом, совсем близко, хрустнула ветка. Я машинально посмотрел в ту сторону. Тень человека скрылась за большим могильным памятником.

Кровь ударила мне в виски. Мысли натянулись как струна. Голова гудела, готовая вот-вот разорваться от напряжения. Кто это? Зачем? Вопросы, которые я задавал сам себе, сыпались без остановки, оставаясь без ответов. И действительно, откуда я мог знать, кто следит за мной. И судя по всему слежка эта ведется уже давно. На мгновение силуэт человека мне показался знакомым. Где я мог его видеть? Может кто-то из тех особистов, что сопровождали нашу делегацию? Или это местные гэбисты из «штази»? В любом случае нужно быстрее убираться отсюда. Не видя под ногами ничего, я быстрым шагом пошел к выходу. Сзади послышались такие же быстрые шаги. Чем быстрее шел я, тем торопливее слышались шаги позади. Страх овладел мной. Так и до паники не далеко. А вдруг убьют? Что тогда? Скорее в общежитие, там хотя бы наши! Я споткнулся и чуть было не растянулся на одной из могильных плит. Мелькнула мысль укрыться в церкви. Если конечно она открыта. Не оборачиваясь, я почти бегом направился к зданию церкви. Дернул со всей силы дверь. На удивление она оказалась открытой. Я пулей залетел в здание, и плотно прикрыл за собой дверь. Прислонив к ней ухо, я прислушался. Как будто из-за толстого дерева, из которого была сделана дверь, можно было что-то услышать. Оглядевшись, я увидел в центре церкви то ли флаги, то ли какие-то полотна. Чтобы обезопасить себя, я метнулся к ним. Они давали хоть какую-то возможность укрыться. Пульс стучал в висках. Легкие готовы были вырваться наружу. Стараясь не двигаться, я спрятался за один из больших флагов. По крайней мере мне показалось сначала, что это флаг. Присмотревшись, я увидел, что на полотне, прикрепленном к толстому деревянному шесту, помимо рисунка с изображением женщины с желтым кругом над головой, начертаны какие-то фамилии. «Как и на могильном камне» — мелькнула мысль. Но в отличие от холодного гранита, на полотне не было пятиконечных звезд. Под фамилиями, русскими, но не современными, что ли, похожими больше на фамилии каких ни будь белогвардейцев, было начертано «Вечная память и покой в станицах небесных». Как это? Станицы небесные. Какой там покой? Мои мысли прервал скрип открывающейся двери. Чьи-то шаги, сопровождающиеся стуком трости, гулко раздались в тишине церкви. «Так-так-так» — раздался голос. Он был, вроде мне знаком. Но волнение, охватившее меня, смешанное со страхом, отключало логическое мышление. Я машинально взялся за древко флага с именами. Внезапно пространство взорвалось, осветив помещение церкви ярким голубовато-красным светом. Свет закружился, поднимаясь к потолку и тут же снова резко опустился вниз, закручиваясь в спираль. Конец ее коснулся меня. В голове, казалось, начала закручиваться подобная спираль, и я стал терять сознание. В глазах вспыхнули огни, похожие на звезды, причем пятиконечные, замелькали смазанные сюжеты, фамилии. И тут же в ушах отчетливо раздалась пулеметная очередь. Свет внезапно потух, выключая мое сознание.

Глава 5

Едкий дым раздирал горло, глаза слезились.

Я выдохнул горечь, но стало еще хуже. Закашлялся. Пытаясь продышаться. Что случилось? Ничего не видно. Перед глазами клубы черного дыма. Сидеть слишком жестко. Движения скованы. Глаза видят сплошные трещины. Похоже, на лицо одеты большие токарные очки. Значит, угробил новый экспериментальный станок. Что же делать? Паника сразу охватила все тело: посадят или сразу к стенке!

Неужели пожар в цеху? Почему я ничего не слышу? Где вой сирены или крики камрадов? Клубы черного дыма застилали весь обзор, мешая сосредоточиться, и выцепить картину целиком, понять масштабность катастрофы.

Может, я цех взорвал? Сразу от этой мысли стало дурно и голова закружилась. Что же теперь будет? Комсорг из СССР взорвал немецкий цех. Меня же сразу расстреляют, даже оправдаться не дадут.

Это, что же получается?! Меня в любом случае расстреляют?! Да я даже не понимаю, что наделал!

Внезапно прорезался звук. Проник в череп. Нарастающий свист раздирал барабанные перепонки. Откуда-то появился рев сильного мотора. Протяжный. Прощальный. Такой же, как в кино, когда показывают падающий самолет. Что за чертовщина?! Откуда он? Явно станок так не умеет реветь. Рука тянется к лицу. И я вижу, как руки защищены огромными перчатками–крагами. Нереально большие пальцы скользят по лицу и сдирают большие очки. Порыв ветра сразу выбивает слезы и смещает на миг клубы дыма вправо. Я вижу стремительно приближающуюся землю. Непонятные круглые циферблаты на передней панели. Стрелки бешено крутятся, не останавливаясь ни на одном делении. И еще дальше, впереди меня, в углублении сидит пилот. В вычурной позе, с запрокинутой на правый бок головой. Я сразу понимаю, кто передо мной и, что этот человек мертв.На голове летчика гладкий коричневый кожаный шлем, на глазах такие же токарные очки, как у меня. А во лбу у него, огромная дыра, из которой сочится кровавое месиво.

— Мама, — бормочу я, и хватаюсь за края открытой кабины самолета. Кручу головой, сзади на турели пулемет с пустой обоймой. Вид оружия приводит меня в ужас. — Да, почему! — кричу я. Опуская голову вниз и вижу, как вслед падающему самолету, похожий больше на «Кукурузник», скачет конный отряд.

Десяток всадников будто срослись с конями. Их причудливые тени скользят по выезженной солнцем степи. От нереальности картины, я снова обрушиваюсь всем телом в жесткое кресло. Земля стремительно приближается. Аэроплан касается колесами почвы и вновь подпрыгивает. Я снова цепко хватаюсь за края кабины.

Колеса очередной раз касаются земли и аэроплан начинает катится, постепенно замедляясь. К крылу подскакивает всадник. Вид его совершенно дикий. Вижу заросшее чуть ли не по брови лицо, безумно вращающееся глаза, почти белую линялую рубаху, похожую на гимнастерку. Крест на крест ремни: из-за плеча карабин, на боку шашка.

— Прыгай, ваш бродь! Прыгай, рванет сейчас! — Я вздрагиваю от громкого голоса. Силы разом покидают мое тело. Ведь секунду назад хотел сам прыгать! А сейчас, всё так, как будто в кино попал: вокруг совершенно нереальная картина.

— Прости, Господи, — кричит всадник, подскакивает на коне чуть не вплотную. Сует в меня кинжалом. Я инстинктивно отшатываюсь, но острый клинок режет не меня, а ремни, которыми я крепко пристегнут к креслу. Цепкие руки выхватывают меня из кабины и бросают назад, на землю. Я не успеваю опомниться, меня уже подхватывают подмышки и тащат прочь от аэроплана. Не спускаю глаз со всадника, который меня вытащил. Он продолжает крутится возле кабин и достает второго мертвого пилота. Теперь разворачивается и быстро скачет на меня.

— Давай быстрее, — кричит бородатый кому-то и земля под ногами стремительно двигается, так что мне только и остается, как поджать ноги. Крепкие руки тащат меня вперед. Я успеваю оглянуться. Аэроплан охвачен пламенем. Оно гудит, под порывами ветра. Черные клубы дыма устремляются ввысь, к пробивающемуся сквозь копоть солнечному диску. Вдруг происходит что-то необъяснимое: раздается, пронзающий воздух звук, больше похожий на свист огромного милицейского свистка, затем тишина на короткое мгновение и тут же воздух трескается от взрыва. Аэроплан буквально разрывает на части. Горящие куски его корпуса разлетаются в стороны. На нас несется, охваченное пламенем колесо. Тащившие меня два солдата, едва успевают оттянуть меня в сторону. Колесо, шипя плавящейся резиной, пролетает мимо нас.

Я обессиленно опускаю голову на грудь, не в состоянии больше выдерживать и отключаюсь.

— На-ка хлебни, сердечный!

Я открываю глаза и вижу перед собой протянутую алюминиевую фляжку. Пальцы с грязными ногтями кажется вот-вот раздавят сосуд. Вокруг меня ноги людей и коней. Последние недовольно фыркают. Запах лошадиного пота, вперемежку с грязным воздухом бьет в ноздри. Я взял флягу и благодарно кивнул. Водица мне точно не помешает. Первый же большой глоток привел в чувства и прояснил голову. Это был спирт! Горячительная жидкость обожгла горло! Я закашлялся, выплевывая назад адский напиток, вместе с накопившейся от гари сажей. Всадник похлопал меня по спине, отбирая флягу, и приговаривая:

— Хорошо, хорошо, — кажется он добродушно посмеивался. — Сейчас отойдешь.

— Отставить панибратство! — раздался рядом грозный окрик. Всадники подтянулись, обрывая смешки.

— Документы летчика и второго убитого. Так же сумка с пакетом. Ох и ядрёные там печати, ваше бродь! — отрапортовал вытащивший меня из горящего самолета бородач.

— Похвально! Отличился урядник Казимиров! Второй раз за день! — офицер, судя по погонам с одной полосой и двумя звездочками, лихо спрыгнул с конями и принялся рассматривать документы, изредка поглядывая на меня. Я, конечно, смотрел на него. Что-то не вязалось с привычным образом, вроде бы лейтенант, но погоны немного не такие, как у знакомого мне милиционера. С шашкой на боку, револьвер в потертой кобуре, фуражка лихо заломлена и кокарда какая-то непонятная, без привычного обозначения. На гимнастерке непривычные шевроны.

Лейтенант придвинулся ко мне, явно подобрев. Отдал честь и неожиданно звонким мальчишеским голосом сказал:

— Подпоручик Аверин, честь имею. Жаль, прапорщик Григорьев, вашего первого номера — поручика Баженова. Но хоть не мучился: пуля точно между глаз прилетела, сразу в рай отправился. Здорово атаку красных прервали! Как пошли волной, думали — это и есть наш последний бой. А ту, вы, со своим пулеметом! Отменно стреляете, господин прапорщик! Непременно буду ходатайствовать перед своим начальством, чтоб вас наградили! Господин Григорьев! Что с вами?!

Голова пошла кругом. Что, блин, происходит? Какой подпоручик? Какой прапорщик? И если красные там, то значит я среди белых?! Как такое вообще возможно? Я же комсомолец до мозга костей. У меня же ячейка! Политинформации по вторникам! Какие белые?! Мне стало плохо. Мозг отказывался обрабатывать всю информацию. Может, это немцы переодетые — фильм снимают и меня, как члена делегации… Да, быть такого не может! Да я бы помнил! Да я бы и не согласился бы никогда за белых играть. Позор –то какой! Сон! Точно — сон.

Все казалось мне ужасным сном. Голова закружилась и предметы поплыли перед глазами. Я провалился в темноту.

— Да он контуженный, ваш бродь! — отозвался лихой и отчаянный урядник Казимиров.

— Что же с нами война делает, — устало произнес Аверин. — В лазарет его! Оклемается в штаб повезем. Разведчики, видимо, к нам с донесением спешили!

Глава 6

Неясные, размазанные по затуманенному сознанию, звуки, проникали вглубь меня, и будто растворялись во мне, выдавливая реальность.

Что это? Громыхание механизмов токарного станка? Но почему так далеко? Неужто я все еще в административном отделе? Пора бы уже и на работу вернуться. В цех. Не любят у нас тех, кто прохладно к работе относится. Да еще мне и, по всей вероятности, доска почета светит. А это уже. Стоп, глаза то мои закрыты. Неужели я уснул?! Посреди рабочего дня?! Позор! Тунеядец! Хлебнул кефира, и прикорнул на обеденном часе? Дед засмеет! Скорее в цех, пока никто не увидел!

Я попытался открыть глаза. Получилось с трудом. Было ощущение, что веки склеились меж собой, и отодрать их друг от друга можно было лишь с помощью растворителя. Нос сразу уловил едкий запах. Закашлялся и стал приходить в себя. Сквозь прищур глаз просачивался яркий, белый свет.

Так и знал — обед, в столовке заснул! Раскемарило! Варварка виновата — видать опять всю ночь думал о ее пышных формах.

Хотя нет. Что это?

Нечеткий, будто размытый водой и словно окутанный белым туманом силуэт сидел совсем рядом со мной. Почему я лежу? Жестко? Нет. Матрас мягкий и пахнет он него, как в деревни на сеновале — пряно травами. И кто это или что это рядом со мной? Руками я потянулся к лицу, попытался протереть пальцами глаза. Зрение стало более отчетливым. Позади силуэта яркое свечение проникало сквозь белеющий квадрат. Окно? Прожектор? Мелькнула в голове мысль. Сознание постепенно прояснялось. Но где я? И что это за странное свечение? Свет, совершенно необъяснимым образом падал на сидящую передо мной фигуру так, что казалось, и сама фигура светится. Человек это или нечто иное? И тут сознание обожгло. Уж очень обстановка похожа на то, о чем в детстве говорила мне мама. После очередного ее тайного похода в церковь, я спросил ее о том, что такое Рай. В ответ услышал о, наполненном белым свечением месте, где живут Ангелы и души тех, кто умер. Сопоставляя слова мамы и то, что я видел сейчас, по телу у меня пробежал холодок. Я умер? Я в Раю? И значит передо мной сидит Ангел?! От этой навязчивой мысли пересохло в горле. Ничего себе — судьба комсомольца. Попасть в Рай для коммунистов! Хотя… Может Ленина увижу? Проведет меня Ангел к Ленину. «Вот», — скажет. — «Мишка явился, хоть и молодой, но пора ему, и буду я держать ответ, зачеты всякие!» Наш вождь точно здесь. В этом я не сомневался. Сейчас длинный стол увижу с красной скатертью, привычные транспаранты, лица строгих товарищей, шеренги графинов с водой, и стану держать ответ. А я готов! У меня и речь заготовлена из привычного набора фраз. Из самых главных и важных! Из тех, что пригодятся в любой ситуации жизни. Вот и пригодились тезисы КПСС. Я попытался сглотнуть, но ничего не получилось. Сухой, надрывный кашель вырвался из горла.

Стоп!

Разве мертвые могут кашлять?

— Неужто оклемался, родимый! Ну, слава Богу! — раздалось надо мной. Голос был женский и настолько приятный, что казалось это и не голос вовсе, а журчание ручейка, от тающего по весне льда. И не Варварин во все. Та покуривала тайком, может и мне назло, так как не нравилось очень. Отсюда хрипела иногда и подкашливала.

Силуэт оказался вполне живым, еще и говорящим. Я вновь потер глаза. Передо мной сидела девушка лет восемнадцати, с красивым лицом. Такие лица можно было видеть лишь в музее, на картинах художников конца девятнадцатого века. Утончённая барышня. Собачки не хватает и вазы с фруктами. Ее улыбка, небесного цвета глаза, излучали столько тепла, что я невольно залюбовался и глупо улыбнулся. Удивительно, но я не нашел ничего подходящего в ответ, лишь пробормотал невнятно:

— Ангелы могут говорить?

Мой голос, вероятно прозвучал довольно серьезно и убедительно, девушка смущенно отвела взгляд в сторону, прикрыв губы рукой:

— Скажете тоже, — произнесла она, щеки ее покрылись легким румянцем. — Какой же я Ангел?

— По мне так самый, что ни наесть настоящий, — продолжил я начатый комплимент, совершенно не понимая и не веря в то, что я был способен на это. Откуда изящность в словах появилась?

— Оставьте, господин прапорщик, — залепетала девушка, все еще смущаясь и явно теряясь под напором моего нахальства. — Вы только очнулись, силы вам нужны.

Я глотнул ком и спросил, не сдержавшись осипшим голосом, больше, чтоб свою догадку подтвердить — пора бы уже карты вскрывать:

— К Ленину проведете? — По-моему мнению: если умер, то именно такой Ангел и должен был проводить меня к вождю. А мне то уж есть что ему сказать: как славно мы живем в будущем, как всё у нас получается и коммунизм во всем мире побеждает. Мы, за смену, всегда план по изготовлению болванок переполняем! И так, у всех. Во всех отраслях народного хозяйства.

Девушка на миг отшатнулась, прикрывая рот изящными пальчиками. Потом медленно приблизилась и прошептала:

— Да, если бы я могла… Такой бы точно не промазал. И разом все проблемы решил. И всё бы опять на место вернулось. И стало бы, как раньше. Да вы –герой, господин прапорщик, раз мысли у вас такие геройские.

Что она заладила с этим «господином прапорщиком»? За кого меня принимает? Чуть не поправил: тогда уж товарищ прапорщик. Хотя я по военному билету ефрейтор. Это и заставило промолчать.

Я снова хрипло закашлялся, мало понимая, что красавица говорит. Взгляд мой за блуждал по белому потолку. Какая-то картина и реальная, и нереальная одновременно. И вроде, о том же самом говорим, понимая друг друга, но, как на разных языках. Спросить, что ли про немцев? Про камрадов или делегацию? Или не время? Пугливая какая-то.

Лицо барышни стало серьезнее. Лишь теперь я разглядел, что девушка была одета во все белое. Белый, длинный халат, белый головной убор, похожий на платок, с топорщащими в стороны концами, скрывающий ее волосы полностью. На нем красной толстой ниткой, был вышит ровный крест. Не похожа она была на обычных медсестер с нашего стационара. Кроме одежды было в ней что-то такое, чего не встретишь у советских женщин. Может, актриса? Хорошо в роль вжилась? Или.

«Неужто сестра милосердия?» — промелькнуло в моей голове. — «Какой правдоподобный образ!» Я еще плохо соображал от пережитого недавно. В голове проплывали смутные картины прошлого, которое для меня было самым, что ни наесть настоящим и картины этого настоящего, что по сути было историческим прошлым, минувшим, как минимум, несколько десятилетий назад. Вдруг, словно молния пронзила мое сознание. Церковь, хоругви и свет. Яркий, ослепляющий. А дальше все как на карусели. Аэроплан, взрыв, черный дым, падение, всадники, один из которых спас меня. Припомнились старинные фотографии: видел в музее, эпохи Первой мировой. Да и при царе такие же медсестры были. Но, как такое возможно?! Если я попал в кино, то почему оно такое реальное?! Как выбраться из этой киностудии? Мне на завод надо. Товарищи ждут!

Вероятно, я чрезмерно углубился в свои мысли, незаметно для самого себя закрыв глаза, тем самым заставив вновь волноваться сестру милосердия, так как тут же прозвучали взволнованные нотки ее приятного голоска.

— Господин прапорщик, очнитесь. Не покидайте меня.

— Что? — спросил я, недоумевая и тут же опомнился. — А, простите, сестричка, задумался.

— Вы нас так больше не пугайте, — серьезно заметила девушка. — И так были достаточно в забытьи. Доктор вон, Петр Илларионович, все интересовался, пришли ли вы в сознание. Распорядился непременно ему доложить, как очнетесь.

Я смотрел на это нежное, прекрасное создание и совершенно не вникал в суть того, что она говорила. Внезапно стало легко и спокойно. Я принял ситуацию, решив подыграть всем. Кино, так кино. Нам, комсомольцам, и не такие задачи по плечу! В голове прояснилось, будто я находился сейчас в музее искусств перед шедевром известного художника. Я смотрел на сестру милосердия не отрываясь. Она же, ловя мой взгляд, в смущении отводила глаза и все говорила, говорила.

— Как зовут вас, сударыня, — вырвалось у меня само по себе, чем я еще больше смутил девушку. Ее миловидное личико вновь покрылось розовым румянцем.

— Вы совсем не слушаете что я вам говорю, — пожурила она меня. — Ну вас. Вот доложу о вас Петру Илларионовичу. А он у нас строгий. Заставит рыбий жир пить три раза в день!

— Так как вас зовут, милое создание, — вновь повторил я свой вопрос, и чтобы боле не смущать свою собеседницу, добавил. — Обещаю впредь слушаться вас и исполнять все, что скажете.

— Ох, так уж и все? — засмеялась девушка. — Скажете тоже. Что? И на аэроплане прокатите? И из пулемета дадите пострелять?!

— Зачем вам стрелять? — пролепетал я. — Тем более из пулемета. Такие девушки, как вы, не для этого рождены.

— Мне надо, — серьезно сказала сестричка. — Мне очень надо. Мне надо отомстить!

Я снова зашелся в кашле. Наверное, от волнения. Подивился такой перемене в светлом образе. Ох, и играет хорошо. С чувством! Веришь каждому слову. Настоящий профессионал. Надо не оплошать. И никого не подвести. На миг показалось, что передо мной валькирия сидит и гневно кулаки сжимает.

Впрочем, девушка быстро вышла из образа.

И, поправив на голове косынку произнесла, опять же довольно серьезным тоном:

— Зоя. Простое имя. Ничего примечательного.

— Зоя. — повторил я будто эхо. — Жизнь значит. Красивое имя. Старинное. Редкое. Теперь, так и не называют никого… Каждая вторая, то Лена, то Наташа.

— Да как же не называют?! — изумилась сестра милосердия.

— Ну-с, — дверь палаты, в которой мне довелось оказаться, распахнулась и в нее вошел человек в докторском халате. По всей видимости это и был тот самый, строгий начальник госпиталя, Петр Илларионович о котором говорила Зоя. Пах он забытым с детства лекарством. Хороший артист! Знакомый до боли, только под гримом не узнал. Сейчас и ему подыграю. Где же камеры прячут? Вот прогресс в ГДР на месте не стоит. Все по натуральному и. как в жизни: свет естественный, реплики соответствующие эпохи, образы, запахи. Зачем меня только палить в аэроплане надо было? Я понимаю, что я обычный советский парень с завода, но это вам право не дает меня взрывать. Надо потом заявить протест. — Как вы, голубчик?

— Да, собственно, — попытался ответить я, начиная импровизацию, но не успел ничего сказать, как Зоя защебетала в ответ:

— Петр Илларионович, раненный господин прапорщик пришел в себя с четверть часа назад. Чувствует себя удовлетворительно. Все это время оставался в сознании. Речь ровная, память ясная.

— Так-с, так-с, — разминая пальцы рук, произнес доктор. — Стало быть речь ровная, говорите? Вероятно, это и является причиной того, что вы не соизволили, голубушка, доложить мне сразу же, как господин прапорщик пришел в себя?

— Простите, Петр Илларионович, я…- оправдывалась Зоя.

— Впредь будьте внимательны, сударыня, и относитесь к моим наказам более ответственно.

— Господин доктор, — я попытался вступиться за Зою, но тут же был прерван твердым голосом доктора.

— Господин прапорщик, смею вам заметить, как старший по чину, что вы сейчас всего лишь пациент госпиталя и скорейшее ваше выздоровление напрямую зависит от динамики протекания контузии, которой вы подверглись, выполняя задание. По этой причине мне и необходимо знать, когда вы пришли в себя, и как именно протекал сей процесс.

Доктор на секунду замолчал и продолжил:

— Простите, забыл представиться. Надворный советник медицинской службы Боткин Петр Илларионович.

Я с удивлением уставился на полковника. В голове туго крутились шестеренки, припоминая что-то из петровского табеля о рангах: коллежские советники, надворные советники - пойми их - три звезды, полковник же. Доктор, заметив соответствующую мимику на моем лице, истолковал по-своему, заметил коротко, словно отрезал:

— Однофамилец.

Я кивнул головой. Пускай так. Могли бы, что и получше придумать. Достовернее, что ли. Я бы посоветовал.

