Александр Лоза

Терновый венец офицера русского флота

Введение

Все началось с учебника «Кораблестроение. Курс Морского Корпуса» корабельного инженера А.П.Шершова, 1914 года издания, купленного мною в букинистическом магазине на Невском проспекте в Ленинграде, в теперь уже далеком 1984 году.

Первый владелец книги расписался на обложке, поставил дату — 7 января 1914 года и ниже приписал: «класс № 36».

А ведь хозяином книги был кадет Морского корпуса, подумал я, вспомнив, что в Севастопольском высшем военно-морском инженерном училище, так же нумеровались классы: я учился в классе № 306. Поставив книгу на полку, я больше не обращался к ней. Прошло много лет. Готовя статью в журнал «Судостроение», мне потребовалось уточнить устройство корабля начала ХХ века, и рука сама потянулась к учебнику «Кораблестроение» 1914 года. Я пригляделся к надписи на титульном листе, выполненной уже порыжевшими от времени чернилами, но сохранившей четкость и аккуратность почерка — Б. Садовинский. Кто он? Как сложилась его судьба?

В разговоре с начальником Исторического отдела 1-го Центрального научно-исследовательского института МО РФ, контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым, я обмолвился о том, что интересно бы узнать судьбу юноши кадета, подписавшего учебник по кораблестроению в 1914 году, на что Юрий Леонидович заметил, что судьбы российских моряков складывались по-разному: об одних известно многое, судьбы других вообще неизвестны. Надо работать в архивах.

В тот же день, в книжном магазине, мое внимание привлекла книга, на обложке которой был изображен морской воротник — «гюйс» и офицерский кортик. Книга называлась «Закат и гибель белого флота». Я открыл ее на первой попавшейся странице, и взгляд выхватил строчку «…большевиками были захвачены и расстреляны несколько моряков Белого флота. Среди них лейтенант Бруно-Станислав Адольфович Садовинский».

Меня, как будто толкнули в спину. Гардемарин Садовинский. Он!

Стало известно и имя — Бруно.

Это был знак! Я не мог уже просто поставить книгу обратно на полку. «Закат и гибель белого флота» вызывала больше вопросов, чем давала ответов. Я почувствовал, что судьба начинала плести свои узоры. Но нужно ли поддаваться этому? Кому сегодня интересны события 90-летней давности, происходившие с тем или иным человеком в России, в начале ХХ века, а тем более на флоте?

Но эти правильные критические мысли остановить уже никак не могли.

Судьба гардемарина Садовинского все больше интересовала и волновала меня. Двадцать шесть лет жизни было отмерено этому человеку. Я уже знал дату его рождения и дату гибели. Какая короткая жизнь! Но какая целеустремленная и яркая!

Бруно Садовинский не успел стать выдающимся мореплавателем или государственным деятелем. Обычный человек, необычного времени. Времени на переломе эпох…

Я считал, что простой человек после смерти исчезает бесследно. Но это не так. Постепенно, шаг за шагом, канувшая в Лету жизнь офицера Российского императорского флота Б.-С.А.Садовинского, раскрывалась и проходила передо мной: учеба в кадетском корпусе, окончание Морского корпуса, служба в нем офицером-воспитателем; боевые походы вахтенным начальником на балтийских эскадренных миноносцах в годы Первой мировой войны, непростой выбор — с кем быть, в 1917 году; служба на Севере в Отдельной Архангельской флотской роте в 1918 году, борьба с красными отрядами на Севере, орден Святой Анны 4-й степени за личную храбрость в боях под Холмогорами в 1919 году; отчаянные бои, плен и смерть в 1920 году.

Все это я узнал значительно позже, через несколько лет, в ходе архивной работы, являющейся основой книги, которую Вы держите в руках.

В этой книге, посвященной судьбе молодого офицера императорского флота, главное внимание уделяется тем, кто стоял на мостиках кораблей, кто управлял орудиями и торпедными аппаратами, корабельными механизмами и машинами.

Морская история — это история проектирования, строительства и боевого использования кораблей флота. Об этом написано немало. Но история Российского флота — это и история служивших в нем людей, судьбы конкретных офицеров, с их характером, мировоззрением, понятием чести и долга, поэтому важна и ценна история жизни каждого, будь-то молодой мичман или заслуженный адмирал.

До сих пор нет ответа, на чьей стороне, в большинстве своем, оказались офицеры Российского императорского флота в годы Гражданской войны. На этот вопрос можно объективно ответить, только изучая и возможно точно выявляя судьбу каждого флотского офицера, независимо от его звания и заслуг.

До недавнего времени судьбы морских офицеров императорского флота в нашей стране замалчивались, да и сейчас, на государственном уровне, мало, что делается для возрождения их истории.

Исторические исследования обычно основываются на анализе экономических, социальных, политических и других факторов. В последнее время, в мировой практике таких исследований, начал применяться новый метод, где в центр ставится судьба отдельного человека в историческом процессе. Вникая в судьбу отдельного человека в исследуемый период, можно дополнять и уточнять истолкование того или иного исторического события.

Этой книгой я хочу донести до читателей не так исторические события и факты — они достаточно известны — как через них помочь представить и почувствовать дух того времени, будничную, боевую работу и бытовую, повседневную сторону службы и жизни офицеров Российского императорского флота, проследить, как те или иные события, повлияли на офицерские судьбы.

Морские летописи, морские хроники требуют строгого следования жесткой логике и хронологической последовательности исторических событий. Определенный вымысел при этом допускается, но он должен реализовываться на основе исторических фактов и документов. В книге, за каждой фамилией и изложенным событием, стоят архивные документы (аттестационные тетради, послужные списки, сведения о плаваниях, вахтенные журналы кораблей, приказы по флоту и флотилиям, телеграммы и телефонограммы, справки и списки, воспоминания очевидцев и участников событий).

Создание этой книги стало бы невозможным без помощи сотрудников архивов, музеев и библиотек Санкт-Петербурга, Москвы и Архангельска:

Российского государственного архива военно-морского флота (РГАВМФ);

Архива-библиотеки Российского фонда культуры; Государственного архива Российской Федерации; Российского государственного военного архива; Фотофонда Центрального военно-морского музея; Центральной военно-морской библиотеки.

Все фамилии, приведенные в книге подлинные. Конечно, переживания, мысли, действия, приведшие к тому или иному поступку героев, в тот или иной момент их жизни, следует принимать с поправкой «предположим», но результат этих действий зафиксирован самой историей в документах, и все приводимые в книге исторические факты, имели место.

В книге даты событий периода до 1918 года, приводятся по юлианскому (старому) стилю. В Белых войсках на Севере и Северо-Западе России был принят григорианский (новый) стиль.

Глава 1

Балтика. 1916 год

Эскадренный миноносец «Разящий» стремительно резал форштевнем волну, оставляя за кормой белый пенный бурун и выбрасывая из труб черные клочья дыма. Он шел курсом NО от острова Руно, в передовую базу флота — Куйвасто, на остров Моон. Брезентовый обвес открытого мостика потрескивал под напором ветра. Вахтенный офицер, опершись на поручни мостика и чуть наклонившись вперед, всматривался в горизонт, обводя его биноклем.

Светало. Рассветы на Балтике, в июне — чудо как хороши. Но не сейчас. Сейчас идет война.

Да идет война! Но он, мичман Садовинский, счастлив и горд! Он на мостике! Это его корабль, его боевой корабль! Сколько рапортов, сколько сил и нервов пришлось потратить ему, чтобы добиться права чувствовать вибрацию палубы под ногами. Награжденный Золотым знаком по окончании курса, он, как и все молодые мичмана, рвавшийся на боевые корабли, приказом директора Корпуса контрадмирала Карцова, был прикомандирован к Корпусу младшим офицером…

Громкий доклад сигнальной вахты: «По левому крамболу — аэропланы!» прервал воспоминания. Мысли мгновенно перенеслись от событий лета прошлого года в настоящее. В небе над горизонтом виднелись две точки. Точки быстро приближались. Неприятельские аэропланы!

4 ч 50 мин, 12 июня 1916 года, Рижский залив.

«Боевая тревога»!

По всем отсекам эсминца ударили колокола громкого боя: «По местам стоять!», «Боевая тревога»!

Первая бомба каплей оторвалась от аэроплана. Вторая капля, третья… Фонтаны воды, смешанной взрывной волной с осколками, обрушивались на палубу. Не снижая скорости «Разящий» круто валился с левого на правый борт. Открытый по аэропланам орудийный, пулеметный и ружейный огонь не давал результатов. Атаки с воздуха следовали одна за другой. Но теперь и германские пилоты стали осторожнее. Облака шрапнелей русских снарядов не позволяли им снизиться и прицельно атаковать.

В вахтенном журнале «Разящего» за 12 июня, мичман Садовинский сделал следующую запись:

4:50. Были атакованы двумя неприятельскими аэропланами; было сброшено 12 бомб — безрезультатно; открыли ружейный, пулеметный и орудийный огни, было выпущено 8 шрапнельных снарядов, 5 пулеметных лент.

5:30. Окончилась атака, легли на старый курс.

Атака аэропланов продолжалась 40 минут, а ему показалось, что прошли считанные минуты.

Спустя 90 лет, изучая в Российском Государственном Архиве ВМФ (РГАВМФ) вахтенный журнал эсминца «Разящий», я читал эти строки написанные рукой мичмана Садовинского. Запись сделана сразу после атаки, но почерк четкий, аккуратный, буквы выписаны твердо, как говорят на флоте, штурманским почерком. Я сразу узнал этот почерк: им же он подписал свой учебник «Кораблестроение. Курс Морского Корпуса» 7 января 1914 года, за год до окончания Корпуса. С этой надписи и началось мое причастие к боевому и жизненному пути кадета — гардемарина — мичмана — лейтенанта Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского. Впереди были годы поисков, запросов, изучений архивных материалов.

«Разящий» лег на прежний курс — на Куйвасто. Боцманская команда приводила в порядок палубу. В 8 ч 10 мин показались створные знаки Куйвасто. Через 10 мин «Разящий» стал на якорь.

Война — до победы, а обед — по корабельному расписанию. Офицеры, за обедом в кают-компании, живо обсуждали утренний бой. После него нервы требовали расслабления и, хотя действовал «сухой закон», офицеры знали, что лучшего способа, чем чарка холодного столового вина № 21 — обыкновенной водки, флотские медики не придумали.

В 18 ч. 45 мин. Команду уволили на берег. В 22 часа команда с берега вернулась. Нетчиков нет.

Под парами котел № 3.

Под этими словами расписался в вахтенном журнале за прошедшие сутки мичман Садовинский.

Гельсингфорс встретил его облачной и ветреной погодой. Был по-

недельник, 18 апреля 1916 года. Эсминец «Разящий» находился на ремонте у стенки Сандвикского завода. После первой пробы машин, заводские рабочие устраняли замечания, экипаж наводил флотский порядок в помещениях и на палубе. У трапа Садовинского приветствовал вахтенный офицер — мичман Ляпидевский. Они представились друг другу, пожав руки и улыбнувшись. Ляпидевский был так же выпуска 1915 года, и Садовинский прекрасно помнил его по корпусу.

— Николай Алексеевич у себя в каюте — проговорил Ляпидевский, называя командира по имени и отчеству, и указывая рукой на дверь в офицерский коридор.

Садовинский шагнул в коридор и сразу почувствовал знакомый с гардемаринских времен корабельный запах. Запах краски, металла, машинного масла, тот, еще не выветрившийся, запах завода, который приносят с собой мастеровые, и который исчезнет сразу после первого выхода в море. Матрос, делавший приборку в коридоре, стал вплотную к переборке, что бы пропустить офицера. Да, коридоры миноносца — не линкоровские коридоры. Но радость переполняла мичмана: это его первый боевой корабль.

Командир миноносца капитан 2 ранга Н.А.Костенский — офицер на флоте известный. Одного выпуска с А.В.Колчаком, он слыл среди миноносников смелым командиром, отлично ориентирующимся в финских шхерах, особо отличившимся в кампании 1915 года.

Попросив разрешения и войдя в каюту, мичман представился:

Мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, прибыл из Морского его императорского высочества наследника цесаревича корпуса в ваше распоряжение.

Разговор с командиром запомнился мичману своей конкретностью и деловитостью:

Минный офицер лейтенант Клевцов выбыл на 3-й дивизион. Принимайте дела. Готовьтесь к прохождению курса артиллерийских и минных стрельб. Они будут проводиться на полигоне в Ревеле — напутствовал командир своего нового офицера.

Когда я начинал изучать служебный путь Бруно-Станислава, у меня была следующая информация: окончил Морской Корпус в 1915 году, 2-й Балтийский флотский экипаж, офицер эскадренного миноносца

«Расторопный». Но в списках офицеров миноносца «Расторопный» за 1915 год мичман Садовинский не упоминается. В чем дело? Не было его и среди экипажа этого эскадренного миноносца и в первой половине 1916 года. Идет война, каждый офицер, тем более выпускник, на счету и каждый рвется на фронт. Пытаюсь разобраться…

В фонде «Аттестации на личный состав», в обнаруженной карточке Садовинского Б.-С. А. указано следующее:

Воспитанником — 1912–1915 г.

Корабельным гардемарином — 20 июля 1915 г. Мичманом — 30 июля 1915 г.

Зачислен во 2-й Балтийский Флотский экипаж — 8 августа 1915 г. уч. с. «Бриз» мл. кор. оф. — 2 августа 1915 по 20 апреля 1916 г.

Переведен из 2-го в 1-й Балтийский Флотский экипаж — 23 мая 1916 г.

Значит, мичман Садовинский после зачисления во 2-й Балтийский флотский экипаж, не был сразу распределен в Минную дивизию Балтийского моря, а находился на учебном судне «Бриз».

Разыскиваю в архиве «Выписки из вахтенного журнала о плавании учебного судна “Бриз” за 1915 год».

«Судно “Бриз” находилось в учебном плавании со 2 июня по 18 августа и состояло в учебном отряде судов Морского Е. И. В. Наследника Цесаревича Корпуса». Читаю далее:

Каких экипажей и команд офицерский и личный состав находился на борту «Бриза» в тот период — Из Морского Е. И. В. Наследника Цесаревича Корпуса Командующий — лейтенант В.Н.Синицын, Старший корпусной офицер — лейтенант Л.Б.Зайончковский, Вахтенный начальник — мичман В.К.Дориан, Младший корпусной офицер — мичман Б.А.Садовинский.

Ситуация стала проясняться. Значит, Бруно Садовинского оставили служить в Корпусе младшим корпусным офицером. Его — одного из лучших по выпуску, бывшего в своей 3-ей роте старшим унтер-офицером, корабельным гардемарином со старшинством по сравнению со сверстниками с 9 июня 1915 года, награжденного «Золотым знаком по окончании курса Морского Корпуса», как указано в «Списках личного состава флота, строевых и административных учреждений Морского Ведомства. 1915 г.»

Для того чтобы это произошло, надо было не просто служить хорошо, надо было учиться и служить отлично! И все-таки должна быть другая, более веская причина оставления молодого офицера при корпусе. В РГАВМФ нахожу нужный документ: в докладе № 2097 от 21 июля 1915 года Морскому министру И.К.Григоровичу директор Корпуса контр-адмирал В.А.Карцов, пишет следующее:

В настоящее время, во вверенном мне Корпусе, из числа положенных 39-ти офицеров строевого состава имеется лишь 22.

При таком некомплекте воспитательная деятельность Корпуса, равно как и служба в нем, не могут быть организованы на началах, которые до сих пор служили руководящими.

Дабы иметь возможность и в текущем году установить воспитательную деятельность вверенного мне Корпуса на тех же основаниях, как и в минувших годах, ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством о временном прикомандировании ко вверенному мне Корпусу, по примеру прошлого года, нижеследующих Корабельных Гардемарин, по производству их в Мичманы:

Виктора ДОРИАНА, Владислава УЛЯНОВСКОГО, Бруно САДОВИНСКОГО, Сергея БЛАГОДАРЕВА, Георгия БЕРЕЗОВСКОГО, Олега НАР-

БУТА, Андрея ХОЛОДНОГО, Николая САХАРОВА, Георгия САРНОВИЧ, Сергея БУГАЕВА.

Да, это решение директора Корпуса было продиктовано нуждами подготовки, несмотря на войну, следующего поколения высококлассных морских специалистов. Это государственный подход, и он был утвержден на самом высоком уровне.

Теперь понятно, почему лишь 18 апреля 1916 года в вахтенном журнале эскадренного миноносца «Разящий» появилась запись:

Сего числа явился на миноносец из Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Корпуса Мичман Бруно Адольфович Садовинский.

Мичман Ляпидевский

По собственному многолетнему опыту службы в ВМФ, могу предположить, сколько настойчивости, твердости и нервов стоил Бруно Садовинскому этот перевод в Минную дивизию, на действующий флот.

После представления командиру, мичман Садовинский поднялся на палубу. Его багаж был уже перенесен на корабль, матрос-вестовой убывшего с корабля лейтенанта Клевцова, перешедший к Садовинскому «по наследству», проводил его в кают-компанию, где был уже наведен полный порядок — тужурки и пальто мичмана были на раскрылках в шкафу, рабочий китель на вешалке, белье в ящиках. Бруно огляделся: на миноносцах нет брони, тонкие стальные переборки, окрашенные под светлое дерево, с имитацией слоев более темным цветом, стол, привинченный к палубе, стулья, полочки, шкаф и диваны, отгороженные шторками, — все это понравилось ему. Половину своей молодой жизни он прожил в казармах, кубриках, каютах и спартанская обстановка миноносца казалась ему прекрасной.

Как ни странно, но я очень хорошо представляю обстановку, в которой жили офицеры эскадренного миноносца времен Первой Мировой войны. Работая в Центральном Военно-Морском Музее в фон-де схем и чертежей, я отыскал цветные эскизы типовой корабельной мебели миноносцев начала века. И, как будто оказался в середине 1950-х годов, когда мальчишкой, бывал в отцовской каюте на эскадренном миноносце «Вспыльчивый», проекта 30-бис. Каюта отца — командира БЧ-III эсминца, была маленькой, но мне, мальчишке, казалась просторной, красивой и очень удобной. На столе, привинченном к палубе, стоял чернильный прибор из черного эбонита с башней-маяком в центре, на скале, в основание которой были вмонтированы командирские часы. Справа и слева от маяка две рогатые шаровые мины, служившие чернильницами, торпеда являлась перьевой ручкой, все это было обнесено столбиками в виде снарядов и обтянуто миниатюрными корабельными цепями, заканчивающимися двумя якорями Холла. Чернильный прибор был работой флотских умельцев, из минно-торпедной боевой части миноносца.

Кстати, работая в фотофонде Центрального Военно-Морского Музея, я обнаружил фотографию подарка офицеров Минной дивизии адмиралу А.И.Непенину. На фотографии была заснята крюшонница, выполненная в форме башни одного из маяков Балтийского моря. Я не оговорился, когда сравнивал каюты кораблей, построенных в царское и в советское время, в конце 1940-х годов. Головной корабль проекта 30-бис, вошел в состав флота в 1949 году. Это был технологический рывок в кораблестроении, вместе с тем, недостатки артиллерийского вооружения, привели к тому, что фактически, по своему техническому уровню, он соответствовал концу 1930-х годов — такая общая оценка вытекала из заключительного протокола Государственной Комиссии. Да и в части обитаемости, требования существенно не менялись с начала века.

Последние эскадренные миноносцы типа «Деятельный», к которым относился «Разящий», вступали в строй в 1909–1910 годах, некоторые прослужили до конца 1920-х годов. Таким образом, интервал в 25 лет, в таком инерционном вопросе, как условия обеспечения жизни экипажа на эсминцах русского и советского флота, не особенно сказался на размерах, обстановке и убранстве корабельных помещений.

Мичман Садовинский переоделся в рабочий китель, натянул плотнее перчатки и, защелкнув их кнопками, поднялся на палубу. На корме артиллерийский унтер-офицер 1-й статьи с двумя матросами возился у 75-мм орудия Канэ, рядом, обступив 450-мм торпедный аппарат, трудились минные специалисты во главе с минно-машинным кондуктором. Садовинский подошел к работающим.

— Так, что вот, вашбродь, — повернулся в его сторону минный кондуктор, протирая руки ветошью, — проверяем второй минный аппарат, по корпусу пошла ржавь, будем устранять. Мичман кивнул.

Стоя на палубе «Разящего», он припоминал, что ему известно о миноносце. Заложен на Невском судостроительном и механическом заводе в Санкт-Петербурге в 1906, спущен на воду в 1907, вступил в строй в 1909 году. Длина 210 футов, ширина 21 фут, углубление 6,2–8,5 футов, водоизмещение 400 т. Две вертикальные машины тройного расширения мощностью по 6000 л. с, четыре водотрубных котла Нормана, два винта. Скорость хода до 26 уз, запас угля 90—100 т обеспечивает район плавания полным ходом 450 миль, экономичным ходом — 900 миль. Вооружение: два 75-мм орудия Канэ, шесть 7,62 мм пулеметов, два однотрубных надводных 450-мм торпедных аппарата, на борт можно взять 14 мин заграждения.

Что еще? Один 60-см прожектор, радиотелеграф. Для Балтики — грозное оружие. Да, еще экипаж, — четыре офицера, два кондуктора, четыре боцманмата, шесть унтер-офицеров 1-й статьи, баталер 1-й статьи и 50 матросов. Да, экипаж, ибо без него железо мертво и неподвижно.

С этими людьми ему предстоит служить, воевать, одним словом — жить, а если придется, то и умереть. И этих разных по характеру, темпераменту, знаниям и мыслям людей, объединяет одно короткое слово — экипаж.

В Русском Императорском флоте экипажи комплектовали только из русских, белорусов, украинцев, прибалтов и поляков.

С офицерами миноносца мичман Садовинский сошелся быстро. Вахтенный начальник мичман Владимир Васильевич Ляпидевский был хорошо знаком ему по корпусу, корабельный механик инженер-механик лейтенант Владимир Иванович Нейман 2-й, произведенный из подпоручиков флота в инженер-механики лейтенанты, в военном декабре 1914 года, оказался человеком знающим, спокойным и выдержанным; он был на шесть лет старше мичмана и считался одним из лучших механиков 9-го Дивизиона миноносцев.

Миноносцы — это разнорабочие морской войны. Эсминцы 9-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1 ранга А.В.Развозова, базировавшиеся на Гельсингфорс — «Громящий», «Сторожевой», «Достойный», «Расторопный», «Сильный», «Дельный», «Стройный», «Деятельный», «Видный», «Разящий» — не застаивались у причалов. Хотя они и были угольными, в отличие от нефтяных «новиков», морячили не меньше. Малая осадка, высокая маневренность и малозаметность делали эти корабли незаменимыми для действий в шхерах Балтики.

Миноносцы 9-го дивизиона строились на Невском судостроительном и механическом заводе. Они представляли собой дальнейшее развитие миноносцев типа «Громкий». 30 сентября 1904 года Невский завод получил наряд на постройку восьми миноносцев — «Деятельный», «Дельный», «Достойный», «Разящий», «Расторопный», «Сильный», «Сторожевой», «Стройный». Морской технический комитет (МТК) рассмотрел и согласовал применение на них котлов системы Нормана, имевших нагревательную поверхность на 11,2 % меньше, а паропроизводительность на 20 % больше, чем у котлов Ярроу. По мнению МТК эти миноносцы отличались улучшенной остойчивостью, за счет понижения на 200 мм центра массы котлов. Общая масса котлов Нормана была на 1,12 т меньше массы котлов Ярроу, что позволило на этих миноносцах установить по четыре машинных вентилятора, увеличив тем самым доступ воздуха в котельные отделения. Удачно расположенная вентиляция обеспечивала надежное вентилирование, как жилых помещений, так и провизионных кладовых и погребов боезапаса. Температура во внутренних помещениях поддерживалась грелками парового отопления, электрическое освещение обеспечивалось «паро-динамо-компаунд машиной» системы Гульта, распределительной станцией и 70 лампами накаливания.

Высоту носового мостика на миноносцах типа «Дельный» (такое название было официально закреплено за этой серией), увеличили так, чтобы щит носового 75-мм орудия не закрывал рулевому обзор.

К недостаткам кораблей относили выброс пламени из труб, на больших скоростях и незначительную вибрацию корпуса, при частоте вращения винтов более 325 об/мин.

После рассмотрения в Морском министерстве вопроса боевого использования миноносцев типа «Деятельный», Комитет прибрежной обороны согласился признать их пригодными для использования в шхерных условиях Балтийского моря, благодаря их незначительной осадке, маневренности и скрытности. В 1907 году миноносцы типа «Деятельный» перевели в класс эскадренных миноносцев.

Третий военный год, 1916, начинался для Балтийского флота сложно. В начале года Балтийский флот стал подчиняться непосредственно Ставке, при которой был создан Морской штаб. Перед флотом была поставлена задача: не допускать проникновения противника к востоку от главной морской Нарген — Порккала — Уддской позиции в Финском заливе. Штаб флота, на основании этой директивы, разработал план кампании на 1916 год, состоящей из двух частей: оборонительной и активной, которая сводилась к тому, что бы «стремиться к уничтожению всякой более слабой части неприятельского флота и всех коммерческих его судов каждый раз по выходе их в море».

Эсминцы Минной дивизии минировали подходы к базам германского флота при любой погоде. Изменчивая балтийская зима, то покрывала море тонким слоем серого льда, то разводьями, из которых поднимался пар и клочьями стелился над морем. Мокрый снег забивал глаза, рот, ноздри людей, находившихся на верхних палубах, а ледяная шуга забивала забортные отверстия миноносцев. Зимние походы кораблей были очень тяжелыми.

Командующий Минной дивизией Балтийского моря капитан 1 ранга Александр Васильевич Колчак, не щадил ни себя, ни подчиненных. Не каждый командир владеет умением плавать во льдах, А.В.Колчак таким умением обладал. Огромный практический опыт, полученный им в северных экспедициях, помог изучить балтийский лед во всех тонкостях. А.В.Колчак-Полярный, как звали его среди офицеров, знал, когда можно идти сквозь льды, хотя внешне они казались непроходимыми, и чувствовал когда миноносцу нельзя соваться в лед, хотя с палубы он казался непрочным и легко проходимым.

Постановка мин у чужих берегов всегда опасна не только потому, что можно нарваться на корабли противника, но и тем, что в тяжелых метеоусловиях, можно подорваться на своих же минах.

В конце декабря 1915 года, эскадренный миноносец «Забияка», только что переданный флоту, следуя совместно с эскадренными миноносцами «Новик» и «Победитель», под прикрытием угольных «Сибирского Стрелка», «Генерала Кондратенко» и «Пограничника» на постановку минного заграждения, к занятыми немцами Либаве и Мемелю, подорвался на одной из двух замеченных плавающих мин. Это случилось 24 декабря в пяти милях на SW от маяка Нижний Дагерорт.

На «Забияке» обнаружили мину прямо по курсу, когда до нее оставалось 12–20 м. Командир корабля капитан 2 ранга Коменский приказал рулевому взять «Право на борт», и мина прошла от левого борта на расстоянии меньше 2 м. Когда мина поравнялась с мостиком, последовала команда «Лево на борт», но корму корабля отвести от мины не удалось. Раздался страшный взрыв, в небо взметнулся столб пламени и воды. «Забияка» осел на корму и, описывая циркуляцию вправо, остановился. У миноносца был разрушен правый борт в кормовой части корабля, повреждено днище. Через большую пробоину вода проникла в кондукторское помещение и кормовой кубрик команды. Не выдержала переборка, разделяющая кормовой кубрик и румпельное отделение — туда начала поступать вода. Паропроводы и рулевое устройство были разрушены взрывом, руль заклинило в положении вправо 15о.

Погибло 12 человек — три кондуктора, девять матросов, было ранено восемь человек Через пробоину «Забияка» набрал много воды, но, благодаря героическим усилиям экипажа, остался на плаву, и на буксире эскадренного миноносца «Новик», в условиях сильной зыби и сильного северо-западного ветра, со скоростью не более 5 уз, под охраной «Победителя» был отбуксирован в Ревельскую гавань.

Но опасный и напряженный труд моряков Балтийского флота наносил урон кайзеровскому флоту и в условиях зимней Балтики. На пути из Либавы в Киль, 13 января 1916 года подорвался на минном заграждении, выставленном в декабре 1915 года русскими миноносцами, к югу от Готланда, германский крейсер «Любек», получивший пробоину в корме и повреждение руля. Потерявший ход крейсер, сначала буксировал миноносец сопровождения, затем, подошедшее на помощь из Данцига, портовое судно. С трудом «Любек» удалось довести на буксире до Нейфарвассера.

Миноносцы Минной дивизии не только выполняли минные постановки. Они конвоировали суда, обеспечивали работу землечерпалок, по углублению фарватера в Моонзудском проливе, охраняли тральщики при тралении фарватеров, вели противолодочную оборону входов в базы Балтийского флота, обеспечивали артиллерийское прикрытие флангов армии, осуществляли фельдъегерскую связь между Гельсингфорсом, Ревелем, Куйвасто, Кронштадтом и Санкт-Петербургом, и делали многое другое, что поручалось их экипажам командованием Балтийского флота и Минной дивизии. В конце января 1916 года на эскадренном миноносце «Охотник» был поднят брейд-вымпел командующего Минной дивизией капитана 1 ранга А.В.Колчака. С помощью ледокола «Трувор», часть миноносцев дивизии вывели на внешний рейд для уничтожения девиации и проведения боевой учебы.

Февраль прошел в интенсивной подготовке миноносцев к началу боевой работы. Проводились плановые ремонты машин и механизмов, доукомплектовывались экипажи, готовилось тыловое обеспечение.

Весна 1916 года выдалась поздней, боевая деятельность миноносцев началась в середине марта. Только 21 марта эсминцы вышли в море к мысу Лехтма, для прикрытия работ тральщиков, проводивших проверку фарватеров. Корабли Минной дивизии, приняв на борт мины, совместно с заградителем «Волга» 26 марта выставили минное заграждение на подходе к Балтийскому порту.

28 марта эсминцы прикрывали отряд минных заградителей

«Амур», «Волга», «Лена», «Свирь» при постановке южной части минного заграждения Передовой позиции, имевшей целью служить передовым рубежом для боя с прорывающимся в Финский залив противником, и обеспечивать оборону флангов Або-Аландского и Моонзундского районов.

Капитан 1 ранга А.В.Колчак, в середине апреля, получив, как говорили тогда, «черных орлов на погоны», стал контр-адмиралом. 18 апреля А.В.Колчак, несмотря на державшийся прибрежный лед, на миноносце «Охотник», в сопровождении «Сибирского стрелка», совершил разведочный поход к острову Вормс. В это время эскадренный миноносец «Разящий» все еще находился у стенки Сандвикского завода в Гельсингфорсе. Ремонт заканчивался. На корабле наводился порядок. Матросы драили палубу, мыли и подкрашивали надстройки.

С первого дня своей службы на «Разящем» мичман Садовинский погрузился не столько в корабельный мир артиллерийского, торпедного и минного оружия, как в бумажный мир накладных, денежных требований, ремонтных и раздаточных ведомостей; окрасочных, хозяйственных и прочих «переходящих сумм», приказов по Минной дивизии, по Морскому ведомству, циркуляров Главного морского штаба, переписки с судоремонтными заводами, портом и прочими организациями, часто со штампами «конфиденциально», «секретно» или «совершенно секретно».

Этот бумажный мир захлестнул мичмана, и если бы не определенный опыт, полученный на должности офицера-воспитателя Морского корпуса, тоже достаточно изобиловавшей отчетностью, Садовинский разбирался бы с бумагами еще дольше. Пронумерованный, подшитый в папках канцелярии, этот бумажный мир, отражавший будничную, хлопотливую и неприметную с берега, жизнь боевого корабля, постепенно становился для Садовинского понятным и простым. 20 апреля, среда. Гельсингфорс. В этот день мичман Садовинский, в первый раз заступил дежурным по кораблю.7:00 — побудка, 7:30 — завтрак, 8:00 — команду развели по работам, 11:00 — развели пары в котлах № 1–2— 4, 12:00 — обед, 13:30 — чай, 14:00 — приготовились к походу, 16:00 — прекратили пары в котлах № 1–2—4, 17:30 — окончили работы, 18:00 — ужин, 18:30 — команду уволили на берег, 20:00 — раздали койки, 24:00 — команда с берега вернулась. Нетчиков нет.

В первый раз расписался в вахтенном журнале корабля мичман Садовинский.

Далее из вахтенного журнала «Разящего»:

апреля, четверг. Гельсингфорс.

7:00. Развели пары в котлах № 1–3—4.

9:00. Снялись со швартова — пошли на пробу машин. 13:50. Пошли на уничтожение девиации, стали на якорь. 14:30. Возвратились с уничтожения девиации. апреля, пятница. Гельсингфорс.

13:20. Снялись с якоря и швартов, и пошли для определения девиации. 15:10. Возвратились с определения девиации. Стали на якорь и швартов.

Плавание боевого корабля, прокладка его курсов без учета девиации корабельных компасов, может привести к серьезным навигационным авариям. Девиация судового компаса — это отклонение его чувствительного элемента от направления магнитного меридиана под действием магнитного поля судна.

Уничтожение девиации на флоте всегда было искусством, где-то сродни шаманству. Полностью уничтожить девиацию не удается, поэтому существуют таблицы, составляемые на судне, для каждого магнитного компаса, в которых указывается остаточная девиация, на различных курсах. Таблицы девиации учитываются при прокладке курса корабля.

Превратил это искусство в науку, начальник Главного гидрографического управления флота, создатель теории о девиации и конструктор прибора для определения и устранения девиации (дефлектора), специалист по морской навигации, член-корреспондент Российской Академии Наук, генерал-майор Иван Петрович де-Колонг.

С Морского корпуса, Бруно Садовинский интересовался навигацией, лоцией, девиацией. Его увлекало в морском деле все то, что позволяло использовать математику, особенно прикладную ее часть. В дополнение к учебной программе, Бруно самостоятельно изучал вопросы теории девиации магнитного компаса, причины ее возникновения, практические способы измерения и уничтожения. Он перечитал все, что было по этому вопросу в корпусной библиотеке. Это увлечение математикой было известно его друзьям по корпусу, и вызывало, как серьезное уважение, так и насмешки, свойственные беззаботной гардемаринской юности.

АТТЕСТАТ

Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Корпуса сим свидетельствует, что гардемарин Старший унтер-офицер Бруно Садовинский при выпуске из Корпуса заслужил следующие баллы: (далее следуют наименование 37 предметов. — А.Л.). Из числа 172 гардемарин состоит по списку старшинства 66-м.

В виду сего, на основании ст. 65 книги III Свода Морских постановлений изд.1910 г. означенный гардемарин пользуется правами окончившего высшее специальное учебное заведение. № 7946 30 июля 1915 г. Директор Морского Е.И.В.Н.Ц. Корпуса

Контр-адмиарл Карцов

Так вот, высший бал — 12, существовавший тогда для оценки знаний в российской высшей школе, был у Бруно Садовинского по следующим дисциплинам: лоция, девиация компасов, математика — дифференциальное и интегральное исчисление, морская артиллерия.

12 баллов по теории девиации компасов считались недостижимыми среди гардемаринов его выпуска, потому что, преподававший в корпусе теорию девиации, основоположник этой теории и автор единственного учебника по девиации, любил повторять: «На 12 баллов теорию девиации знает только господь бог, снабдивший земной шар магнетизмом, на 11 — я, а гардемарин может рассчитывать только на 10 баллов».

Далее в аттестате Садовинского по 11 баллов следовали: навигация, морское дело, аналитическая геометрия, кораблестроение. Его привлекала удивительная романтика древней морской профессии, тысячи лет назад рожденной умами моряков…

Гардемарин Бруно Садовинский, уже в корпусе, проявлял незаурядные способности к точным наукам, которые при развитии, позволили бы ему в будущем, стать видным военным ученым-гидрографом, кораблестроителем или преподавателем Морской Академии. Об этом говорит и следующий факт: перелистывая подписанный им в 1914 году учебник «Кораблестроение», я обратил внимание, на то, что на листах учебника нет библиотечных штампов или отметок. Значит, это личная книга владельца, он купил ее для себя. Что-то я не припоминаю, чтобы кто-либо из курсантов моего курса в 1969 году, за собственные средства, приобретал технические учебники. Небольшие курсантские деньги было логичнее потратить с девушкой в кафе. Небольшой штрих — но в нем уже проявляется характер человека. Ему 20 лет и он настойчиво, глубоко изучает морские дисциплины. Повторю, в его выпускном аттестате по морским предметам — лоции, девиации компасов, морской артиллерии, дифференциальному и интегральному исчислению, будет стоять высший балл — 12.

Во время проводимых на миноносце «Разящий» работ по определению и уничтожению девиации, мичман Садовинский, не только помогал проводить их, но и сам вникал во все детали, перепроверял расчеты, особенно в отсчете величин сил, измеряемых дефлектором, для того чтобы свести к минимуму ошибки наблюдений.

По собственному опыту он знал, как влияют погрешности вычислений, особенно при вычислении таблиц остаточной девиации. Если ошибки в уничтожении девиации скажутся лишь в том, что величина остаточной девиации будет несколько большая, чем обычно — это не страшно: например: вместо 1о она достигнет 3о. Но если допущены ошибки в составлении таблиц остаточной девиации, это может повлечь за собой очень серьезные последствия, вплоть до аварии корабля.

К 15 ч 22 апреля 1916 года работы по определению девиации корабельных компасов на миноносце «Разящий» были закончены. Мичман Садовинский доложил командиру о готовности компасного хозяйства к выходу в море.

23 апреля, суббота. Гельсингфорс. В субботу, во второй половине дня мичман Садовинский впервые выбрался в город. Из Южной гавани он вышел на Рыночную площадь и залюбовался восхитительным фонтаном с фигурой морской нимфы. Ему понравилась жизнерадостная бронзовая нимфа своей игривостью и непринужденностью. Пройдя мимо фонтана, мичман оказался на Эспланаде — главной и, пожалуй, самой красивой улице города.

До войны Гельсингфорс наводняли чиновники различных российских ведомств, торговцы, врачи, преподаватели русских учебных заведений. Город бурлил и жил своей, особой жизнью, жизнью, свойственной портовым городам. Но особый блеск и даже очарование этому городу и его финско-шведско-русскому обществу придавали флотские офицеры — элита российского офицерского корпуса.

По вечерам и в выходные дни нарядная Эспланада заполнялась фланирующими со своими спутницами флотскими офицерами. Семьи русских моряков быстро осваивались с особенностями жизни в Финляндии и, чувствовали себя в Гельсингфорсе, как дома, многие отлично владели шведским языком, что считалось в то время хорошим тоном среди местного русского общества.

В центре Эспланады располагался бульвар, засаженный липами и каштанами. В апреле, на ветках каштанов уже набухли крупные коричневые почки, и у мичмана при их виде возникло щемящее, теплое чувство, наверно от того, что в город уже пришла весна, несмотря ни на что, даже на войну. Потянувшись, мичман Садовинский дотянулся до ветки и сорвал тугую твердую почку. Он растер ее пальцами и вдохнул аромат молодой зелени и сразу вспомнилось детство, проведенное в тихом украинском городке Славута, что в Волынской губернии. Стряхнув воспоминания, через боковую улицу мичман вышел на Сенатскую площадь к ступеням Лютеранского кафедрального собора. Эта часть города настолько напоминала Петербург, что невольно захотелось оглянуться и поискать взглядом Неву. В центре площади воздвигнут великолепный памятник Александру II. На постаменте из красного гранита, в окружении скульптур «Закон», «Мир», «Свет»,

«Труд» возвышалась фигура Императора-Освободителя.

Луч закатного солнца скользнул по кресту собора, вспыхнул на секунду, будто нимбом окутал купол и потух. Стало заметно свежее. Пройдя по улице имени Царевны Софьи, мичман опять вышел на Эспланаду. Не взирая на военное время, субботние улицы города наполняла нарядно одетая публика. На ее фоне, строго выделялись черной формой морские патрули: начальник патруля — офицер, рядом с ним два матроса с винтовками с примкнутыми штыками. В этом чувствовалась война, да еще в грузных низких силуэтах линкоров, застывших вдали Гельсингфорской бухты.

Начинало смеркаться. Мичман посмотрел на часы. Время, до возвращения на «Разящий», еще было.

Предстоит постановка в док. После дока выход в море. Как там сложится? — подумал он. Потянуло посидеть в уютной, комфортной обстановке и хорошо поужинать.

В самом начале бульвара Эспланады, со стороны залива, среди деревьев расположился небольшой ресторан. Здание ресторана — стеклянный шатер, с двумя боковыми стеклянными эркерами, все в огонь ках электрических лампочек, видных сквозь зеркальные стекла, манило теплом и уютом. Войдя через бесшумную стеклянную дверь, мичман, сразу, еще с порога, услышал завораживающую мелодию, только входящего в моду, танго. Раздевшись, он присел за крайний столик, у окна. Небольшой оркестр прекрасно знал свое дело. Повернувшись и подняв руку, чтобы подозвать кельнера, Бруно уловил свое отражение в зеркальной стене напротив. Форма всегда сидела на нем отлично. Идеальная белизна воротничка, черный тщательно повязанный галстук, еще не потускневшее золото погон, и юношеский сияющий взгляд. 22 года — черт возьми!

Что угодно господину мичману? — чуть нараспев, раздался голос финна-официанта. На свежую скатерть, легла книжечка меню в кожаном переплете с бронзовыми виньетками.

Покинув ресторан, мичман зашагал по притихшему ночному Гельсингфорсу, в сторону порта. Синие холодные лампочки уличных фонарей, вкрученных с началом войны, для уменьшения заметности го рода с воздуха, ничего не освещали и внизу. Город остерегался бомб с германских «цеппелинов», бесшумно прилетавших время от времени со стороны моря. Ночи в апреле, на широте Гельсингфорса бледные, почти без звезд, предвестники знаменитых белых ночей. Ветер стих, и воздух окутался ароматом зацветающей в парках сирени. В памяти всплыла и тихо звучала мелодия танго. В такие минуты жизнь кажется прекрасной и вечной…

Первый раз я попал в Хельсинки в 1996 году, в апреле месяце. Это была моя первая заграничная поездка. С чувством душевного трепета, проводил я взглядом, промелькнувшие в вагонном окне поезда «Сибелиус», невысокие столбики границы. Я — за границей. Но, выйдя из здания железнодорожного вокзала на улицу Маннергейма, пройдя по Эспланаде и оказавшись на Сенатской площади у знаменитой лестницы Кафедрального Собора, я окунулся в русский мир, в российскую историю.