— Так что, господин прапорщик, — спросил доктор. — Готовы к осмотру?

— Да я вроде…

— Вроде, — передразнил "полковник". — Позвольте мне решать вроде или нет.

И, обращаясь к Зое, добавил:

— А вы, голубушка, принесите- ка мне градусник.

Медсестра послушно вышла из палаты. Доктор же с усердием стал меня осматривать. Зачем-то сдавливал голову, будто арбуз, выстукивал пальцами то по груди, то по животу, подставлял к моим легким деревянную трубку, как на картинке из книжки о «Докторе Айболите». Заставлял дышать и задерживать дыхание. Наконец ощупал мне весь живот и под конец, не без удовольствия, сгибал и разгибал мне суставы на руках и ногах.

По всей видимости, осмотром он был доволен, потому как не дождавшись Зои, ушедшей за градусником, сказал:

— Что ж, голубчик, не вижу оснований вас боле держать у нас. Вы совершенно здоровы. Получите соответствующие документы в канцелярии и можете отбыть в свой полк. Вас там уже заждались.

Доктор направился было к выходу из палаты и уже у самой двери обернулся:

— Да, здесь вас бородач один дожидается. Судя по форме — казак. Я ему несколько раз отворот-поворот, мол нельзя, без сознания еще господин прапорщик. А он все не унимается. Ждать, говорит, буду, пока в себя не придет.

— А можно его пустить? — несмело спросил я.

— Ну-с, если он еще дожидается, то непременно распоряжусь, чтобы пропустили.

— Благодарю вас, господин надворный советник, — выдохнул я.

Доктор закрыл дверь за собой, но не прошло и пяти минут, как в палату ко мне ввалился громадного роста детина, с бородой, закрывавшей лицо чуть ли не по глаза. Это был тот самый всадник, что спас меня.

— Здорово живешь, ваш благродь! — радостно пробасил он, топая по деревянному полу своими сапогами. Настил жалобно скрипел. — Оклемался? Яблочко хоч? Ешь, не упирайся! Для здоровья полезное! — И казак осторожно положил большое красное яблоко на поверхность белой тумбочки.

— Спасибо, — только и вымолвил я, обескураженный появлением этого казака. Сколько же силы хранило это могучее от природы тело?! Вот бы такого за станок. Это же стахановец готовый! Точил бы болванки без остановки! В артистах оно и понятно легче, но надо быть там, где сложнее и труднее.

— А ты крепкий, ваш благродь! — гремел казак, поправляя шашку в золотых ножнах. У меня даже глаза расширились. Вот это ему инвентарь доверили. — Тебя прибабахнуло не слабо. Думал не выкарабкаешься так быстро. А ты вона. Ничего. Малость зеньками хлопаешь, но вид бравый — строевой!

— Да я как-то так, — не зная, как себя правильно вести со своим спасителем, пробормотал я.

— Да ладно те, чай не чужой -то! Свой! — произнес казак и посерьезнев лицом, добавил — Конверт, что ты, ваш благродь, вез, я в штаб прямехонько передал. В конверте том, говорят, приказ важный был. А мне велено тебе передать, чтобы незамедлительно в штаб явился, как только на ноги встанешь.

— Так я уже, — бодро ответил я. — Да и доктор сказал, что могу выписываться.

— Вот и ладно, господин прапорщик, — довольно сказал казак. — Стало быть не зря я пришел. Вы, ваш благродь сразу в штаб явитесь, чтобы оказии не вышло.

— Не переживай…- я осекся, не зная, как по имени звать моего спасителя. Он же, поняв мое замешательство, сказал с улыбкой:

— Харлампий я. Урядник.

— Не переживай, Харлампий, — поправился я — Сегодня же прямиком в штаб. Как документы получу, так сразу и заявлюсь. — И тут я не удержался и подмигнул ему. Заговорщицки шепча:

— Как кино называется?

— Кино? — удивленно переспросил бородач. — Какое такое кино? Вы про хронику, ваш бродь, что давеча показывали? Не пойму, что –то.

— Забудь, Харлампий, — махнул рукой я, откидываясь на мягкий тюфяк.

— Ну, тады с Богом вам, ваш благродь, — подскочил казак, и оправив фуражку вышел из палаты.

Но я расслышал громкий шепот:

— Ох, и знатно горемыку приложило.

Глава 7

Дождавшись, когда мой спаситель выйдет из палаты, я вскочил с кровати и подошел к окну. Катая в руках красное яблоко, осмотрелся. Внюхался в сладкий аромат, не решаясь попробовать. Окно выходило во двор госпиталя. Сразу подивился размаху и постановке сцены. Мне хорошо была видна небольшая открытая площадка, кстати снова без камер и без дополнительного освещения. На ней сидели, стояли и лежали люди в военной форме. Судя по всему, это была сортировочная. Меж раненых и больных солдат сновали одетые в, такие же как был на Зое, халаты сестры милосердия и прикрепляли к форме солдат красные, желтые и зеленые карточки. Чуть вдалеке виднелось одноэтажное кирпичное здание, под крышей которого было прикреплено трехцветное знамя. Его красно-бело-синие полосы трепыхались под дуновением ветра. Скорее всего это и был штаб. И туда мне следовало явиться незамедлительно.

— Что же вы нарушаете режим, господин прапорщик, — все тот же полный неподдельной тревоги голос, похожий на ручеек, вторгся в мои мысли. — Вам же прописан строгий постельный режим!

Я обернулся. В дверях стояла Зоя с градусником в руках. Она больше походила на подростка. Ее молодое, красивое лицо выражало неподдельное недоумение.

Господи. Товарищи! Кам –рады!!! Держите меня! Ну, какое же это кино?! Кого я обманываю?! Нельзя так сыграть. Нельзя такой масштаб сцен держать в постоянном накале. Я искоса посмотрел в окно, и вздохнул удрученно: ничего не поменялось, белогвардейцы не вышли из своих эпизодических ролей, продолжая заниматься своими делами. От бессилия, от того, что начинаю принимать ситуацию, застонал.

— Господин прапорщик, немедленно в постель! Вам становится хуже! — вскрикнула Зоя.

— Мне хорошо, сестричка, — простонал я. — Мне очень хорошо.

— Правда? — изумилась она.

Я улыбнулся сквозь слезы, настолько искренне, насколько мог, и выпалил скороговоркой:

— Зоя, больше нет необходимости в моем лечении. Доктор признал меня совершенно здоровым и выписал. Мне нужно срочно явиться в штаб. Вы не подскажете, как мне пройти в гардероб?

— Как выписал? Куда? — взволнованно спросила девушка и тут же спохватилась. Щеки ее порозовели. — Простите, это все так неожиданно.

— Петр Илларионович осмотрел меня и выписал, — медленно повторил я. — Теперь снова в строй. Бить… красных. — Я чуть не подавился словами. Такими они были не легкими. Никогда в жизни не думал, что могу сказать такое в слух.

— Так быстро? — спросила Зоя и всплеснула руками. На лице ее пробежала гамма чувств. Я почувствовал, как она мне завидует и, как тоже хочет бить красных. Но почему?! Градусник в руках девушки треснул, и она вскрикнула, роняя осколки, и пряча окровавленную руку за спину.

— Простите, Зоя, — разделяя внутреннее состояние, стоящей передо мной, сестры милосердия, продолжил я. — Я бы и сам рад остаться, но служба.

— Я понимаю. Я рада за вас, честное слово.

Я говорил, сам не слыша себя. Открывал рот, шевелил губами, произнося слова. Кто за меня говорит? Какая служба? Какой штаб? Я еще понимаю — тайна пакета, может в нем, ответы на все вопросы. Но служба??? Я же красный. Я же Ленина люблю. Как это все воспринимать?! Куда мне деваться теперь?! В какую дверь можно выйти, чтобы всё вернулось и стало на свои места.

До моего сознания не доходила вся картина той реальности, в которую я попал. Я отказывался в нее верить! Все это мне казалось каким-то сном. Бредом! Будто сплю я в общежитии гэдээровского завода. Зайдет сейчас товарищ Май и крикнет бодрым голосом:

— А ну-ка, Михаил, подъем! Коммунизм проспишь!

И тут же новая волна мыслей накатывает с еще большей силой. Нет, не зайдет, не крикнет. Попал ты, Мишка, как кур в ощип. Крикнуть на тебя может сейчас только вышестоящий по чину офицер. А ты сам не комсорг, а прапорщик Григорьев, который был послан в штаб полка с секретным пакетом и чуть было не погиб в том аэроплане. Так что, Михаил батькович, успокойтесь и примите свою судьбу такой, какой она на данный момент есть. А дальше? Дальше будем посмотреть.

— Значит, вам пора? — как-то пространно спросила Зоя, тупя глаза и тщательно рассматривая пол. — И вас могут куда-то отправить? Далеко? — последнее слово девушка прошептала.

— Если честно, то я сам этого не знаю — ответил я, как можно бодрее — Пребываю в догадках.

— Берегите себя. Не пропадайте! Обещали на аэроплане покатать.

— Да, конечно. Я … постараюсь. Поберечься. И непременно покатаю вас на аэроплане при первой возможности.

Сказал это вслух, а про себя отметил, что не спроста девушка задает вопросы. Неужто я ей приглянулся? Вот тебе и раз. Тоже мне нашла геройского прапорщика. Это не мой образ! В голове полная сумятица и бардак. Не до аэропланов мне и не до любви. Выбираться надо.

Чтобы отвлечься от лишних, на данный момент, мыслей, я спросил Зою о том, как найти мне гардеробную.

— Ничего сложного в этом нет, — в голосе девушки слышались нотки обиды. Она плохо скрывала свое волнение: на шеи выступило красное пятнышко. — Пройдете по коридору до лестницы и спуститесь вниз. Там и найдете, что вам нужно.

— Благодарю вас сердечно, — склонив в полупоклоне голову, поблагодарил я сестру милосердия, и направился бодрым шагом к двери палаты. Но что-то заставило меня оглянуться на самом пороге. Зоя смотрела мне в след, но встретившись со мной взглядом, смущенно отвернулась, принявшись снимать постельное белье с кровати, на которой я лежал. Было видно, что она пребывает в состоянии эмоционального возбуждения, и внутренней борьбы с самой собой. «Ладно», — решил про себя. — «Может, встретимся еще».

— Жизнь — штука не предсказуемая, — в полголоса произнес я и, неожиданно для самого себя, добавил. — Все в руках … — Хотел сказать партии, но решил, что уместнее будет сказать. — Господа.

Зоя оставила в покое постельное белье и выпрямилась. Но я уже не стал ждать, когда она повернется. Время и так прошло достаточно. Мне необходимо было явиться в штаб. К тому же, если даже брать во внимание, что Зоя мне понравилась, о каких отношения можно говорить, если я сам не знаю, что со мной будет через час, к примеру. Ведь я, выходя из общежития на поиски могилы друга деда, и подумать не мог, что окажусь не только в совершенно другом месте, но и перенесусь во времени на несколько десятилетий назад. Если, конечно, я не сбрендил, и не получил травму от сорвавшейся с токарного станка болванки. В любом случае не утешительные мысли: принять действительность было невыносимо тяжело.

Я вышел, прикрыв за собой дверь, оставив Зою совершенно одну. «Будем посмотреть», — произнес я одну из любимых фраз своего деда.

— Аккуратнее, — раздался громкий окрик. По коридору два дюжих санитара катили тележку на которой лежал раненый. Судя по залитой кровью одежде, ранение у солдата было тяжелым.

— Тащите прямиком в оперблок! — раздался знакомый, зычный голос начальника госпиталя, осматривавшего меня с четверть часа назад.

— А вы, голубчик, что прохлаждаетесь? — я даже сразу и не понял, что Петр Илларионович обращался ко мне.

— Что, простите, господин полковник?! — только и смог переспросить я не смело.

— Я вас выписал минут двадцать тому назад. Так по какой причине вы еще не получили свое обмундирование и документы? Видите, как у нас здесь — с этими словами доктор показал на удаляющихся с тележкой санитаров. — Сейчас же получайте все необходимое, и чтобы я вас боле не видел. По крайней мере в качестве пациента.

— Есть, — четко выкрикнул я, приставляя правую ногу к левой. Хотел было отдать честь, да вспомнил, что голова не покрыта.

Петр Илларионович махнул рукой, давая понять, что не до уставов сейчас:

— Идите с Богом, господин прапорщик.

Я быстрым шагом дошел до лестницы и спустился в полуподвальное помещение, где располагалась гардеробная. Получив свою форму, на удивление, чистую и отглаженную, я моментом влез в нее и поблагодарив седовласого дядьку с погонами без нашивок, который любезно выдал мне мою форму и необходимые документы, вышел из здания госпиталя. В сопроводительных документах значилось что я, прапорщик такой -то, находился на излечении в военном госпитале Н-ской части с такого- то по такое, дата, подпись.

«15 мая1918 года» — будто отпечаталось у меня в глазах.

«Значит, всё-таки не кино, наивный. Вот это меня занесло», — в голове пронеслось будто порыв ветра. Сомнения в нереальности исчезли окончательно. — «Это же разгар гражданской войны! Да уж, това…точнее господин прапорщик, не сладко вам придется, к тому же с таким комсомольским прошлым. Хотя в данной ситуации вполне логичнее было сказать, не прошлым, а будущим. Но для тех, на чьей стороне я оказался, временной промежуток вряд ли будет иметь значение, чего не скажешь о моей принадлежности к коммунистическому союзу молодежи, а кратко к комсомолу. Одна только мысль о том, что будет со мной, если вся правда раскроется. Не дай Бог!» — Пальцы неуверенно сложились вместе, и рука сама потянулась ко лбу. Даже креститься толком не могу. Я еще раз внимательно просмотрел документ о выписке и остановил взгляд на дате, как будто от того, что, если я дольше буду смотреть на эти цифры, они поменяются на другие. Не поменяются, господин прапорщик. Влип ты по полной.

«Человек всегда оказывается на том месте и в нужный час, где ему суждено появиться» — вспомнились мне слова деда моего. Да! Знать бы еще почему не оказался красным, а стал белым. За, что мне такое? Еще маленьким помню его наставления. А ведь прав дед то. Видимо не зря меня забросило сюда. Значит так нужно. И даже на душе как-то легко и свежо от того, что я не комсорг Мишка, которого, не смотря на должность комсорга, шпыняли по чем зря на право и налево от председателя профсоюза до того же товарища Мая, а полноценный офицер Русской Императорской Армии. Вон, как солдаты и санитары тянутся. Хочешь, не хочешь, а начнешь уважать погоны. Эх, жаль нет рядом этого гэбэшного майора. Потолковали бы мы с тобой, товарищ Май, по -другому.

— Судьба. Значит, судьба, — подбодрил я себя и, зашагал в сторону здания штаба, свыкаясь с новой мыслью.

Глава 8

Бодрой походкой я вышел из здания госпиталя. Не без удовольствия вдохнул напоенный теплым солнечным светом, воздух. Летний день перевалил на свою вторую половину. Не задерживая внимания на суетящиеся вокруг человеческие фигуры, одетые в униформу различного образца, соответствующую каждому роду войск, я прямиком направился в сторону штаба. Надо перестать удивляться. И замирать, рассматривая пуговицы и непонятные кресты. Больше естественности, чтобы не вызывать подозрений. И так, чувствую, будет не легко.

До штаба было примерно метров пятьсот. Домик укрыт среди толстых берез. И скорее напоминает усадьбу мелкого помещика.

То и дело попадающиеся навстречу солдаты, отдавали мне честь. Тянулись в струнку. На что я также отвечал, ловким движением прикладывая руку к козырьку своей фуражки. Мне даже начинало это нравиться. Чувство значимости, ощущение того, что ты хоть и прапорщик, но и не последний человек в этой многоцветной толпе военных, добавляло мне уверенности. И чувство радости, что ли. В детстве всегда мечтал быть военным. Офицером. И сейчас я себя чувствовал офицером как-никогда. И признаться, новая роль меня радовала. Форма сидела, как литая. Второй кожей. И я не чувствовал никакого дискомфорта. Да! Мне определенно нравилось быть прапорщиком Григорьевым. Конечно, на убийства членов по партии я не способен. И вряд ли смогу, когда-нибудь. Но кто меня заставляет? Может, я здесь для того, чтобы наоборот кровопролитие закончилось? Может, я должен спасать и не давать проливаться красной и белой крови. И в этом мое предназначение.

От новой мысли, дыхание перехватило. Узнай моя заводская ячейка во что я вляпался, вот бы парни мной гордились. Это вам не политинформация про Конго, где все без изменений. Да, что там ячейка. Ленин бы мной гордился. А может — это он и заслал меня сюда. Наш Вождь был не прост и многое, что видел наперед. Кто знает, что там строили в прошлом. Какие тайны ушли с той эпохой.

Хотя мысли путались и не давали покоя. Но это уже были новые отголоски. Принятие мира и… себя. Я с каждой минутой становился другим. Меня прямо распирало от своей значимости. Раз надо для дела стать избранным, то я готов! Раз надо забыть будущее, то и я на это готов. Прощай Варвара! Дед! Мы увидимся с тобой! Папа, мама — ладно, разберемся. Партия! Я не подведу! Товарищ Ленин положись на меня.

Я чувствовал, что в этот момент сверну горы.

Внутренне я вживался в новую роль, врастал в шкуру прапорщика РИА Григорьева и комсорг Мишка, словно туман, постепенно растворялся во мне. Затаился и притих. Видели бы меня сейчас мои родные и знакомые. Как я браво козыряю в форме белогвардейца. Особенно отец, с его несгибаемой, доходящей порой до фанатизма, веры в светлое коммунистическое будущее. Слепая преданность делу партии, Ленина и всего того, что связано с этими понятиями. Дед, ладно. Тот бы покряхтел по-стариковски, поворчал и сказал бы свою любимую поговорку, которую часто произносил на ломаном немецком языке, означающую в переводе — каждому свое. Мама? Думаю, что поняла бы и приняла как есть. Ну а товарищи по цеху, комсомольцы, коммунисты. О них и думать не хотелось. Те бы, разумеется, на партсобрание вызвали и если не приговорили бы к высшей мере, то непременно осудили и пришли к консенсусу.

Но какое мне дело до их мнения? Если я избранный, может, самим Лениным. Если будущее теперь, так туманно, и может измениться, если я вмешаюсь в события этих дней. Вы мне еще все скажите спасибо!

— Здорово живешь, ваше бродь! — громкий окрик, откуда-то сзади, вырвал меня из моих сугубо личных размышлений. Я машинально обернулся. В шагах двадцати стоял тот самый казак, спасший меня из горящего самолета. Он в вразвалочку приближался ко мне.

— А, Харлампий! — радостно ответил я. Я действительно был рад видеть этого здоровяка. Его, покрытое густой, черной бородой лицо, расплылось в улыбке. На плечах у казака лежала, туша какого -то небольшого животного.

— Запомнили, господин прапорщик?! — усмехнулся казак.

— Так как не запомнить- то?

— Имя у меня трудно произносимое, — отшутился бородач. — Не все сразу запоминают и произнести могут. Как только не кличут.

— Имя как имя, — ответил я и с интересом посмотрел на его плечи. Казак понял мой немой вопрос и похлопав широкой ладонью по ляжке животного, произнес:

— Вот барашком разжился у местных калмыков. Шурпа знатная получится. А если казаки мои пшеном разживутся, то и кулеша наварим.

Слова о еде вызвали внутри меня соответствующие звуки. Желудок был пуст и урчал, будто двигатель того аэроплана, на котором я чуть было не погиб. Казак, услышав стенания моего пустого желудка, усмехнулся:

— Приходи, ваше бродь на шурпу. Как управишься с делами, сразу приходи. Шурпа знатная у меня выходит. А ежели с пшеном выгорит, то и кулеша от пуза наешься.

— Да я, собственно, — начал я, было неуверенно, смущенный приглашением казака. Увидел два креста на гимнастерки, не удержался. — За что награды? — Так со мной всегда было: стоило только увидеть у ветерана на груди ордена и медали сразу начинались вопросы. Сейчас почему-то устыдился.

Но здоровяку понравилось. Однако он небрежно отмахнулся.

— Отказ не принимается, — уверенно заметил мой спаситель. — Вы мне теперь, ваше бродь, вроде кунака. Родственника. Стало быть милости просим к нашему очагу. И про кресты расскажу.

— Добро, — собравшись мыслями, ответил я. — А как найти -то?

— Тююю, — протянул Харлампий. — Спросишь где казаки стоят, тебе каждый укажет. А уж наши то знают за меня.

Я кивнул в ответ.

— Ну вот и ладно, — сказал бородач и зашагал дальше, поправив обмякшую тушу барана на своих широким плечах.

Я посмотрел вслед этому великану с восхищением. И сразу вспомнились слова Михаила Юрьевича Лермонтова: «Да, были люди в наше время!» Товарищ Май и в подметки не годился этому уряднику. Природная сила, несгибаемый характер и в тоже время безграничная простота, слились воедино в этом казаке. Я знал про казаков! Точно знал! Но этот бородач не сильно походил на свирепого зверя, про которых я читал в книжках и видел карикатуры. Чувствовал я в нем другого человека: беспощадный к своим врагам в бою, в моменты передышки он преображался, становясь совершенно иным. Добрым и отзывчивым. Сын вольного Дона, впитавшего еще с молоком матери дух свободы, в крови которого бурлила горячая смесь его тюркско-славянских предков, сейчас не был похож на грозного воина, наводившего ужас в атаке на отряды красноармейцев. Сейчас это был обычный мужчина, раздобывший для своих сослуживцев барана и спешащего приготовить сытный ужин.

— Как такое возможно, — прошептал я.

— Ну как вы, господин прапорщик? — передо мной выросла фигура подпоручика Аверина.

Я отдал честь в ответ.

— Благодарю вас, господин подпоручик. Вашими молитвами и стараниями наших эскулапов, спешу снова встать в строй.

— Похвально, господин прапорщик. Кстати, как вас по имени-отчеству?

— Михаил Степанович, — отозвался я.

— Так мы с вами тезки, выходит, — улыбнулся подпоручик и добавил. — Михаил Иванович, к вашим услугам.

— Значит будем знакомы?

— Не только знакомы, Михаил Степанович, но и, если не ошибаюсь, вас командировали ко мне в подразделение.

— Стало быть служить будем вместе? — спросил я, протягивая руку подпоручику.

— Стало быть так, — Аверин пожал мою руку. Чувствовалась сила и крепость его кисти. — Но вам все еще подробно, уверен, расскажут в штабе. Вы туда направляетесь?

— Так точно, господин подпоручик, — отрапортовал я.

— Вот и славно, Михаил Степанович. Не смею вас задерживать. Надеюсь увидимся еще сегодня.

— Меня к ужину пригласили, — заметил я.

— Можно узнать кто? — поинтересовался Аверин.

— Урядник ваш, что меня из аэроплана вытащил.

— А, Харлампий?! — радостно заметил подпоручик. — Добрый казак. Грозился сегодня кулешом накормить с шурпой. Так значит у него и увидимся с вами. Будет возможность узнать друг друга получше.

С этими словами Аверин подмигнул мне и, отдав честь, отчеканил:

— Честь имею!

— Честь имею, — также четко произнес я в ответ, приставив руку к фуражке.