Памятник русскому императору, российская имперская архитектура. Слева от меня возвышалось строгое здание главного корпуса Университета, справа — белоколонное здание Сената. Вспомнилось, когда-то прочитанное, о Хельсинки — Белая столица севера.

В пору моей курсантской юности, зачитываясь романами Соболева «Капитальный ремонт», Лавренева «Синее и белое», рассказами Колбасьева, главная база Российского императорского флота казалась мне чем-то очень далеким и недоступным. Чарующие звучания названий: Гельсингфорс, Свеаборг, Эспланада, заставляли меня с жадностью вчитываться в описания службы и жизни блестящих русских морских офицеров, овеянных славой Наварина и Синопа и, как нас учили, бесславием Порт-Артура и Цусимы. Со временем все оказалось иначе. Собственная служба на крайнем севере, не то что бы притупила юношескую романтичность, но отодвинула ее куда-то вглубь, в отдаленные потайные уголки души.

Но стоило мне вступить на гранитные плиты Эспланады, как я почувствовал, что «судеб морских таинственная вязь» начинает плести свои узоры. Мне показалось, что время сместилось на восемьдесят лет назад, и я вдруг, мысленно, увидел белые офицерские кителя, золото кортиков и погон, заполнившие улицу. Гельсингфорс жил своей жизнью 1916 года.

27 апреля, 1916 года, среда, Гельсингфорс.

15 ч 20 мин эскадренный миноносец «Разящий» снялся с якоря и швартов и вошел в плавучий док.

Мичман Садовинский, впервые в своей офицерской жизни, участвовал в доковании корабля. Миноносец втягивался в узкое тело дока незаметно для глаза, сантиметр за сантиметром. Бруно с волнением ожидал того загадочного момента, когда корабль, медленно обсыхая, сам станет сушей. Швартовая команда, выбирая и травя тросы, располагала миноносец строго по осевой линии дока. После откачки балласта и всплытия дока, корпус миноносца, опершись на кильблоки, обнажился ниже ватерлинии. Запахло морскими водорослями и тиной.

Старший боцманмат распределил матросов по работам: одни скребками скоблили борта миноносца, обернув головы старыми тельняшками на манер бурнусов, оставив узкую щелку, чтобы не попадали в глаза осколки ракушек, счищали с бортов обрастания — раковины моллюсков, водоросли, ржавчину, другие грунтовали очищенные участки корпуса, и красили их.

Корабельный инженер-механик лейтенант В.И.Нейман 2-й с вольноопределяющимся по механической части Г.С.Игнатьевым, произвели осмотр линий гребных валов и дейдвудных сальников. Задержались у гребных винтов: Нейман внимательно осматривал и ощупывал лопасти каждого бронзового винта, не обошли вниманием баллер и перо руля, Игнатьев записывал замечания в формуляр. Работы необходимо было выполнить силами команды за два дня.

Экипаж выполнил все работы в срок, и «Разящий» покинул плавучий док.

Из вахтенного журнала «Разящего»:

29 апреля, пятница. Из Гельсингфорса в Ревель.

17:15. Вышли из плавучего дока и пошли в Ревель, для производства артиллерийской и минной стрельбы.

20:40. Пришли в Ревель и стали на швартовы к миноносцу «Ловкому», левым бортом.

На переходе повезло с погодой. Безбрежная даль моря, голубое небо, ровный ход миноносца — все это, вызвало хорошее настроение офицеров на ходовом мостике, и передалось матросам — рулевому, стоявшему за штурвалом и сигнальщикам, находившимся слева и справа на крыльях мостика. Мичман Ляпидевский, держа обе руки на машинном телеграфе, мурлыкал популярный мотив. Бинокль колебался на его груди, и, казалось, подпевал в такт хозяину. Садовинский, стоя за спиной Ляпидевского в полоборота по ходу корабля, наблюдал за большой чайкой, камнем бросавшейся в воду, и оставлявшей после себя на поверхности маленький белый бурунчик.

Внешняя благодать длилась недолго. Мысли вернулись к предстоящим, на полигоне в Ревеле, стрельбам.

Средневековый город Ревель — город медлительный и неторопливый. Шпили католических церквей, соседствуют в нем с островерхими крышами домов горожан. Старые парки, заполненные ветвистыми деревьями — дубами и липами, располагают к покою, а узкие улицы старого города, многое повидавшие на своем веку, не любят суеты. В отличие от штаба Балтийского флота, который располагался в Гельсингфорсе, штаб Минной дивизии был размещен в Ревеле. Миноносцы 9-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1 ранга А.В.Развозова, базировавшиеся на Гельсингфорс, частенько выступали в роли посыльных, для связи штаба флота со штабом Минной дивизии, которой командовал контр-адмирал А.В.Колчак. Переходы миноносцев были короткими и недолгими, туда и обратно.

Апрель 1916 года выдался для Балтийского флота «жарким». 15 апреля германские самолеты во время авианалета, сумели попасть в линкор «Слава» тремя из десяти сброшенных бомб. Цеппелины также пытались поразить 80-кг бомбами «Славу», но пришедшие на помощь миноносцы, ответили плотным огнем своих 76-мм зенитных пушек и отогнали дирижабли. Все чаще разгорались над Рижским заливом и кораблями воздушные бои, в которых наши летчики, действуя почти всегда в меньшинстве, давали серьезный отпор врагу.

В ночь с 22 на 23 апреля эскадренные миноносцы «Охотник» и «Пограничник», под прикрытием «Сибирского стрелка», поставили у Михайловского маяка минное заграждение, препятствующее проникновению германских миноносцев, катеров и подводных лодок в Ирбенский пролив и дальше в Рижский залив. Круглые сутки миноносцы Минной Дивизии Балтийского моря несли здесь дозоры и прикрывали в проливе новые постановки минных заграждений, частично сорванных в период зимних штормов. Разнорабочие войны делали свое будничное, боевое дело.

Вахтенный журнал миноносца «Разящий»:

30 апреля, суббота. Ревель.

9:45. Снялись со швартовых и подошли к стенке для погрузки угля. 13:20. Окончили погрузку угля. Уголь Кардиф, команды грузило 42 чел., приняли 38 тонны.

14:10. Отошли от стенки и стали на швартовы к миноносцу «Видному», левым бортом.

Угольные ямы на миноносцах типа «Деятельный» располагались вдоль бортов, что служило дополнительной защитой котельных отделений корабля, в случае попадания в борт снаряда. Девять горловин угольных ям на палубе «Разящего» по правому борту, девять — по левому. Старший на погрузке угля — «чернослива», как называли его матросы, кочегарный унтер-офицер 1-ой статьи расставил, выделенных на погрузку матросов, у горловин. Матросы переносили уголь в мешках на спине, ссыпали его в горловины и так, до полного заполнения ям. Переносили тонну и более на человека.

Опытные матросы, заталкивали в рот паклю, от проникновения в легкие тонкой угольной пыли. Матросские спины заливал пот, смешанный с угольной пылью, и эта «абразивная» смесь раздирала кожу шеи, плеч, подмышек, проникала в глаза и уши. Погрузка угля на угольных миноносцах — тяжелейшая, «адская» работа.

По окончании погрузки горловины задраивались крышками, палуба скатывалась водой, отмывалась от угольной пыли надстройка и экипаж отправлялся на берег в баню.

Из воспоминаний вице-адмирала Л.А.Коршунова, пересказанных мне позже его сыном, контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым: «в Российском императорском флоте, во время срочных, «авральных» погрузок угля на миноносцах, в работе принимали участие и молодые офицеры, наравне с матросами.

Из вахтенного журнала миноносца «Разящий»:

1 мая, воскресенье. Ревель.

9:20. Снялись со швартовых и пошли на минную и артиллерийскую стрельбу.

10:40. Произвели артиллерийскую стрельбу из 75 мм орудий, израсходовано 30 снарядов.

11:00. Произвели минную стрельбу — 1 выстрел, мина потонула. 12:00. Возвратились со стрельб.

17:30. Приняли мину Уайтхеда обр. 1912 г. из Ревельского порта.

Накануне стрельб, мичман Садовинский спал не более четырех часов: вместе с артиллерийским унтер-офицером 1-й статьи Михеевым проверяли материальную часть орудий и механизм механической подачи 75-мм снарядов из носового снарядного погреба к носовому орудию. Инструктировал старшин орудий, с секундомером в руках проверял тренировки орудийных расчетов. По докладу минно-машинного кондуктора Алешина о готовности 450-мм торпедных аппаратов, проверил и проинструктировал минеров.

Ревун резанул тишину. Прозвучал выстрел носового орудия, напористо шибанув всех, стоявших на мостике, ударом воздушной волны и дыма. У носового орудия возилась прислуга, выбивая из ствола пушки дымно воняющий унитар. Старшина орудия оглянулся на мостик. Первый снаряд пристрелки взметнул воду на перелете за щитом.

Ревун и второй залп. Опять воздушная волна и дым. Второй снаряд рухнул под левой скулой щита. Третий снаряд

Накрытие! — не удержал возгласа мичман Садовинский.

«Разящий» маневрировал. Стреляли практическими снарядами по очереди то носовое орудие, то кормовое. Израсходовали 30 снарядов. В 10 ч 55 мин прозвучала команда: «Дробь». «Орудия «на ноль».

Наступила очередь минеров.

Минный аппарат № 1 «Товсь»!

Минный аппарат № 1 «Пли»!

Минный аппарат эсминца, развернутый в диаметральной плоскости корабля, выплюнул длинную стальную сигару, и та медленно, словно недовольная, шлепнулась в воду, и слегка погрузившись, взбивая за собой винтами пенный след, двинулась к цели. Не дойдя до цели, торпеда утонула. Это сложное оружие требовало тщательной подготовки, как в арсенале на берегу, так и в море, перед стрельбой.

Мичман Садовинский чертыхнулся и вспомнил своего наставника, преподавателя, минного дела в Морском корпусе генерал-майора Леонида Александровича Гроссмана, вдалбливавшего гардемаринам на репетициях по минному делу, как производится изготовление торпеды к выстрелу. Бруно повторял про себя, как на экзамене: «запирающий клапан, стержень глубины, прибор расстояния, стопора на рулях и гребных винтах…»

Самодвижущаяся мина образца 1912 года наиболее совершенная из торпед, созданных на Фиумском заводе (Австро-Венгрия), с началом войны производилась в Петрограде на заводах Лесснера и Обуховском. Это была первая из торпед с «влажным подогревом», длиной 5,58 м, диаметром 450 мм, общей массой 810 кг, из них взрывчатого вещества 100 кг. Торпеда имела три режима движения: дальность 2 км при скорости 43 уз, 5 км при 30 уз и 6 км при 28 уз.

То, что торпеды были для своего времени технически сложным оружием и требовали отличной выучки минеров при приготовлении их к стрельбе, ибо малейшие ошибки могли привести, в условиях реального боя, к срыву боевой задачи, отчетливо проявилось через месяц, когда 31 мая 1916 года группа «новиков», под прикрытием восьми миноносцев 6-го дивизиона, в сопровождении миноносцев 7-го дивизиона, совершила первый набег на идущий в Швецию германский конвой в районе Норчёпингской бухты.

К сожалению, несмотря на значительное превосходство сил Балтийского флота, конвою удалось избежать полного разгрома. Были потоплены три корабля охранения: вспомогательный крейсер «Герман», два эскортных корабля и до пяти транспортов из числа 14, входивших в конвой. При этом, три, из четырех русских торпед, попавших в цель, не взорвались.

По прибытии «Разящего» в Ревель, мичман Б.А.Садовинский получил в арсенале Ревельского порта новую торпеду образца 1912 года. Минеры «Разящего» загрузили ее на борт миноносца с помощью кранбалки, и установили ее в минные кранцы левого борта. Боевые части торпед хранились отдельно от корпуса в погребах, расположенных рядом с торпедными аппаратами и подавались по элеваторам непосредственно перед заряжанием.

На следующий день миноносец «Разящий» снова вышел в море.

2 мая, понедельник. Из Ревеля в Гельсингфорс. 5:00. Развели пары в котле № 4.

8:30. Снялись со швартовых и вышли на рейд сопровождать штабной «Кречет».

10:30. Стали на рейде на якорь, канату левого на клюзе 50 сажень. 11:20. Снялись с якоря и вышли в море.

16:35. Стали на швартовы и якорь в Гельсингфорсе. 17:30. Стали под погрузку угля.

18:30. Закончили погрузку угля. Приняли 10 тонн Кардифского угля, грузили 38 чел.

Выходы в море «Разящего» чередовались с погрузкой угля, приемом боезапаса и воды и снова в море.

После того, как в 1911 году вице-адмирал Николай Оттович фон Эссен был назначен командующим Морскими Силами Балтийского моря флот ожил. Командующий, не зная усталости, мотался по кораблям и базам, по экипажам и казармам. При нем корабли стали выходить в море при любой погоде.

Миноносцы осваивали финские шхеры, ходили там, где никто и никогда не плавал. В таких походах случались посадки миноносцев на камни и мели, поломки винтов и рулей, пробоины корпуса. Но это не останавливало моряков. Для того, чтобы обучать экипажи миноносцев плавать в шхерных фарватерах, Н.О. фон Эссен в 1909 году назначил на должность флагманского штурмана Минной дивизии Балтийского моря известного специалиста по навигации в сложных шхерных районах, капитана 2 ранга В.И.Лепко. Его опыт и интуиция помогали командирам, но не исключали навигационных аварий.

Не избежал ее и эскадренный миноносец «Разящий». Вот как об этом записано в вахтенном журнале корабля за май 1916 года:

мая, вторник. Из Гельсингфорса в Моон-Зунд.

14:45. Снялись с якоря и швартовых и ушли в Моон-Зунд.

21:55. У знака Руке-Рапа коснулись винтом грунта при поисках входных створов.

22:15. Пришли в Рого-Кюль и стали на якорь и швартовы к стенке.

мая, среда. Из Рого-Кюль в Гельсингфорс. 4:45. Снялись с якоря и пошли в Гельсингфорс.

13:20. Стали на якорь в Гельсингфорсе.

мая, суббота. Гельсингфорс.

9:45. Снялись с якоря и зашли в плавучий док.

мая, воскресенье. Гельсингфорс.

8:30. Команду развели по работам. Красить подводный борт. 12:00. Окончили окраску.

Важно отметить, что командование Минной дивизии не привлекало командиров миноносцев к ответственности за такие аварии, чтобы не отбить у них смелости, решительности и желания плавать в шхерах, в тяжелых навигационных условиях.

Вахтенный журнал миноносца «Разящий»:

мая, понедельник. Из Гельсингфорса в Ревель.

9:00. Ушли из дока и пошли в Южную Гавань. Команду развели по работам.

12:30. Начали погрузку угля.

13:30. Окончили погрузку угля. Приняли 40 т. Кардифского угля.

Грузили 38 чел.

14:50. Снялись со швартовых и пошли в Ревель.

17:50. Пришли в Ревельскую гавань и стали на швартовы к миноносцу «Достойному».

мая, вторник. Ревель.

9:40. Снялись со швартовых и пошли на артиллерийскую стрельбу. 11:35. Произвели артиллерийскую стрельбу из 75 мм орудий. Израсходовали 90 практических снарядов. Пошли на пристрелку мин.

12:30. Вошли в гавань и стали на швартовы к стенке.

15:15. Снялись со швартовых и пошли на стрельбу минами, произвел два выстрела.

16:30. Пришли в Ревельскую гавань и стали на швартовы. 18:00. Команду уволили на берег.

21:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет. Под парами котел № 3.

мая, среда. Из Ревеля в Гельсингфорс. 4:00. Развели пары в котле № 1.

7:00. Снялись со швартовых и пошли в Гельсингфорс сопровождать командующего Балтийским флотом на «Кречете».

10:45. Вошли в гавань и стали на швартовы к угольной пристани. 11:00. Начали погрузку угля.

11:30. Окончили погрузку угля. Приняли 20 т. Кардифского угля. Грузили 38 чел.

12:00. Снялись со швартовых и пошли в Южную гавань стали на якорь и швартовы.

15:00. Команду отправили в баню.

мая, четверг. Из Гельсингфорса в Ревель. Из Ревеля в Гельсингфорс. 8:30. Развели пары в котлах № 1–4.

13:00. Снялись с якоря и швартовых и пошли в море в Ревель, для стрельбы минами.

16:00. Пришли на Ревельский рейд, произвели минную стрельбу, два выстрела и пошли в Гельсингфорс.

19:15. Пришли в Южную Гавань, стали на якорь и швартовы.

Сутки сменялись сутками. Ходовые вахты, на «Разящем», сменялись следующими вахтами.

После длительного ремонта на заводе, экипаж эскадренного миноносца «Разящий», постепенно, благодаря ежедневным выходам в море, постоянным тренировкам, стрельбам, сплачивался и сплавывался.

12 мая 1916 года в Рогокюль прибыли на поезде командующий Бал-

тийским флотом вицеадмирал В.А.Канин, генерал-адъютант Н.И.Иванов и начальник Минной дивизии контр-адмирал А.В.Колчак. Эскадренный миноносец «Новик», подняв флаг командующего флотом, в сопровождении «Сибирского стрелка», перешел в передовой пункт базирования Куйваст на остров Моон.

Старший офицер «Новика» капитан 2 ранга Г.К.Граф в своих воспоминаниях упоминает об этом инспектировании берегового фронта: «Мы на «Новике» были очень довольны этим случаем и хотели воспользоваться, что бы узнать от такого авторитетного лица о действительном положении на фронтах. Во время обеда в кают-компании мы все время старались навести генерала на интересовавшую нас тему, но он упорно не желал ее поддерживать; так мы решительно ничего от него не узнали. Правда, кое-что потом удалось узнать от лиц его свиты, но этого было слишком мало, и мы были разочарованы».

В Куйвасто, командование флота провело инспектирование «Сибирского Стрелка» и части берегового фронта. Командующий флотом произвел смотр линкору «Слава» и батареям острова Моон. Два дня командование флотом инспектировало корабли и базу в Рогекюле, и провели в Рижском заливе смотровое маневрирование, около острова Руно, линкора «Слава» и миноносцев 4-го дивизиона. Корабли демонстрировали бой, с вторгнувшимся в Рижский залив противником.

Вахтенный журнал миноносца «Разящий»:

мая, среда. Из Гельсингфорса в Ревель.

7:30. Снялись с якоря и швартовых и пошли в море — в Ревель. 12:30. Стали на бакштова к л.к. «Андрею Первозванному».

15:00. Снялись с бакштовов и стали на якорь.

мая, четверг. Ревель.

7:50. Снялись с якоря и швартовых и пошли с л.к. «Андрей Первозванный» на минную стрельбу.

18:15. Вышли на Ревельский рейд, произвели минную стрельбу.

мая, пятница. Из Ревеля в Моонзунд.

11:55. Снялись с якоря и швартовых и пошли в море.

13:10. Встретили в море караван землечерпалок около маяка Кокшер. Повернули обратно сопровождать в Моонзунд.

мая, суббота. Из Ревеля в Гельсингфорс.

1:40. Оставили караван у бакана Харелайд и пошли в Гельсингфорс.

8:50. Стали на швартовы в Гельсингфорсе в Южной гавани к угольной пристани.

9:15. Начали погрузку угля.

11:40. Окончили погрузку угля. Приняли 70 тонн Кардифского угля, грузили 42 человека. Скатили палубу.

12:45. Отошли от угольной пристани. 15:00. Команду уволили в баню.

17:00. Команда вернулась из бани. 18:00. Команду уволили на берег.

21:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Миноносец, такой как «Разящий» — небольшой корабль. Офицеры и матросы служат на нем рядом, бок о бок. Все на виду. Совместная боевая работа сближает людей, независимо от их звания и происхождения, особенно в плавании. Море, во все времена, требовало сильнейшего напряжения человеческих сил, шлифовало людские характеры, делало их покладистей и терпимее друг к другу.

Мичман Садовинский, обладая внутренней твердостью характера, высокой требовательностью, как к себе, так и к подчиненным ему матросам, постепенно смог выстроить с командой ровные, не беспокоящие лишней нервотрепкой отношения, но вместе с тем без малейшей тени панибратства.

Бруно Садовинский, в свои 22 года, уже имел серьезный практический опыт работы с подчиненными и управления ими. Он никогда не боялся подчиненных и всегда был к ним требователен. И в Сумском кадетском корпусе, когда исполнял вице-унтер-офицерские обязанности в своем взводе, и в Морском корпусе, когда был старшим унтер-офицером, в своей, 3-ей роте, и будучи офицером-воспитателем Морского корпуса. Он знал старинную флотскую истину: боязнь подчиненных — это такая болезнь, которую лечат только отстранением от службы. Такой болезнью он не болел.

В РГАВМФ я получил документ, который никогда и не надеялся увидеть. С волнением я перелистывал аттестационную тетрадь кадета Бруно-Станислава Садовинского, заведенную отделенным офицером-воспитателем Сумского кадетского корпуса штабс-капитаном Д.Н.Пограничным, в 1907 году.

Дмитрий Николаевич Пограничный — человек высокой культуры, тонкий психолог и прекрасный педагог-воспитатель, был для мальчишек-кадет, тем человеком, который воспитал в них, на всю жизнь, чувства собственного достоинства, ответственности, требовательности к себе и другим, чувство гор-дости воинской службой и любовь к Родине. Год за годом, он прослеживал взросление и мужание своих воспитанников. Его ежегодные характеристики, данные воспитанникам, полны заботы, внимания, участия и понимания юношеской психологии.

Вот какая характеристика дана Д.Н.Пограничным 1 марта 1912 года кадету Бруно Садовинскому:

Правдив и честен. Характера живого. Дурному влиянию не поддается. Прилежен и усидчив. Несмотря на средние способности, успешно проходит курс обучения. Дисциплинирован и педантично сам исполнительный, требует исполнительности от кадет своего взвода. Очень самолюбив и честолюбив… Чистоплотен, опрятен и аккуратен. Со старшими учтив и приветлив. С товарищами живет дружно, имеет на них влияние. С прислугой вежлив.

Внешним требованиям благовоспитанности вполне удовлетворяет.

За отличное поведение, твердость характера и исполнительность произведен в вице-унтер-офицеры и назначен взводным унтер-офицером 4-го взвода строевой роты.

Отмеченные Д.Н.Пограничным, черты характера Бруно Садовинского получили дальнейшее развитие и укрепление в Морском корпусе. Они были замечены педагогами и, именно поэтому, фамилия Садовинского попала в список мичманов, оставленных командованием в корпусе в качестве офицеров-воспитателей.

Мичман Садовинский нес самостоятельные вахты на ходу, осваивал все то множество новых, дополнительных обязанностей, которые и формируют из вчерашнего гардемарина, корабельного офицераминоносника. Вечерами, в кают-компании «Разящего», за крепчайшим чаем, именуемым на флоте «адвокатом», разгорались разговоры о войне, живо обсуждались события, случившиеся на Минной дивизии — боевые выходы, происшествия с кораблями дивизии, предстоящие продвижения по службе.

Война! Русские газеты описывали кровопролитные бои под Верденом, который являлся опорным пунктом всего французского фронта. Германские войска бросили громадные силы для взятия Вердена. Не менее полумиллиона бойцов воевало с обеих сторон под Верденом. В конце марта, русское Верховное командование, выполняя союзнические обязательства, провело на Восточном направлении крупную операцию силами левого фланга Северного фронта и правого фланга Западного фронта, для отвлечения на себя сил германцев с французского фронта, и, в случае удачного развития событий, для вытеснения германской армии за русскую границу.

Флотские офицеры понимали, что, к сожалению, эта операция стратегического успеха не принесла, но зато отвлекла крупные силы немцев и вынудила их временно приостановить атаки на Верден. Тем самым, в очередной раз, русские солдаты своей кровью спасли жизни тысяч и тысяч французов. В кают-компании «Разящего» политики старались не касаться, о барышнях — пожалуйста… Обсуждались слухи о предстоящем, скором уходе с миноносца, командира, капитана 2 ранга Н.А.Костенского, на повышение.

Николай Алексеевич, за боевые действия в кампании прошлого, 1915 года, 6 декабря, Высочайшим приказом по Морскому ведомству был произведен из старших лейтенантов в капитаны 2 ранга. Одни пророчили ему должность флагманского специалиста в Минной дивизии Балтийского моря, другие — должность на крейсере «Россия»

Мичман Садовинский, расположившись на диване, в углу каюткомпании, напротив инженер-механика лейтенанта Неймана, и пользуясь его хорошим расположением духа, расспрашивал Владимира Ивановича о походах «Разящего» в компании 1915 года. Ему интересно было знать недавнюю историю корабля, на котором он служил, из первых уст.

Эсминец качнуло на волне, разведенной близко прошедшим судном, Нейман придержал ерзнувший по столу стакан с чаем, и продолжал:

Вы, Бруно, спрашиваете, как случилось, что мы оказались в ремонте, на Сандвикском заводе, почти на пять месяцев? — слушайте. В конце октября прошлого года, мы вышли из Куйвасто с приказанием отконвоировать буксир «Диана», шедший с провизией на остров Руно. Погода была чертовски плохой! Снежные заряды чередовались с порывами резкого юго-западного ветра, временами переходящего в настоящий шторм. Осенние шторма на Балтике, как Вам известно, бывают очень жестокими. «Диана» вышла в море на несколько часов раньше нас, и мы шли, не снижая скорости, что бы нагнать ее. Волна была настолько велика, что миноносец сильно зарывался носом, и бак заливало водой. Верхняя вахта была мокрой с головы до ног. Во время очередного удара волны, у меня в машине произошла поломка, приведшая к потере хода. Пришлось стать на якорь.

Можете себе представить — в шторм и без хода! Ситуация — врагу не пожелаешь. Командир, Николай Алексеевич, приказал дать радио о том, что «Разящий» потерпел аварию и стоит на чистой воде на якоре, повреждения небольшие. Вы понимаете, что значит стать на якорь, в сильный шторм? Боцманская команда выбивалась из сил. А шторм все набирал обороты! Стемнело. В темноте ураганные порывы ветра и бешеные волны бились о борта, швыряя миноносец то вверх, то вниз. Якорь-цепь не выдержала и, во время очередного удара волны, лопнула с пушечным выстрелом. «Разящий» понесло на рифы. 400-тонный миноносец бросало как щепку.

Лейтенант Нейман отхлебнул остывший чай и продолжал:

Мы начали молиться, и скажу честно, мало кто рассчитывал остаться в живых. Хаос волн, потоки ветра, перемешанные со снежными зарядами, не давали осмотреться, и только мощный удар корпуса миноносца о скалы, казалось, сокрушивший все и вся, заставил нас понять, что корабль выбросило на рифы. С «низов», стали докладывать о течи и пробоинах. Мы с машинным унтер-офицером осмотрели машины и механизмы — часть из них были смещены с фундаментов. В общем, в машинном отделении, вы понимаете, полный …аминь Командир по радио запросил немедленной помощи. Но в такой шторм, мы понимали, это было невозможно. Мои машинные «чертяки» сделали почти чудо: устранили течи, откачали воду, подали аварийное освещение. Без горячей пищи, вымотанными до предела, нам предстояло продержаться до утра. Короче говоря, на следующий день, когда шторм несколько стих, пришедшие на помощь миноносцы, сняли нас с рифа и отбуксировали в Гельсингфорс, на завод. Слава богу, обошлось без потерь. Несколько человек из экипажа отправили в госпиталь с серьезными травмами, остальные отделались ушибами и ссадинами. Вот такая история.

Бруно вздохнул и спроcил:

Владимир Иванович, а что стало с «Дианой»?

Они успели укрыться и переждали шторм.

Начальник 9-го дивизиона эскадренных миноносцев Действующего флота капитан 1 ранга А.В.Развозов докладывал об этом тяжелом происшествии начальнику Минной дивизии капитану 1 ранга А.В.Колчаку в донесении № 43 от 15 января 1916 года. Это донесение сохранилось в Журнале боевых походов Минной дивизии Балтийского моря за 1915 год. В нем сообщалось следующее:

Начальнику Минной Дивизии Балтийского моря

РАПОРТ

Секретно

Доношу Вашему Высокоблагородию о действиях вверенного мне дивизиона с 24-го числа Октября месяца до окончания им кампании 1915 года.

Около 19 ч. была получена радио с «Разящего», который в 16 ч. вышел из Куйвасто с предписанием нагнать и конвоировать буксир «Диана», вышедший днем с провизией для острова Руно, что он потерпел при снежном шторме аварию у вехи № 50, повреждения небольшие и стоит на чистой воде на якоре. Шторм к вечеру усилился и SW волной «Разящего» выбросило на риф, о чем он сообщил по радио, прося о немедленной помощи. Ввиду все крепчавшего шторма, оказать помощь не было возможно. К утру 26 шторм стих и в 7 ч. на «Громящем» вышел на помощь «Разящему». У Куморского буя в кильватер вступили «Деятельный» и «Стройный», которые накануне вышли из Куйвасто в Рогекюль за углем, но из-за пурги стали на якорь по пути. «Деятельного» послал к «Славе» достать перлиня и барказ. В 10 ч. подошел к месту аварии и стал на якорь в трех кабельтовых от «Разящего».

Тщательным промером было определено наивыгоднейшее направление для съемки.

Миноносец прижало к 3-футовой каменной гряде левым бортом по направлению SW, глубина вокруг него была 5–6 футов, быстро увеличиваясь по носу и на правый крамбол.

«Громящий» переменил место и стал немного правее створа мачт

«Разящего» кабельтовых в полутора у него по носу. Между обоими миноносцами стал на якорь один из двух пришедших из Куйвасто тральщиков. К этому времени подошли «Деятельный» и паровой катер «Славы» с барказом, доставившем восьмидюймовый пеньковый перлинь. Перлинь этот был подан с «Разящего» на тральщик № 16, этот подал другой перлинь «Громящему», и в 13 ч. 30 м. малым ходом машин и работой шпилей обоих судов, «Разящий» был снят с камней, и на буксире тральщика был благополучно доставлен к мастерской «Кама» в Рогекюль.

«Разящий» на буксире «Силача» под конвоем «Дельного» и «Достойного» вышел вечером 4-го из Рогекюля в Гельсингфорс и прибыл туда 5-го утром. Там он был поднят на тележку в Сандвике. По осмотру обнаружены сильные помятости и пробоины в обшивке подводной части и сдвиг машинных фундаментов и кронштейнов гребных валов.

Капитан 1 ранга Развозов.

мая 1916 года кают-компания эскадренного миноносца «Разящий», пополнилась новым членом: c миноносца «Сторожевой» прибыл врач 9-го дивизиона коллежский асессор Николай Михайлович Смирнов.

И снова выходы в море. Из вахтенного журнала миноносца:

мая, воскресенье. Из Гельсингфорса в Моонзунд.

8:00. Команду развели по работам. Приготовили мины к выстрелу. 12:25. Снялись с якоря и швартовых и пошли в море в Моонзунд че-

рез шхеры.

21:35. Стали на якорь в Куйвасто. Канату на клюзе 20 саж. правого. 22:40. Снялись с якоря и пошли к землечерпалкам для охраны.

23:20.Стали на якорь

мая, понедельник. Моонзунд.

16:00. Снялись с якоря и подошли ближе к землечерпалке. 16:20. Стали на якорь.

Повседневная жизнь экипажа миноносца «Разящий», как в море, так и в базе, складывалась из очень простых и обыденных вещей. В вахтенном журнале эсминца эта часть жизни корабля была сведена в небольшую табличку с названием «Повседневная жизнь» в правом верхнем углу листа. Она включала перечень событий в жизни экипажа, которые должны происходить в любом случае, и время этих событий: побудка, завтрак, утренняя приборка, обед, чай, ужин и раздача коек. Сухие цифры, но за ними ежедневная жизнь матросов и офицеров миноносца, длящаяся для нижних чинов несколько лет и всю жизнь для офицеров.

Если миноносец находился на стоянке в базе, побудка команды происходила в 6 ч, утренний туалет и в 6 ч 30 мин команда завтракала. На завтрак отводилось 25 мин. Затем, в 6 ч 55 мин. утренняя приборка, и в 8 ч подъем флага. Офицеры вставали с таким расчетом, чтобы быть готовыми за 10 мин до подъема флага, после чего до 8 ч 30 мин завтракали в кают-компании. О чем говорили офицеры между собой можно только предполагать, но капитан 2 ранга Г.К.Граф вспоминал: «офицеры пили кофе, обсуждая события за истекшую ночь, о которых узнавали по принятым ночью телеграммам. Если же новостей не было, тогда разговор как-то не клеился: все грустно предвкушали скучный монотонный день».

С 9 ч до 11 ч 30 мин шли корабельные работы или учения. В это время чистились орудия, торпедные аппараты, чинилось, ремонтировалось и отлаживалось многочисленное хозяйство боцмана на верхней палубе и, главным образом, сложные машины и механизмы машинной команды. Техника миноносца требовала постоянного ухода, смазки, чистки, одним словом неустанной ежедневной заботы. Необходимость находиться, в постоянной боевой готовности заставляла экипаж миноносца тщательно следить за состоянием его механизмов и вооружения.

В 11 ч 30 мин работы заканчивались. Команда приводила в порядок свои заведования и мыла руки. В 12 ч по-полудню экипаж обедал.

На крупных кораблях, командир обедал в своем салоне, периодически приглашая кого-либо из офицеров, разделить с ним трапезу. На миноносцах офицеры и командир обедали в кают-компании вместе. Г.К.Граф пишет: «Все офицеры, включая и командира, обедали вместе. Велись оживленные, хотя и порядком уже всем приевшиеся разговоры. Темами обыкновенно служили, прежде всего, текущие события; если ничего интересного не было, то начинались воспоминания о старых плаваниях, встречах, посещении заграничных портов и так далее». Конечно, меню офицерского обеда на миноносце отличалось от меню адмиральского салона на линейном корабле, но сервировка стола в кают-компании миноносца и любого другого боевого корабля российского флота, была практически одинаковой. В свое время, Главное управление кораблестроения и снабжений (ГУКиС) создало Комиссию по установлению образцов посуды, столовых приборов офицерской кают-компании и посуды для экипажа. Комиссия составила «Описание предметов, вошедших в положение о снабжении судов», включавшее Приложение № 2 «Снабжение судов сервизами, столовой и кухонной принадлежностью» для офицеров и Приложение № 3 «Посуда артельная для команды». Стандартный перечень столовых приборов, изделий из стекла (хрусталя), фарфора и металла (серебра, мельхиора) для кают-компании включал: столовое серебро 84-й пробы с вырезанным якорем: ложки — столовые, соусные, рыбные, десертные, чайные, кофейные; ножи — с серебряным черенком, десертные, для рыбы, вилки — с четырьмя зубьями серебряные, десертные, для рыбы, чайное ситечко с позолотой внутри, щипцы для сахара, пилки для лимона, ложки для соли; фарфор: чаши суповые, с золотым ободком для адмиралов и синим для офицеров, блюда овальные, салатники, соусники, блюда круглые, тарелки глубокие, мелкие, десертные, для закусок, молочники, чашки чайные и кофейные с блюдцами; изделия из стекла (хрусталя): вазы для фруктов, бокалы — для шампанского плоские, высокие, для красного вина, для белого вина, для хереса, для водки, для пива, кувшины для крюшона, графинчики для масла и уксуса и прочее.

Внешний вид посуды, для офицерской кают-компании, специально разрабатывался ведущими российскими художниками и утверждался Комиссией по установлению образцов ГУКиС.

После обеда, до 13 ч 30 мин команде и офицерам полагался отдых. Капитан 2 ранга Г.К.Граф вспоминает: «После обеда до двух часов можно было отдыхать, и многие офицеры, в особенности постарше, были не прочь часик вздремнуть; другие же, если была хорошая погода, садились где-нибудь на палубе, грелись на солнышке, курили или сидели в кают-компании, играя в трик-трак, шашки, шахматы».

Именно по поводу послеобеденного сна, старая флотская пословица, которая была справедлива и во время моей офицерской службы в советском флоте в 1970— 1990-е годы, гласила: «Если хочешь спать в уюте — спи всегда в чужой каюте».

В 13 ч 30 мин команду будили, матросы пили чай, и в 14 ч строились на верхней палубе миноносца для разводки по работам. После обеденного отдыха пили чай и офицеры.

После выполнения запланированных на вторую половину дня работ, в 18 ч, команда ужинала. К офицерам, в кают-компанию, на ужин иногда приглашались гости — офицеры с соседних кораблей.

В 18 ч 45 мин очередная смена команды увольнялась на берег. Для оставшихся на корабле в 20 ч раздавались койки, и матросы могли отдыхать. В 23 ч 30 мин уволенные нижние чины возвращались с берега, и ложились спать.

После ужина, для офицеров свободных от дежурства, наступало личное время. Как пишет Г.К.Граф: «А потом — опять сидение по каютам или в кают-компании, чтение книг, чай, игра в различные игры, иногда — на рояле и пение, а около 11 часов — спать, что бы следующий день провести как, предыдущий…»

Для матросов, да и для части офицеров, самым интересным моментом в течение дня было получение почты. Г.К.Граф так описывает это событие: «Почта вообще есть святая святых на кораблях, и о ней очень тщательно заботятся. Она передается непосредственно в руки старшему офицеру, который сам ее разбирает и раздает письма офицерам, а команде передает через фельдфебелей. С почтой получались газеты, то есть то единственное, что связывало нас с остальным миром, и из чего мы узнавали все новости внешней жизни».

Мичман Бруно Садовинский письма получал редко: от матери и младших братьев из Волынской губернии они приходили с большим опозданием и не часто.

В конце мая, на основе данных разведки, командующий Балтийским флотом вице-адмирал В.А.Канин принял решение: «произвести обследование района Лансорт— Готланд — северная оконечность острова Эланд, с целью уничтожения в этом районе дозорных и сторожевых судов-конвоиров, а так же захвата или уничтожения неприятельских коммерческих судов, караван которых с большим грузом железной руды должен выйти к югу от Лансорта в 19–20 ч. 28 мая»

мая 1916 года в 13 ч 30 мин специально сформированный отряд кораблей, под командованием контр-адмирала П.Л.Трухачева, в составе броненосного крейсера «Рюрик», крейсеров «Богатырь» и

«Олег», эскадренных миноносцев «Новик», «Победитель», «Гром» и восьми угольных миноносцев из 6-го дивизиона, вышел из Люма — базы русского флота, расположенной в северо-западной части Або-Аландских шхер. В 22 ч эсминцы, под командованием контр-адмирала А.В.Колчака, отделились от отряда и взяли курс на Норчёпингскую бухту.

«В 23 часа стемнело, настала темная и облачная ночь, но при ясном горизонте», — писал в своем рапорте командующему флотом вицеадмиралу В.А.Канину А.В.Колчак.

Миноносцы шли курсом 248о и в 23 ч 15 мин обнаружили по курсу караван из 12–14 судов, шедший вдоль берега на юг. Все суда шли с огнями, в сопровождении кораблей, низкими силуэтами, напоминающие миноносцы. Отряд пошел на сближение и в 23 ч 30 мин открыл огонь по концевым судам каравана. Первыми же залпами с эскадренных миноносцев «Новик» и «Победитель» были накрыты два корабля германского конвоя. Эскадренный миноносец «Гром» также открыл огонь, и с третьего залпа накрыл транспорт, на котором возник пожар. В 23 ч 52 мин «Новик» открыл огонь по транспорту водоизмещением 3000–4000 т, в носовой части которого вспыхнул пожар; пароход осел носом, но не тонул. «Новик» выпустил по транспорту две торпеды с расстояния 1 кб: первая, по-видимому, ушла на глубину, вторая не взорвалась.

Командир дивизиона приказал эсминцу «Гром», добить транспорт. Третья торпеда попала в середину парохода, и через 15–20 мин он затонул. Остатки германского каравана укрылись в территориальных водах нейтральной Швеции, и миноносцы прекратили преследование. После этой набеговой операции русских эсминцев, Германия на некоторое время прекратила морские сообщения со Швецией и, в дальнейшем, была вынуждена выделять значительные силы из основного ядра флота, для конвоирования своих транспортных судов.

Из вахтенного журнала миноносца «Разящий»:

июня, среда. Из Моонзунда в Куйвасто. 8:45. Снялись с якоря и перешли в Куйвасто. 9:45. Стали на якорь в Куйвасто.

Слухи об уходе с «Разящего» командира, капитана 2 ранга Н.А.Костенского подтвердились 2 июня 1916 года. В этот день, в вахтенном журнале «Разящего», рукой мичмана Садовинского сделана следующая запись:

июня, четверг. Моонзунд.

9:20. Снялись с якоря и перешли к S вехе.

9:30. Стали на якорь у S вешки для охраны от подводных лодок.

Сего числа сдал командование эскадренным миноносцем Капитан 2 ранга Костенский Николай Алексеевич. Сего числапринял командование эскадренным миноносцем Старший лейтенант Кира-Динжан Андрей Дмитриевич с эскадренного миноносца «Финн».

Экипаж «Разящего» уже выстроился по правому борту. Раздалась команда: «Смирно»! Командир миноносца, капитан 2 ранга Н.А.Костенский, появился перед строем вместе с офицером, в звании старшего лейтенанта. Выше среднего роста, с чуть смуглым, энергичным лицом, старший лейтенант развернулся к строю. Н.А.Костенский, представил нового командира:

Старший лейтенант Андрей Дмитриевич Кира-Динжан — назначен командиром эскадренного миноносца «Разящий».

Кира-Динжан поздоровался. В ответ, полными легкими, матросы ответили. Последовала команда «Вольно»! Строй чуть качнулся. Капитан 2 ранга Костенский поблагодарил экипаж за службу. Наиболее уважаемый в команде, машинный кондуктор Герасим Николаевич Гулидов, шагнул вперед:

Ваше благородие, дозвольте от команды. В руках он держал серебряный подстаканник. С одной стороны его украшал, несущийся на всех парусах корабль, с другой — увитый канатом, якорь.