Позади послышался приближающийся стук копыт. Я машинально повернулся. Мимо меня быстрым шагом, почти рысью, прошел конный отряд. Всадники шли как на параде. Один в один. Их командир, с погонами на которых виднелось по одному просвету без звезд, довольно серьезно глянул на меня. Я спохватился и, ловко приставив ногу, щелкнул каблуком сапог. Рука сама потянулась к козырьку фуражки. Офицер слегка кивнул мне в ответ и также приставил руку к фуражке. Я стоял как вкопанный, осознавая лишь то, что этот самый офицер, видимо был по чину намного старше меня. В голове роились мысли будто пчелы в улье. Как-то мне доводилось видеть цветной рисунок в одной из книг. На рисунке были изображены погоны чинов русской императорской армии. Один просвет без звезд, пытался я вспомнить и по спине пробежал легкий холодок. Так это же капитан! Теперь понятен мен его недовольный взгляд. Между чином прапорщика и капитаном была целая пропасть, целая серия военных операций и стычек в которых нужно было не только умело руководить своими подчиненными, но и постараться и самому не потерять головы.

— Нужно научиться различать офицерские чины сразу, — промелькнуло в голове. — Чтобы не попасть в просак и, не дай Бог, не попасть на гауптвахту.

Отряд всадников удалялся, оставляя после себя клубы пыли. Я откашлялся. Отряхнул, осевшую на форму, пыль и двинулся дальше. Здание штаба было в двух шагах.

— Разрешите? — спросил я, открыв дверь. Видимо это была приемная. Дежурный офицер, с такими же погонами капитана, с кем-то говорил по телефону. Он махнул мне рукой, указывая на слегка приоткрытую деревянную дверь. До моего слуха доносились короткие фразы, будто приказ:

«Да. Так точно! Все понял! Передам незамедлительно!» Капитан положил трубку и привстал с места, вопросительно посмотрев на меня.

— Прапорщик Григорьев, — уточнил я. — Мне наказано прибыть в штаб.

Видимо мой доклад был не совсем привычным для слуха капитана. Он слегка скривился и поправил:

— Приказано явиться, господин прапорщик. Слово наказ у нас не применимо. Из гимназистов, что ли? Привыкайте!

— Виноват, — поспешил поправиться я. — После ранения. Контуженный!

Капитан недоверчиво взглянул на меня и, указывая повторно рукой на приоткрытую дверь, произнес:

— Надеюсь, что вы в полном здравии. Господин полковник вас примет. Прошу.

С этими словами капитан открыл дверь шире и пропуская меня вперед, громко отрапортовал:

— Господин полковник, прапорщик Григорьев.

— Прапорщик Григорьев по вашему приказанию прибыл, — эхом повторил я, вытягиваясь в струнку. Передо мной стоял высокого роста военный в чине полковника. В момент, когда я входил, он, склонившись над столом, делал отметки на лежащей там же карте. Ее угол свешивался со стола, открывая моему взгляду несколько замысловатых знаков на пересечениях линий, обозначавших, видимо военные укрепления.

Полковник, не отрываясь от стола, медленно повернул голову в мою сторону и смерил меня взглядом. Молча указал рукой пройти. Я, насколько у меня это получилось, подошел ближе, чеканя шаг.

— Оставьте, прапорщик, — остановил меня полковник. — Вы не на параде.

Я смог разглядеть его лицо. На вид полковнику было примерно лет пятьдесят-пятьдесят пять. Относительно молодой, но почти все волосы на голове были седыми. Благородное, породистое, как бы сказал товарищ Май, лицо было искажено кривым шрамом, шедшим от правого виска, через щеку к уголку рта. Полковник пристально смотрел на меня, будто пытался разглядеть меня изнутри. Было слегка не по себе от такого пронизывающего взгляда, но я старался не показывать виду.

— У вас еще что-то? — спросил полковник, обращаясь ко все еще стоящему в дверях капитану.

— Господин полковник, — отозвался капитан. — Звонили со штаба армии.

— И что? Не тяните! — произнес полковник.

— Необходимо подтверждение данных воздушной разведки.

— Что ж, — снова посмотрев на меня, произнес полковник. На это раз его голос звучал немного мягче. — Раз необходимо, значит подтвердим. Не так ли, прапорщик?!

— Так точно, господин полковник! — отрапортовал я, не осознавая того, о чем сейчас говорилось. Вопросы пролетали в голове, как те всадники, что пронеслись мимо меня с четверть часа назад. Какая воздушна разведка? Что нужно подтверждать? И самое главное, какая роль во всем этом отводится мне?

— Похвально, — ответил полковник и, переведя взгляд на капитана, добавил — Что скажете, капитан? Если такие молодцы у нас в армии, то победа над красными не за горами?

Капитан молчал, по всей видимости, не зная, что ответить.

— Подпоручика Аверина ко мне, — вдруг распорядился полковник. Голос его снова стал похож на несгибаемый стальной жезл.

— Слушаюсь, — капитан отдал честь и удалился.

— Что ж, господин прапорщик, прошу к столу, — обратился полковник ко мне. — Разумеется не праздновать.

С этими словами полковник неслышно усмехнулся.

— Праздновать будем после победы над врагом, — и снова, уже строго добавил. — Что стоите? Прошу. Прошу.

Я подошел к столу. Молча, не смея поднять голову, посмотрел на карту. Толком ничего не понимая во всех этих условных обозначениях, я старался соотнести их с тем, что удалось увидеть с высоты, когда самолет, в котором я чудом оказался, стремительно падал.

— Узнаете? — спросил полковник

— Трудно…- язык будто присох к небу. Я старался скрыть, охватившее меня волнение и ответ дался как-то коряво .– Хотя можно соотнести…

— Старайтесь, голубчик, — заметил полковник. — Это приказ. От этого зависит исход нашего общего дела.

— Общего дела, — зачем-то повторил я.

— Именно! — повысил голос полковник. — Победа над врагами нашей Отчизны и есть наше общее дело!

— Разрешите, господин полковник, — в дверях показался знакомый мне подпоручик Аверин.

— Проходите. Как раз кстати, — пригласил Аверина полковник. — Мы как раз с господином прапорщиком обсуждаем суть того, что является для нас для всех общим делом.

Аверин подошел ближе и незаметно кивнул головой, мол, что происходит. Я в ответ также, стараясь быть незаметным, пожал плечами.

— То, что я вам сейчас скажу, господа офицеры, — полковник старался говорить негромко. — Должно остаться сугубо между нами.

Мы переглянулись с Авериным и снова уставились на полковника. Тот внимательно посмотрел сначала на меня, затем на подпоручика, словно убеждаясь в том, стоит ли доверять нам то, что он собирался сказать. Затем прошелся по кабинету и снова подошел к карте. Взяв в руку тонко очиненный карандаш, он зажал его между большим и указательным пальцами и тыкнув в карту, словно указкой, прочертил небольшой круг. Мы смотрели за его движениями не отрываясь.

— В этом районе сосредоточены большие силы красных, — сказал наконец полковник. — Это показывают данные воздушной разведки. То есть ваши, прапорщик.

Я напрягся. В голове смутно мелькали отрывки того, как я оказался в той маленькой церкви, как схватился за хоругвь, как меня накрыла яркая вспышка света. Какими-то туманными сюжетами в голове возникали неясные картины самого полета. Рев аэроплана, выстрелы из пушек, отмечавшиеся белыми облачками пороховых газов, множество снующих туда-сюда людей, похожих с высоты на муравьев и наконец ужасной силы толчок в борт самолета, мертвый пилот, падение.

— Так точно, господин полковник, — сказал я уверенным голосом, по крайней мере мне так казалось и показал на карту. — Именно в этом районе нас и подбили. С высоты было трудно определить истинное количество сил красных, но можно сказать, что их было не мало. Плюс пушки.

— Плюс пушки, — то ли передразнил, то ли всерьез произнес полковник и тут же выпрямился, и добавил. — Так вот, господа, чтобы не теряться в догадках с какой истинной вражеской силой нам предстоит вести бои, командование армии ставит перед нами задачу.

Тут полковник на секунду замолчал и, переходя на негромкую речь, закончил:

— Провести наземную разведку, выдвинувшись в расположение красных небольшой группой. Командовать группой будет подпоручик Аверин. В вашем подчинении, подпоручик, насколько мне известно, отряд конных казаков. Выберите из них с десяток самых надежных. Вы же, Григорьев, как офицер, проводивший воздушную разведку и знающий примерное место дислокации вражеских сил, будете «глазами» группы. Это значит, что прокладывание маршрута движения ложится целиков на ваши плечи. Задача ясна?

— Так точно, — выпалили мы с подпоручиком одновременно.

— Тогда, господа, не смею боле задерживать. На сборы минимальный срок. Данные разведки нужно собрать как можно скорее. Надеюсь, вы понимаете всю серьезность и важность этой операции?

— Так точно, — вновь повторили мы с Авериным в один голос.

— Тогда с Богом, господа! — закончил полковник, давая понять, что разговор окончен.

Мы, приставляя каблуки сапог, кивнули головами и следуя один за другим, покинули кабинет.

— Что, тезка, — произнес Аверин, задумчиво глядя в темнеющее небо. — Накрылась наша шурпа вместе с кулешом?

— Отчего же, — парировал я. — Господин полковник сказал «как можно скорее». А чтобы скорее выполнить задание, нужны силы.

— Абсолютно правильный ход мыслей, Михаил Степанович, — потирая ладони, заметил Аверин. — А, чтобы сил хватило на дольше, мы и подкрепим их, обещанной урядником Казимировым, шурпой.

— Тогда, командуйте, господин подпоручик, — поймав веселый тон своего командира, произнес я.

— Тогда вперед, господин прапорщик, — отозвался Аверин. — Только вперед!

Глава 9

«Вперед», — означало для меня — найти место, где расположились казаки. «Бивуак», — как называл их стан Аверин. Кстати, если тезка, сначала вызвал во мне неприязнь — показался слишком надменным и высокомерным, не в меру отстраненным от всех. То сейчас я все больше проникался к нему симпатией и видел за напускной холодностью вполне общительного улыбчивого молодого человека, чуть старше меня по возрасту, но вполне годного для дружбы и повседневного общения. Или, быть может, я был принят в круг знакомых и отношение ко мне незаметно поменялось?

При слове «бивуак» почему-то в голове сразу представлялся поздний вечер в пионерском лагере: большой костер, веселая компания с песнями и историями. Но до образования пионеров еще четыре года. С восемнадцатого до двадцать второго года бездна времени. Как не торопи. Так что пока, посмотрим, как отдыхают казаки. Впрочем, мне были и интересны и снующие гимназисты в своих узнаваемых шинелях и фуражках. У некоторых винтовки были почти с рост владельца.

Но как найти место сбора казаков?

С ориентацией на местности, тем более в военно-полевых условиях, это для меня было довольно сложной задачей. Первое мгновение я ловил себя на мысли, что просто замираю, и стою на месте с широко раскрытыми глазами, пытаясь понять, что происходит, где нахожусь, и откуда пришел. Страшно признаться в своей некомпетентности. Подпоручик, видя мое замешательство, был терпелив, списывая всё на контузию. И практически дружески похлопывал меня по плечу, приводил в чувства, ведя ненавязчивую беседу.

Отупление быстро проходило. Спадая пеленой. Открывая для меня новые границы сознания.

Я практически не слушал, что говорит Аверин.

Я прислушивался к себе.

И понимал, что прояснение в сознание открывало совершенно новое, недавно зародившееся во мне чувство, шестое или седьмое, пожалуй, столько еще науке не знакомо, так вот это самое чувство и вело меня, подсказывало подсознательно, что ли дорогу. Я стал замечать, что во мне жило сейчас два человека и прапорщик Григорьев постепенно и уверенно одерживал победу над Мишкой-комсоргом. Подавлял его! Зарывал в глубь. Прятал. С меня словно шелуха слетала, оголяя мысли и заставляя смотреть на гражданскую войну изнутри, новым взглядом. Странно. Куда девалась неприязнь к белым, так внушаемая мне с детства? Я сейчас ничего не чувствовал! Я просто шел по полевой дороге с белым офицером, который бодро рассказывал мне о своем имении под Суздалем, о вишнях и прекрасной соседской девочке Катеньки, которая выросла в ослепительную красавицу и сейчас где-то пропала в пучине переворота.

Я проникался сочувствием к трогательной истории. Мне нравился в своей искренности Аверин. И я не понимал, как он может быть врагом. Тезка умело обходил тему политики, и я не слышал обвинительных речей о новом режиме, который распространялся сейчас везде, как чума.

Мы шли с подпоручиком нога в ногу.

После рассказа о соседской девчонке Аверин закурил и теперь предпочитал больше молчать, чем вести беседу. Изредка он тяжело вздыхал, и мы перекидывались одиночными, ничего не значимыми фразами.

Аверин то и дело посматривал на меня украдкой. Я ловил его взгляд. Может быть он ждал моего рассказа? Откровенность за откровенность. Что мог рассказать я? Тезисы 25 съезда КПСС? Получил бы сразу пулю в лоб, и никакая ссылка на контузию не помогла бы. В твердости духа подпоручика я был уверен, такие никогда не изменяют своим принципам.

О чем он думал? Или его интересовала моя задумчивость. Нужно как-то стараться не показывать внешне свои внутренние переживания. «Ты же офицер русской императорской армии! О чем ты сейчас должен думать? О чем переживать? Соберись! — командовал я себе мысленно. — Не хватало еще сразу выдать себя с головой неосторожным словом. Давай уже настраивайся! Соберись!»

— О чем задумались, Михаил Степанович? — будто угадывая мои мысли, спросил Аверин, туша папиросу, но не выбрасывая окурок, а аккуратно пряча его в золотой портсигар. Я подивился такой чистоплотности. И выдохнул:

— Обдумываю каким путем лучше выдвигаться на разведку. — Раз я офицер воздушной разведки, то именно это должно меня сейчас волновать. — Господин полковник приказал быть «глазами» нашего отряда. Вот и думаю, как лучше справиться с поставленной задачей.

Мой голос прозвучал как будто из глубокого колодца.

— Весьма похвально, — улыбнулся искренне Аверин. — Но оставьте, эти переживания, господин прапорщик. Положимся на наших казаков. У них природное чутье на всякого рода разведки и диверсии. Помните у графа Суворова Александра Васильевича?

Я пожал плечами. Мол много, что говорил граф, что там: пуля –дура, штык — молодец. Но это вроде, из-за того, что боеприпасов вечно не хватало и старые винтовки иногда давали осечки. В слух не высказался, промолчал.

— Казаки — глаза и уши армии, — размеренно произнес подпоручик. — Так давайте оставим этим природным воинам, соответствовать тому, что о них говорил великий русский полководец.

— Как будет угодно, — буркнул я, внутренне радуясь тому, что идея Аверина была как раз кстати, учитывая то, что прокладывание маршрутов для продвижения в тылу противника не было моим коньком. Пока. Или вообще.

— Вот мы и пришли, — сказал подпоручик, указывая на один из перелесков. Здесь росли в основном невысокие березовые деревья, обрамленные у основания стволов неизвестным мне густым кустарником. Запах готовящейся пищи, смешанный с запахом костра, защекотал приятно в носу. Я присмотрелся. Странно, но ни дыма, ни тем более костра не было видно. Аверин понял мое легкое недоумение:

— Что, Михаил Степанович, сразу и не понять где люди прячутся? — радостно заметил подпоручик. — Не зря они и глаза, и уши.

И обращаясь куда-то в сторону густой кустарниковой поросли, мой тезка крикнул:

— Харлампий!

Буквально через секунду один из кустов чудесным образом отодвинулся и показалось бородатое лицо знакомого мне казака.

— Тут я, ваше благородие!

— Что я вам говорил, прапорщик? — довольно прищелкнув языком, произнес Аверин. — Днем с огнем не сыщите.

— Так, а чего нас искать, — удивился Харлампий. — Кого нужно, мы сами найдем, ну и, стало быть, приведем куда надо.

Губы его задергались в задорном смехе.

— Проходьте, ваши благородия, — гостеприимно пригласил нас с Авериным казак. — Все уже готово. Вас только ждем.

Аверин прошел через заросли кустарника, и я сразу последовал за ним. Харлампий зачем-то внимательно посмотрел по сторонам, довольно крякнул и, притулив отодвинутый ранее куст на свое место, протиснулся между мной и подпоручиком.

Я огляделся. Передо мной было что-то вроде поляны, умело замаскированной ветками деревьев от постороннего глаза. Костер догорал, над ним висел на треноге казан, рядом дымился котелок поменьше. У костра сидело человек двенадцать, одетых также, как Харлампий — защитного цвета гимнастерки и широкие темно-синие штаны с лампасами красного цвета. Я еще раз глянул на то, как умело была замаскирована поляна. «Зачем понадобилось своим же и среди своих, устраивать подобного рода укрытие?»

Харлампий поймал мой взгляд. Усмехнулся, показав желтоватые, но ровные и крепкие зубы:

— Привычка, ваше благородие. Свои знают, а если враг нападет внезапно, то мы смогем применить эффект неожиданности и ударим по ним. Пока дойдет откуда палят, многих положить успеем. Привычное дело.

— Хорошая работа, — заметил я, чем вызвал неподдельную улыбку радости у урядника.

— Спаси Христос, ваше благородие, — отозвался казак. — Сидайте уже, а то кишки поди к спине прилипли?

Я сглотнул слюну и мой пустой желудок предательски заурчал, да так громко, что услышали и другие казаки, сидящие вокруг костра. Они переглянулись меж собой и сдержанно улыбнулись.

— Вот, братья-казаки, — громко произнес Харлампий. — Тот самый господин прапорщик, которого посчастливилось с горящего ероплана вытащить. Герой неба. Теперь ножками придется топать, отвыкли не бось, ваше бродь?

— Есть такое.

— Это дело поправимое, — добродушно хохотнул Харлампий. — По землице, нам людям, привычнее ходить.

Казаки слегка кивнули головами, в знак приветствия, знакомясь. Я ответил тем же. Холодный прием. Но такие уж казаки по природе. Читал я об этом. Вот, если бы на аэроплане въехал бы на их замаскированную полянку, то тогда, возможно, и интереса бы у казаков появилось бы больше.

Аверину, как их прямому командиру, представляться необходимости не было. Мы сели на отведенные места и тут же у нас в руках оказались жестяные котелки, в форме изогнутой фляжки, с горячей шурпой. Я с аппетитом, обжигая рот, принялся есть, чувствуя настоящий голод. Запах сводил с ума. Вкусно! Я такого никогда не ел. Скоро стал скрести ложкой по посуде, и мне насыпали, в тот же котелок, кашу.

— Знатный кулеш у Харлампия, — заметил Аверин, мне подмигивая, и отправляя очередную ложку в рот.

— Вкусно, — согласился я. — Еще можно?

Харлампий же довольно покрякивал, перемигиваясь со своими казаками.

Признаться, результат превзошел все мои ожидания. И бульон, который казаки называли по -своему — шурпа и кулеш, что для меня было просто кашей с луком и мясом, я ел с аппетитом. Не только по той причине, что голод сосал под «ложечкой», как бывало говорил мой дед, но и потому еще, что эта простая на вид еда, была чрезвычайно вкусна.

— Слушай, Харлампий, — нарушил тишину подпоручик, до этого нарушаемую лишь стуком походных ложек о котелки.

— Ась, — как-то уж совсем по-свойски ответил казак и, тут же спохватившись, словно вспомнил что-то важное, добавил — Слушаю, ваш бродь!

Аверин, будто и не заметил этого панибратского «ась»:

— Тебе и казакам твоим я доверяю как самому себе, — полушёпотом, с заговорщицкими нотками в голосе, произнес подпоручик.

Урядник быстро дожевал и внимательно посмотрел на своего командира.

— Мы только что с прапорщиком Григорьевым из штаба.

Харлампий глянул строго на своих казаков, продолжавших уминать с аппетитом кулеш и поднял руку. Казаки оторвались от своих котелков, наскоро проглатывая остатки еды во ртах.

— Так вот, — продолжил Аверин. — Приказано провести наземную разведку и выяснить точное расположение красных и их количество.

— Надо так надо, — ловко облизнув свою ложку ответил урядник.

— Урядник Казимиров, — строгим голосом Аверин дал намек на то, что дело действительно серьезное. Харлампию дважды повторять нужды не было. Он поднялся на ноги и отрапортовал:

— Слушаюсь, господин подпоручик. Есть провести наземную разведку.

Аверин тоже медленно поднялся. Я последовал за ним.

— Выходим сегодня в полночь. Возьмем коней. Пройдем на них верст двадцать. Дальше пешком. Прапорщик Григорьев, — с этими словами мой тезка посмотрел на меня. — Проложит на карте маршрут движения нашей группы. Твоя задача, урядник, подготовить коней и провести инструктаж казакам.

— Слушаюсь, — негромко отозвался Харлампий. Он снова превратился в грозного воина, сына жаркого суховея и безграничной степи.

— На все про все, — тут подпоручик взглянул на часы и добавил. — На подготовку у нас пять с половиной часов. Задача ясна?

Тут все, сидевшие казаки подскочили и, приложив руку к козырькам фуражек, дружно ответили:

— Ясна, ваше благородь!

Мы с Авериным козырнули им в ответ и, развернувшись, зашагали к офицерской палатке, где было отведено место и мне.

Глава 10

Палатка, в которой разместился мой новый знакомец и по совместительству командир — подпоручик Аверин — была рассчитана на пятерых человек. Кроме самого Аверина здесь находились еще три офицера. Судя по погонам — один из них был в чине прапорщика, как и я, двое других — с одним просветом и тремя звездочками на погонах. Стало быть, поручики. С офицерскими чинами я уже более-менее мог разобраться: наблюдал и прислушивался к речи вокруг. Не привычно, конечно, когда вроде «старлей», а откликается офицер на «поручика». Ну, да ладно. Привыкну. Новый мир я впитывал в себя, как сухая губка льющуюся воду.

— Вечер добрый, господа! — приветствовал, находившихся в палатке офицеров, Аверин. Те прервали оживленный спор.

— А! Михаил Иванович! — откликнулся один из поручиков, перетянутый весь ремнями. На груди еще болтался бинокль и шнурок со свистком. Я подивился такому образу. Видел такую показную браваду впервые. Остальные офицеры выглядели много проще. — Вас нам и не хватало. Может вы поможете разрешить наш спор. А то мы с господами офицерами зашли окончательно в тупик.

— И о чем же дискуссия, позвольте узнать? — поинтересовался Аверин.

— О аэропланах, — слегка возбужденным голосом ответил молодой прапорщик. Его веснушчатые щеки полыхали румянцем. Видно спор был в самом разгаре.

Услышав, слово «аэроплан» я внутренне сжался. И неспроста.

— Что именно вас интересует, господа? — воскликнул Аверин. — Признаться, я не большой знаток в этой технике. В противном случае, могу порекомендовать вам Михаила Степановича Григорьева. Уверен, что он сможет удовлетворить ваше любопытство намного лучше меня.

Взоры всех трех офицеров переместились на меня. Слегка смущенный вниманием, я сделал шаг вперед и четким голосом представился:

— Прапорщик Григорьев! Честь имею!

Все трое поднялись и поочередно представились в ответ:

— Поручик Зиновьев! Прапорщик Веселов! Поручик Ордовский!

— Господа, если вы не против, Михаил Степанович займет место сотника Христосова.

— Ничего против не имеем, — ответил за всех поручик Ордовский.

— Думаю, что и сотник, — Аверин на секунду замолк и добавил. — Тоже не против.

Я переводил непонимающий взгляд с одного на другого офицера, не решаясь задать вопрос. Но Аверин, видя мое состояние и догадываясь о моем немом вопросе, ответил:

— Погиб три дня тому назад, Христосов. Лихой был сотник. Полусотня его в засаду красных угодила. Ценой своей жизни спас сотник большую половину личного состава. Красным шибко досталось. Но силы явно были не равны.

— Да, прапорщик. Война! — добавил поручик Зиновьев. — Красные не умением, а количеством берут. Такое ощущение, что никогда не заканчиваются: место убитого пять новых занимают. У нас бы так! Фанатики! Верят в человека: в Ленина, которому они свято верны. Как такое возможно? В человека?! Сатанисты. Мы же с крестом на груди и верой в Господа. И Господь нас постоянно испытывает! Шлет одно испытание за другим.

Я снял фуражку и неловко перекрестился:

— Царствие Небесное господину сотнику! — вспомнилось, как мама говорила так, когда умер отец ее подруги.

— Аминь, — поддержал Аверин. — Что это вы, поручик? Опять за свое? Всё никак успокоиться не можете?

— Да какой успокоиться?! Я с каждым днем только злее становлюсь! — воскликнул Зиновиев. — Теряю человеческую сущность.

— Война, господа, — добавил прапорщик Веселов. — Тетка злая, не разбирает кто перед ней. Всех одной косой под корень. Кто знает, сколько каждому из нас отведено. Но наше дело правое, мы победим. С нами Бог!

Я невольно притих. Если с Авериным таких бесед удавалось избегать, то здесь, в палатке, офицеры высказывались по полной. Я увидел скорый стол с початыми бутылками водки, скудную закуску и понял, что поминки по сотнику Христосову, явно затянулись.

Чтобы как-то разрядить обстановку и перевести мысли присутствующих в более оптимистичное русло, я спросил:

— Так, о чем, господа, вы спорили? — Я сглотнул, в миг пересохшее горло. — Что там вас интересовало про аэропланы?

Присутствующие будто ждали этого вопроса. Лица их вновь засияли озорными улыбками:

— Михаил Степанович! Вы, как человек знающий аэроплан не по почтовым карточкам, — начал было Ордовский и, заметив мой удивленный взгляд, добавил. — Не удивляйтесь, новости среди нашего брата распространяются с завидной быстротой. Так вот нам всем интересно насколько времени хватит лета аэроплана, если, скажем, вдруг закончится топливо или же топливный бак будет иметь течь?

Вопрос, к счастью, не застал меня врасплох. В пионерские годы я с удовольствием занимался в кружке юного техника и немного разбирался в моделях самолетов, сделанных мною по рисункам, на которых были изображены оригиналы.

— Если вы, господа, имеете в виду кукуруз… — начал было я оживленно, но тут меня словно молнией пронзило. Какой кукурузник! Первая четверть двадцатого века! Никто из присутствующих слова то такого сроду не слышал. Мне оставалось лишь громко закашляться, чтобы отвлечь внимание присутствующих. К моей внутренней радости, кашель сделал свое дело. Никто не зациклился на слове, высказанном мною по неосторожности.

— Простите, господа, — сказал я откашлявшись. — Так вот, та модель аэроплана, из которой чудесным образом меня спас урядник Казимиров, учитывая конструкцию крыльев и вес самого летательного аппарата, сможет пролететь, точнее парить, пикируя к земле без топлива, примерно верст шесть-семь.

— Да неужто семь верст?! — удивленно спросил прапорщик Веселов.

— Возможно и немногим больше, — добавил я. — Все зависит от умения и опыта пилота.

— Что я вам говорил, господа. — потирая руки, воскликнул поручик Ордовский. — Слова Михаила Степановича подтверждают мои предположения.

— Что ж, господин поручик, — с досадой в голосе ответил прапорщик Веселов. — Можно вас поздравить с выигрышем.

— А на что спор вели? — поинтересовался Аверин

— На две бутылки французского шампанского, — ответил Зиновьев.

— Откуда в этой глуши шампанское? Да еще французское! — удивился Аверин.

— Как говорит ваш урядник Казимиров, — сказал Зиновьев. — Где было, там уже нет.

— Так вот кто расстарался, — усмехнулся Аверин. — Харлампий хоть лешего из- под земли достанет.

— Что ж, господа, — поручик Ордовский, держа в руках бутылки, слегка стукнул их друг о друга. — Не желаете ли разделить? Или, может, теплой водочки?

Зиновьев с Веселовым оживились, предвкушая нескучный остаток вечера. Мы с Авериным остались равнодушными.

— А вы как же? — обратился к нам, выигравший в споре Ордовский.

— Прошу простить, господа — ответил за нас обоих Аверин — Нам с Михаилом Степановичем еще нужно решить несколько задачек.

Никто не стал задавать лишних вопросов. Все понимали, что если нужно, то значит это действительно важно. Ордовский махнул Зиновьеву и Веселову. Все трое вышли из палатки и расположившись у соседней палатки у костра, с такими же офицерами, принялись дегустировать французское шампанское, сдабривая его приятными воспоминаниями о царствования последнего русского Царя из династии Романовых.

— Что, Михаил Степанович, — сказал Аверин, когда мы остались одни. — Долг зовет. Вы составьте маршрут по карте, а я отдам распоряжения своему заместителю. Кто знает сколько нам придется быть на задании.

Аверин вышел из палатки, и я остался совершенно один. Мысли мгновенно переключились на более приятное, чем эти бездушные карты и маршруты.

Зоя. Конечно же она. Это милое ангельское создание. Это воплощение чистоты и непорочности. Ее глаза, ее голос, улыбка. Все это было неповторимым, будто сказочным. Варвара, невеста моя из далекого будущего, потеряла актуальность. И тоже поблекла в моей памяти, канув внебытьё вместе с Мишкой комсоргом. Возможно потом, что-то и изменится. На точно не сейчас!

Я поймал себя на мысли, что вовсе не могу без Зои. Ангелочек пустила корни в моем сердце. И даже Ленин и возможное задание партии блекли на фоне мыслей о сестре милосердии. В отличии от них, Зоя была совсем рядом. В шаговой доступности, как любил говорить мой дедушка.

И пусть еще нет того чувства, что называется любовью, но в моем сердце отдавалось теплой волной всегда, когда я думал о Зое. А я о ней думал практически постоянно. Вот и сейчас мыслями я был там, в госпитале. И одна из этих мыслей, самая шальная, словно иглой пронзила сознание. Я же ухожу в разведку через несколько часов и неужели я не увижу Зою? А вдруг, это последний бой? Ну, или как там называется? Я же вам не Харлампий и опасность не мое второе имя. Таких, как я убивают сразу. Чего там греха таить. Один раз повезло и вытащили из горящего аэроплана. Второй раз, могут и не успеть. И всем начихать, что у меня миссия. Или то, что я вообразил миссией.

— Зоечка, — прошептал я.

Не раздумывая я схватил карту, быстрыми движениями набросал маршрут по которому нам придется идти, а также условно обозначил примерное расположение сил красных. Еще раз осмотрел свою работу и довольный поднялся, чтобы незамедлительно направиться в сторону госпиталя. Я уже выходил из палатки, как что-то заставило меня вернуться. Карта! Как непозволительно было оставить ее так лежать на столе! Я аккуратно сложил карту и засунул ее за пазуху гимнастерки. Теперь в порядке. Комар носа не подточит. Мельком взглянул на часы. До выхода нашей группы оставалось полтора часа. Минут сорок у меня было в распоряжении. Не теряя времени я быстрым шагом направился к госпиталю. У соседнего костра раздавались голоса, среди которых выделялся густой баритон Ордовского.

— И все, господа, победа будет за нами. — донеслось до моего слуха. — Бог за правых! И он от нас не отвернется, когда придет время решающего сражения!

Я прибавил шаг и минут через десять, стоял под окнами сестринской комнаты военного госпиталя.

Глава 11

Серые сумерки окутали местность. Темнело быстро. Сквозь тёмно-синею пелену неба уже начинал просачиваться свет далеких звезд. Пока неясный он легко трогал предметы, заставляя их терять очертания.

Стараясь не привлекать внимания часовых, стоящих у входа в госпиталь и умело прятающие огоньки самокруток в кулак, я пробрался на задний двор и стал внимательно вглядываться в полутемные, лишь слегка освещенные тусклым светом, больше похожим на мерцание свечей, окна. Кое-где стекла были перетянутыми белыми полосками крест на крест. И сейчас напоминали декорации из фильма про войну. Я чертыхнулся, отгоняя наваждение. В таком заблуждении я уже был.

Насколько я понял, когда лежал на лечении, комната сестер милосердия находилась рядом с кабинетом главного врача. Точнее начальника госпиталя. Сурового полковника! Чего стояли густые седые усы. Они- то весь образ и перекрывали. Запомнил только еще одинокое пенсне на шнурке, через которое доктор иногда на меня изучающе поглядывал. Дорогу к кабинету я запомнил. Память не подводила, иногда преподнося сюрпризы виде таких мелочей. Но одно дело, когда ты находишься внутри здания и тебя, чуть ли не за руку доводят до нужного кабинета, оставляя перед дверью. Совсем по- иному выглядел поиск заветной комнаты снаружи. Казалось, что все окна похожи друг на друга. И, когда я совсем отчаялся и запаниковал — в одной из них зажегся свет, более яркий, чем в других комнатах, и напротив окна возник до боли знакомый мне силуэт.

Дыхание сразу перехватило. В висках заломило. От волнения затряслись пальцы, и я сжал кулак, чтобы успокоиться. Что это со мной? Никогда так не потряхивало. Но я и на свидания ходил не часто. Если, честно, практически никогда. С Варварой было не так. Иногда мне казалось, что это она водит меня на свидания. Выгуливает в кино.

— Зоя! — екнуло мое сердце. Я чуть не выкрикнул это вслух, но вовремя сдержался. Не хватало еще чтобы меня заметили караульные. Такие, если и не бабахнут в упор, то скоро руки заломают — здесь, каждый встречаемый мной солдат, выглядел двужильным, крепким и точно сильнее меня. Я ощущал себя ребенком, случайно оказавшимся среди взрослых мужчин! Заломают и объясняй потом что я делал на территории госпиталя, не будучи пациентом. Я думаю, мало поверят, моему сбивчивому рассказу.

Но как показать Зое, что я здесь? Не хотелось, конечно, прятаться. Не дай Бог, Зоя заметит. Как это будет все выглядеть? Не нашлось ничего более оригинального, как бросить небольшой камешек в окно.

— Дзинь, — отозвалось стекло. Слишком громко, как мне показалось. Я вжал голову в плечи и затравленно осмотрелся по сторонам. Тихо. Силуэт в окне замер на месте. Я нащупал рукой еще один камешек, и он встретился со стеклом, отозвавшись в темноте, привычным: «Дзинь».

Буквально через секунду створки окна отворились и до моего слуха донесся знакомый мне голос:

— Кто здесь?

Я невольно залюбовался голосом девушки, звучащим словно весенний ручеек. Как же мне нравились эти нотки в женском голосе. Ничего очаровательнее я никогда не слышал. Дыхание снова перехватило. Нога предательски дернулась, подгибаясь — колено стало ватным.

— Отвечайте быстро, кто хулиганит! — более уверенно произнесла сестричка. В голосе послышалась скрытая угроза. Я глупо улыбнулся, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. — Иначе я вынуждена буду позвать караульного. Считаю до трех! — подумав, добавила Зоя.

Я сразу опомнился. Шагнул из тени дерева.

— Не нужно караульного, — отозвался я, медленно, чтобы не испугать Зою, выходя из темноты.

— Кто вы? — последовал вновь вопрос. В голосе девушки проскользнули холодные нотки.

— Простите, Зоя, это… — виновато ответил было я. Но Зоя перебила меня, воскликнув:

— Господин прапорщик, как вы меня напугали! Что это за глупые шутки?! Отвечайте немедленно.

— Простите великодушно, Зоя! Я вовсе не хотел вас напугать.

— Не хотели, а сделали.

— Я не виноват!

— Виноват! — сказала уверенно Зоя, делая заключения, и вынося приговор. — Еще, как виноват. Неужели вы не могли вызвать меня через караульного? Что за неотложное дело в столь поздний час? Скребетесь, как мышь в окно. Это неуважительно по отношению ко мне.

— Я как-то не подумал об этом. Хотел появиться инкогнито. Чтобы никто не знал, что я здесь, — заговорщицки прошептал я, подойдя к окну.

— Стихи, что ли пришли читать? — вздохнув, сказала Зоя. — Ну, а где цветы? И прочие атрибуты военно-полевой романтики?

— Зоя! Да, как вы могли подумать про меня такое! — искренне воскликнул я. — Я не такой!

— Ничего не исправить. Уже подумала, — серьезным тоном отозвалась девушка.

Теперь я смог разглядеть лицо Зои. Она смеялась надо мной! И не скрывала улыбки. Поняв, что пронесло, я радостно заулыбался в ответ. Однако мой порыв был практически сразу остановлен, когда медсестра нахмурила тонкие брови и холодно поинтересовалась:

— И, где же цветы?

Я снова замер. А девушка, видя мою неловкость, весело рассмеялась. От сердца отлегло. Она вовсе не сердилась!

Ее простая, но такая глубокая красота не могли оставить равнодушным мое сердце. Мысли о ней, а теперь и эта встреча наполняли меня чувством, доселе неизведанным. Нет, мне конечно нравились некоторые девушки с нашего завода. Опять же моя невеста Варвара — кровь с молоком, необъятная грудь, размер ноги больший моего, выполняющая нормы плана наравне с мужчинами! Мне, тогда многие завидовали, признавая в Варваре совершенную советскую девушку, выкованную для семьи и рождения бесконечных маленьких пионеров. Но Зоя! Утонченная Зоя! Фарфоровая статуэтка! Как же она прекрасна. Это был совершенно иной мир, другая Вселенная. И Зоя вписывалась сюда, как нельзя лучше. А я? Я? Я тоже хотел вписаться в новый мир. Он мне казался таким прекрасным и вовсе не чуждым. Сейчас, я понимал, что с каждой минутой во мне происходят изменения.

И теперь была огромная разница, в жизни до и после.

Я чувствовал пропасть между моей жизнью до того момента, когда я коснулся в церкви хоругви и после. Мишка-комсорг стал прапорщиком русской Императорской армии — Михаилом Степановичем Григорьевым. Это странно воспринимать, но слово «товарищ» вдруг приобрело другой смысл и теперь «товарищами» я мог назвать белых офицеров, которые жили в моей палатке. И кто знает. Может они в ближайшее время станут и боевыми товарищами? Эта мысль меня не пугала. Больше не пугала. А почему? Банально из-за Зои. Из-за тех рассказов, которые передавались шепотом и люди, рассказывающие их, гневно сжимали кулаки, а слушатели, наоборот тупили глаза. И не было никакого наговора. Я понимал, что слышу рассказы, с другой стороны. С той, от которой не мог и представить. Ведь «белые» — это было всегда плохо, а «красные» — всегда правы, честны и справедливы. Я даже в детстве не хотел играть за «белых», считая позором. Такая команда всегда проигрывала. Потому что по-другому быть не могло. «Красные» неизменно побеждали.

Что сейчас во мне изменилось?

Украдкой слыша тревожные рассказы о злодействах красных, то есть тех, кого я представлял в своей прошлой жизни «товарищами» и сам к ним относился, мне становилось вдруг нестерпимо больно и даже стыдно, за причастность к этому коммунистическому строю. За то, что делается вокруг. Во мне росло чувство недоверия и абсолютного недопонимания всего того, чему меня учили так называемые «старшие товарищи» из компартии.

И если это негодование бродило мыслями в моей голове, то Зоя заняла, если можно было так выразиться, все пространство моего сердца. И дела сердечные всегда перекрывают все остальные чувства.

«Ангел! Сущий Ангел во плоти!» — думал я, глядя на красивое, благородное лицо сестры милосердия с таким коротким, но таким подходящим для нее именем — Зоя.

— И что же заставило вас, Михаил Степанович, принять такое решение, — в голосе Зои слышалась легкая шутливость, — или вы просто решили в столь поздний час подежурить инкогнито под окнами сестринской комнаты? Или всё-таки пришли почитать свои стихи?

Я, слегка смущенный прямым вопросом Зои, замялся. Стихов в своей жизни я написал всего два: один про трактор, другой про колхоз и комбайн. Оба абсолютно не подходили к ситуации и ко времени:

— Я, собственно, не хотел… Я вообще случайно… Проходил мимо, — начал мямлить я.

— Смешной вы, право, — Зоя улыбнулась искренне и открыто. — Если бы не хотели, то не пришли. Ведь так?

— Так, — согласился я, облегченно выдыхая, не найдя больше что сказать. Я смотрел в эти прекрасные, бездонные глаза и не мог насмотреться. Это смутило Зою. Она отвела взгляд, посмотрев в сторону и вдруг неожиданно сказала:

— Стихов видимо я не дождусь… Замечательный вечер, не правда ли, Михаил Степанович?

— Да, действительно, — бодро отозвался я и невпопад добавил. — Вы можете называть меня просто Михаил.

Зоя, словно, не услышав мои слова, продолжила:

— Как тихо и безмятежно. Словно и войны нет. Травой пахнет, а не кровью. Будто и не убивают люди друг друга и снаряды не рвутся.

— Вы правы, — добавил я.

— Михаил, а вас ждет кто-нибудь дома? — вдруг спросила Зоя и тут же спохватилась, смутившись своего вопроса. — Простите, я такая глупая.

— Не говорите так! Вы не глупая! — сказал я –А дома меня ждут только мои родители и дедушка.

Я специально сделал акцент на слово «только», догадываясь о смысле вопроса, заданного девушкой. Варвара не пропадет. Не из тех. Погорюет день-два и найдется новый жених. Видимо Зою вполне устроил мой ответ. Она вновь улыбнулась, и сказала:

— Замечательно.

Я улыбнулся ей в ответ.

— Чему вы улыбаетесь, Михаил? — не преминула спросить тут же Зоя.

— Тому, что вижу вас, — откровенно ответил я. — Тому, что вечер задался.

Зоя смутилась и, мне показалось, что щечки ее порозовели.

— Так что же привело вас в столь поздний час к этим окнам, — вопрос прозвучал вновь, с более настойчивыми нотками. Именно так спрашивают девушки, когда хотят убедиться в своих догадках и чужих намерениях. Соглашусь, веду я себя странно и явился без цветов и стихи не читаю.

— Хотел увидеть вас, Зоя, — слегка сбивчиво ответил я и, замолчав на секунду, добавил уже совершенно серьезным голосом. — Сказать «до свидания». Мне придется отлучиться на некоторое время. Приказ.

С лица Зои слетела улыбка. Казалось, что мысли в ее голове путаются, не находя ответа.

— Как отлучиться? — только и смогла она пролепетать в ответ. — У вас же контузия! Вы постоянно улыбаетесь! За вами контроль нужен и уход.

— Да нет! Я здоров!

— Вот опять улыбнулись! — Зоя ткнула пальчиком в мою сторону.

— Просто такой приказ. Поверьте, Зоя, если бы я мог вам рассказать, то непременно бы поведал обо всем. Но…

— Понятно, — поникшим голосом перебила меня девушка. — Это опасно? Хотя, что я спрашиваю. Каждый день, как последний.

— Что вам понятно? — спросил я и тут же осекся. Мой голос прозвучал, как мне показалось, довольно холодно.

— Что уходите на какое-то задание, — ответила Зоя — И, вероятнее всего, это военная тайна. Я не первый день на этой войне и знаю о ней не понаслышке.

— Это хорошо.

— Хорошо, что я на войне? — переспросила девушка.

— Хорошо, что все понимаете, — мягким голосом произнес я. — Тем самым вы избавите меня от ненужных объяснений.

Зоя вдруг как-то по-особенному посмотрела на меня. Ее бездонные глаза наполнились влагой:

— Скажите только одно. Это слишком опасно? Дорога в один конец?!

— Вовсе нет, — постарался успокоить я Зою. — Прогулка. Небольшая прогулка. Не успеете соскучиться, и я вернусь с цветами. Обещаю исправиться! — Я козырнул, подтверждая свои слова. Никогда за собой подобного не замечал.

Зоя недоверчиво взглянула на меня. В ее глазах я прочитал немой укор: «Зачем же придумывать? Если нельзя сказать правду, то лучше вообще ничего не говорить!»

— И стихами, — тихо добавила девушка.

— Зоя, вы будете меня ждать? — выпалил я, пытаясь разрядить обстановку.

— Вас? Ждать? — голос девушки дрожал. — Зачем? Ну, если только ради цветов. Принесите мне маков. Хотя нет. Не люблю красный цвет.

— Как «зачем»? — всполошился сразу я. — Потому что вы мне очень нравитесь, — на одном дыхании произнес я. — Очень! Я не могу представить и дня, если не увижу вас.

Смущенная, она смотрела на меня и неожиданно заплакала. Пугая меня еще больше. Из глаз ее капали крупные слезы, скатываясь по щекам и добегая до уголков алых, слегка пухленьких губ. Как хотелось броситься сейчас к ней, обнять, вытереть слезы и припасть своими губами к ее. Нельзя! Не потому, что окно расположено выше моего роста и забраться в него представляло проблему. Потому, что нравы и воспитание, царившие среди белогвардейцев, не позволяли такого отношения к девушке.

— Я должна вам признаться, Михаил. Хотя это может показаться и непозволительным, — глотая слезу, тихо произнесла Зоя. Она сделала небольшую паузу и продолжила. — Вы мне тоже нравитесь. Но не время для всего этого… Вы понимаете, о чем я… Но, — девушка сделала паузу, — я буду вас ждать. Вы должны обязательно вернуться.

Я был рад слышать эти слова. Чувства переполняли меня. Хотелось говорить еще и еще. Но Зоя вдруг стала серьезной и остановила мой порыв:

— А сейчас идите, Михаил. Я и так непозволительно много вам сказала. У меня дежурство и мне нужно идти к больным. Если Петр Илларионович увидит, достанется мне по первое число.

— Зоя, — попытался я задержать девушку еще на мгновение, чтобы посмотреть на ее прекрасное лицо, почувствовать ее чистую, непорочную душу.

— Вам пора, Михаил, — отозвалась она, закрывая одну створку окна. Затем потянулась рукой ко внутреннему карману своего сестринского халата и мягким жестом бросила мне расшитый голубым узором платочек:

— Возьмите. Он будет напоминать вам обо мне.

С этими словами Зоя закрыла окно и через секунду в комнате погас свет. Я стоял удивленный и довольный. Приложив платочек к губам, я вдохнул полной грудью. От него исходил легкий аромат сирени. «Я ей нравлюсь!» — пела моя душа. Аккуратно сложив платочек, я спрятал его во внутренний карман мундира и так же, незаметно для караульных, выбрался с территории госпиталя. Лагерь спал. Лишь одиночные костры горели у палаток, согревая тех, кто нес ночную службу, охраняя покой отдыхающих солдат и офицеров.

Возле одного из костров, встрепенулся человек. Он приподнялся на локте и сонно посмотрел на меня. И тут же глаза его начали трезветь. Сон моментально исчезал.

— Товарищ! — горячо прошептал солдат, вытягивая ко мне скрюченные пальцы. — Товарищ Григорьев! Комсорг! — захрипел голос. — Стойте! Подождите!

Сердце мое остановилось. В груди похолодело. Я дернулся в темноту, исчезая во мраке рядов палаток. Сердце бешено заколотилось. «Кто это?! Кто?!» Я старался не оглядываться назад, стремительно, набирая скорость и переходя на легкий бег. Наверное, со стороны мое поведение казалось странным. По дальше от этого места! Кто бы это не был о не должен обо мне знать!!! Как такое возможно? Откуда он знает, что я комсорг?! Откуда он вообще знает, что я здесь?! Я не хочу! Я прапорщик Григорьев и никому не товарищ!