Так что дозвольте на память, — с хрипотцой повторил Гулидов, и протянул Костенскому подарок. Тот улыбнулся и душевно обнял машинного кондуктора.

Николай Алексеевич Костенский продолжил службу на крейсере

«Россия». Принявший командование «Разящим», старший лейтенант Кира-Динжан, дал команду распустить строй и продолжить работы по корабельному распорядку. Мичману Садовинскому, новый командир сразу пришелся по душе: как держался, как говорил, как командовал. В нем чувствовалась внутренняя сила и уверенность.

В РГАВМФ сохранились рапорта о сдаче миноносца «Разящий» старым командиром капитаном 2 ранга Костенским и, приеме миноносца новым командиром старшим лейтенантом Кира-Динжаном. Командир эск. миноносца

«Разящий»

2 июня 1916 г.

№ 441,

Действующий флот

Р А П О Р Т

Начальнику 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев

Доношу Вашему Высокоблагородию, что 2-го сего июня на законном основании сдал миноносец в командование Старшему Лейтенанту Кира-Динжану.

Капитан 2 ранга Костенский

Настоящий рапорт представляю Вашему Превосходительству.

Эск. миноносец «Гром» 8 июня 1916 г.

Начальник 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев кап.1 ранга

Ружек.

Командир эск. миноносца

«Разящий»

2 июня 1916 г.

№ 442,

Действующий флот

Р А П О Р Т

Начальнику 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Доношу Вашему Высокоблагородию, что 2-го сего июня на законном основании принял миноносец от капитана 2 ранга Костенского.

Старший лейтенант Кира-Динжан

Впервые фамилию Кира-Динжан, я услышал в романе В.С.Пикуля

«Моон-зунд» (в романе мичман Кара-Динжан с «Разящего»). Я не оговорился, именно услышал, настолько реалистичен стиль и слог Валентина Саввича, что, читая невольно погружаешься в мир шумов, звуков корабля и речи его персонажей…

Фотографии старшего лейтенанта А.Д.Кира-Динжана я пока не обнаружил, а фотография сестры Андрея Дмитриевича, Нины Дмитриевны, сделанная в 1936 году, лежит передо мной на столе. И, что удивительно, фотография этой женщины хранилась в фото-фонде Центрального Военно-Морского Музея, в картотеке «Офицеры флота». В этом было что-то мистическое. Я предполагал, пока чисто интуитивно, что Кира-Динжан сыграл в дальнейшей судьбе Бруно Садовинского серьезную роль. И судьба, как бы сжалилась, и показала мне, пусть и косвенно, по женскому абрису, основные черты лица человека, повлиявшего на судьбу моего героя.

На фотографии красивая женщина с тонкими чертами лица, большими выразительными глазами, высоким лбом и прекрасными длинными волосами. Наверное, Андрей Дмитриевич и Нина Дмитриевна были похожи, поэтому можно предположить, что и Андрей Дмитриевич Кира-Динжан был сухощав, с четко очерченными скулами, чуть вытянутым носом и подбородком, острым взглядом крупных глаз, высоким лбом и чуть смуглой кожей.

Опытный и много плававший, до назначения командиром на эсминец «Разящий», старший лейтенант А.Д.Кира-Динжан, происходил из потомственных дворян Бессарабской губернии, уроженец города Черновцы в Австро-Венгрии, провинции Буковина (кстати, контр-адмирал А.В.Колчак, тоже был из бессарабского дворянства). Родился он 11 сентября 1883 года. В 1901 году поступил, и в 1904 году окончил Морской корпус. Произведен в мичманы 28 января 1904 года. Служилна Тихом океане в 1905 году. Войну встретил на Балтике старшим офицером эскадренного миноносца «Финн». К моменту назначения командиром «Разящего», А.Д.Кира-Динжан был награжден орденами Святого Станислава 3-й степени, Святой Анны 3-й степени, Святого Станислава 2-й степени с мечами. Андрей Дмитриевич свободно владел английским, французским, испанским и немецким языками.

Послужной список старшего лейтенанта А.Д.Кира-Динжана, датированный 1911 годом, хранящийся в фондах РГАВМФ, подробно и последовательно прослеживает служебный рост Андрея Дмитриевича и его боевые походы. В Послужном списке, в графе «Сколько кампаний служил на море» указано:

В 1904 г. с 25 апреля по 16 мая на уч. судне «Европа» под командою кап.

1 ранга Лилье, вахтенным офицером во внутреннем плавании.

В 1904 г. с 15 июня по 5 сентября на Военном положении.

С 5 сентября по 1 января 1905 г. в заграничном плавании вахтенным офицером на транспорте «Лена» под командою кап. 2 ранга Берлинского 1-го.

В 1904 г. с 15 по 19 июля участвовал в усиленной рекогносцировке Порта Гензан на транспорте «Лена».

В 1906 г. с 1 января по 31 января на транспорте «Лена» вахтенным начальником в заграничном плавании.

В 1906 г. с 29 августа по 3 ноября на минном крейсере «Казанец» под командою кап. 2 ранга Балкашина И.Д. ревизором в составе 1 отряда минных судов Балтийского моря во внутреннем плавании.

В 1906 г. с 4 ноября по 31 декабря на минном крейсере «Казанец» в составе 1 отряда минных судов Балтийского моря в вооруженном резерве.

С 1 января 1907 г по 1 января 1908 г на минном крейсере (ныне эск. миноносец) «Казанец» под командою кап. 2 ранга Балкашина и кап. 2 ранга Петрова И.Д. ревизором во внутреннем плавании.

В 1908 г. с 1 января по 3 июля на э/м «Казанец» под командою кап. 2 ранга Петрова ревизором во внутреннем плавании и в вооруженном резерве.

В 1908 г. с 25 июля по 7 августа на э/м «Грозный» и.д. минным офицером под командою лейтенанта Крашенинникова во внутреннем плавании.

В 1908 г. с 1 сентября по 1 декабря на транспорте «Алеут» вахтенным начальником под командою кап. 2 ранга Савинского во внутреннем плавании.

С 1 декабря 1908 г. по 1 января 1909 г. на том же транспорте в той же должности.

С 1 января 1909 г. по 1 июля 1909 г. на транспорте «Алеут» вахтенным начальником, и.д. минного офицера под командою кап. 2 ранга Савинского во внутреннем плавании.

С 1 января по 31 марта 1910 г на транспорте «Алеут» в той же должности.

В 1910 г с 18 мая по 31 декабря на э/м «Финн» под командою кап. 2 ранга Тырнова, и. д.старшего офицера во внутреннем плавании.

Свою офицерскую службу А.Д.Кира-Динжан начинал в 19-м флотском экипаже на Балтике, продолжил на Тихом океане, побывал в СанФранциско, затем Сибирский флотский экипаж, служба во Владивостоке на транспорте «Алеут», и возвращение на Балтийский флот, на 1-ю Минную дивизию. В его Послужном списке, в графе «Прохождение службы» указано:

Зачислен в 19 флотский экипаж 28 января 1904 г. Циркуляром Главного Морского штаба за № 63 назначен в плавание в кампанию 1904 г. на уч. с. «Европа». 15 марта 1904 г.

Предписанием штаба Кронштадского порта от 15 мая 1904 г. за

№ 4815 назначен в заграничное плавание, на суда Тихого океана.

Предписанием Главного Морского штаба за № 1587, как явившегося из Сан-Франциско временно прикомандировать к 18 флотскому экипажу. 25 января 1905 г.

Предписанием Главного Морского штаба за № 3746, предписано без замедления отправиться в Сан-Франциско на транспорт «Лена». 22 февраля 1905 г.

Циркуляром штаба Кронштадского порта за № 3278 переведен в 3-й (новый) флотский экипаж. 9 декабря 1906 г.

Назначен в 1-й отряд Минных судов Балтийского моря.

Приказом по Морскому Ведомству за № 102 переведен в Сибирский флотский экипаж.

Приказом в.и.д. командира Владивостокского порта за № 1101 назначен вахтенным начальникоми ротным командиром транспорта «Алеут». 11 июля 1908 г.

Приказом по Морскому ведомству за № 32 переведен в Балтийский флот. 15 февраля 1910 г.

Приказом начальника Действующего флота Балтийского моря за

№ 201 назначен на I-у Минную дивизию. 15 мая 1910 г.

Приказом начальника I-ой Минной дивизии за № 476 назначен исполняющим обязанности старшего офицера э/м «Финн». 27 мая 1910 г.

Старший офицер, на корабле Российского императорского флота — дирижер и полицмейстер команды одновременно. Вся корабельная служба руководилась им, подчинялась ему и замыкалась на нем. От старшего офицера, до командира корабля — один шаг. Но сколько труда, упорства и удачи требуется для этого. Старший лейтенант А.Д.Кира-Динжан сумел сделать такой шаг, и стал полновластным хозяином корабля. Новый командир «Разящего» не «закручивал гайки»: миноносец не линкор. Умело, требовательно и настойчиво подчинял он команду своей воле, требуя от офицеров и матросов полной отдачи, как в повседневной службе и учебе, так и в боевой обстановке.

Эсминец «Разящий» находился на боевом охранении в проливе Моонзунд. В вахтенном журнале мичман Б.Садовинский записал:

3 июня, пятница. Моонзунд.

9:00. Снялись с якоря — переменили место — стали для охраны землечерпалок у знака Паннилайера.

9:55. Стали на якорь у землечерпалки. 4 июня, суббота. Моонзунд.

9:30. Снялись с якоря — перешли и стали в Куйвасто.

5 июня, воскресенье. Моонзунд.

9:45. Переменили место и стали на якорь у S вешки для охраны пролива от подводных лодок.

Моонзунд — пролив мелководный. Глубина на отдельных участках не более 2–3 м. Чтобы обеспечить возможность прохода крупных боевых кораблей в Рижский залив, в 1916 году были проведены дноуглубительные работы и прорыт Моонзундский канал глубиной до 9,5 м. Иногда этот канал называли еще Кумарским, по названию острова и рифа, вблизи которых он проходит.

Работы по строительству канала велись практически всю войну. Планировалось довести глубину фарватера до 15 м, чтобы обеспечитьпроход в Рижский залив новейших линейных кораблей типа «Севастополь».

Боевое охранение миноносцем «Разящий» караванов землечерпалок и землечерпательных работ по углублению фарватера пролива Моонзунд, работ стратегических, необходимых для прохода крейсеров и крупных боевых кораблей на оперативный простор Рижского залива, сменялось погрузками угля, кратким отдыхом и снова выходами в море.

7 июня, вторник. Из Моонзунда в Рогокюль. 10:00. Снялись с якоря и пошли в Рогокюль.

12:40. Вошли в гавань и стали на якорь. 14:50. Начали погрузку угля.

18:40. Окончили погрузку угля. Приняли 30 тонн кардифского угля.

июня, суббота. Из Моонзунда к острову Руно. 1:20. Стали на якорь у S вешки у маяка Кердер.

9:10. Снялись с якоря и пошли конвоировать буксир на остров Руно. 14:35. Стали на якорь у острова Руно.

20:20. Были атакованы двумя аэропланами, безрезультатно были сброшены 5 бомб. Открыли артиллерийский и пулеметный огонь. Выпустили 5 шрапнелей. Дали ход.

21:50. Стали на якорь у острова Руно, канату на клюзе 10 сажень левого.

июня, воскресенье. С острова Руно в Куйвасто. 2:30. Снялись с якоря и пошли в Куйвасто.

4 ч. 50 мин. Рижский залив. Начинался рассвет 12 июня 1916 года. Рассвет, принесший новые атаки германских аэропланов на эскадренный миноносец «Разящий»…

По приходу с острова Руно в Куйвасто, экипажу был предоставлен отдых, после чего миноносец «Разящий» перешел в Рогекюль, где загрузился углем, боеприпасами, продовольствием и оттуда — в Ревель.

14 июня, вторник. Из Моонзунда в Ревель. 8:00. Вошли на Ревельский рейд.

9:00. Пошли к острову Нарген к лин. кор. «Полтава» (в распоряжение). 10:00. Снялись с якоря и пошли конвоировать лин. кор. «Полтава» и линкор. «Севастополь» на стрельбу у маяка Кокшер. 16:00. Вошли на рейд и стали в бухте на якорь и швартовы. 18:00.Команду уволили на берег.

20:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Мичман Б.Садовинский

15 июня миноносец «Разящий» возвратился в Гельсингфорс и ошвартовался в Нора-Хамин. Четверо суток, перед постановкой в док, для смены поврежденного ранее винта команда миноносца занималась приведением корабля в порядок. Надстройки миноносца были окрашены, в соответствие с циркуляром штаба командующего флотом от 7 марта 1912 года, предписывающим окрашивать эскадренные миноносцы в «защитный с зеленоватым оттенком цвет».

20 июня 1916 года эскадренный миноносец «Разящий» вошел в плавучий док. Мичман Б.Садовинский записал:

20 июня, понедельник. Гельсингфорс.

7:30. Пришел водолазный бот с водолазом для поиска крышки котла. 8:45.Окончили водолазные работы.

10:00. Снялись с якоря и при помощи буксира вошли в плавучий док Свеаборгского порта, для смены винта.

Силами рабочих ремонтных мастерских Свеаборгского порта, под руководством корабельного инженер-механика лейтенанта Владимира Иванович Неймана, винт на «Разящем» сменили в течение суток: демонтировали поврежденный винт, установили новый, проверили линии валов, второй винт и рулевое устройство, произвели осмотр и ревизию подводной части корпуса миноносца. И снова в море.

22 июня, среда. Из Гельсингфорса в Ревель.

8:50. Вышли из дока при помощи буксиров и стали на швартовы к знакам в Нора-Хамин.

9:00. Развели пары в котле № 2.

12:30. Снялись с якоря и пошли в Ревель за Генерал-Майором Начальником артиллерии крепости Свеаборг.

16:00. Стали на швартовы в Ревельской Гавани.

18:40. Снялись со швартовов и и подошли к л.к. «Андрей Первозванный». 20:00. Подошли к л.к. «Андрей Первозванный» к борту. На миноносец прибыли: Генерал-Майор Константин Алексеевич Алексеевский, Полковник Александр Алексеевич Свогут, Подполковник Николай Иванович Бальзат, Капитан Георгий Яковле-

вич Мисович, Капитан 2 ранга Лев Эрнестович барон фон-дер Остен-Сакен 2-й, Лейтенант Михаил Владимирович Шаховский.

20:10. Пошли в Гельсингфорс. 21:20. Развели пары в котле № 1.

21:50. Лопнула труба свежего пара вентиляторной машины № 1.

Прекратили пары в котлах № 1–2.

23:00. Стали на якорь и швартовы в Седра-Хамин. Генерал и его штаб поехали в Свеаборгскую крепость.

22 июня на эскадренном миноносце «Пограничник» в Моонзунд прибыл представитель британского флота контр-адмирал Виллимор. Ему показали театр военных действий и продемонстрировали состояние обороны Рижского залива.

В свою очередь, русские офицеры в беседах с британским адмиралом, интересовались ходом боев и положением союзников на Западном фронте, действиями офицеров и команд кораблей британского флота в Ютландском сражении, произошедшем с 31 мая по 1 июня 1916 года. Это крупное морское сражение между главными силами британского Гранд-Флита под руководством адмирала Дж. Джеллико, и германского Флота Открытого моря под командованием адмирала Р.Шеера, вызвало множество споров и толкований во флотской офицерской среде.

В сражении, с обеих сторон, участвовало 250 надводных кораблей, в том числе 58 линкоров и линейных крейсеров. Британский флот понес большие потери — три линейных крейсера, три крейсера и восемь эскадренных миноносцев. Германский флот тоже имел серьезные потери один линейный корабль, один линейный крейсер, четыре крейсера и пять эскадренных миноносцев.

Мичмана Садовинского в этом морском сражении, интересовали, в первую очередь, действия миноносцев с обеих сторон. Его интерес к морской тактике, стратегии и военно-морскому искусству, возник еще в корпусе, но газетные публикации о ходе Ютландского боя были весьма скудными, поэтому Бруно много домысливал сам, строя предположения и вычерчивая возможные схемы маневрирования враждующих флотов.

С британской стороны в первом бое эскадренных миноносцев, в Ютландском сражении, принимали участие 12 кораблей (три дивизиона), с германской стороны действовала 9-я флотилия миноносцев. Во время этого боя германский флот потерял миноносцы V27 и V29. Один из них был торпедирован, а второй лишился хода после взрыва снаряда в машинном отделении.

В ходе боя британский эсминец «Номад» потерял ход после попадания нескольких снарядов, после чего был добит германской торпедой. Второй британский миноносец погиб, засыпанный градом снарядов противоминного калибра с германских линейных крейсеров. Об интенсивности первого боя эсминцев, свидетельствовало число торпед, дошедших до вражеских кораблей: 18 германских и 20 британских.

Для себя Бруно считал, что наибольший урон, нанесенный германскими линейными крейсерами английским кораблям в первый период боя, позволял оставить победу, на начальном этапе, за германским адмиралом Р.Шеером. В последующем Р.Шеер, по существу, спас германский флот от гибели, удачно ускользнув и уклонившись от нового боя с британским флотом, используя темное время суток, что также можно приравнять к победе.

Но, конечно, главная задача британского флота — не допустить прорыва германским флотом морской блокады, в ходе Ютландского сражения, была достигнута, поэтому, в этом смысле, рассуждал Садровинский, победа была за британским Гранд-Флитом.

На миноносце «Разящий» продолжался ремонт и профилактические работы в системе паропроводов в котельном отделении № 1.

23 июня, четверг. Гельсингфорс. 11:30. Развели пары в котле № 3.

14:30. Поставили фланцы на лопнувшую трубу. 16:00. Окончили работы.

17:00. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Мичман Б.Садовинский

Следующие четверо суток миноносец «Разящий» находился на стоянке в Гельсингфорсе и готовился к выходу в море.

Июнь в том году оказался необычно жарким для широты Балтики. Стираное белье экипажа, развешенное на леерах, высыхало за считанные минуты. Матросы спали на верхней палубе, в кубрике было очень душно. В кают-компании, вентиляция, включенная на полную мощность, гоняла теплый воздух и почти не помогала. Легкий ветерок раздувал пузырем шторы над открытым иллюминатором, но облегчения не приносил. Мичман Садовинский вытянулся на диване, и почувствовал приятную истому во всем теле, натруженном за день. Кстати, всплыла из памяти старая флотcкая мудрость: «Горизонтальное положение никому не вредно, кроме откупоренной бутылки».

Отдыхая, мичман Садовинский вспоминал похожее жаркое лето на учебном судне «Рында», где он проходил свою первую морскую практику воспитанником Морского Корпуса. «Рында» входила в состав Учебного отряда судов Морского корпуса, и имела богатую историю. Построенный за 10 лет до рождения Бруно, трехмачтовый красавец корвет «Рында» обошел полмира, посетив Гавр, Острова Зеленого Мыса, Рио-де-Жанейро, Кейптаун, Сингапур, Гонконг, Нагасаки, Владивосток, Пенанг, Коломбо, Бомбей и множество других портов, прежде чем стал учебным кораблем. Им командовали в разные годы капитан 2 ранга Ф.К.Авелан, в последствие адмирал, капитан 2 ранга Римский-Корсаков 1-й, капитан 1 ранга В.И.Галкин. Во время кадетской практики Садовинского командиром «Рынды» был капитан 2 ранга М.В.Иванов.

Да, припоминал Бруно, практика на «Рынде» проходила с 1 июня по 8 августа 1912 года. Жара и безветрие, на Балтике, неожиданно может сменяться северо-западным ветром и волнением. При сильном волнении молодые кадеты, первый раз выходившие в море, серьезно укачивались. Единственное, что спасало — постоянная загруженность работой. Кадеты приучались выполнять обязанности матросов, сигнальщиков, рулевых. Именно тогда Бруно впервые понял, что не подвержен укачиванию. Еще ему запомнилось, что М.В.Иванов, напутствуя воспитанников в первое учебное плавание, привел в пример адмирала Нельсона, которого укачивало всю жизнь, но это не мешало ему одерживать блестящие победы…

Хорошие спортсмены, гимнасты, с тренированным вестибулярным аппаратом, как правило, не укачиваются. Бруно Садовинский долго занимался гимнастикой и боксом, поэтому с большой долей вероятности можно предположить, что качка на него не сильно действовала. Хотя, в моей первой курсантской морской практике на Черном море, в июле 1969 года, когда мы попали в жесточайший летний шторм, крейсер «Слава» (бывший «Молотов»), проекта 26-бис, швыряло как щепку, и все мы курсанты, за редким исключением, укачивались в лежку.

Носовая часть крейсера вздымалась над волной, зависала на мгновение, и с большой скоростью рушилась вниз. Как раз в момент движения корпуса вниз и возникало приторное чувство на дне желудка, и, казалось, что весь твой организм стремится вывернуться наизнанку и догнать ныряющий вниз корпус крейсера.

Старпом «Славы», капитан 2 ранга Ушаков, дал указание распределить курсантов по отсекам и потребовал докладов о состоянии междудонного пространства крейсера, на предмет наличия течи воды. Приходилось, в паузе между волнами, стремглав бросаться по трапам вниз, протискиваться в узкие лазы, попадая в придонное пространство, и в тусклом свете ламп, осматривать влажные, сочащиеся конденсатом броневые плиты корпуса. Затем бросок обратно вверх и доклад.