Вот и моя палатка. Караульный вышагнул из темноты, преграждая мне путь.

— Не признал, ваше бродь, — успокоился через мгновение солдат. — Случилось чего? Глаза шальные! Или привиделось, что?

— Привиделось, — сказал я, срывающимся голосом.

— Да, ночи здесь темные. Всякое может привидеться. Вы бы не шастали, господин прапорщик, один. Неровен час — уволокут красные в плен.

— Да, как им сквозь наши позиции просочиться то?

— Ооо, там такие же казаки-пластаны, как и у нас. Везде шастают. Для них преград нет.

— Отставить разговоры!

— Есть, ваше бродь! — Рядовой вытянулся в струнку.

Осмотрев караульного внимательным взглядом, я приоткрыл полог и юркнул внутрь, не в силах справиться с волнением. И только, опустив холодный брезент, облегченно выдохнул.

Глава 12

— Слава Богу, — приветствовал меня подпоручик Аверин, полушёпотом. В глазах его отражались блики огонька керосинки. И от того казалось, что он они блестят и сам он встревожен и взволнован. — Заставляете ждать, господин прапорщик.

— Прошу прощения, Михаил Иванович, — моментально отреагировал я. — Но мои часы точны и до выхода у нас остается еще минимум час с четвертью.

— Полноте, Михаил Степанович, — голос Аверина стал мягче. — Не обращайте внимания. Внутреннее напряжение перед важным заданием — та еще негативная привычка. Никак не могу от нее избавиться.

— А отчего же почти шепотом? — спросил я, хотя вопрос, судя по всему, прозвучал неуместно. Достаточно было оглядеться, чтобы понять причину того, почему подпоручик говорил тихо. Офицеры, что занимали места в этой же палатке, мирно спали. Один из них, если не ошибаюсь, прапорщик Веселов, даже похрапывал, да так музыкально, что я невольно улыбнулся. Думая, что вряд ли удалось самому заснуть.

— Как видите, Михаил Степанович, — Аверин показал рукой на спящих. — Предлагаю взять наших коней и прямиком идти к казакам. Там обсудим последние детали и…

Я немного растерялся. У меня есть конь? Прекрасно. Катание у бабушки будет считаться за навык? Подпоручик не успел заметить смятение на моем лице. Потому что, как раз в этот момент, один из офицеров зашевелился на узкой походной кровати, привставая на руке.

— Господа, дайте поспать, — раздался сонный голос поручика Ордовского.

Аверин приставил указательный палец к губам, и молча кивнул мне в направлении выхода из палатки. Я ответил ему таким же кивком головы. Впрочем, мне и брать с собой, окромя карты, на которой я тщательно прорисовал маршрут нашего следования, не было практически ничего. Все мое было на мне. Я даже не успел толком облюбовать отведенную мне походную кровать, скорее напоминающую раскладушку. Карта была со мной. Для верности я просунул руку во внутренний карман походного мундира. Бумага приятно зашелестела. Аверин вопросительно посмотрел на меня. Мол чего ждем? Я пожал плечами, давая понять, что готов, и мы с ним вышли наружу.

Прислушался. Облегченно выдохнул, никто не крался, не хватал меня за плечо и не называл «комсоргом Мишка». Может, показалось?

Ночная мгла окутала лагерь. Лишь несколько костерков, у которых сидели караульные, лизали языками пламени темный, непрозрачный воздух. Искры от горящих поленьев, то и дело рассыпались мириадами ярких светлячков и устремлялись вверх, к нависшему куполу небосвода, с которого ярко светились созвездия звезд. Я невольно залюбовался этой красотой. «На костер, внук, можно смотреть не отрываясь долго», — говаривал дед, когда брал меня на реку, на ночную рыбалку.

«Эх, дед, — пронеслось у меня в голове. — Знал бы ты кто теперь твой внук! И самое странное в этой истории, что предателем я себя не ощущаю».

— Михаил Степанович, — голос Аверина прозвучал со стороны, вырывая из грез. — Не время предаваться мечтам. Пойдемте седлать коней. Пора.

— Да. Иду, — отозвался я несвязно. Признаться, мне с трудом представлялась вся наша экспедиция. Но в голову снова, будто послание с другого мира, влетели слова деда:

— Война план покажет!

— Война план покажет, — вторил я, буркнув себе под нос.

— Что, простите? — переспросил подпоручик.

— Я мыслями уже в походе, Михаил Иванович, — отреагировал я на вопрос своего командира.

— А вот это хорошо! — сказал Аверин. — Значит дело выгорит. К тому же, вы единственный из всего нашего отряда, кто видел позиции красных.

— С воздуха, — уточнил я.

— Это уже много значит, — вторил подпоручик.

— Но местность мне не совсем знакома, — с намеком на то, что было бы неплохо послать впереди нашей группы более опытного разведчика.

Подпоручик понял мой намек:

— Прекрасно могу вас понять, Михаил Степанович. Пойдемте.

Кони, на мою радость, уже стояли оседланы. Еле сдержался от вздоха облегчения. Мог произойти конфуз. Благо денщик Аверина постарался. Иначе бы мне пришлось долго повозиться с конской упряжью, задавая лишние вопросы. Или бы доверился чутью, пуская все на самотек и тело бы послушно выполнила привычные действия. Вон как рука потянулась к лошадиной морде. Я бы так не решился — испугался укуса! А тело сделало все автоматически, еще и потрепало животное по крупу. Поладим!

Коней мы вели под уздцы. Да и не было смысла садиться в седло, чтобы пройти пару сотен метров.

— Здорово ночевали, ваши благородия! — из темноты вдруг раздался густой баритон урядника Казимирова.

— Слава Богу, Харлампий! — ответил Аверин.

— Слава Богу, — подхватил я, копируя своего командира.

— Готовы? — спросил подпоручик.

— Куда мы денемся, ваш бродь!

— Вот и ладно! — заключил Аверин. — Тогда с Богом?

— С Богом, — дружно раздались в ответ несколько голосов.

— Харлампий, — позвал урядника Аверин. — Слушай, братец, мы тут с господином прапорщиком посовещались и пришли к единому мнению, что лучше, чем ты, на местности в темноте никто не ориентируется.

— Ну, — довольно хмыкнул урядник. — Знамо дело.

— Тебе и карты в руки. Ты впереди, мы за тобой. А как светать начнет, поглядим.

— Слухаю, ваш бродь, — вытянулся Харлампий. — Справим, комар носа не подточит.

— Тогда вперед, — скомандовал Аверин.

Харлампий ловко впрыгнул в седло и пустил своего коня шагом. Через минуту он скрылся в темноте. Лишь похрапывание его коня говорило о том, что он шел впереди нас.

Следом за Харлампием шел на своем коне Аверин. Следуя уставу — правило само всплыло в голове, на полуконь, за ним шел я, и за мной попарно следовали десять казаков.

Новолуние украсило темное, звездное небо едва народившимся месяцем. Его тонкие рожки словно втыкались в небесное покрывало ночи. Мысли о походе, так бурно роящиеся в моей голове, постепенно сменились думами о Зое. На сердце приятно защекотало теплом и неизвестным до селе, необъяснимым словами, чувством. «Неужели это и есть любовь? — спрашивал я сам себя и так же сам себе отвечал. — Так быстро? Такого никогда раньше не испытывал.» — Я снова прислушался к себе. — «Безусловно! Что же это, если не любовь? Такую девушку, как Зоя, невозможно не любить!».

Странно, но думать о своих родителях, деде, а тем более о коллегах по работе и, особенно товарище Мае, совершенно не хотелось. А были ли они вообще? Да и был ли я в той, ставшей далекой, словно давнишний сон, почти забытой жизни? «Прапорщик Григорьев, — приказывал я сам себе мысленно. — Отставить сентиментальные разговоры и прекратить предаваться фантазиям! Смирись, раз уж так получилось!» Но сидящий где-то в глубине комсомолец, выросшей на пионерии и научившийся с детства ненавидеть врагов партии, презрительно щурился и молчал, предпочитая не выходить из подполья. Нормальная тактика. Отличная! Настоящий комсомолец — в любой непонятной ситуации — уходи в подполье.

Я помотал головой. В этот раз, может, и не прокатить.

— Сиди и помалкивай, — прошипел я. Аверин услышал и обескураженный обернулся. Я махнул рукой — все в порядке.

Реальность окружала меня со всех сторон и полностью овладевала моим сознанием. От мыслей о Зое на душе становилось приятно и легко. Хотелось поделиться с людьми, миром вокруг, своими переживаниями. Голос моего командира вырвал меня из путешествий по моим размышлениям.

— О чем задумались, Михаил Степанович? — Аверин снова полуобернулся ко мне.

— Так, — пространно произнес я, не намереваясь развивать разговор. Чутье подсказывало — надо меньше говорить, чтобы ненароком не выдать себя словом.

— Ой, хитрите, господин прапорщик, — подпоручик лукаво прищурился. — Неужто причиной вашей задумчивости, та отлучка?

— О чем вы говорите, Михаил Иванович? Какая отлучка? — пытался увести я разговор в сторону. — До ветру ходил. На звезды загляделся.

— Мы с вами, дорогой Михаил Степанович, служим в небольшом, по численности полку. Все, как на ладони. И ваш поход в госпиталь не остался незамеченным.

— А, вы об этом, — я понял, что придумывать какую-то историю о незначительном недомогании, вынудившим меня отправиться к эскулапам, бессмысленно. — Только, пускай, это, останется между нами.

— О чем вы говорите, господин прапорщик? — удивленно сказал Аверин. — Разумеется между нами! Только будьте осторожны, медсестер у нас мало, а вот офицеров много. Все барышни давно имеют своих воздыхателей. Люди у нас простые могут и…

— Да, ладно?! Как все имеют воздыхателей?!

— Война, — пожал плечами Аверин. — что вы хотели?

— Любви.

Подпоручик даже коня остановил. Тронулся медленно с места. Мотнул головой.

— И кто же вам так понравился?

Я замялся с ответом. После паузы решился и выпалил:

— Нравится мне сестричка одна. И, кажется… я ей тоже. И, я уверен, что у нее нет воздыхателей! И, что у нас зарождается любовь, — слова, так и сыпались из меня. Я не мог остановиться. Боясь замолчать до утра. С новостью о «воздыхателей» я чувствовал, как у меня от волнения подрагивают руки, и хочется вернуться обратно в лагерь, к Зое, и все выяснить.

Аверин был собран, не позволяя себе смешки и колкости. Это было неожиданно. Я невольно снова его зауважал.

Вопреки моим ожиданиям, подпоручик вполне серьезно отнесся к моему признанию. И даже по -своему поддержал меня.

— Везет вам, Михаил Степанович! Не так давно вы у нас, а уже любовь. И сейчас… Не смотря, ни на что. Хотел бы я тоже так: кинуться в омут чувств с головой.

— Если бы не война, господин подпоручик. Если бы не война. Сами сказали.

— Оставьте, господин прапорщик! Я же не со зла! — ответил Аверин. — Война — проходящее. Любовь — вечна. Вспомните Святое Писание.

— Мне импонирует ваш настрой, Михаил Иванович, — произнес я. — Спасибо.

— А как же иначе, дорогой вы мой, — искренне сказал Аверин. — Здесь по- другому нельзя.

«Кря-кря!» — вдруг раздался звук спереди. Чудно, но звук действительно был очень схож с кряканием утки.

— Это Харлампий подал условный знак, — пояснил Аверин, видя, как я вздрогнул. — Казаки с детства учатся подражать звукам животных.

Мы остановились. Небо серело, на горизонте появилась первая оранжево-желтая полоса. Ночь постепенно уступала место утру. Где-то справа, в неизвестном мне колючем кустарнике, послышалась возня. Таинственный зверь пыхтел, и фыркал довольно громко. Над головой пролетела, ухнув, степная сова. Степь оживала.

— Смотрите, — вдруг произнес Аверин, указывая рукой в сторону.

Я машинально посмотрел в том направлении, куда показывал подпоручик. В верстах пяти, сквозь предрассветную дымку, виднелось малое селение. От нескольких домов в воздух подымался густой, белесый дым.

— Не похоже на печной дым, — заметил я, вспоминая бабушкину деревню.

— Станица впереди, — выдохнув произнес Харлампий. Он внезапно появился рядом. Серьезен. Собран. — Судя по всему красные уже там побывали. Хаты запалили. Нужно бы проверить.

— Хорошо, — отозвался Аверин — Только по- тихому. Кто знает может там засада.

— Комар носа не подточит, ваш бродь, — жестким голосом ответил Харлампий.

— Тогда так, — скомандовал Аверин. — Ты с половиной казаков заходишь по правому флангу, мы же с господином прапорщиком и остальной половиной, зайдем слева. Если что, то создадим эффект неожиданности.

— Слухаю, — отрапортовал Харлампий, и подал знак своим казакам. От группы тут же отделились пять верховых, и следуя за урядником ушли направо.

Аверин махнул рукой оставшимся, и мы выдвинулись к станице по левому флангу. Чем ближе подходили мы, тем отчетливее чувствовался запах гари. Кони недовольно фыркали и то и дело сбивались с шага. Казаки негромко покрикивали на своих четвероногих друзей и те, будто понимая, вновь переходили на четкий шаг. Группа, которую вел урядник Казимиров была нам видна ясно. Они уже входили в станицу. Нам оставалось еще метров двести. Можно было различить дома, кое- где окаймленные заборами и огородами. Меня поразило то, что несмотря на утренний час, не слышно было ни лая собак, ни, привычного для сельской местности, мычания коров. Вообще ничего не было слышно. В середине станицы, над крышами домов возвышалась церковь. Несмотря на пасмурное небо, купол отливал золотом, отчего церковь выглядела довольно величественно. С соседнего от церкви дома, почти вертикально вверх, подымался беловато-серый дым. Еще несколько таких домов, точнее то, что от них осталось, были разбросаны по разным сторонам станицы. Вот и край, как говорили казаки, по -нашему въезд в станицу. Аверин сделал знак рукой, и мы остановились. Два казака подъехали к нему.

— Разведайте что там и как, — распорядился подпоручик. — Только тихо.

Казаки, пустили коней быстрым шагом и вскоре скрылись за соседним домом.

— Сдается мне, господин прапорщик, — произнес Аверин. — Что красные здесь славно погуляли.

— Как это погуляли? — спросил я вдруг осипшим голосом. — Что именно вас смущает? — поинтересовался я.

— Вы слышите хоть какой-то звук, напоминающий что-то живое?

Я замолчал, прислушиваясь. Ничего. Действительно вокруг стояла зловещая тишина. Я пожал плечами.

— Вот и я ничего не слышу. Что довольно странно. Очень не хочу, чтобы мои опасения оправдались.

— Вы о чем, господин подпоручик? — спросил я.

Аверин не успел ответить. Казаки, посланные вперед, вернулись.

— Ваше благородие, вы должны это видеть, — произнес взволнованным голосом один из них. — Там, на майдане.

Не говоря ни слова Аверин толкнул коня пятками в бок и тот сорвался с места. Оба казака, пустив коней рысью, шли впереди, указывая дорогу. Пройдя одну улицу, мы вышли на широкую площадь.

— Это и есть, скорее всего майдан, — мелькнуло у меня в голове.

У небольшого строения, напоминающего административное здание в деревне, стояли Харлампий с пятью казаками. Они спешились, держа коней под уздцы. Стояли с непокрытыми головами. Мы тоже спешились и быстрым шагом подошли к стоящим. То, что я увидел, повергло меня в шок. Я стоял, как вкопанный, язык, будто сковало льдом. Рука машинально потянулась к фуражке. Я сжал ее до боли в суставах руки. Перед нами лежали изрубленные и изуродованные тела женщин, стариков, детей. На многих женщинах не было одежды. Тела их изрешечены пулями.

— Сатанинское отродье, — выругался Харлампий. Его голос дрожал, глаза были влажными, — Попадись мне под руку, ни один живым не уйдет.

Вопросы были неуместными. Да и не мог я что-либо сказать. Ненависть была мне ранее не знакома. Нелюбовь да. Но ненавидеть я считал, могут только не здоровые психически люди. Сейчас же это чувство рождалось во мне. И чем дольше я смотрел на лежащие передо мной изуродованные тела, тем больше росло во мне желание сделать то же самое с тем, кто убил этих ни в чем не повинных людей. Гражданских. Ни одного военного я не видел. Прислушался к себе. И вздрогнул. Я ненавидел в этот момент все, что раньше, в той жизни, считал идеалом.

— Никого в живых не оставили, — произнес наконец урядник Казимиров. — Обошли все дворы. Собаки постреляны, скотину угнали.

— За что так- то? — вырвалось вдруг у меня.

Харлампий взглянул исподлобья на меня и ответил, будто выдавливая каждое слово:

— Хлеб забрали, пшеницу. Станичники, знамо дело, отдавать не хотели. За то и поплатились жизнью. Все. Никого не пожалели.

— Гады! — произнес я в сердцах, глядя на тело девочки, лет семи, с глубокими рубленными ранами.

— Господин прапорщик, — заметил Аверин. — Держите себя в руках. Не поддавайтесь эмоциям.

— Слушаюсь, господин подпоручик, — отозвался я. -Но как же здесь без эмоций?

— Мы на войне, Михаил Степанович — пора привыкнуть.

— Разве можно к такому привыкнуть, ваше благородие? — спросил один из казаков, что был моложе остальных.

— К такому, — Аверин на секунду замолчал. — Нет. Но все наши эмоции нужно превращать в злость, чтобы бить эту красную сволочь до последнего!

Казаки посмотрели на своего командира. В их взглядах читалось уважение и одобрение.

— Ваше благородие, — произнес вдруг Харлампий. — Похоронить бы. Не гоже так бросать. Не по православному.

— Добре, Харлампий, — ответил Аверин. — Копать все вместе будем, но инструмент нужен.

— Мы с братцами, когда хаты осматривали, лопаты видели. Сейчас казаков пошлю, принесут.

Три казака побежали к ближайшим хатам и вскоре вернулись, неся несколько лопат. Копали по очереди, поделившись на две группы. Пока первая копала, другая могла отдохнуть. К полудню была выкопана довольно приличных размеров яма. Трупы убитых складывали в ряд, накрывая брезентом. Его тоже притащили казаки вместе с лопатами. Работали быстро, чтобы, если что, не быть застигнутыми красными врасплох. Оставалось еще несколько тел. Среди них было тело той маленькой девчушки. Я аккуратно взял его на руки. Посмотрел на ее личико. Совсем еще малышка. Красные закололи ее штыками, об этом свидетельствовали характерные раны на теле. Кровь запеклась, пропитав простенькое платьице. По лицу, наискось, шел ужасный шрам. Кусок кожи свисал с щеки. Я смотрел на этого ангелочка и все внутри меня дрожало. Я закусил нижнюю губу так, что с нее пошла кровь. Но я не чувствовал боли и не замечал, как кровь каплями стекает на мой подбородок. Несколько капель моей крови упало на личико девчушки. Лишь теперь я понял, что кровь капает с меня.

— Вот мы с тобой и одной крови, — прошептал я, опуская тело в яму, где уже лежали тела таких же убиенных ее станичников. — Можно сказать, что мы теперь породнились. Я обещаю, что отомщу за тебя и за всех тех, кто лежит здесь.

— О чем вы шепчете, господин прапорщик? — спросил Аверин

— Так, господин подпоручик, — ответил я. — Даю обещание, которое невозможно не сдержать. — Я замотал головой. — Это не красные сделали, это бандиты какие-то.

Харлампий недоуменно вскинулся, пристально посмотрел на меня и кивнул головой, соглашаясь.

Я поймал на себе молчаливые взгляды казаков. Они смотрели на меня точно также, как и на Аверина. Это был тот момент, когда я впервые заслужил уважение у этих хмурых природных воинов.

Могильный холм не насыпали, просто сравняли с уровнем земли. Казаки сбили из досок православный крест и установили на этой братской могиле. Харлампий прочел молитву и перекрестив могилу, перекрестился сам. Мы последовали его примеру.

— Так братцы, — произнес Аверин. — Приказ никто не отменял. Убиенным Царствие Небесное, нам же нужно найти логово тех зверей, что это сделали. По коням.

Мы впрыгнули в седла и пустив коней быстрым шагом, вскоре были уже далеко от станицы. Лишь струйка дыма, видневшаяся издалека, напоминала мне о той трагедии, что произошла в незнакомой мне станице.

Дальнейшая разведка благодаря четкому руководству подпоручика Аверина и умелым действиям урядника Казимирова, который в этой степи ориентировался, по всей видимости, как у себя дома, прошла более чем успешно. Мы сумели выявить сосредоточение сил красных, говоря по -другому, нашли логово зверя. Помимо этого, мы уже примерно знали количество врага и его оснащение. Без потерь, если не считать казака, подвернувшего ногу, мы вернулись в свой полк и уже на следующее утро мы с Авериным докладывали в штабе о проведенной разведке. По итогам проведенной нами разведывательной операции было решено выступить основными силами в степной поход, чтобы дать бой группировке красных. На согласование со штабом армии требовалось некоторое время, которое я проводил в обществе то Аверина, то Зои. С Авериным мы поистине сдружились. Я узнал его не только как командира, но и как простого человека. Он, кстати, писал стихи и довольно неплохие. Основное время уходило на стрельбы и занятия по рубке шашкой. В чем я изрядно понаторел. С Зоей же мы проводили свободные вечера, прогуливаясь в окрестностях госпиталя. Наша взаимная любовь крепла с каждой встречей. Бывало захаживал я и к казакам. Харлампий с удовольствием угощал меня своей знаменитой шурпой, которую мог готовить не только из баранины, а из всего того зверя, что могли добыть казаки в степи. Я все больше убеждался в том, что никакой другой жизни у меня не было. Что я и есть Михаил Степанович Григорьев, рожденный в начале двадцатого века и состоящим на службе в Белой армии прапорщиком.

Затишье, более походящее на мирную жизнь, было не долгим. Приказ из штаба армии о формировании полка и выступлении был получен вскоре. На радость мою и Зои, ее причислили к санитарной роте, которая входила в наш ударный полк. Я всячески старался не показывать на виду о наших с ней отношениях. Но разве скроешь то, что и так видно?

Наконец полк был сформирован, и мы ждали приказа, надеясь в ближайшую ночь.

Глава 13

А приказ всё не наступал.

Лето, с его степными суховеями, бездонными, звездными ночами и, наполненными солнечным теплом днями, постепенно уступало место осени. Трава и без того имевшая цвет более светлый, чем та, что росла у болотистых, застоявшихся прудов, становилась суше. Одинокие курганы меняли свой зеленоватый оттенок на коричневый. На дальнем озерце, к которому мы с Зоей, в свободное время, бывало гуляли, ежедневно собирались стайки птиц. Обучая своих, заметно подросших, птенцов летать, пернатые оглашали окрестности разноголосым гомоном. Его эхо доносил суховей и до места дислокации нашего полка. Что-то грустное и душе щемящее слышалось в этом гомоне.

Командование медлило, не отдавая приказа к выступлению. Ждали, когда похолодает и осень полностью вступит в свои права. Тем самым осенняя распутица, превращавшая степь в труднопроходимую кашеобразную грязь, должна была смениться первыми заморозками, что обеспечивало твердый путь.

Мы с Авериным стали практически друзьями. Харлампий — этот неподражаемый талант доставать что-либо и где-либо — раздобыл нам с подпоручиком шахматы с доской. Аверин был несказанно рад. Я тоже, благодаря занятиям в заводском кружке, играл совсем неплохо. В ежедневных наших с ним шахматных баталиях, мы представляли, как умелыми действиями и тактикой громим красных и гоним их по всей степи. Со стороны, видимо, выглядело довольно удивительно, что два, вполне взрослых мужчины, офицера, вели себя порой как мальчишки. Вечерами, когда Зоя была занята своими обязанностями в госпитале, а нужно признаться, что работы у медперсонала хватало с лихвой, мы с моим тезкой, вели вполне доверительные беседы. Аверин поведал мне о своих родителях, о доме и имении, где-то под Суздалем. О своей любви — девушке Катеньки, выпускнице института благородных девиц. Он недавно узнал, что ее, вместе с семьей, красные, узнав, что жених — белый офицер и находится в действующей армии, вывезли в скотском вагоне в Сибирь. Я так понял — повезло. Могли и расстрелять. От таких новостей даже мне становилось дурно — сердце холодило, и оно тревожно сжималось. Я испытывал тревогу и неясное волнение, словно сам во всем был виноват. В эти моменты, я не мог смотреть Аверину в глаза, предпочитая внимательно рассматривать пешки на шахматной доске или свои сапони.

Но в большей степени, когда разговор касался зверств представителей пролетарской власти, подпоручик старался отмолчаться. Но видно было по мимике его лица, что тема эта для него довольно не простая. И он всячески ее избегает. Казалось, что он просто не принимает действительность и не хочет верить в происходящее.

В такие моменты в его чистых, голубого цвета глазах, сверкали молнии ненависти. Странным образом эта ненависть передавалась и мне. Я заражался от Аверина ею. Она проникала в меня, врастая в сознание. Я не мог понять, почему жизнь здесь и сейчас, так сильно расходится с понятиями и жизнью, откуда я появился. Повседневность вытравливала будущее, делая его призрачным и туманным. Нереальным мифом. Что-то в моей голове никак не хотелось сходиться.

Я в свою очередь, рассказывал о своей семье, стараясь сгладить словесно временные промежутки, разделявшие нас на самом деле. Получалось у меня, видимо, неплохо. Мой новый друг, имея довольно пытливый ум, не замечал некоторых моих расхождений в повествовании. Сам же я пребывал в легком напряжении, сделав одну непростительную ошибку, неудачно упомянув о пионерской организации. Но так как временной отрезок не соответствовал пока образовании пионерии, которая должна была возникнуть только через четыре года, Аверин не обратил особого внимания на мою оплошность. Пользуясь моментом, я поправился, назвав пионерскую организацию, отрядом скаутов, приплетая что-то про пионеров-разведчиков из романов про индейцев. Обошлось.

Мои потрясения не закончились.

Что было совершенно удивительным для меня, мои похождения к казакам, «на чай», принесли неожиданные плоды. Мы почти сдружились с урядником Казимировым. Он, на редкость, оказался довольно доброй души человеком. За суровой внешностью, подчеркивавшей в нем породистого степняка, в ком текла и тюркская кровь скрывалось большое сердце. Будучи старше меня по возрасту, Харлампий, вроде как, взял надо мной шефство. Благодаря его подсказкам, я довольно неплохо стал сидеть в седле, а его уроки по рубке шашкой, поставили мне руку на удар. Косой срез на ветках ивняка, на которых мы тренировались, выходил у меня, как говорил Харлампий, чистым. При этом урядник искусно цокал языком и приговаривал:

— Ай, молодца, ваш бродь!

Пару раз он брал меня на охоту. Рассказывал и показывал на деле как незаметно подкрасться к очень пугливой, но довольно вкусной птице, которую Харлампий называл на свой казачий лад — дудак. Они во множестве водились в здешней степи. С этого самого дудака Харлампий готовил отменную шурпу и даже запекал его в глине, в угольях.

Никогда не думал, что могу подружиться с казаком. С кем угодно, только не с ними! Первыми врагами партии и красной армии. К казакам только ненависть и страх, самые беспощадные воины — костяк белой армии, так было заложено с детства. Но теперь… Врагами ли? Наверное, Мишка-комсорг умирал во мне бесповоротно. Я не чувствовал себя прежним.

Повседневная жизнь в лагере была больше похожа на мирную.

Но благодаря этому затишью, я смог вполне сносно освоить стрельбу, рубку шашкой и стать хорошим помощником своему командиру — подпоручику Аверину. По крайней мере подчиненные, а именно казаки и сам урядник Казимиров, с уважением относились ко мне.

В середине октября наступили первые заморозки. Грязь, обильно покрывавшая степные просторы, затвердела и кони могли уже беспрепятственно продвигаться.

Наконец нас с Авериным, в числе других офицеров, вызвали в штаб. Дата выступления была озвучена и выданы боевые задания. На наше подразделение была возложена задача разведки. Тем самым наш отряд становился своего рода авангардом полка. Среди личного состава полка прошла волна оживленности. Все были рады, что наконец, окутанное скукой и, по большей части, бездельем, затишье закончилось.

— Вот и слава Богу! — перекрестившись высказался Харлампий, узнав от нас с Авериным о выступлении.

Казаки наши, тоже с радостным чувством восприняли новость:

— Хватит уже зады отсиживать. Пора гидре красной головы- то пообрубать!

Настрой, в общем- то был бодрым. Решимость бить врага, росла неудержимо. У каждого, будь то солдат или офицер, был свой счет с врагом. И счет этот требовал оплаты.

Последнюю ночь перед выступлением мы провели с Зоей в разговорах. Она провела меня в сестринскую и мы пили чай под мерцание восковой свечи. И даже строгий начальник госпиталя, заглянув в комнату, махнул рукой, не сделав нам замечания. Ведь нахождение в госпитале постороннего лица, коим в этот момент, не будучи ни больным ни раненым, считался я, было нарушением внутреннего распорядка.

— Сидите, чего уж там, — вздохнув произнес Петр Илларионович и добавил. — Только, прошу, не долго. Отдохнуть нужно перед наступлением.

Зоя смущенно улыбнулась. Я же поднялся на ноги и, отдав честь, негромко отрапортовал:

— Слушаюсь, господин полковник.

Видимо мое рвение выглядело совершенно нелепо, хотя я изо всех сил старался соответствовать уставу военной службы. Зоя чуть слышно прыснула в кулак, а Петр Илларионович удивленно посмотрел на меня и ничего не сказав, удалился, прикрыв дверь.

В этот вечер Зоя впервые позволила поцеловать ее руку. Тонкие, красивые пальцы, нежная, похожая на шелк кожа, пахла теплом и лекарством. Казалось нет в этот момент роднее и ближе человека.

— Обещайте, что не забудете меня, Зоя! — выпалил я скороговоркой, очередной раз заставив покрыться румянцем щеки девушки. Она освободила свою руку из моей.

— Полноте, Михаил! Что вы, право! Как можно?! — голос Зои дрожал от волнения. — Да и к чему мне вас забывать?! Я не пойму совершенно, о чем вы?

— Простите великодушно! — постарался я разрядить обстановку, поняв, что своим нелепым высказыванием поставил девушку в неудобное положение. — Я не имел ввиду ничего дурного.

— Не пугайте меня, Михаил, — голос Зои звучал уже более спокойно. — Я все понимаю, война, но все же…

Она не договорила. Я обнял ее ладони своими и притянул к губам, покрывая поцелуями каждый пальчик. Девушка даже не сопротивлялась. Я посмотрел ненароком в ее глаза. Они светились теплотой и нежностью.

В этот вечер мы поклялись с Зоей, что будем неразлучны, если, конечно останемся живы. В палатку к себе я возвращался в приподнятом настроении. Я люблю и меня любит девушка. Да еще какая! Все же, прапорщик Григорьев, как здорово, что ты оказался в нужном месте и в нужный час.

Глава 14

Ехали молча.

Кони ступали почти беззвучно. Был слышен лишь шорох подков по тонкому насту, покрывшему степь ночью. Как обычно Харлампий на своем коне шел впереди, за ним мы с Авериным и позади остальные казаки. Шли в ряд, так, чтобы был виден круп впереди идущего коня. Странным образом, казаки не использовали в военных походах лошадей. Да и не каждый конь подходил для этого. Харлампий рассказывал мне как раньше, до начала гражданской войны, собирали казака на службу. Что каждый казак должен был купить не только обмундирование, но и коня. Мало того, если конь не проходил строгий отбор, то начальство могло его попросту забраковать и тогда казаку оставалось купить нового коня или его направляли на службу в пешие батальоны, называемые пластунскими.

Предрассветный утренник холодил, проникая под полы казачьей бекеши. Рогатый месяц уже не светил так ярко, как ночью, но тускнел на фоне зарождающейся зари. Сбоку послышался гортанный крик, то ли птица, то ли зверь какой. Кто его разберет. За то время, что прошло в компании урядника Казимирова, я мало мальским образом научился различать голоса степных птиц. Но этот крик был мне не знаком.

— Снова Харлампий знак подает? — спросил я, стараясь как можно тише, Аверина.

— Сплюшка, — также тихо отозвался подпоручик.

Я так и не смог понять, о чем говорил мой командир, но переспрашивать не стал, боясь показать свое незнание. Чуть позже Харлампий объяснил мне, что таким смешным именем нарекли степную сову.

— Да, прапорщик Григорьев, — подумал я с укоризной на самого себя. — Мало иметь на плечах погоны, нужно еще многому учиться. Это тебе не устав комсомольской организации зубрить. Здесь жизнь во всей своей красе. Настоящая, без надуманности и ненужных идеалов. И познать эту жизнь стоит большого труда.

— Ваше бродь, — раздался голос урядника Казимирова. Пар, будто дух какой-то, выходил из его рта при каждом слове. — Дорога прямехонько в ту станицу ведет, помните?

— Да как такое забудешь! — ответил Аверин и тут же добавил. — Ход твоих мыслей уловил.

— Там хутор не далече. У родственников жинки моей хата там, хозяйство большое, — тут Казимиров замолчал на секунду. — Было, по всей видимости.

— А, если лаконичнее, — буркнул Аверин.

— Так… — продолжил было урядник, но подпоручик не дал ему договорить.

— Можно, Харлампий! За одним и станицу проверим. Мало ли что.

— Слухаю!

— Ну как, Михаил Степанович, — Аверин полуобернулся ко мне. — Не против заглянуть на огонек к родственникам нашего урядника? Шурпы вряд ли отведаем, но вот козьим молоком и брынзой, уверен, угостят.

Слово брынза для меня было смутно знакомым, далеким, но чисто интуитивно я догадался, что раз молоко козье, то, по всей вероятности, из него готовят какой-то продукт, который носит название брынза. Как-то раз, в будущей жизни, мама приносила непонятную желтую субстанцию, похожую на сыр, но таковым не являвшимся, так как мне показался вкус необычно сладковатым.

На мой вопрос:

— Что это?

Мать ответила уклончиво. А, когда я всё же настоял на ответе, выпалила:

— Скажу, а ты есть не станешь!

— Стану! Стану! — поспешно заверил я, так как непонятное лакомство мне понравилось.

— Это коровье вымя!

Она долго хохотала над моим вытянутым лицом. Говорила, что я городской, и это звучало, как ругательство, но вымя я больше не ел.

Сейчас, я был открыт для новых вкусов.

— Я только «за», — живо отозвался я.

Аверин как-то пристально посмотрел на меня и произнес фразу, от которой пробежал холодок по спине похлеще чем от морозного, осеннего утренника:

— Вы, прапорщик, прям как на голосовании у большевиков. «За»-«против»

— Помилуйте, Михаил Иванович, какие большевики? — произнес я довольно серьезным тоном. — Господь с вами! — И я перекрестился.

— Эта болезнь, Михаил Степанович, а иначе как это назвать, весьма заразна, — назидательным тоном сказал Аверин. — Мой совет, сторонитесь ее. Как можно дальше держитесь.

— Помилуйте, господин подпоручик, — ответил я. — И в мыслях не было. К тому же так картина, что мы видели в станице, все стоит у меня перед глазами.

Урядник Казимиров все это время молчал, и лишь переводил взгляд с Аверина на меня.

— Своими руками бы задавил того гада, что сделал это, — добавил я, крепко сжимая эфес шашки.

Мои слова и реакция подействовали на Аверина. Он положил свою ладонь на мою руку:

— Простите великодушно, Михаил Степанович. Сами понимаете, война. Враги могут быть кругом. А красная зараза проникает и в наши ряды. Намедни расстреляли одного. Так перед смертью спел нам «Интернационал» и весь исплевался, вертелся бесом, и проклинал каждого. Отвратное зрелище я вам скажу. Словно все плевки мне в душу прилетели и ядом растеклись.

— Не извольте сомневаться, господин подпоручик — я точно не такой! — отрапортовал я, чуть привстав в седле. — Мои помыслы чисты! И я верен присяге!

— Так как же, ваши благородия? — вмешался вежливо Харлампий. Судя по- всему ему было абсолютно все равно, о чем мы говорили с Авериным. Заботило урядника сейчас только одно — хутор, где жили родственники его супруги. Пальцы его заботливо гладили витую рукоятку нагайки. Только этот жест и выдавал волнение.

— Так я и говорю, — переключился на урядника Аверин. — По какой причине, урядник Казимиров, вы еще здесь?

— Так я что. Я всегда готов, — сбивчиво ответил Харлампий, удивленным взглядом таращась на подпоручика. Вероятно, думая про себя, у вас, офицеров, не разберешь, что на уме.

Аверин поднял вверх руку, и выждав короткую паузу, махнул вперед. Позади фыркнул конь. Наш небольшой отряд двинулся вперед. Уже достаточно рассвело, и степь приобретала свои привычные для глаза очертания.

Вон и станица. У меня перед глазами вновь всплыла картина того дня. Густой, сизый дым, поднимающийся от крыш нескольких хат, майдан с лежащими на нем изуродованными телами и церковь, словно громадная свеча, возвышающаяся над этим всем. Сердце вновь сжалось и явственно предстало передо мной личико той маленькой девчушки, которую я нес на руках к ее последнему пристанищу. Каким моральным уродом нужно было быть, чтобы сотворить подобное. Я сам себе задавал вопросы и не находил на них ответы. Аверин украдкой бросал на меня вопросительные взгляды, но в них не читалось сомнений или недоверия.

— Никак не могу забыть ту девочку, — пояснил наконец я. — Не выходит у меня из головы. До конца жизни, кажется, буду помнить. Как же так могли поступить… красные? Ведь чисто бандитский поступок! В голове не укладывается!

— Они еще не то могут! — хмыкнул Харлампий. — Летаешь, ваше благородь много. А весь ужас на земле творится, а не в небесах.

— Такие вот нелюди эти красные, — отозвался Аверин, пряча зевок в кулак. — Недаром и цвет у них кровавый.

— Так и символ сатанинский носят во лбу, — вмешался вновь урядник. — Бисово отродье.

— Истина, — поддержал урядника подпоручик и передернулся брезгливо.

Чем ближе подходили мы к станице, тем сильнее закрадывались в мою душу сомнения, что она выглядит совершенно иначе, чем тогда, летом, когда мы искали место дислокации красных. Я силился понять, что изменилось в этой картине. Но когда мы подошли к станице на расстояние примерно пятисот метров, меня внутри обожгло, будто огнем. На месте хат, чернели черные квадраты неправильной формы. Лишь кое -где сохранившиеся печные трубы, одиноко смотрящие в небо, напоминали о том, что совсем недавно здесь текла жизнь. Молча, не произнося ни звука, мы проходили по этой выжженной территории, бывшей когда-то станицей. Мертвая тишина и, видимо никогда не проходящий, запах гари, встретили нас. Кони то и дело недовольно фыркали, вдыхая воздух.

Мы свернули к майдану. Вот и церковь. Точнее то, что от нее осталось. Сейчас она больше напоминала пожарную каланчу. Колокола до единого, были сорваны с колокольни. Ни крестов на проломленном куполе, ни двух больших икон, что украшали стену перед входом в прошлый раз. Урядник Казимиров, а за ним и остальные казаки, сняв папахи перекрестились. Харлампий спешился, и, вручив узду одному из казаков, вошел в церковь.

— Пусто. Все выгребли нехристи! — со злобой крикнул он, выходя наружу. — Алтарь осквернили, дьявольское отродье. Нужник там устроили. Ненавижу.

Было ясно, что красные в прошлый раз, второпях уничтожили всех жителей. Но их натура требовала большего. Специальные отряды мародеров, созданные красными, подчистую выносили все, что представляло хоть какую-то ценность и затем стирала с земли всето, что некогда было станицей, деревней, селом.

Урядник Казимиров, впрыгнул в седло и стегнув своего коня, помчался к майдану. Мы последовали за ним. Я, да что там, мы все понимали ход его мыслей. Если красные покуражились на развалинах станицы, стерев ее с лица земли, то нет гарантии, что они не тронули места, где мы в прошлый раз похоронили убитых.

Вот и то место. Православного креста, установленного на месте захоронения казаками, не было. Но само место не тронуто. Участок ровной земли так и остался не нарушенным копанием.

— Хоть прах не тронули, ироды, — процедил урядник, истово крестясь.

— Казаки, — произнес Аверин, молчавший доселе. — Крест бы вновь поставить.

— Правы, ваше бродь, — сказал Харлампий. — Это мы живо. А ну, казаки.

Казаки спешились и разбежались по сторонам в поисках подходящего материала. Хорошо, что досок и горбылей было достаточно. Через полчаса, над захоронением порубленных станичников, возвышался вполне приличный восьмиконечный крест. Для меня было загадкой, как умудрились казаки, имея лишь скудный набор инструментов, среди которых были лишь ножи и небольшой топорик, вырезать такой красивый крест. Харлампий громогласно прочел молитву.

— Голосина как у хорошего попа, — подумал я ненароком. — Ему бы в церкви петь.

— По коням, — скомандовал Аверин. — Урядник Казимиров, показывай путь к хутору.

— Слухаю, ваш бродь, — оживился Харлампий, и ловко вскочил в седло.

Аверин молча махнул рукой вперед, и мы тронулись, как обычно: Харлампий впереди, за ним мы с Авериным и дальше казаки.

Весь путь до хутора, где по словам Харлампия жили родственники его жены, ехали молча. Да и нужды в разговоре не было. Каждый думал о своем и не только. Я был уверен, что каждый из нас был подавлен увиденным. Меня же разрывала дилемма. Неужели те, кому я был предан, в чьи идеалы верил беззаветно, до фанатизма, могли так поступать? Что же это выходит? Стало быть, и Ленин знает про эти зверства? Нет! Не может быть! Скорее всего это все делалось без его ведома! Надо донести! Надо сказать, ему! Кто, как ни я должен это сделать?! Уж он то мне непременно поверит!

Хотя…

Кому он поверит? Прапорщику Григорьеву? Да и, как мне добраться до Ленина, как открыть ему глаза? Меня же повесят на первом столбе.

Меня терзали сомнения, но я гнал их от себя, загонял внутрь. Одно стало мне бесповоротно понятным и ясным. Красные — враги. Те, что вокруг нас, те, что воюют непосредственно с нами, точно. Это не может быть регулярной армией. Они похоже на бандитов. Отморозков, которых за бесчинства надо уничтожать под чистую, и без всякой жалости. Ненависть к противнику у меня росла с каждым разом, когда я слышал об их очередных зверствах. Это шло в разрез с тем, чему меня учили со школьной скамьи. Может, дивизия красных вокруг нас какая-то Дикая, состоящая из горцев, которые всех ненавидят и просто вырезают всех от мала до велика? Как объяснить чужие поступки? В учебниках истории все белые выступали врагами советской власти, всего того, на чем строились идеалы любого ребенка в советском обществе. Но здесь, в этом времени, я видел совершенно другую картину. И уже на собственном опыте я познавал новую историю гражданской войны, ту историю, о чем не расскажут учебники.

— Об этом хуторе ты говорил, Харлампий? — спросил Аверин, указывая рукой на, стоящие на небольшом пригорке, две хаты.

— О нем, ваш бродь, — Харлампий ответил и с тревогой посмотрел в сторону хат.

— Что? — спросил я урядника и поежился. Его тревога незримо передалась мне. Неужели и здесь разорение и смерть?

— Не нравится мне это, — отозвался Казимиров и, не говоря больше ни слова, стукнул коня пятками по бокам. Конь сорвался с места, и понес своего хозяина к хутору.

— Вперед! — коротко приказал Аверин. И мы последовали за Харлампием.

Через пару минут я вдруг услышал рев. Громкий, глубокий. Будто стонал огромный, раненный зверь.

То, что предстало перед моим взором в следующий момент, повергло меня в шок. Между двумя хатами, стоящими почти рядом, была перекинута перекладина из бревна. На перекладине, покачиваясь, висели тела людей. Старик, две женщины, лет по тридцать-тридцать пять и шестеро детишек, мал-мала-меньше. Рядом с этой виселицей стоял Харлампий. Он всеми силами пытался освободить из петель бездыханные тела детей. Из груди у него вырывался стон, больше похожий на рык зверя. Мы, как один спрыгнули не землю и подбежали к виселице. Освободив тела повешенных, мы уложили их рядком на землю. Харлампий, не выпуская из рук тело ребенка, на вид ему было лет пять, сел, скрестив по-турецки ноги и раскачиваясь вперед-назад, застонал. Я невидящими глазами уставился на казака. Грозный воин, разрубавший в бою врага по-баклановски, а точнее до седла, был сейчас похож на беспомощного ребенка. Он что-то бессвязно бормотал себе под нос. Я подошел ближе. Харлампий посмотрел на меня, в глазах его блестели слезы:

— Племянники, — произнес он, мотнув головой на лежащие рядом тела детей. — Это самый младший был. Трофимушка. Шостый годок пошел. На Покров родился.

Я стоял, не зная, что сказать. Утешить? Поддержать? Это было бы еще хуже в данный момент. Гнев урядника мог бы выплеснуться на меня. Поэтому я просто стоял молча, осознавая то, что произошло здесь, на хуторе. Я смотрел на мертвые тела взрослых и детей. Старик был скорее всего тестем Харлампия. Две женщины — сестры его жены. А дети, как сказал сам урядник, его племянники. Я не находил слов. Они, словно вода на морозе, превратились в ледяную глыбу, под которой хотелось похоронить всех этих варваров, что творили это беззаконие.

Ненависть, родившаяся во мне тогда, когда я впервые столкнулся с бесчинством красных, в одно мгновение переросла в ярость. Ярость неудержимую и в чем-то благородную. Вдруг, где-то за постройкой, напоминавшей сарай, послышался какой-то стук и, как мне показалось, человеческая речь. Я машинально приставил указательный палец к губам. Взгляд мой упал на Харлампия. Он посмотрел на меня и в глазах его блеснул огонек, надежды что ли. По крайней мере он аккуратно положил тело племянника на землю, и крадучись пошел в сторону сарая. Я было подался за ним, но урядник сделал мне знак оставаться на месте. Мол сам. Стук стал отчетливее и громче. В следующий момент я увидел, как Харлампий напрягся и в руках у него внезапно блеснул нож. Урядник метнулся за сарай. Послышалась возня и крики. Явно не крики радости. Густой бас урядника перекликался с писклявыми голосами, ощущение было таким, как будто кого-то били. Это продолжалось не долго. Вскоре голоса стихли. Слышался лишь громогласный бас Харлампия:

— Воры. Я вас вот этими руками удавлю. Варнаки.

Буквально через минуту перед нами предстал сам урядник, ведущий под прицелом револьвера пятерых человек, одетых в форму красной армии. В их недоумевающих взглядах читался животный страх.