Работа была, очевидно, не нужной, но требовала значительного напряжения сил, поэтому качка отходила куда-то на второй план.

Новый командир «Разящего» старший лейтенант Андрей Дмитриевич Кира-Динжан заслуженно пользовался у команды миноносца авторитетом и уважением. Молодые мичмана старались во всем подражать ему, перенимая его манеру держаться на мостике, манеру подачи команд, манеру общения с командой. Чувствовался его большой опыт и уверенность в себе. Решительность, с какой он командовал кораблем и действовал при атаке германских аэропланов у острова Руно, смелость при прохождении сложных шхерных районов, спокойствие и рассудительность при решении внутрикорабельных вопросов и проблем — все это вызывало у мичмана Садовинского чувство, которое кратко можно было выразить старинной русской поговоркой: «С таким командиром — в огонь и в воду!».

Да, личность командира корабля, оказывает подчас очень сильное и многогранное влияние на молодых офицеров, у которых это первый корабль. Командир и первый корабль запоминаются офицеру на всю жизнь. И в последующей службе, пример и мнение первого командира, очень много значат для офицера, а в сложных ситуациях, нередко являются, определяющими.

27 июня 1916 года эскадренный миноносец «Разящий» вышел из Гельсингфорса курсом на W,следуя в Рогекюль. При плавании в узкостях, требуется хирургически точное определение по приметным местам близкого и опасного берега, поэтому командир лично находился на мостике при проходе сложных шхерных фарватеров.

Старший лейтенант Кира-Динжан привычно толкнул рукоятки машинного телеграфа на малый, затем на средний вперед и, выбив заглушку из трубы в машинное отделение, приникнув к раструбу амбушюра, приказал в машину: «Дайте сто пятьдесят пять оборотов».

Миноносец увеличил скорость. Справа и слева по курсу пенились буруны в местах подводных камней и скал, небольшие островки и отдельные камни все быстрее проплывали вдоль бортов миноносца.

Командир отдавал очередное приказание «К повороту», и спокойно и уверенно командовал рулевому: «Десять градусов лево руля! Пятнадцать градусов право руля!» Рулевой не торопясь, поворачивал штурвал, пользуясь рулевым указателем. Командир отлично ориентировался на этом участке шхер и знал точные места поворотов — то на траверзе большого камня одного из островков, то по выступающему мыску, то по другим приметам.

Через 25 мин после выхода, примерно в 2 милях от Гельсингфорса, следуя по фарватеру на опушке шхер, после очередной команды «К повороту», когда миноносец плавно катился влево, описывая пологую циркуляцию, раздался скрежет и сильный толчок, опрокинувший всех, кто в этот момент не держался за поручни на мостике, и за леера, на палубе «Разящего». Миноносец на среднем ходу задел днищем о камни. Командир отреагировал мгновенно: «Стоп машина! Малый назад! Осмотреться в отсеках!»

Из машинного отделения доложили:

Имеем течь в кочегарке № 1 по правому борту.

Устранить течь, прекратить пары в котле № 1 — последовала четкая команда командира.

После этого происшествия в вахтенном журнале эсминца «Разящий» появилась следующая запись, сделанная мичманом Бруно Садовинским:

27 июня, понедельник. Из Гельсингфорса в Рогокюль. 8:10.Снялись с якоря и пошли в море — в Рогокюль.

8:35 В двух милях от Гельсингфорса — западнее — в шхерах, коснулись камни днищем и винтами.

8:45. Прекратили пары в котле № 1. Показалась течь по правому борту в кочегарке № 1.

9:20. Вошли в Гельсингфорс в Седра-Хамин, стали на якорь и швартовы. 14:10. Снялись с якоря и швартовых и пошли при помощи двух буксиров к Узбергу.

14:50. Пришвартовались в Узберге. 18:00. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Томительный зной плавил Гельсингфорский рейд. Металл корабельных палуб обжигал матросам голые пятки. Единственным спасением было купание, купались много.

июня, вторник. Гельсингфорс.

8:30. Команду развели по работам. Развели пары в котле № 2 для выщелачивания.

11:30. Окончили работы. Команде купаться. 14:00. Команду развели по работам.

15:30. Окончили работы.

18:20. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Мичман Б.Садовинский

Купание было любимым развлечением команды. Спускали шлюпку с подветренного борта. Боцманская команда вывалила, с этого же борта, концы с мусингами. Матросы, свободные от вахты, выстраивались вдоль борта. По свистку дудки старшего боцманмата, матросы, кто «ласточкой», кто «бомбочкой», кто «солдатиком», прыгали в воду, плыли до шлюпки и обратно. Раззадоренные купанием, мокрые и улыбающиеся, выбирались они по канатам на борт эсминца, плясали на палубе, вытряхивая воду из ушей, и уступали место новым купальщикам. Облегчение от дневной жары приходило только вечером, с последними, солнечными лучами, золотившими кресты Успенского собора, возвышавшегося на скале над рейдом Гельсингфорса.

Не прошло и полутора месяцев с момента присвоения А.В.Колчаку звания контр-адмирала, как на Минной дивизии, среди офицеров, пошли разговоры — второй «черный орел» вот-вот расправит свои крылья на его погонах. Это, вскоре, и произошло. Александр Васильевич Колчак стал самым молодым вице-адмиралом за всю историю российского флота, а 28 июня 1916 года начальник Минной дивизии вицеадмирал А.В.Колчак по высочайшему приказу был назначен командующим Черноморским флотом, а на его место получил назначение капитан 1 ранга М.А.Кедров.

По кают-компаниям миноносцев офицеры живо обсуждали эти назначения. Новый начальник Минной дивизии Михаил Александрович Кедров получил звание мичмана в 1899 году, лейтенанта — в 1903, участвовал в Русско-японской войне, после чего преподавал в Артиллерийских офицерских классах. До назначения начальником Минной дивизии капитан 1 ранга М.А.Кедров командовал линкором «Гангут».

Следом за этими назначениями, последовали изменения и среди высшего командования флота.

Многие, в том числе и флотские офицеры, считали, что крупные надводные корабли Балтийского флота могли вести в кампаниях 1914–1915 годов более активную боевую деятельность, и, что в целом, Балтийский флот слишком пассивен в войне с Германией. Виновными в этом считали, как самого командующего флотом вице-адмирала В.А.Канина, так и его начальника штаба контр-адмирала Н.М.Григорова.

В РГАВМФ хранятся документы, свидетельствующие о недовольстве ряда старших офицеров штаба флота, пассивностью командующего флотом Балтийского моря. После назначения контр-адмирала А.В.Колчака командующим Черноморским флотом, в июне 1916 года, на его место был назначен капитан 1 ранга М.А.Кедров. При этом в Ставке, вопреки обычному порядку, не поинтересовались мнением командующего флотом вице-адмирала В.А.Канина. В ответ на это, последний послал на имя Николая II телеграмму с просьбой об отставке, в которой ему было отказано.

В августе капитан 1 ранга князь М.Б.Черкасский составил письмо, в котором решительно поставил вопрос о необходимости перемен в командном составе Балтийского флота и предлагал вариант назначения контр-адмирала А.И.Непенина начальником штаба флота вместо контр-адмирала Н.М.Григорова. Указанное письмо было доложено начальнику Морского Генерального штаба и Морского штаба верховного главнокомандующего адмиралу А.И.Русину.

У А.И.Русина и ранее возникало недовольство малой наступательной активностью командующего флотом Балтийского моря. В итоге, 6 сентября 1916 года А.И.Русин, в присутствии морского министра И.К.Григоровича, представил Николаю II доклад о положении дел на Балтийском флоте: «Стратегическая обстановка на Балтийском морском театре, определившаяся в течение 1915 года и сохраняющаяся в главнейших своих основаниях и поныне создает для боевой деятельности нашего флота Балтийского моря крайне трудные и тяжелые условия. Несоразмерность наших материальных сил и средств с таковыми же противника передает инициативу широких морских операций в руки неприятеля… Эти обстоятельства и вытекающие из них боевые требования к флоту властно указывают на необходимость иметь и надлежащее командование флотом, обладающее исключительной волей, решимостью и проявлением широкой инициативы стратегического замысла Между тем, настоящее командование флотом Балтийского моря, к сожалению, этими необходимыми качествами, что особенно подтвердилось в итоге летней кампании 1916 года, протекавшей при довольно благоприятной для нас обстановке».

Конечно, корабельные офицеры Минной Дивизии могли только строить предположения о подоплеке новых назначений в высшем руководстве флота, но безынициативность командования, и отсутствие четких задач у флота, обсуждались и ими.

Из вахтенного журнала миноносца «Разящий»:

июня, среда. Гельсингфорс.

7:00. Прекратили пары в котле № 2. 8:00. Команду развели по работам.

11:30. Окончили все работы.

15:00.Снялись со швартовов, были подняты на тележки в Арнесском Мостостроительном заводе, к тележкам подошли при помощи буксира. Оказалось: вмятина по правому борту, у первой кочегарки, сорван козырек у клинкета по правому борту, помяты оба винта.

18:00. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет. Сего числа выбыл с миноносца врач 9 Дивизиона на эск. миноносец «Достойный» Николай Михайлович Смирнов.

июня, четверг. Гельсингфорс. 8:30. Команду развели по работам.

11:30. Окончили работы.

14:00. Команду развели по работам. 15:30. Окончили работы.

18:30. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Мичман Б.Садовинский

В ночь на 30 июня, был осуществлен второй набег кораблей Минной дивизии на германские конвои, движущиеся в районе маяка Ландсорт — остров Эланд. В нем участвовали эсминцы 4-го дивизиона

«Охотник» и «Генерал Контдратенко», 5-го дивизиона «Эмир Бухарский», «Доброволец» и «Москвитянин». В прикрытии операции, кроме крейсеров, находились также линейные корабли «Андрей Первозванный» и «Император Павел I». Встреченный ночью отряд из восьми германских миноносцев был рассеян огнем с крейсеров

Ремонт миноносца «Разящий» на Арнесском мостостроительном заводе продлился 16 суток. Наконец, миноносец был готов к спуску с транспортных тележек.

16 июля, суббота. Гельсингфорс. 8:30. Команду развели по работам.

11:30. Окончили работы.

14:00. Команду развели по работам. 17:00. Развели пары в котле № 3.

18:30. Были спущены с тележки, стали на швартовы к пристани у завода.

19:30.Начали погрузку угля, грузили 40 чел. Приняли 45 тонн кардифского угля. В виду миноносца упал с пристани и утонул мальчик, помощь была подана с миноносца и полицейскими города.

июля, воскресенье. Из Гельсингфорса в Ревель. 8:00. Развели пары котле № 2.

9:20. Снялись со швартовых и пошли в Ревель, в распоряжение Командующего флотом.

13:50. Окончили определение девиации, вошли в гавань и стали на швартовы к стенке.

15:30. Прекратили пары в котле № 3.

Котел под парами № 2.

июля, после выхода в Моонзунд, получив приказание со штабного судна «Кречет», миноносец «Разящий» вернулся в Ревель, и ошвартовался к эскадренному миноносцу «Охотник».

20 июля, среда. Из Ревеля в Гельсингфорс. 0:30. Развели пары в котле № 3.

3:55. Снялись со швартовых и пошли в Гельсингфорс, конвоировали «Кречет».

7:45. Стали на якорь и швартовы к бонам в Нора-Хамин. 8:00. Прекратили пары в котле № 3.

18:00. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет. Котел под парами № 1.

20 июля 1916 года, по приходу эсминца «Разящий» в Гельсингфорс, отмечали день рождения мичмана Владимира Ляпидевского. В 18 ч уволили на берег команду, через час офицеры собрались в ресторане парка Эспланады. Столик заранее не резервировали — никогда не известно, что будет в море, зато точно известно, что русский флотский офицер, в любом случае, в ресторан прорвется.

Кроме самого именинника были лейтенант Нейман 2-ой, мичман Садовинский и еще несколько мичманов — все выпускники Морского корпуса 1914–1915 годов. Старшим по возрасту за столом был инженер-механик лейтенант Владимир Иванович Нейман 2-ой. Первый тост его: «За Победу! За Государя Императора! За Россию!», далее традиционно: «За именинника!», «За тех, кто в море!», «За прекрасных дам!»…

Друзья подарили имениннику браслет миноносника, заранее заказанный у ювелира, традиционно выполненный в виде якорной цепи с пластиной, на которой русской вязью выгравировано «Разящий».

Флотская офицерская молодежь веселилась во всю. Какая жажда жизни обуревала их здесь, на берегу, после похода, после бомбовых атак аэропланов, торпедных атак подлодок. Нервы требовали разрядки… Люди береговые не понимают и никогда не поймут, что возвращение с моря — это для моряков праздник, несмотря на потери, несмотря на гибель людей и кораблей.

Где-то в середине вечера Бруно остановил взгляд на покидающей ресторан брюнетке лет двадцати. Красиво очерченное лицо, тонкий нос и выразительные темно-зеленые глаза, с улыбкой наблюдавшие за публикой в ресторане. Одета девушка была модно, со вкусом, но не вызывающе. Волосы чуть вьющиеся. Невысокая и стройная; с прямой спиной и грациозным изгибом талии. Девушка на мгновение задержалась глазами на Бруно, и проследовала мимо их столика.

Бруно она понравилась — у него возникло необычное теплое чувство с примесью легкого любопытства. Девушка шла в компании капитана 2 ранга, лет сорока пяти, и миловидной дамы, с чертами тонкой, но чуть увядшей красоты. Стеклянная входная дверь бесшумно отворилась, компания, покинув ресторан, вышла на улицу и силуэт девушки растворился в полутьме парка… Все! Бруно тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, но девушка не выходила из головы.

А ресторан продолжал веселиться. Звучала музыка, танцевало несколько пар. Поднимались тосты, за столиком офицеров шли разговоры о войне, о службе, о море…

В начале парка Эспланада уютно расположился ресторан «Капели» (Kapelli) построенный в 1867 году, и существующий на этом месте по настоящее время. Здание ресторана — стеклянный шатер, с двумя боковыми стеклянными эркерами. Этот ресторан, благодаря своему местоположению, между портом и центром города, пользовался особым расположением русского флотского офицерства, особенно в 1914–1916 годах, когда в Морском собрании Гельсингфорса было запрещено подавать, в связи с началом войны, крепкие напитки…

Случилось так, что мои партнеры в Финляндии, в один из моих приездов по делам в Хельсинки пригласили меня поужинать в этот ресторан. Госпожа Сааринен объяснила мне, что ресторан дореволюционный, расположен в красивом месте города, с видом на бухту и корабли, и до настоящего времени пользуется отличной репутацией, благодаря своей кухне. Я не мог не согласиться.

Мы расположились у окна, заказали блюда из норвежского лосося, приготовленные по особому финскому рецепту, которому уже более 100 лет. Нам принесли вино, и я подумал, что мичман Бруно Садовинский, в 1916 году, бывая в городе в короткие часы, свободные от службы, вполне мог ужинать и отдыхать в этом, близко расположенном к порту приморском ресторане, и мог так же, как мы сейчас, заказывать традиционно популярного и 90 лет назад, жаренного норвежского лосося, с хорошим французским вином. На мгновение время опять пересеклось — прошлое и современность и от этого, или от вина, мне стало жарко.

В 1916 году миноносцы, базировавшиеся на Гельсингфорс, швартовались прямо в центре города, у стенки, кормой к набережной, в пяти минутах ходьбы от Торговой площади, ресторана и Эспланады.

Каждое утро, на флагштоках российских кораблей, взвивались белые флаги, перечеркнутые голубым Андреевским крестом. Блестящая флотская столица Российской империи начинала свой день с подъема флагов. Как гласила статья 1284 Морского Устава: «Флаг почитается, как знамя в полку, и все служащие на корабле должны охранять этот флаг до последней капли крови, как хоругвь русского государя». Подъем флага — это единственная по красоте, гармонии и торжественности церемония на флоте. Для подъема флага команда эскадренного миноносца «Разящий» выстраивалась на палубе по-вахтенно во фронт. Ровно в 8 ч вахтенный офицер «Разящего» обращался к командиру: «Ваше благородие, время вышло!». На что командир отвечал: «Поднимайте!». После этого вахтенный офицер командовал:

«Флаг поднять!» и под звуки боцманских дудок поднималось по флагштоку бело-синее полотнище Андреевского флага, при этом все снимали фуражки. Когда флаг доходил «до места», вахтенный офицер командовал: «Накройсь!».

После этого командир миноносца спускался вниз, а ротный командир разводил матросов по работам. Лучше чем описал церемонию подъема Андреевского флага, певец русского флота Б.А.Лавренев в своем романе «Синее и белое», написанном в 1933 году, пожалуй, и не скажешь: «Каждый день, утром и вечером, по команде «На флаг и гюйс, смирно», под певучий стон горна, застигнутые этой командой в любом месте корабля, за любым делом, мгновенно цепенеют моряки российского флота на время священнейшей из тысяч морских церемоний — спуска и подъема флага. Вытянувшись стоят офицеры — руки у фуражек, и на их лицах от полотнища флага отсвет славы, величия и побед, и в глазах огонек гордости и силы».

Традиция торжественного подъема военно-морского флага сохранилась на кораблях и в советском военно-морском флоте и в современном российском ВМФ. Время и революции, происходившие в стране, оказались бессильны перед этой флотской традицией. И подъем флага с широкой синей полосой внизу и красными серпом и молотом на белом фоне в советское время, так же вызывал чувство гордости и сопричастности к истории российского флота, как и подъем славного Андреевского флага.

Неожиданно для себя, мичман Садовинский, встретил так понравившуюся ему в ресторане девушку в зале Гельсингфорского Морского собрания. Светлая, уютная обстановка располагала к отдыху. Несмотря на войну, в Морском собрании организовывались танцы и костюмированные балы. На них дамы — жены старших офицеров и их дочери, появлялись, в духе военного времени, в русских национальных нарядах: сарафанах, цветных полушалках и платках, наброшенных на плечи. Яркий платок украшал и плечи так запомнившейся и заинтересовавшей Бруно девушки.

Устав Морского собрания требовал обязательного представления молодых людей друг другу, через старших знакомых или флотских друзей, членов собрания. Мичман Садовинский обвел взглядом зал — никого из друзей не было видно, лишь в отдалении разговаривали несколько командиров миноносцев, и, среди них, его командир — старший лейтенант Кира-Динжан. Бруно решительно подошел к своему командиру и попросил Андрея Дмитриевича представить его семье девушки. Кира-Динжан согласился.

Девушку звали Ирина. Ее отец, капитан 2 ранга, служил в крепости Свеаборг по артиллерийской части. Оркестр, в зале собрания, до сего игравший что-то из классики, заиграл модное аргентинское танго. Бруно внутренне подтянулся:

Разрешите Вас ангажировать? — Он поклонился и предложил Ирине руку.

Вы хорошо танцуете? — спросила девушка.

Последний раз я танцевал в корпусе, в четырнадцатом году, так, что не судите строго. Попытаюсь вспомнить.

Танцуя, Бруно, про себя, считал такты и старался не ошибиться.

Аромат ее духов кружил ему голову и, главное, было — не сбиться.

Музыка смолкла. Они остановились. Ирина подняла голову, посмотрела ему в лицо и, улыбнувшись, проговорила:

Спасибо! Мне очень понравилось. Бруно поцеловал ей руку.

Спасибо Вам. Вы танцуете прекрасно.

Они вернулись на место. Время пролетело быстро и в конце вечера, перед уходом из Морского собрания, Бруно, проигнорировав правила этикета, напрямую спросил:

Ирина, простите за смелость, мы сможем увидеться вновь? Ирина на мгновение задумалась, потом достала из сумочки изящный карандашик, миниатюрный блокнот и что-то написала.

Вот номер нашего телефона. Звоните вечером.

Бруно бережно взял записку и положил ее во внутренний карман.

Морское собрание Гельсингфорса, открытое в феврале 1912 года, позволяло флотским офицерам пообщаться в непринужденной береговой обстановке, выпить вина, потанцевать, одним словом, просто отдохнуть от корабельного железа, от вечных корабельных запахов — угля, машинного масла, горячего металла и взрывчатки. Как говорится, глотнуть опьяняющего светского духа и, с освеженной и отдохнувшей душой, вновь нести нелегкую флотскую службу.

Мичман Б.А.Садовинский, как и многие молодые флотские офицеры кораблей, базировавшихся в Гельсингфорсе, был членом Морского собрания и при любой возможности посещал его. Кроме всего прочего, его привлекала и имевшаяся там хорошая библиотека.

После 1918 года Морские собрания советская власть упразднила, и их функции частично перешли к Домам офицеров — жалкому подобию, да даже не подобию, а скорее пародии на место общения и отдыха офицеров.

Но, что удивительно, спустя 80 лет возрожденное в Санкт-Петербурге Морское собрание, стало вновь объединительным центром и объединило людей любящих флот, радеющих о флоте. Чудесным образом, судьба вновь сложила свои узоры, и я, так же как и мичман Садовинский, являюсь членом Морского собрания — организации, которая в принципе не должна была возродиться в России, а она возродилась!