— Поймал мародеров! — ревел урядник. — Эта погань с хаты все вынесли и в телегу складывали. Ух.

С этими словами Харлампий выхватил из ножен шашку и замахнулся было на стоящего впереди всех красноармейца. Тот сжался весь и задрожал.

— Отставить! — скомандовал Аверин и тут же, более мягко, добавил. — Понимаю тебя, Харлампий, но сначала допросить нужно.

Урядник сверкнул глазами и нехотя опустил руку. Шашка блеснула булатом, словно серебром.

— Кто такие, спрашивать не буду, — сказал Аверин, обращаясь к плененным красноармейцам. — Что здесь делали и так ясно. Спрошу лишь, кто старший?

— Ну, говори, стерва! — тряхнул Харлампий с силой того, что стоял впереди. Красноармеец качнулся и чуть не упал. Урядник схватил его за шиворот и удержал на месте. — Стой, сволочь! Отвечай, когда спрашивают.

— Так кто старший? — повторил вопрос Аверин.

— Я старший, — вдруг неожиданно резко высказался тот, что стоял впереди. Остальные четверо лишь молча махали головами в знак согласия. Создавалось впечатление, что эти четверо готовы были, ради сохранения своей жизни предать своего товарища.

— Ух ты, какой пивень, — усмехнулся Харлампий и тут же схватил говорившего за горло своей крепкой рукой и готовый вырвать его кадык, прохрипел. — Я тебя, гниль, сейчас без суда порешу. За родню свою, за односумов, за веру.

— А я что, я ничего, — испугавшись ответил красноармеец. Голос его звучал сдавленно. Крепкие пальцы Харлампия, словно клещи, сжимали горло красноармейца.

— Ты, говоришь, старший? — встрял в разговор я. Ненависть к этому сброду переполнила чашу моего терпения. Ладно на войне. Но зверское убийство ни в чем не повинных гражданских, тем более детей, рождали в моей душе волну ярости. И всю эту ярость я готов был выплеснуть на этих мародеров — И в какой должности состоишь?

— Комсорг я, Михаилом нареченный с рождения, — пролепетал красноармеец и, видя чужое не понимание, добавил. — Старший в нашей комсомольской ячейке.

— Комиссар, — радостно протянул Харлампий.

— Нет, нет! Я — Мишка комсорг! Я не комиссар. У меня в ячейке всего четыре комсомольца. Я здесь случайно! Мы по приказу! Я ни в чем не виноват!

Меня словно раскаленным железом коснулись. Не могло быть такого совпадения, чтобы и имя, и должность. В голове, словно рой пчел, загудели мысли:

— Комсомольская организация была основана двадцать девятого октября тысяча девятьсот восемнадцатого года. Значит стоящий передо мной красноармеец действительно новоиспеченный командир комсомольской ячейки.

— Твоих рук дело, сволочь?! — не узнавая своего голоса, я почти выкрикнул в сердцах. Рука сама потянулась к кобуре. Холодная гладь револьвера обожгла руку. Дуло уставилось на лоб красноармейца.

— Не убивайте! — завопил комсорг — Я не я…

Он не успел договорить. Голос подпоручика Аверина раздался, как приговор:

— По закону военного времени, властью, данной мне приговорить мародеров к высшей мере. Приговор привести в исполнение немедля!

Раздался выстрел и стоящий передо мной комсорг, завалился на бок, словно тонкое деревце в бурую. Осознание того, что это я выстрелил из своего револьвера, пришло мгновенно. Не было ни отчаяния, ни сожаления. На душе наоборот, стало легко. Словно я освободил души всех невинно убиенных одним росчерком. А главное, я осознал то, что убил в себе того самогоМишку-комсорга, которого шпыняли все кому не лень. Я убил в себе раба системы. Наконец то я освободил себя.

Тело комсорга лежало у моих ног. Ни каких чувств в этот момент я не испытывал, кроме брезгливости.

— Пах, пах, пах, пах, — поочередно раздались еще четыре выстрела. Странно, но я даже не вздрогнул от звука. Каждый из этих выстрелов входил в меня, как осознание того, что месть справедлива. С каждым выстрелом я вытравливал из себя ненужное чувство сожаления, и сочувствия. Смерть врагам. Убеждение, что я белый до корня волос и ненавижу от сего момента все красное, врастало в меня напрочь. Сатанинское племя. Все, что было ранее для меня идеалом, превращалось в гниль и смрад.

Пока мы копали могилу для убиенных родственников урядника Казимирова, четверо казаков перетаскали тела расстрелянных мародеров за сарай. Там и остались они лежать в навозе.

Харлампий отслужил, как он сказал, гражданским чином, панихиду по убиенным родственникам. Мы, также, как и в свое время в станице, выровняли уровень земли, не насыпая могильного холмика, дабы не привлекать внимание красных. Харлампий, вопреки нашим советам, все же изготовил и установил крест над захоронением. Мы двинулись дальше, прокладывая путь в неизвестность. Но вскоре эта неизвестность развеялась, будто мираж, ставши явью.

Глава 15

— По коням, братцы! — раздался резкий оклик Аверина.

Мы все стояли, молча над небольшим могильным холмиком. Воздух был наполнен запахом свежевскопанной земли. Коричневато-серые комки ее холодели, застывая на легком морозце. Там, под этим покровом покоились тела родственников нашего урядника. Сам Харлампий стоял неподвижно на коленях и тихо бормотал себе под нос. Слова были не разборчивы, монолитны и от этого непонятны. Смысл понятен: молитва, или обещание отомстить за смерть неповинных людей, половина из которых были дети.

Лишь громкий приказ подпоручика Аверина заставил меня, да и других из нашего небольшого отряда, вернуться в реальность. Я и остальные казаки направились живо к своим коням, надевая на ходу папахи. Лишь Харлампий не двигался с места, окаменел, и отрешенно гладил своим широкими ладонями могильный холмик.

— Урядник Казимиров, — вновь раздался голос Аверина. Тон его стал более жестким. — По коням!

Мы уже сидели в седлах.

Кони, словно предвкушая опасность, били копытами по стылой земле. Пар, исходящий из их ноздрей, оседал легким инеем на шерсти. Отчего кони были похожи на сказочных драконов. Да и мы, седоки, с нашим нарастающим желанием отомстить за смерть всех убиенных красными и в особенности за родственников Харлампия, сейчас походили на всадников Апокалипсиса. Реальность двоилась, картинка наслаивалась, подсказывая новое видение. Я ощущал себя белым рыцарем, как из сказки рассказанной мамой в детстве. Я не вольно заоборачивался по сторонам: надуманные образы стали медленно таять, превращаясь в серые фигуры солдат. Аверин молча кивнул, указывая направление, отряд тронулся вперед.

Харлампий медленно поднялся с колен, перекрестился и молча, не подымая головы, прошел к своему коню.

— Знаю, Харлампий, — вставил я, охрипшим голосом, нарушая субординацию, но Аверин сделал вид, что ничего не произошло. — Знаю, что в душе у тебя. Поверь, отомстим за их смерть.

Урядник буркнул в ответ, не смотря в мою сторону, и тяжело сел в седло. До меня лишь донесся отрывок фразы из которого я понял, что утешение сейчас не только бесполезно, но вредно. За время нашего знакомства я мог более-менее узнать характер Харлампия. Он был сродни тому суховею, что дует в родной ему донской степи. То тихий, лишь касающийся верхушек седого ковыля, то безудержный, срывающий высохшее перекати-поле и гоняющий его остервенело по бескрайним просторам. Зная об этом, я не стал лишний раз бередить душу казака своими словами и, подняв ворот бекеши, ткнул задниками сапог в бока своего коня. Тот недовольно фыркнул, и рванул с места легкой рысью, догоняя отряд. Через минуту я обернулся, чтобы посмотреть на урядника. Но он, словно вихрь, промчался мимо меня, обдав морозным воздухом. Спустя мгновение, урядник уже нагнал Аверина и что-то говорил ему, то и дело жестикулируя руками. Я пришпорил своего коня, переводя его в галоп. Не хотелось отстать от своих, к тому же ветер в степи усиливался, приводя заснеженный покров степи в движение.

— Не могу я этого позволить, Харлампий! — донеслось до моего слуха, когда я поравнялся со своим отрядом.

— Ваше благородие, комар носа не подточит. Пройдем швидко и делов нема, — настаивал на своем Казимиров.

— Понимаю, урядник, — Аверин был несгибаем. — Все прекрасно понимаю. Но эмоциями бои не выигрывают.

— Хотя бы одного пустите, — не унимался Харлмапий.

— Урядник Казимиров, — резко оборвал казака подпоручик. — Слушай мою команду. Занять свое место в конном строю, и приступить к исполнению непосредственных обязанностей.

— Слухаю! — сдался наконец Харлампий, с трудом выдавив из себя это «слухаю». Желваки на его скулах заходили ходуном. Хлестнув коня, Харлампий поскакал вперед, оставаясь глазами и ушами нашего отряда. Надо отдать должное. Несмотря на взрывной характер, дисциплина у урядника в его взводе была, как говорится, на высшем уровне. И следовать порядку он требовал не только от своих казаков, но и, в первую очередь, от себя самого. И поэтому, как бы не тяжела была ноша утраты, и как бы не велико было желание отомстить за убиенных родственников, урядник Казимиров не мог нарушить приказа, и пойти в разрез с решением своего командира.

Я кивнул вопросительно Аверину, мол в чем дело? Тот, слегка придержав коня, поравнялся со мной. Негромким голосом произнес:

— Представляешь, Михаил, — это был первый раз, когда Аверин обратился ко мне по имени и на «ты». И сие могло означать лишь то, что врата нашей дружбы распахнулись настежь. Такое могло быть или после долгого знакомства или же, если учесть военное время, перед критическим моментом надвигающейся опасности. Об опасности думать не хотелось, ее и так было в последнее время хоть отбавляй, а вот то, что наше долгое знакомство наконец переросло в дружеские отношения, вполне было мне на руку.

— Понятия не имею, — отозвался я, понимая, что Аверин хочет мне поведать о причине их короткого спора с урядником.

— Харлампий наш в бой безудержно рвется, — продолжил подпоручик. — Предлагал молниеносный рейд в тыл красным.

— Понятно его рвение, — отозвался я.

— Вполне согласен, спорить не буду, — спокойным тоном произнес Аверин. — Но представь себе этот момент.

Я старался мысленно представить, как наш маленький отряд врезается в тыл красным. Как падают один за другим враги, сраженные шашкой или метким выстрелом. Как бегут уцелевшие в панике. И с каждой такой мыслью во мне креп дух воина. Я хоть сейчас был готов лететь с урядником Казимировым, и разить красную сволочь, истреблять ее дочиста. Если до последнего момента у меня и витала тень сомнения в праведности этой войны, то с события, произошедшего на хуторе, я перешел грань между красным и белым. Я вышел за флажки. Собственной рукой я уничтожил свое прошлое. Мишка-комсорг с писклявым голоском — командир мародерского отряда красных, убил во мне веру в тот самый коммунизм, чему меня учили чуть ли не с рождения. А я убил этого Мишку. В его лице для меня умерли идеалы пятиконечной красной империи.

— Михаил? — голос проник в мое сознание издалека.

— А? Что? — невнятно отозвался я.

— Ты где? — Аверин внимательно смотрел на меня.

— Здесь, — уточнил я сам для себя и добавил. — В мыслях о рейде.

— И ты туда же? — спросил серьезным тоном подпоручик. — Ну ладно, Казимиров, у него трагедия, но ты же офицер! Ты же должен…

— Нет, — ответил я, не дав договорить Аверину. — Рейд — довольно сумасбродное решение. Такими силами мы и до первого поста красных не дойдем. Положат, как одного.

— Слава Богу, что ты меня понимаешь, — смягчив тон, произнес Аверин. — Харлампий — он кто? Казак. Кровь горячая у этого народа. Ему сейчас хоть с чертом драться раз на раз. А тактика — наука тонкая, не так ли?

— Да все так, — я хотел добавить еще и «Михаил», но внутреннее чувство останавливало меня. Нерешимость с моей стороны перейти на «ты» с Авериным оставалась неизменной. Я, видимо, снова наружно показался своему командиру задумчивым. Его внимательный взгляд блуждал по моему лицу.

— А сами вы что думаете, господин прапорщик? — вопрос подпоручика прозвучал неожиданно для меня. И он снова перешел на «вы». Странно.

— Хороший вопрос, господин подпоручик, — незамедлительно ответил я. Мысли, будто рой диких пчел, пролетели в голове, обжигая сознание. Что я могу ответить? Ведь я не тактик и мои познания в военном деле сводятся лишь к нескольким удачным, для меня, совместным вылазкам и в субъективном отношении ко мне того же Аверина и наших казаков. Копни глубже и все, рассыпался образ прапорщика Григорьева. То, что изучали будущие офицеры РИА в военных училищах несоизмеримо объемнее тех знаний, которыми успел овладеть я. Нужно было выпутываться из ситуации. Но на выручку, не осознавая того, пришел сам Аверин.

— Вот видите, Михаил Степанович, — цокнув языком заключил подпоручик. — И я не знаю. Мы с вами отклонились немного от намеченного ранее маршрута, посему давайте выбираться поближе к нашим. В противном случае, быть нам вздернутыми, как родственникам Харлам…

-Тра-та-та, тра-та-та-та, — вдруг раздалось где-то невдалеке. Аверин не договорил. Он перевел взгляд на остановившихся казаков:

— Казимиров где? — выкрикнул подпоручик.

— Здеся я! — раздался бодрый голос урядника. Он, словно заснеженная гора, появился также неожиданно, как и исчез.

— Где тебя…те самые носят, Харлампий?! Слышал выстрелы?

— Не только слышал, ваш бродь, — слегка задыхаясь, выпалил урядник. Откашлявшись он добавил. — В верстах двух, может меньше бой идет. Полк наш на красных напоролся. Тех, шо крыс в амбаре. Я доложить прискакал.

— Бой, говоришь?! — то ли переспросил, то ли утвердительно для себя самого произнес Аверин и поднявшись в стременах, крикнул. — А ну, братцы, покажем тем крысам, как чужое брать.

С этими словами Аверин выхватил шашку из ножен, казаки последовали его примеру.

— Ты хотел, Харлампий, отомстить?

— Так я, ваш бродь, эту нечисть руками.

— Вперед, — заорал Аверин.

С диким свистом понеслись казаки вслед за подпоручиком. Чтобы не ударить в грязь лицом, я тоже со всей силы хлестнул своего коня нагайкой, вынимая одновременно шашку из ножен. Конь рванул с места сразу в галоп. Я еле удержался в седле. Несколько секунд не мог поймать ритм, чувствуя удары на своей гузни, как выражался Харлампий. Но быстро сориентировавшись, я все же удержался в седле, и дальше все пошло, как учил меня урядник Казимиров.

Расстояние до места, где по словам Харлмапия шел бой, мы пролетели незаметно. Вот уже видны наши передовые отряды. Чуть далее, справа виднелась наша батарея. Несколько пушек выплевывали из своих дул облака беловатого дыма. С левого фланга навстречу нашим неслась красная конница. Впереди шел всадник в черной кожаной куртке, держа в одной руке красный флаг. Его полотнище четко выделялось на фоне белого снега.

— Тра-та-та, тра-та-та-та, — вдруг раздалось где-то впереди и несколько всадников, перекатываясь через головы лошадей замертво попадали на землю.

— Смотрите, прапорщик, — крикнул мне Аверин. — Тачанка наша красных как укладывает.

— Тра-та-та, — повторялось вновь и вновь. Лошади, ломкая ноги падали на своих всадников.

— Тра-та-та, — еще несколько всадников противника навсегда остались лежать в степи. Уцелевшие развернулись и повернули назад. Было видно-ка кони спешились и пустив лошадей, залегли за небольшим пригорком.

— Тра-та-та, — пули подымали снеговые фонтанчики взрывая наст.

— Тра-та…

— Туж, — прозвучал ответный выстрел и пулемет на нашей тачанке захлебнулся. Молодой офицер, стрелявший из пулемета и косивший ряды красных, подался вперед, его тело обмякло и в причудливой, неестественной позе сползло на землю. Старик-солдат, подававший ленты с патронами, испуганно развел руками. Ряды красных, спрятавшиеся за холмом, вновь поднялись.

— Прапорщик Григорьев, к пулемету! — отдал приказ мне Аверин и понесся вперед. Я глянул мельком ему вслед и оторопел. Метрах в двухстах находилась санитарная повозка. Знакомый силуэт крутился возле. «Зоя!» — меня пронзило будто током. Да, это была она — Зоя. С перевязочной сумкой на боку она спешно что-то говорила двум санитарам.

— Григорьев, к пулемету! — громкий окрик Аверина вернул меня в реальность. Буквально вылетев из седла, я прыжками добежал до тачанки и в один момент сел за пулемет.

— Патроны! Ленту! — заорал я старику.

— Щас, ваш бродь. Я живо, — старик, озираясь испуганными глазами вставил ленту в пулемет. Я поймал в прицел нескольких красноармейцев, и дал очередь. С непривычки оказалось довольно коряво. Всего один из пятерых упал и то, был ранен. Он лежал, корчась от боли.

— Получайте, сволочи, — я не узнал свой голос. Вторая очередь была точнее. Я вошел, что говорится в раж. С каждым выстрелом получалось все лучше. Красные, спасая свои шкуры, снова залегли за холмом. Я подмигнул старику и потрепал его по плечу. Где-то сбоку пронеслась фигура Аверина. Сверкнула шашка и красноармеец упал бездыханный с рассеченной головой.

— А! Варнаки! — раздался совсем рядом дикий голос Харлампия. Его окружили четверо красных. Но, видимо, они не учли с кем имеют дело. В Харлампии сейчас жил не человек, но сущий дьявол. Он с неудержимой ненавистью опускал булатный клинок на головы врагов. Через минуту тела всех четверых лежали у ног коня урядника, истекая кровью.

— Стой, шкура красная! — взревел вновь Харлампий, завидев комиссара в кожанке. — Стой гад.

Комиссар не успел сделать и шага, его бренное тело, расчлененное надвое упало на снег.

— Тра-та-та, — пустил я вновь очередь по красным. Несколько пуль прямехонько попали в цель. Пока старик перезаряжал ленту я попытался найти взглядом Зою. Но тщетно.

Пальцы онемело сжали гашетку:

— Молитесь сволочи красные своему идолу!

Я не узнавал сам себя. Впрочем, в этот момент это было совершенно не важно. Мне незримо передалось состояние Харлампия и в каждую очередь, выпущенную по врагам, я вкладывал такую ненависть за всех невинно убиенных.

— Ленту! — крикнул я снова старику. В этот момент со стороны красных раздались несколько выстрелов. Где жахнул пушечный выстрел.

Глава 16

Пуля срикошетила об щиток пулемета и тяжелым шмелем пролетела над головой. Сзади шарахнул мощный разрыв снаряда и дико заржали чужие кони. Тачанка дернулась. Испуганные животные зафыркали, делая несколько шагов и остановились, повинуясь окрику второго номера.

— Не балуй! — прикрикнул грозно старый казак, утирая фуражкой вспотевшую голову. — Кажись, санитаров разбили! — тревожно добавил он, привставая, и всматриваясь в степь. — Лошадей поубивало, а сама бричка на боку лежит.

Я быстро обернулся назад, не выпуская ручки пулемета и только и увидел, бешеное вращающееся колесо, такой, ставшей за последнее время, знакомой брички. «Зоя!» — пронеслась отчаянная мысль в голове.

Цепь красногвардейцев, заходив было во фланг, залегла под прицельным огнем пулемета. И сколько матрос в полосатой тельняшке, черной бескозырке и с маузером в руке, не пытался поднять своих людей, бегая вдоль залёгшего взвода, ничего у него не получалось. Чужой хриплый голос холодил сердце.

Пора было менять новую ленту.

— Заряжай! — закричал я второму номеру. Казак кивнул, склоняясь над цинками с патронами. Потянул ленту, говоря скороговоркой:

— Кажись, жива сестричка. К нам с легко раненными и носилками бегут. Давай, ваше бродь! Не дай им головы поднять…

Казак не успел договорить. Несколько пуль глухими шлепками вошли в его тело и он, обмякая, уткнулся в зеленые цинки, словно хотел достать новую ленту, хотя я успел принять ее конец левой рукой, придержать ее большим пальцем, продернуть и двинуть вперед до отказа. Прапорщик-пулеметчик сидел во мне крепко: руки действовали механически, выполняя действия автоматически. Перевел взгляд на убитого помощника наводчика. На светлой гимнастерке казака быстро увеличивалось красное пятно. Посмотрел в прицел: на другом конце перекрестья бесновался матрос с маузером — он всё еще пытался поднять цепь в атаку.

Для стрельбы очередями, поднял предохранитель, нажал до отказа на спусковой рычаг и удерживал его, пока пулемет не выпустил короткую очередь в десять-пятнадцать патронов. Матрос упал. Быстро исправил наводку и стал бить очередями в тридцать патронов, не давая стволу закипеть.

Под плотным огнем, цепь красногвардейцев лениво отстреливалась, и не выдержав, принялась отползать, занимая более удобную позицию. Тертые солдаты, после окопных позиций, не торопились расстаться с жизнью. Не лезли на пулемет, выжидая. Хотелось верить, что без командира взвод совсем потеряет инициативу и откатится еще дальше.

— Миша! Михаил! — кто-то тронул за ногу. Обернулся, не понимая. Руки всё так же сжимали рукоятки. Костяшки побелели. Пулемет молчал — пустая брезентовая лента змеей свисала к земле, где плотным ковром поблескивали в подтаявшей земле стрелянные гильзы.

Зоя смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, продолжая держать за ногу. Рядом деловито покрикивал на молодого гимназиста дед, укладывая тяжело раненого. В запале боя, оглохнув от очередей и разрывов, я не мог расслышать слова старика.

— Ты ранен? — тревожно спросила Зоя, словно заглядывая в душу. Я скорее прочитал вопрос по губам. Отрицательно мотнул головой, выкрикивая:

— Нет!

Звук вернулся: трескотня выстрелов потонула в гулком разрыве одинокого снаряда. Инстинктивно вжал голову в плечи. Больно ударило в голову, осыпая крошевом мерзлого глинозема. Показалось самим снарядом, но это был всего лишь ком земли.

— Дай! У тебя рука в крови! — требовательно сказала Зоя, приходя в себя, и беря инициативу в свои руки. Я посмотрел на место, куда тянулись ее ладошки, и земля превратилась в море. От вида своей крови повело вправо и стало дурно. Попытался сглотнуть и не смог.

— Уходить надо, ваше бродь! Слышь, как земля трясётся?! Лавой идут! Успеть бы!!! — кричал дед с другой стороны, больно теребя за ремни портупеи. — Пропадем! — И уже переключившись на гимназиста. — Давай, Игнатий, помогай! — Вдвоем они принялись вытаскивать убитого казака из тачанки. Школяр потерял фуражку, очки у него треснули и, кажется, он больше мешал, чем помогал.

Зоя рвала на мне военный френч, приговаривая:

— Это ничего, Миша, царапина. Это скоро пройдет. Через неделю заживет!

Рука вдруг разом отяжелела, наливаясь свинцом, и перестала слушаться. Не мог поднять и даже согнуть. Меня охватило беспокойство.

— Нажми здесь. Не мешай. Не двигайся. Я быстро, — скороговоркой говорила Зоя. Предплечье быстро обрастало бинтами. На белой марле выступила кровь. Заалела вспышкой, приводя в чувства. Словно красное знамя поднятое во степи. Или мне это не кажется. И знамена стремительно приближаются, полощутся на ветру, пока над невидимыми всадниками.