Несколько лет, исследуя и по крупицам восстанавливая служебный и жизненный путь мичмана Садовинского, я не оставлял надежды, отыскать фотографию моего героя. Не скрою, за это время, я уже мысленно составил его портрет на основе его служебных характеристик, кадетских метрик и аттестаций. Я предполагал, что он был среднего роста, спортивно сложенным молодым человеком, так как с Сумского кадетского корпуса серьезно занимался гимнастикой и боксом. Я понимал, что внешне он должен был выглядеть чуть старше своих одноклассников, потому, что с младших курсов, был уже старшиной и командовал своими сверстниками. По собственной учебе в Севастопольском высшем военно-морском инженерном училище, я помнил, что младшими командирами у нас были, в основном, те курсанты, которые выделялись спортивностью, строевой выправкой и твердостью характера. Они, как правило, и выглядели постарше, форма на них сидела щеголевато, они были подтянуты и не терялись перед начальством.

Я предполагал, что, как и все флотские офицеры, особенно младшие, мичман Садовинский мог носить небольшие аккуратные усы, заканчивающиеся у боковых кромок верхней губы. Мало, кто мог в императорском флоте нарушить этот обычай, разве, что харизматичный контр-адмирал А.В. Колчак, имевший бритое лицо.

Конечно, не видя фотографии, я не мог знать черты лица, форму носа, ушей, цвет глаз и волос Бруно Садовинского. Но, принимая во внимание, его происхождение из польских дворян, я мог предположить, что черты его больше европейские и волосы не очень темные.

Зная из документов, о его волевых качествах и целеустремленности, я мог предположить определенную жесткость во взгляде Бруно и общую энергичность его лица.

Но все это были предположения, и образ Бруно Садовинского, формировался в моем сознании смазанным и нечетким. В фотофонде ЦВММ я проводил часы за часами, просматривая пофамильные каталоги с фотографиями флотских офицеров периода 1915–1917 годов, каталоги по наименованиям кораблей, на которых служил Садовинский, фотоархивы Морского корпуса и так далее.

Как объясняла мне хранительница фотофондов музея Лариса Ивановна Березницкая, фотографии флотских офицеров дореволюционного периода в советское время варварски уничтожались. Фотоальбомами выпусков Морского корпуса и альбомами экипажными, где были фотографии офицеров и членов команд различных кораблей, растапливались печки. Фотографий осталось очень и очень мало.

Были фотографии офицеров на палубах кораблей, или кадет Морского корпуса на занятиях, но, как правило, они были не подписаны пофамильно, или стояла обобщающая дата: фотография сделана до 1917 года.

Мои надежды разыскать фотографию Садовинского таяли с каждым днем работы в фотоархиве. Конечно, основные фотоматериалы историки получают из личных архивов, тех семей, судьбу предков которых, пытаются проследить исследователи. Именно в семьях, бережно хранят пожелтевшие от времени фотографии бабушек и дедушек, прабабушек и прадедушек. Расстрелянный большевиками в 26 лет, лейтенант Бруно — Станислав Адольфович Садовинский, не был женат и не имел детей. В свои 26, он много воевал, имел звание лейтенанта, орден Святой Анны 4-й степени «За храбрость», но семьей не обзавелся.

Поиски в интернете тоже не подтверждали наличия живых родственников. Даже, если бы они и были, то на Украине, в другом государстве, что поисков не облегчало.

Я снова и снова перебирал картотеку фотографий Морского корпуса, ограничиваясь следующими временными рамками: 1912 — год поступления Бруно в Морской корпус и 1915 — год выпуска. Поэтому, когда я впервые увидел карточку озаглавленную: «Выпуск 1918 г. из Морского Училища», а к этому году Морской корпус уже назывался Морским училищем, то, конечно, не отложил ее для просмотра.

Перебирая карточки в очередной раз, я обратил внимание, что на этой карточке указан размер фотографии 360 х 240 мм — это была групповая фотография большого размера. Из любопытства я решил посмотреть и ее. Когда фотография оказалась у меня в руках, а я держал ее руками в белых перчатках, аккуратно за края, меня удивил ее большой размер, прекрасное качество и отличная сохранность. Я даже позавидовал будущим исследователям этой фотографии, — вот, повезет же людям!

Перевернув картонную основу, на которую была наклеена фотография, я с удивлением обнаружил то, чего меньше всего ожидал увидеть. На обратной стороне был приклеен аккуратно разграфленный лист бумаги и мелким разборчивым почерком, карандашом, были написаны фамилии всех кадет с указанием ряда — снизу вверх и номера в пределах ряда — слева направо.

Такой скрупулезный подход впервые встречался мне в фотофонде. Я начал машинально читать фамилии кадет в этом списке и, не поверил собственным глазам: во 2-м ряду под номером 9 было вписано звание и фамилия — мичман Садовинский! Я перевернул картон стороной с фотографией и быстро нашел во втором ряду под девятым номером офицера в звании мичман. На меня, из далекого-далека, смотрел Бруно Садовинский.

Я сразу не понял ситуацию. Ведь в 1918 году мичман Садовинский уже воевал на Севере, под Архангельском. У меня были об этом документы. Что за чертовщина! Как он мог оказаться в корпусе? Я опять посмотрел на надпись — четко, без исправлений и подчисток написано: мичман Садовинский, ошибки нет.

Тогда я стал внимательно рассматривать края фотографии и увидел надпись, которая все расставила по своим местам. В верхнем правом углу стояло: «Снимок сделан в начале зимы 1915 года в бытность выпуска в 4-ой роте Морского Е.И.В.Наследника Цесаревича Корпусе». Этот снимок кадет поступивших в 1915 году, у которых мичман Садовинский был офицером-воспитателем, и которые действительно выпустились из Морского училища, без гардемаринской практики на кораблях, в 1918 году. Вот это да! Такой поворот событий трудно было даже представить.

Через 94 года после съемки, с фотографии на меня смотрел молодой щеголеватый мичман с умными, энергичным лицом, плечами и шеей спортсмена, среднего роста, что было видно по фигурам, сидевших вокруг него, с короткими аккуратными усиками, в лихо, по-нахимовски, надвинутой фуражке. Чуть оттопыренные уши выдавали молодой возраст, но в целом, он выглядел старше мичманов, сидевших справа и слева от него. Я справился по таблице фамилий: слева от него, под номером 8 числился мичман Сарнович, справа, под номером 10 — мичман Холодный. Это были друзья-однокашники Садовинского по выпуску, фамилии которых также фигурировали в приказе № 2097 директора Морского корпуса об оставлении их офицерами-воспитателями.

Я не мог сдержать эмоций и хлопнул ладонью по столу! У меня есть фотография моего героя, человека, судьбу которого я поставил целью вывести из тени небытия и исторического забвения! Это была судьба. В очередной раз, судеб морских таинственная вязь, сплела свой узор и помогла мне найти фотографию этого человека. И не просто фотографию его ребенком или кадетом, а офицером, в самом расцвете офицерской карьеры и службы, крупным планом.

Я опять возвращаюсь к старинной фотографии 1915 года. В 4-м ряду снизу, 11-м слева, по списку на фотографии значится кадет С.Колбасьев. Уж не тот ли это Колбасьев, который впоследствии стал писателем-маринистом? Сверяю дату и год рождения — да это он. Выходит, что мичман Б.Садовинский был командиром у С.Колбасьева. Такой связи судеб и поворота событий я никак не ожидал.

Кадет Сергей Колбасьев — будущий писатель-маринист, повестями которого о море и жизни в Морском корпусе — «Арсен Люпен»,

«Джигит», я зачитывался курсантом первого курса СВВМИУ в конце 60-х годов прошлого века. В начале марта 1918 года Морское училище было упразднено и старший гардемарин Колбасьев был выпущен, так и не получив мичманских погон и офицерского кортика, лишь с копией аттестата об окончании общих классов Морского корпуса.

Когда я прочитал фамилию Колбасьев на обнаруженной мною в фондах ЦВММ фотографии, я еще раз перелистал книгу «Арсен Люпен», изданную Фондом «Отечество» в 2006 году, и на странице 362 увидел фрагмент этой же фотографии, на которой был сфотографирован мичман Б. Садовинский, и, где в указанном ряду, стоит юный Сергей Колбасьев. Так вот, Садовинский был и на этом фрагменте фото в книге, которая простояла у меня на домашней книжной полке три года. Удивительно! Я имел фотографию своего героя, но не знал об этом, и только благодаря вмешательству судьбы, все, в очередной раз, переплелось и связалось.

Может быть в том, что юный кадет Сергей Колбасьев стал писателем-маринистом, есть заслуга и его корпусного офицера-воспитателя, мичмана Бруно Адольфовича Садовинского.

Кстати, на этой же фотографии в одном ряду с мичманом Б.А.Садовинским сидит командир 4 роты капитан 1 ранга Н.И.Берлинский, явившийся прототипом командира роты в повести С.А.Колбасьева

«Арсен Люпен» и имевший в ней прозвище «Ветчина».

Как я уже упоминал, в советское время о жизни, учебе, службе кадет и гардемарин Морского его императорского высочества наследника цесаревича корпуса, можно было узнать лишь из отрывочных упоминаний, вошедших в произведения писателей-маринистов, которые сами учились в корпусе или выпустились из него перед революцией, приняли эту самую революцию, став в советское время известными писателями, и смогли издавать свои произведения.

Таких людей было всего несколько в советской литературе и, один из них, Сергей Адамович Колбасьев. Судьбу книг С.А.Колбасьева и его личную судьбу, по словам его дочери Галины Колбасьевой, «не назовешь счастливой». «Долгие годы имя и книги моего отца — писала она — были под запретом». Но, несмотря на это, на книгах С.А.Колбасьева было воспитано несколько поколений советских военных моряков. И вот, что удивительно, чем больше, в зрелом возрасте, перечитывал я морские произведения С.А.Колбасьева, тем явственнее проявлялось то, что хотя он и добросовестно служил в Рабоче-Крестьянском Красном флоте, душа Сергея Адамовича, навсегда осталась, там, в той России — России до октябрьского переворота.

Хочется верить, что именно в годы учебы в Морском Корпусе, в душу Сергея Колбасьева, в его любовь к морю, к флоту, к России, вложил частичку своей души и своей любви к флоту, его офицер-воспитатель, талантливый и творческий офицер, мичман Бруно Станислав Адольфович Садовинский. И опять судеб морских таинственная вязь переплела судьбы нескольких поколений офицеров флота: мичман императорского флота Б.Садовинский воспитывал кадета С.Колбасьева, впоследствии ставшего командиром Красного флота и писателем-маринистом; морские произведения С.Колбасьева воспитывали в лучших традициях российского флота меня и многих других курсантов, ставших офицерами Военно-Морского флота СССР и вот, я, спустя 90 лет, расплетаю и восстанавливаю из небытия жизненный путь и судьбу лейтенанта императорского флота Б.А.Садовинского.

И еще одна необычная ниточка сплетения морских судеб протянулась от этой фотографии, из прошлого в современность: дедушка хранительницы фотофондов ЦВММ, коренной петербурженки Ларисы Ивановны Березницкой, которая помогла мне отыскать фотографию мичмана Садовинского, в прошлом был офицером флота и преподавал в 1914–1915 годы в Морском Корпусе кадету Б.Садовинскому. Как переплетаются человеческие судьбы!

Но вернемся в 1916 год.

Стоя на мостике идущего полным ходом, миноносца, мичман Садовинский вспоминал Ирину, и сердце его переполнялось радостью и восторгом. Как чудесно жить! Наверное, в этом и есть счастье.

Мостик миноносца «Разящий» жил своей, только ему понятной жизнью: от сигнальщиков шли доклады, давались команды в машину, увеличить или уменьшить число оборотов винта, звучали звонки машинного телеграфа, рулевой репетовал курсы и перекладывал штурвал — миноносец выполнял боевую задачу в Финских шхерах.

Ирина не выходила у Бруно из головы. Какая она красивая! Темно-зеленые глаза глубоки и полны очарования. Ее притягивающая и обвораживающая улыбка, пахнувшие свежестью моря волосы великолепны! Он вспоминал, как они танцевали в Морском собрании. Теплота ее рук, запах духов до сих пор кружили ему голову. Воспоминания Бруно, о своих симпатиях по Петербургу, милых институтских барышнях, с появлением Ирины, сразу как-то потускнели и ушли в прошлое. В его душе переплеталась радость своей любви к Ирине, и теплилась надежда, что и он нравится Ирине.

В вахтенном журнале «Разящего рукой мичмана Б.Садовинского записано:

22 июля, пятница. Из Гельсингфорса в Ревель. 1:30. Развели пары в котле № 3.

13:30. Развели пары в котле № 2.

14:15. Снялись с якоря и пошли в Ревель.

17:15. Вошли в гавань и стали на якорь и швартовы. 18:00. Прекратили пары в котле № 3.

22 июля мичмана Садовинского вызвал к себе командир эсминца.

Бруно Адольфович, — произнес он — командование 9-го дивизиона приняло решение о переводе вас с моего корабля на эскадренный миноносец «Расторопный». Приказ уже подписан. Прошу вас сдать дела и обязанности мичману Ляпидевскому.

Есть! — ответил Садовинский.

Завтра будем в Рогокюле — продолжил командир — там, и перейдете на «Расторопный».

Кадровые перемещения на Минной дивизии были делом обычным. Офицеров переводили с корабля на корабль, исходя из многих причин, в том числе, и из соображений продвижения по службе и из требований плавательного ценза…

В эти дни мичман Б.Садовинский сделал последние записи в вахтенном журнале эсминца «Разящий»:

июля, суббота. Из Ревеля в Рогокюль 4:00. Развели пары в котле № 4.

9:20. Снялись со швартовых и пошли в море — в Рогокюль.

15:30. Вошли в гавань и стали на швартовы к эск. миноносцу «Расторопный».

17:00. Прекратили пары в котле № 3.

Котел под парами № 2.

июля, воскресенье. Рогокюль (Моонзунд). 8:00. Вступили в дежурство по гавани.

18:10. Начали погрузку угля.

20:40. Окончили погрузку угля, приняли 59 тонн кардифского угля, грузили 30 чел. Котел под парами № 1, 2.

В 7 ч 30 мин 25 июля 1916 года мичман Б.Садовинский, попрощавшись с офицерами и пожав руку мичману Ляпидевскому, дежурившему, как и в первый день прибытия Бруно на «Разящий», отдав честь Андреевскому флагу, развивавшемуся на корме, сошел по сходне с миноносца. В этот день в вахтенном журнале миноносца «Разящий» мичман В.Ляпидевский сделал следующую запись:

июля, понедельник. Рогокюль (Моонзунд).

8:10. Снялись со швартовов и пошли в Моонзунд. 8:45. Расстреляли плавающий буек.

9:30. Стали на якорь у землечерпательного каравана. 10:00. Развели пары в котле № 1.

Сего числа выбыл с миноносца, по приказу Начальника 9 дивизиона, вахтенный начальник мичман Б.А.Садовинский на эск. миноносец «Расторопный».

Точное время убытия мичмана Б.Садовинского с «Разящего», и его прибытие на эсминец «Расторопный», мне удалось установить путем сравнения записей, за этот день, в вахтенных журналах обоих кораблей. 24 июня, в конце суток, вахтенный журнал «Разящего» подписал мичман Б.Садовинский. 25 июня в вахтенном журнале «Разящего», записано: «8:10. Снялись со швартовов и пошли в Моонзунд» и подпись — мичман Ляпидевский. В тот же день в вахтенном журнале «Расторопного» записано: «8:10. “Разящий” ушел в море».

Учитывая, что распорядок дня экипажей обоих миноносцев был одинаков — побудка 6 ч 30 мин, завтрак 7 ч, утренняя приборка 7 ч 30 мин и т. д., мичман Б.Садовинский после завтрака, в период утренней приборки, перешел на «Расторопный», стоявший на швартовых рядом с «Разящим». И далее, в журнале «Расторопного» записано: «Сего числа прибыл с э.м. “Разящий” один офицер» и подпись — подпоручик Исаев. «Правила ведения вахтенного журнала для миноносцев и малых судов» того времени, неукоснительно требовали, в случае прибытия на корабль нового офицера, фиксировать его звание, имя, отчество, фамилию и наименование корабля, с которого прибыл офицер. Подпоручик по адмиралтейству Н.Н.Исаев, в этот день сделал запись с нарушением требований по ведению вахтенного журнала и не указал фамилию прибывшего на корабль офицера. Лишь через четверо суток, 29 июня в вахтенном журнале эсминца «Расторопный» появляется запись за подписью мичмана Б.Садовинского.

Борт эскадренного миноносца «Расторопный»:

25 июля, понедельник, Рогокюль (Моонзунд) 7:30. Рапорт. Команду развели мыть краску.

8.10. «Разящий» ушел в море.

8:30. «Донской Казак» ушел в море. 10:00. Окончили мыть краску.

10:29. Снялись со швартовых.

11:00. Разошлись контркурсами с «Охотником» и «Генералом Конд ратенко».

12:57. Ошвартовались к «Сильному» на рейде Куйвасто.

15:37. «Стерегущий» под брейд-вымпелом начальника 6-го дивизиона и «Украйна» ушли к Финскому заливу.

20:30. «Донской Казак» пришел от Финского залива. 20:50. Снялись со швартовых.

20:53. Стали на якорь на рейде Куйвасто. Канату 20 сажень левого.

Под парами котел № 2.

Сего числа прибыл с миноносца «Разыщий» один офицер.

Подпоручик Исаев

Эскадренный миноносец «Расторопный» типа «Деятельный», на палубу которого ступил 25 июля 1916 года, для дальнейшего прохождения службы, мичман Бруно Садовинский, по традиции при постройке получил свое имя в память доблестного миноносца «Расторопный» типа «Сокол», отличившегося в Русско-японскую войну 1904–1905 годов при обороне Порт-Артура. Миноносец «Расторопный» под командованием лейтенанта П.М.Плена, по решению совета флагманов, был послан из Порт-Артура в Чифу, с донесением командованию о положении крепости. В ночь со 2 на 3 ноября 1904 года миноносец, прорвал японскую блокаду и прибыл в Чифу, выполнив задачу. Но выход из гавани Чифу оказался заблокирован двумя японскими крейсерами и отрядом японских. Чтобы корабль не попал к врагу, лейтенант П.М.Плен приказал взорвать миноносец. Были открыты кингстоны и одновременно произведены пять взрывов. «Расторопный» затонул, но не сдался японцам.

С прибытием на эскадренный миноносец «Расторопный» мичман Б.А.Садовинский, сам того не подозревая, начинал новую, полную тяжелых и трагических событий, часть своей жизни и службы. Но он этого тогда не знал и не чувствовал.

Эскадренный миноносец «Расторопный», как и «Разящий», находился в 9-м дивизионе эскадренных миноносцев, под брейд-вымпелом начальника дивизиона капитана 1 ранга А.А.Ружека.

Офицеры миноносца приветливо и дружно встретили мичмана Садовинского. За те четыре месяца, что Садовинский служил в 9-м дивизионе, он познакомился и подружился со многими офицерами, остальных же знал в лицо или по имени-отчеству.

К слову сказать, обращение в чинах между флотскими офицерами презиралось. На русских военных кораблях издавно было принято обращаться к сослуживцам по имени-отчеству. Еще служа на «Разящем», Бруно был знаком со всеми офицерами «Расторопного», через мичмана В.Ляпидевского, который до этого служил на «Расторопном».

Боевая обстановка требовала быстрого вхождения вновь прибывшего офицера в повседневную и боевую деятельность корабля. «Расторопный» находился в дежурстве по рейду в передовой базе флота Куйвасто. Утро 27 июля 1916 года выдалось ветренным. В навигационном журнале «Расторопного» указывалось — ветер NW, очень свежо. В этот день мичман Б.А.Садовинский заступил вахтенным офицером «Расторопного», и сделал следующую запись в вахтенном журнале миноносца:

29 июля, пятница. От знака Кумора. 8:15. Началось семафорное учение.

8:30. Окончилось семафорное учение. Начались артиллерийские занятия.

8:50. Окончились артиллерийские занятия. 9:00. Команду развели по работам.

9:45. Э.м. «Сильный» прошел от Рогокюля в Куйваст.

9:55. Э.м. «Громящий» под брейд-вымпелом нач. дивизиона пришел из Рогокюля и ошвартовался к правому борту.

10:05. Э.м. «Сибирский Стрелок» под флагом начальника Минной дивизии прошел из Рогокюля в Сохно.

13:30. Брейд-вымпел с «Громящего» перенесли на «Расторопный».

13:58. Снялись с якоря и пошли в Куйваст. 15:27. Стали на бочку на рейде Куйвасто.

17:17. 2-я группа 5-го дивизиона пришла из Рижского залива.

17:20. Э.м. «Сильный» поднял дежурный флаг. Э.м. «Разящий» снялся со швартовых.

17:45. Транспорт «Орлица» и э.м. «Разящий» ушли в Рижский залив. 21:35. Транспорт «Орлица» и э.м. «Разящий» пришли из Рижского залива.

Котел под парами № 3.

Накануне командир миноносца капитан 2 ранга В.В.Селитренников, опытнейший офицер и прекрасный специалист, аттестовал мичмана Б.Садовинского на знание обязанностей вахтенного офицера, и допустил его к самостоятельному несению вахты на ходу.

Передав 30 июля дежурство по рейду миноносцу «Сильный», «Расторопный» подошел к транспорту «Печера» для приемки боезапаса; приняли 14 практических 75-мм снарядов.