Уходить? Оставить позицию без приказа? Как такое возможно?!

— Отставить панику! Это всего лишь эскадрон! К пулемету, старик, заряжай.

Дед беспомощно выпустил из рук свой край носилок. Затравленно стал озираться, ища поддержки. Он уже собирался грузить раненого в тачанку. Школяр тяжело сопел. Рот его был искажен в немом крике. Зоя, закончив перевязку, сосредоточенно перебирала внутренность полевой сумки, мало обращая внимание на нас.

— Я зараз, зараз, — засуетился бестолково дед, переходя на малорусский язык. Руки его стали хватать всё подряд. Крышка цинка по-предательски долго на открывалась, пальцы срывались с замков. Видя, что вчерашний гимназист без оружия, я расстегнул кобуру, и сунул ему в дрожащие пальцы свой наган.

— Занять оборону!

Не мог я подвести Аверина, давшего мне наказ не уходить с удобного, такого прикрытого места. Был план у подпоручика: вывести запасной эскадрон красногвардейцев на пулемет и тем самым решить исход боя в свою пользу. Но где сейчас Аверин? И знает ли он о залегшем взводе в овражке?

Как в подтверждение, впереди, поднимая пыль, выскочило несколько всадников: подпоручик с пятком казаков из нашего передового разведотряда. Не жалея коней, несясь во весь опор, они тащили за собой преследователей, которые вот-вот готовы были обрушиться на нас, как громадный снежный ком.

— К бою! — закричал я срывающимся голосом, мало осознавая, что говорю. Волнение перехватывало дыхание.

Из овражка, где залег взвод красноармейцев, раздалась трескотня винтовочных выстрелов. Стреляли они по группе Аверина. Конь под одним из казаков споткнулся на полном скаку, передние ноги подогнулись, и дико ржа животное кувыркнулось, выбрасывая из седла всадника. Время замедлилось. Только снег, смешанный с грязью поднимался всё выше и выше. Непонятный гул нарастал. Земля ощутима задрожала. Я словно сейчас жил в чужой картине, не в силах пошевелиться от наваждения. «Смешались в кучу кони, люди…» — в затуманенной голове, словно эхо, отозвались строки классика. Кони, ломая ноги, дико ржали, взрывая наст. Люди падали с обеих сторон. Смерть собирала свою жатву, кося все живое направо-налево. Следующему, практически сразу досталось и подпоручику: пули выбили офицера из седла. Он еще в полете пытался удержаться за уздечку или гриву коня: пальцы несколько раз хватали воздух, но через мгновение уже полностью скрылся в поникшей жухлой траве. Несмотря на зиму островки засохшей травы там и тут, торчали из земли, словно могильные холмики. Конь Аверина поднялся на дыбы и понес в степь.

— Михаил Иванович! — резанул крик сзади. И прежде, чем я успел среагировать, мимо меня тенью бросилась вперед Зоя. Я попытался перехватить ее раненой рукой, но мгновенно застонал, рука безжизненно повисла: движение причинило мне боль, от которой потемнело в глазах.

Не успел! Потерял время.

Зоя стремительно двигалась вперед, низко склонившись над землей, то падая и вставая, то переходя на бег, и двигаясь зигзагами. Я взглянул на следы Зоиных ботиночек, оставленные в смешанном с грязью, снегу. Проходили томительные минуты. Мимо, стрелами, пронеслись уцелевшие казаки. Услышал знакомый голос. Кажется, увидел искаженное в крике лицо Харлампия. Интересно, что он кричал?

Я снова посмотрел на фигурку Зои мечущуюся по степи. Вот она резко остановилась, упала на колени, склонилась над травой и потом, распрямившись, быстро повернула к себе санитарную сумку.

— Дошла! — выдохнул облегченно я. И закричал радостно, поворачиваясь к гимназисту. — Она нашла его! — Адреналин переполнял меня. Казалась, опасность позади, поблекла, потеряла реальность. Сейчас Аверину окажут первую помощь и все благополучно закончится. Бой же не настоящий и сейчас всё закончится.

— Что?! — реакция парня меня насторожила. Он, глядя завороженным взглядом мимо меня, вдруг вздрогнул, и в миг лицо его стало белым. Медленно повернул я голову назад. По спине пробежала струйка холодного пота.Момент, когда вперед вырвались первые всадники красного эскадрона словно ледяным колом пронзил мое сознание. Кавалеристы, низко пригнувшись, летели над степью. Красный кумач гордо развивался над знаменосцем, заслоняя всё небо. Рядом с бравым кавалеристом, опережая его на несколько лошадиных корпусов, скакало с десяток всадников, затянутых в черную кожу: куртки и галифе. Как всадники апокалипсиса они неизбежно приближались, и, как нож в масло, не замедляясь и не останавливаясь, прошли через то место, где были в траве Зоя и Аверин. Я только заметил серебром мелькнувшие, в морозном воздухе, клинки шашек. Мгновение и над травой исчезли, такие, ставшие за короткие время, близкие силуэты людей.

Всадники понеслись дальше. Кажется, их стало больше.Неумолимо они приближались ко мне.

— Нет! — вскрикнул я. — нет, нет, — голос перешел на бормотание. Я еще не мог принять происходящее.

Тачанка резко качнулась, отрезвляя, приводя в чувства. Раздались короткие возгласы. С разных сторон появились пешие красноармейцы. На их перекошенных лицах читалась радость победы. Резко вскрикнул дед и тут же затих. Его безжалостно стащили с тачанки и закололи штыками. Вокруг себя я видел острые жала металла, направленные в лицо, в живот. Школяр оправился быстрее меня и несколько раз выстрелил из револьвера, так и не успев ни в кого попасть, видимо от напряжения. Его смели, повалили, закололи. Так же поступили с тяжелораненым.

Настала и моя очередь. «Ну, и пусть!» — пронеслась мысль в голове, и я прикрыл глаза.

— Золотопогонник! Недобиток! Тащи его вниз! — налитые ненавистью глаза этой дикой толпы, смотрели на меня. Руки тянулись ко мне со всех сторон. Еще минута и меня ждала бы та же участь, что и бедного гимназиста, и старика.

Страха не было. Ощущение брезгливости и призрения. Я закрыл глаза, пытаясь произнести молитву, ту, которой меня научила в детстве мама.

«Отец наш Небесный…» — прошептал я про себя.

— Офицера живым! — крикнул вдруг властный голос.

Я медленно открыл глаза, осознавая, что еще цел. Мельком заметил, как один из солдат резко поднял винтовку и в следующий момент я почувствовал тяжелый удар прикладом в лицо.

— Твою ж ма… — последнее, что я услышал, и голос мне показался вроде бы знакомым.

Дальше темнота.

Глава 17

«Темнота. Словно я попал в иной мир. Ни звука, ни света, ни-че-го. Будто стерли реальность. Но если я размышляю, значит жив?! Или нет? Тело тяжелое, будто свинцом залили его по самое горло. Говорить невозможно. Голос куда-то делся. Словно сковали его цепями. Стоп. А может быть я в той церкви? Там было так же темно и тихо. Может и не было ничего. Ни самолета, ни Аверина с казаками, ни Харлампия. Может причудилось все? Сейчас открою глаза и вновь увижу родителей, деда. Зою увижу. Стоп. Зою?! Значит это все был не сон? Зоя! Где ты, Зоя!»

— И кто здесь у нас такой? — сквозь темноту и эту звенящую тишину, ко мне прорвался вкрадчивый голос. Я не сразу понял, что ко мне обращаются. Прислушался к интонации. Живой? Показалось, что услышал демонический тихий смешок. Что ж, ангелы бывают не только добрые. Я приготовился к самому худшему, и попытался открыть глаза.

Как не старался, веки не разлеплялись. Тяжёлые, неподвластные, в этот момент они казались мне, что существуют отдельно от меня.

— Зоя, говоришь?! И кто у нас Зоя? Не припомню, что-то! — голос становился отчетливее, интонация более знакомой. Образ его обладателя, как мозаика складывался в голове.

Обдало мокрым. По всей видимости окатили водой. От неожиданности я вздрогнул. Закашлялся. Сплюнул. Дыхание перехватило. Хоть вода показалась и тёплой, стало не приятно. Резанул острый запах застоявшейся, тухлой жидкости и почему — то железа. Сразу осенило: кровь. Так только она может пахнуть. За последнее время привык к запаху и мог уловить из тысячи других. Кровь, лошадиный пот и полынь — вот мой запах Гражданской войны.

Понял, что пахнет моей кровью. Тело ныло от боли. Попытался открыть глаза. Будто клеем слепленные. Лишь маленькие щелочки, как у тех китайцев. Лицо сильно саднило. Провел ладонью. Почувствовал, как вздувается кожа от знатного синяка. Зубы ломило. Ощупал скулу. Тихий стон слетел с губ. Попробовал сжать их, на зубах заскрежетало, будто мелкие камни. Превозмогая боль сплюнул на ладонь. Три сломанных зуба в кровянистой слюне. Стряхнул их вниз.

— Очнулся, — радостно сказал вкрадчивый знакомый голос. Кто же это? Кто?! В голове мешанина из образов. Мозаика из калейдоскопа. Закружили мысли хороводом до боли в висках, оставляя наедине с неразрешенной загадкой. С трудом разлепил веки, и увидел перед собой довольное лицо товарища Мая. «Обошлось», — пронеслось в голове, — «Всё сон?! Лишь страшный сон? Хорошо-то как! Но боль и кровь! Нет, все наяву!»

— Решай контру, товарищ комиссар! Нечего с ним возиться! Вон сколько наших положил. Или дай я обнулю, терпеть не могу золотопогонников! Ишь, как бешено глазами вращает! Того и гляди набросится. Видать из идейных!

— Нет уж, — зло усмехнулся Май, говоря кому — то за спину, не оборачиваясь и отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Судить будем! Мы же не бандиты какие-то, чтобы просто расстреливать! Трибунал будет! Речь зачитаю!

— По мне так — сразу к стенке, — проворчал голос за спиной у комиссара. — За содеянное. За погоны! За то, что офицер! За взгляд этот бешеный!

— Плохой пример подаёте, товарищ командир Лаза для своих бойцов, — строгим голосом сказал Май. — Нам ещё светлое будущее строить. Никакого понимания! В партию вам надо вступать! В партию! А то командир и беспартийный! Непорядок!!!

Сухое лицо, потемневшее от грязи и пыли до черноты. Знакомые его черты, заостренные до нельзя, делали Мая похожим на хищника. В глазах, у этого товарища, появился незнакомый огонёк, которого до этого не замечал. Словно у бывшего чекиста интерес к жизни проснулся. Хотя, почему бывшего? «Комиссар!» Даже тут умудрился оказаться ко времени и чувствовалось, что ему очень нравится образ жизни в натянутой на плече кожаной куртке.

Не понял, как подняли на ноги. Чувствовал только зловонное, смешанное с перегаром, дыхание Мая. Слова его, которые он выплевал, подобно пулям из пулемёта, резали слух.

— Как же тебя, Мишка, во враги занесло? — шептал Май. А я слышал только: тата — та, тата — та. Девять патронов — короткая очередь — и все в цель. В меня, значит. — Мишка, дружок, мой родной! Как же я рад тебя видеть!

— А я… не рад! — Простонал я. Думал слова легче дадутся.

Комиссар Май радостно засмеялся. Загоготал, сатанински скалясь в лицо, потрепал по плечу.

— Ну, Мишка! Ну, даешь! Как же я рад, друг мой! Товарищ! — Май затряс меня за плечо, да так, что я чуть не упал. — Товарищ!!!

Не ожидавший такого услышать, я растерялся и сбился с шага — ноги заплетались. Едва не упал, если бы товарищ Май заботливо не поддержал. Я растерянно смотрел в его лицо, пытаясь уловить, что от меня хотят, но видел только хищную улыбку.

И радость.

Особенную радость. Такую, как радуется палач, когда ему приводят очередную жертву.

Бывший чекист был счастлив. Но не только от того, что видел меня, от повседневности, от войны и крови. Чувствовалось, что он, тут, как рыба в воде.

— Ну, что ты глазами хлопаешь?! Как малахольный какой-то! Ну, честное слово! Я без хохота на тебя смотреть не могу! Снимай скорее это недоразумение с золотыми погонами. Сейчас я тебе тельняшку выдам, а к вечеру и маузер перед строем вручу! За отличную проведенную операцию! Героя из тебя делать буду! Скажу разведчик наш, Мишка, помог полк беляков уничтожить! Сразу взвод дадут, а то и роту! Через месяц полком командовать будешь и «Знамя» на грудь первое получишь! Комполка Григорьев! Или, нет! Вслушайся только! Комдив Григорьев! Звучит!!! Эх, Мишка, братуха! Заживем! Такие дела начнем воротить! Ух! Мне помощник позарез нужен! Геройский!!! Ну такой, как ты, правильный. Понимающий! Преданный! За то, что я тебя сейчас спасу, за то, что я из тебя героя сделаю, ты же будешь мне предан, Мишка? Ведь так?

— Нет, — спокойно сказал я.

Товарищ Май поперхнулся воздухом и посмотрел на меня ошалелыми глазами.

— Нет?! Как «нет»?!

— Так и нет. И форму мою оставь в покое.

— Да ты… Да ты… — зачастил комиссар. — Да ты контуженный, Мишка! Вот оно, что! А я сразу не понял! Мишка, очнись! Приходи в себя! Ты разве не понимаешь? Мы же сейчас такие дела начнем творить — мир перевернем. Да мы первыми лицами станем в союзе республик. Хочешь, я тебе Армению подарю?! Да что там Армения! Я тебе Америку подарю! Мы же пламя революции по всему миру разнесем. Мы такими станем…короли, вожди и фюреры с рук есть начнут.

— Изыди сатана, — я перекрестился. И хмуро посмотрел на в миг остолбеневшего комиссара. — Не искушай меня дьявол.

Май неуверенно растянул губы в улыбке, не до конца веря в происходящее. Я был серьезен. И улыбка стала съезжать с его лица. В глазах мелькнул вопрос: «Ты сейчас серьезно? Серьезно?» Я отвернулся и сплюнул вязкую слюну. Давно хотел. Вкус крови во рту дурманил и без того разрывающееся сознание. Скорее бы всё закончилось. Перед глазами стояли образы: улыбающегося подпоручика Аверина, добродушного казака Харлампия, скромной и любимой Зои. Все они с каждой секундой отдалялись от меня. А я не хотел. Не хотел их потерять.

Комиссар, хмыкнув, сдвинул буденовку на затылок, разом теряя ко мне интерес.

Вот так одним росчерком руки, я поставил на себе крест. Ну, и пусть. А погоны не сниму. Сроднился с мундиром. Мой он.

— Ну, и дурак, ты, Мишка, — как-то спокойно и буднично сказал новый комиссар. — Дураком был, дураком и помрешь. Этот мир не для тебя. Не увидел ты перспектив. Недалекий!

— И не для тебя! — хмуро сказал я.

Май рассмеялся. Похлопал меня по плечу, но теперь не дружески, а так, что спотыкался при каждом разе.

— Нет, Мишка. Я, в отличии от тебя, тут останусь. Заживу! Поверь на слово. — Потом повернулся назад и свистнул.

-Эй! — Комиссар снова громко свистнул явно, чтобы кто-то обратил на него внимание. — Товарищ Лаза! Подь сюда! — И он поманил к себе красного командира. Тот, не теряя достоинства, важно и медленно, в вразвалочку подошел к нам, с хрустом надкусывая белое яблочко.

— Че?

— Товарищ Лаза, — сказал комиссар, укоризненно качая головой. — Не «че», а явился по-вашему приказанию и честь отдал.

— Хватит, — сказал угрюмо товарищ Лаза. — Накозырялся. Ты бы бросал свои буржуазные замашки, товарищ комиссар, а то сам знаешь… — Красный командир многозначительно замолчал.

— А то, что? — заулыбался товарищ Май, явно подначивая.

— А ничего, — грубо оборвал его Лаза и досадливо размахнувшись, выбросил яблоко в канаву. — Я комполка! А ты при мне! Меня между прочим солдаты выбирали! А тебя кто?!

— А меня Москва, — улыбаясь ответил Май и медленно достал из кармана аккуратно свернутый листок. Развернул. — И у меня мандат, дающий мне неограниченные полномочия!

— Да, что ты меня своим мандатом пугаешь?! Пуганные мы! Умел бы я читать! — воскликнул Лаза, и сплюнул в жухлый папоротник у дороги.

— Не горячитесь, товарищ комполка, — примирительно сказал Май. — Я к вам прислушался.

Лаза недоуменно скинул бровь и снова нахмурился. Ох, и не нравился ему этот подозрительный хлыщ из Москвы: и за пьянки расстреливал, и девок обозных разгонял и против Анархии был.

— Вы же правы, товарищ Лаза! Абсолютно правы! Зря я вас сразу не послушал.

— Чего? — Пробасил комполка, явно растерявшись.

— Нечего тут размусоливать! Прав, ты товарищ командир Лаза от начала и до конца! Контра — это белая, неисправимая и идейная. Зря я тебя сразу не послушал: наших накромсал, и должен понести немедленно наказание. Пришли-ка мне расстрельную команду. Будем кончать гада!

— Команду? — переспросил комполка, — на одного затрёпанного офицеришку? И одного моего ординарца хватит! Петр! Подь сюды!

— Ну, чаво опять? — отозвался здоровенный розовощекий детина. На шеи его болтались почти новые сапоги, снятые с убитого офицера. Может, и Аверин носил. Я отвернулся и взгляд мой невольно задержался на дне канавы. Видимо, здесь мне и лежать. В придорожной яме. Я посмотрел в небо. Хоть бы солнце увидеть. И вздохнул: серое небо. Холода, как ни странно не чувствовал. Ледяной ветер трепал полы шинелей красноармейцев. А я, в одном мундире, без бекеши (ее сняли, когда я был без сознания) совершенно не ощущал ледяного дыхания поздней осени.

— Погодь, — сказал товарищ Лаза. Теперь он размышлял и это было ему трудно. — А речь? Ну, чтобы всех проняло? Чтобы с новыми силами бить контру! До последнего! До победы!

— Не заслужил, — отмахнулся от него комиссар. Петька сразу понял, что от него требуется. Неторопливо снял с плеча сапоги и стал деловито возиться с винтовкой. Сосредоточился. Товарищ Май раздраженно засопел и стал рвать на поясе кобуру: клапан не открывался. Достал новенький наган. Откинул барабан и досадливо хмыкнув, высыпал на дорогу гильзы, затем ловко принялся заряжать.

— Давно бы так, — примирительно сказал товарищ Лаза. — К старшим надо прислушиваться, глядишь, и контры бы на земле не осталось. — Потом он спохватился. — А скажи мне, товарищ Май, а, что дальше? Что дальше будет, когда мы контру всю уничтожим?! Кого же стрелять–то будем?

— А дальше, товарищ Лаза, мировая революция. Так что стрелять нам придется много во врагов народа и революции. Устанем еще! — хохотнул комиссар.

— Я не устану! — коротко сказал комполка, мотнув головой. — У меня с контрой свои счеты.

— Патронов жаль. Беречь надо! — вмешался в разговор Петька. — Может, штыком? Привычнее как-то.

— Нет, — протянул комиссар Май и защелкнул барабан револьвера. Со злорадной ухмылкой он посмотрел на меня. — Такому и пулю не жаль. — И он медленно начал поднимать наган, целясь мне в лоб.

И прежде, чем наступила мгла, я еще раз успел посмотреть на дно канавы. Лежать мне в этой сырой земле. Смотреть на травинки у края неровного и не видеть их. И никто не вспомнит про Мишку. Как жаль, что я не успел ни о ком подумать. Знакомые образы пронеслись перед глазами, не останавливаясь. Дыхание перехватило.

— Именем революции, — слова, будто колокольный набат прогремели, отдаваясь странным эхом.

— Пах, — прозвучал глухо выстрел, и дыхание остановилось.

А потом я снова задышал. Тьма серела. Отступала. Предметы приобретали очертания. И когда я увидел длинные ряды скамеек в полутемном знакомом помещении, меня прошиб пот. Сомнений быть не могло — церковь, с которой все началось.

Как? Почему?! А, где товарищ Май? Я же секунду назад видел черное дуло нагана и, кажется, успел почувствовать пулю прилетевшую мне в лоб, прежде, чем свалиться в канаву. А сейчас церковь? Я медленно ворочал головой, осматриваясь. Ноздри уловили сладковатый запах. Пахло не войной. Слишком мирно. Я вздрогнул, вспоминая недавнее событие.

В лоб?

Я захотел потрогать место, куда прилетела пуля. И понял, что руки заняты. Я по-прежнему держал старинную хоругвь. Тяжесть полотна отрезвляла и не давала сомневаться в реальности. Только теперь буквы легко складывались в имена. Мои руки вздрогнули, когда взгляд неожиданно выхватил из списка знакомую фамилию: подпоручик Аверин М., сестра милосердия Боткина З. И… Руки мои задрожали сильнее: прапорщик Григорьев М. Полотно хоругви выпало из одеревеневших разом пальцев.

Это что же получается? Это, где же реальность? Там, или здесь?

Значит не привиделось ничего. Я с трудом сглотнул и завертел шеей, словно ее сдавливал тугой воротник мундира. В поле зрение, у входа, попали зашевелившиеся вдруг тени. Я насторожился. По спине вновь пробежала холодная струйка пота. Показалось, что-то мистическое движется ко мне. Тяжелые темные облака. Кто же пришел за мной?.. Забрать в ад? Я покосился на темные образы Святых в золоченных ризах и тихо зашептал молитву.

Оказалось, не за мной: тени вдруг налились в объеме, приобретая очертания фигур.

А, когда одна из них тревожным шепотом спросила:

— Товарищ майор, где вы? — Всё окончательно встало на свои места.

Однако, облегчения я не испытал. Испуг резко накрыл меня, парализуя. Сослуживцы товарища Мая! Кэгэбэшники. Что я им скажу? Куда подевался товарищ Май и почему не вернулся? Решил разжечь пламя мировой революции? Вряд ли им понравится ответ.

Я медленно сделал полшага назад и тем самым обнаружил свое присутствие.

— Товарищ майор, это вы? — вкрадчивый голос обратился ко мне, но тут же сменил интонацию, становясь злым и опасным:

— Что? Кто?! Ты! Стоять на месте! — Молодой, по виду, кэгэбэшник ринулся было ко мне, но зацепился за край тяжелой скамейки, чертыхнулся, сбиваясь.

Мгновения хватило мне сделать еще полшага назад. Нога уперлась в пирамидку, в которой находилась хоругвь. Я почувствовал стойкий запах старой ткани и ощутил тяжесть полотна на плечах. Знамя словно укрывало меня, желая спасти. В порыве я схватил полотно в кулак, отчаянно сжимая, думая, что это придаст мне силы.

Но мир вдруг разом пошатнулся, раскрывая под ногами черную бездну. Я начал падать вниз, с каждой секундой чувствуя ускорение. Думая, что я еще сжимаю хоругвь, я поднес кулак к лицу и медленно разжал пальцы. Ткань принялась рассыпаться в крохотные огоньки. Уверенные, они растущими пятнами раскинулись вокруг, начиная глушить темноту, поглощая ее, и выпуская новую картину реальности. Знакомый уже звук мотора, донесся откуда-то издалека и постепенно становился все отчетливее.

Я начал различать цвета и как только понял, где нахожусь, не смог сдержать торжествующей улыбки.

конец первой части

Content

Мы уходим в степи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17