В 17 ч 30 мин верхняя вахта наблюдала, как с авиатранспорта «Орлица» поднялся одномоторный биплан, с двумя поплавками на концах нижних крыльев. Мотор на гидроплане был установлен позади открытой кабины летчика на трубчатой ферме, и оснащен толкающим винтом. Аэроплан, сделав несколько кругов и набрав высоту, полетел в сторону Рижского залива. Через час гидроплан опустился на воду рядом с авиатранспортом и был поднят на его борт

В воскресенье, 31 июля в 7 ч 45 мин «Расторопный» снялся со швартовых и пошел в Гельсингфорс. На переходе разошлись контр-курсами с эскадренным миноносцем «Стерегущий» и канонерской лодкой

«Хивинец». В 16 ч 38 мин стали на якорь в Гельсингфорсе, пришвартовавшись к бонам в Нора-Хамин.

Придя в Гельсингфорс, экипаж занялся приведением миноносца в порядок. С утра следующего дня боцманская команда и выделенные от других команд матросы, мыли и пемзовали надводный борт корабля. Эта работа продолжалась два дня и в среду, 3 августа, приступили к окраске миноносца.

Закончили окраску борта 4 сентября, за отлично выполненную работу командир поощрил боцманскую команду, внеочередным увольнением на берег. Последующие два дня занимались пополнением запасов, погрузкой угля с подошедшей к борту миноносца баржи, приняв 40 т кардиффа.

С утра 7 августа, в воскресенье, в 10 ч команду «Расторопного» уволили в город в церковь. Русский православный храм, Успенский собор, возвышающийся над Южной бухтой, был построен на пожертвования православных людей и флотских экипажей, и служил главным храмом Российского императорского флота в Гельсингфорсе.

Русская православная церковь с давних времен, почитала ратное дело истинно священным. Для русских моряков защита Отечества и своего народа всегда были делом святым и богоугодным. На миноносцах, кораблях небольших, священников не полагалось, поэтому матросы любили посещать этот храм. В военное лихолетье, когда каждый выход в море мог стать последним, они, невольно, все чаще обращались к Богу, чтобы помолиться за себя, за родных, исповедовшись в своих, в общем-то не таки уж тяжких, корабельных грехах, чтобы, если доведется, принять последний бой с чистой душой.

Кроме того, храм этот был для матросов, частичкой России, в чуждой им Финляндии. Гельсингфорс, находясь в каких-то десяти часах езды от столицы Российской империи, являлся, по сути, иностранным городом. Даже время в нем отличалось от петербургского на 20 мин. Финляндское княжество всегда жило наособицу от остальной России. Почтовые марки, деньги — все здесь было свое, особое.

До сих пор, в Успенском соборе, в этом самом большом православном соборе Западной Европы, возвышающемся своей кирпичной громадой над бухтой, в его великолепном иконостасе вкраплены иконы, с бронзовыми табличками: «Сия икона сооружена усердием экипажа крейсера…». Я сам читал эти надписи и любовался этими иконами, бывая в Хельсинки, и посещая Успенский собор. И каждый раз поражался красоте, богатству и величию его внутреннего убранства, заполненного иконами, крестами и алтарями. Затейливо украшенные арки собора контрастируют с колоннами из черного мрамора, создавая неповторимый облик и дух храма. Это чудо было построено в 1868 году, по проекту русского архитектора А.М.Горностаева.

По укоренившейся традиции, русские моряки перед боем, молитвенно просили помощи у своего заступника — Николая Чудотворца. Так было при Гангуте, Чесме, Наварине и Синопе, так было и в эту Великую войну. Перед лицом смертельной опасности человек всегда обращается к Богу, ища помощи и защиты, спасения и надежды. Еще в 1720 году Петровский Морской устав определил главное призвание священников на флоте — укреплять в моряках нравственное начало, веру в добро, и небесное покровительство, в бою, словом Божьим, помогать морякам преодолевать страх, и добиваться победы.

Ставя свечу к образу Николая Чудотворца — заступника всех плавающих, за упокой душ матросов и офицеров Российского императорского флота, я невольно, вспоминал Николо-Богоявленский кафедральный Морской собор в Санкт-Петербурге, где на мраморных досках золотом высечены имена кораблей и фамилии матросов и офицеров русского и советского флотов, погибших в войнах за Отечество. Доски эти осенены, склоненным Андреевским флагом, и опять судьба, закручивая свои узоры, перемещает время, людей, события, и мне кажется, я вижу этих матросов и офицеров 1916 года, и слышу команду: «На молитву! Головные уборы — долой! Боже милостивый…»

В 12 ч команда из церкви возвратилась. Через 30 мин дежуривший по кораблю в этот день подпоручик по Адмиралтейству Н.Н.Исаев, построив команду, осмотрев ее и выдал увольнительные жетоны (бирки). Мичман Садовинский специально договорился с подпоручиком Николаем Исаевым о заступлении того на дежурство, в этот день — у Бруно сегодня была назначена встреча с Ириной. Но служба есть служба и, как ни старался мичман, на свидание он опоздал. Ирина уже ждала его у фонтана с морской нимфой — Амандой. Струи воды переливались в лучах солнца и, в отблесках водяных брызг, Ирина казалась ослепительной.

Бруно подошел быстрым шагом, придерживая левой рукой кортик, протянул ей букетик, купленных по дороге цветов, и начал извиняться, но Ирина опередила его:

Не трудитесь, я пришла раньше. Ах какие чудные цветы! Благодарю! Погуляем в парке?

Они пошли по главной аллее Эспланады. Лучи заходящего солнца ласкали листву раскидистых кленов и лип. Навстречу им шел мичман об руку с девушкой. Он посмотрел на Садовинского, улыбнулся и козырнул. Ирина заметила их безмолвный обмен взглядами:

Знакомый?

Да, офицер с «Грозящего», мой товарищ по корпусу.

А-а, — протянула она. — Давайте присядем Бруно, — Ирина указала на ближайшую скамейку.

Они сели. Бруно молчал. Ирина бережно перебирала цветы.

Бруно, расскажите что-нибудь о себе, — проговорила она и посмотрела на него.

Например? — сделал серьезное лицо Бруно.

Ну, о своей семье, о том, как пришли на флот, где служили.

Родом я из небольшого украинского городка Славута, в Волынской губернии. До поступления в Сумской кадетский корпус, мы жили вместе с мамой и двумя младшими братьями. Потом учеба в Морском корпусе. Выпустился я в 1915 году, дальше служба в Морском корпусе и на Минной дивизии, на эскадренном миноносце «Разящий», а сейчас — на «Расторопном».

Бруно умолк.

А ваши родители Ирина?

Отец — офицер-артиллерист, воевал в Порт-Артуре. Мы с мамой жили тогда в Петербурге, а с началом этой войны — в Гельсингфорсе. Он служит в крепости Свеаборг. Я единственная в семье.

Разговор оборвался. Пауза затягивалась.

Идемте к заливу, — предложила Ирина. Они вышли на Рыночную площадь, прошли вдоль набережной, и остановились в месте, где гранит заканчивался, и начинался дикий скалистый берег. Они спустились к воде. Ирина стояла лицом к морю, легкий бриз теребил ее волосы и Бруно залюбовался ею. Ирина повернулась и посмотрела на него. Он почувствовал теплоту в ее глазах, и на душе стало радостно от этой теплоты.

И все же, Бруно, почему вы подошли ко мне в Морском собрании? — улыбаясь, спросила она.

Начистоту? — Бруно тоже улыбнулся.

Желательно — Ирина стала серьезной.

Вы мне понравились, Ирина, — он немного покраснел и, овладев собой, заговорил увереннее. — Вы очень красивы. К тому же, тогда, в ресторане, когда я впервые увидел вас, я ощутил непонятную душевную связь между нами.

Его откровенность смутила Ирину, она опустила глаза.

Во-от вы какой, господин мичман, — растягивая первое слово, проговорила Ирина. Она отвернулась и поглядела на залив.

Увлеклись мы. Не желаете пройтись по берегу?

Они пустились на прогулку по прибрежной тропинке. Места были дивные. Суровая природа финского побережья, гладь залива, цепочка островов вдали и среди них, наиболее крупный, остров — крепость Свеаборг. Солнце садилось в воду залива, окрашивая все вокруг волшебными красными отблесками. Бруно машинально посмотрел на часы. Ирина спохватилась:

Ой, солнце садится! Пора возвращаться.

На корабль Бруно вернулся в одно время с возвращающимися из увольнения на берег матросами.

В понедельник 8 августа, в 5 ч 30 мин на миноносце развели пары в котле № 3; котел № 1 уже был под парами. В 10 ч 10 мин снялись с якоря и швартов, и пошли в море, в Куйвасто. На переходе, около 12 ч, надвинулся туман, о чем была сделана запись подпоручиком Н.Исаевым в навигационном журнале миноносца. «Расторопный» сбавил ход, были выставлены дополнительные сигнальщики и миноносец медленно продолжал движение по счислению. Часа через полтора посвежело, и туман рассеялся, дали полный ход. Вечером, в 18 ч 44 мин «Расторопный» встал на якорь в Куйвасто.

9 августа заступили в дежурство и стали у зюйдовой вешки у маяка Патерпостер. Мичман Б.Садовинский сменил на вахте подпоручика Н.Исаева и вел наблюдение за рейдом и фарватером

В 8 ч 25 мин миноносец «Туркменец Ставропольский» пришел на смену «Расторопному». Сменившись с дежурства у маяка Патерпостер, эскадренный миноносец «Расторопный» ошвартовался в Куйвасто. Здесь офицеры «Расторопного» узнали подробности трагедии разыгравшейся 8–9 августа в Рижском заливе у мыса Церель.

Утром 8 августа эскадренные миноносцы 5-го дивизиона под командованием капитана 1 ранга П.М.Плена — «Москвитянин», «Доброволец», «Финн», «Эмир Бухарский» и «Амурец» — готовясь к очередной ночной операции, обследовали прибрежные воды. Днем начальник дивизиона на «Сибирском Стрелке» ходил к мысу Церель.

Днем у острова Або, на случай серьезной артиллерийской поддержки, встал на якорь крейсер «Диана», после чего в море вышли миноносцы «Доброволец», «Поражающий» и, «Финн», за ними пошли буксиры «Черноморец № 1» и «Артиллерист» ведя на буксирах по четыре баржи, предназначенных для затопления на фарватере: их сопровождали «Москвитянин» и «Эмир Бухарский». В 21 ч 08 минут с кораблей увидели условный огонь с миноносца «Доброволец», уже занявшего свое место (широта 75о 50’, долгота 22°18’ 30’’) в качестве маяка, указывающего направление затопления барж. Караван начал ложиться на заданный курс, когда П.М.Плен, опасаясь за успешность работы на явно усилившемся волнении и непогоде, принял решение отложить затопление барж до следующей ночи и вернуться в Аренсбург. В это время на месте, где стоял «Доброволец», блеснула яркая вспышка, и условный огонь с миноносца погас. Посланный к месту нахождения «Добровольца» эскадренный миноносец «Москвитянин», прибыв туда через 12 мин, в 22 ч, миноносца на поверхности не обнаружил, а на воде держалась часть экипажа погибшего миноносца. Рядом плавали лицом вниз, с раскинутыми руками, погибшие при взрыве моряки, да обломки разбитой корабельной шлюпки и снастей.

С «Москвитянина» полетели за борт пробковые жилеты, спасательные круги, койки. Людей подбирали из воды, с борта миноносца, со спущенных на воду вельбота и шлюпки-четверки. Спасение людей закончилось в 7 ч 15 мин 9 августа. Удалось спасти старшего офицера

«Добровольца» старшего лейтенанта С.А.Чирикова, инженер-механика старшего лейтенанта И.И.Заполенко, врача, надворного советника Липкина и 46 нижних чинов. Погибло более половины экипажа

«Добровольца» — корабль после взрыва продержался на плаву не более 7 мин. Вместе со своим кораблем погиб и командир миноносца, капитан 2 ранга П.А.Вирениус. Один из лучших офицеров Балтийского флота, бывший флагманский артиллерист штаба начальника эскадры Балтийского моря, он совсем недавно принял командование своим первым и ставшим для него последним кораблем. Вместе с кораблем и командиром погибли два офицера и 34 матроса.

Первоначально командование Минной дивизии взрыв «Добровольца» отнесло к случайному срабатыванию мины, сорвавшейся с минрепа и всплывшей, как это бывает, в ветреную погоду, при сильном волнении, но дальше произошла еще одна трагедия.

Эскадренный миноносец «Донской Казак» в ту ночь, стоял на якоре у южной кромки нашего минного заграждения. В тумане, с него обнаружили к юго-востоку неясные низкие силуэты, которые миноносец немедленно обстрелял. Когда туман рассеялся, ничего подозрительного на горизонте уже не было. Утром, снявшись с дозора, «Донской Казак» подошел к месту гибели «Добровольца», в 40–45 кб от берега, занятого немцами. Здесь подобрали тела пяти погибших моряков, которые кораблю поручили доставить в Рогекюль.

Едва «Донской Казак» тронулся с места, как под его кормой последовал взрыв. Вначале, всем на мостике показалось, что произошел толчок, какой бывает, при перескакивании корабля через подводную гряду. Но миноносец, потеряв ход, начал крениться на левый борт. Взрывом мины оторвало кормовую оконечность вплоть до офицерского отсека. 40-мм зенитное орудие Виккерса выбросило за борт, левый вал перебило, а правый вал оказался согнутым под углом около 10о.

Однако, переборка офицерского отсека уцелела и распространение воды, усилиями экипажа, приостановилось. При взрыве было ранено 10 человек экипажа. Оказавшийся недалеко от места взрыва, миноносец «Забайкалец» подошел к борту «Донского Казака» и, чтобы поддержать миноносец на плаву, подал швартовы. С миноносца

«Стерегущий» также завели буксирный трос. С помощью двух миноносцев «Донской Казак» удалось довести до Вердера, откуда буксир

«Артиллерист» вместе с эскадренным миноносцем «Стерегущий» привели поврежденный миноносец в Куйвасто, и далее — в Ревель.

После этих трагических событий, командование флота приняло решение в дозоры вместе с миноносцами посылать и тральщики.

В четверг, 11 августа, на «Расторопный» поступило распоряжение конвоировать 7-й дивизион тральщиков к мысу Церель. По данным разведки, германские мелкосидящие моторные катера-заградители могли выставить там мины, поэтому требовалось протралить опасный район. В 8 ч 30 мин снялись с якоря, и пошли сопровождать тральщики.

Конвоирование обошлось без происшествий, и в 14 ч 54 мин миноносец лег на обратный курс.

12 и 13 августа эскадренный миноносец «Расторопный» находился в передовой базе Куйвасто. Ночью 13 августа вахтенные наблюдали необычное, для этого времени атмосферное явление: в 1 ч 33 мин небо озарилось северным сиянием. Сияние длилось недолго, но его было очень хорошо видно. Об этом явлении сделана соответствующая запись в навигационном журнале «Расторопного».

В воскресенье, 14 августа, при переходе в Рогекюль, с утра нашел густой туман. К 6 ч 45 мин туман рассеялся. К полудню миноносец ошвартовался у стенки в гавани Рогекюль.

В этот день, в Рогекюле состоялись похороны погибших, в недавних трагических событиях на эскадренном миноносце «Доброволец», нижних чинов. Для участия в траурной церемонии от экипажа миноносца «Расторопный» было выслано 10 человек. В 14 ч 40 мин матросы построились в полной форме, с винтовками, старшим назначили мичмана С.Д.Клиентовского и с ним мичмана Б.А.Садовинского.

Вернувшись в 18 ч с похорон, Бруно Садовинский еще долго находился в угнетенном состоянии. Его учили воевать с врагом, но его никогда не учили переносить смерть и гибель матросов и офицеров — своих товарищей по оружию. И от этого потери, даже если это потери другого экипажа, а не твоего корабля, не становились менее болезненными. Стоя в строю под Андреевским флагом, над могилой погибших моряков, мичман Садовинский не давал себе никаких клятв, он только крепче сжимал скулы и стискивал кулаки. Придет срок — они посчитаются с проклятыми немаками за все!

Война! Фронт, растянувшийся от Балтийского моря до Черного, полыхал артиллерийским и минометным огнем, задыхался германскими газами и сгибался под ливнем германских пуль. Газета «Русский инвалид» в № 211 за 8 августа 1916 года, в военном обзоре Штаба Верховного главнокомандующего о положении на Северном, Западном, Юго-Западном фронтах, писала следующее: «За последнее время на правом фланге наших позиций (боевые линии Рижского района) наши части продвинулись с боем несколько вперед, где и закрепились. Противник долго обстреливал нас артиллерийским огнем, выпустив массу тяжелых снарядов, частью с удушливыми газами, но старания противника были безуспешны и окопы остались за нами. Обе стороны находятся в чрезвычайно сближенном расстоянии, и противник поддерживает артиллерийский и даже минометный огонь. Работы, которые противник возводит на Рижском фронте, свидетельствуют об оборонительной тенденции германцев, которые, будучи озабочены тяжелым для них Юго-Западным фронтом, стараются обезопасить себя с этой стороны от всяких случайностей. Возможно, что опыт Брусиловского удара германцами учтен весьма тщательно и, в виду обнаружившихся некоторых недостатков австро-венгерских позиций, они стремятся устранить таковые на своих Рижских и других позициях.

Германцы с новой интенсивностью принялись в последнее время за увеличение технической и химической силы сопротивления своих армий. Почти 50 % германских войск вооружены уже автоматическими ружьями, имеющими возможность выпускать до 25 выстрелов подряд со скоростью пулемета. Вообще новый нажим на техническую и химическую сторону борьбы снова всплывает на поверхность текущих военных событий. На Юго-Западном фронте противник весьма упорно удерживается в Ковельском районе, подтягивая сюда все, что можно свободного, возложив главную надежду в оборонительной силе Северного и Западного фронтов на крайнее развитие указанных технических средств борьбы».

Далее «Русский инвалид» приводит телеграммы с других фронтов:

«Французский фронт. Гавр, 5-го августа. Бельгийское официальное сообщение: “На бельгийском фронте — полное спокойствие”.

Париж, 5-го августа. Агенство Гаваса сообщает: “В течение всего вчерашнего дня мы укрепляли и переустраивали позиции захваченные нами к северу и югу от Соммы. Ни ночью, ни днем неприятель не проявлял попыток нам противодействовать”.

Лондон, 6-го августа. Официально сообщается: “В полдень 5-го августа наши аэропланы произвели успешную атаку на склады боевых припасов противника у Лихтервельде”.

Париж, 6-го августа. “Генерал Жилинский посетил русский участок на французском фронте и передал георгиевские кресты и медали офицерам и солдатам, особенно отличившимся в последних боях”.

Итальянский фронт. Рим, 6-го августа. Сообщение итальянской Главной квартиры: “На всем фронте происходили артиллерийские бои; наша артиллерия проявляла особенно энергичную деятельность в верхней части долины Феллы, где ее огнем было повреждено железнодорожное полотно”.

Балканский фронт. Солун, 5-го августа. “Вчера неприятельские аэропланы бомбардировали Верткоп, при чем несколько греков были убиты и ранены”».

Клубок всех событий на фронте в конце лета — начале осени 1916 года, завязывался вокруг Румынии, которая 27 августа объявила войну Австро-Венгрии. Русские войска, с трудом преодолевая укрепленные горные позиции австрийцев, с потерями продвигались в Карпатах.

Румынское наступление и его провал всей тяжестью легли на Россию и заставили ее оттянуть большую часть своих сил на второстепенное направление. В очередной раз русские солдаты своей кровью оплачивали политические маневры стран Антанты.

Вахты сменялись вахтами. Переходы Куйвасто — Рогекюль, Роге-кюль — Ревель, Ревель — Лапвик, Лапвик — Рогекюль, чередовались, как в калейдоскопе. Боевая работа заслоняла собой все воспоминания мичмана Садовинского о береговых делах в Гельсингфорсе, и они уходили в память все глубже и глубже. Но одно чрезвычайное происшествие, случившееся 16 августа, на переходе «Расторопного» из Лапвика в Рогекюль, неожиданно, позволило мичману Садовинскому оставаться в Гельсингфорсе в течение последующих 16 дней, и вновь видеть Ирину.

В 10 ч 25 мин миноносец «Расторопный», на пути из Лапвика в Рогекюль разошелся контр-курсами со сторожевым судном «Ворон». В 12 ч вахтенный офицер доложил командиру, находящемуся на мостике, что наступает время прохождения поворотного буя с Растхольмского створа на Хестхальский створ Нукке — Вормского фарватера. Что произошло дальшее, какие решения принимал командир миноносца, особенности метеоусловий — ветер, видимость, волнение, как маневрировал встречный угольный транспорт, теперь уже сложно установить, но в вахтенном журнале «Расторопного» 16 августа 1916 года, сделана следующая лаконичная запись:

12:02. У поворотного буя с Растхольмского створа на Хестхальский створ Нукке — Вормского фарватера — столкнулись с угольным транспортом «Мыслете».

Столкновение не имело серьезных последствий, через полтора часа миноносец «Расторопный» вошел в гавань Рогекюль и ошвартовался к эскадренному миноносцу «Деятельный».

И еще, этот день запомнился мичману Б.Садовинскому тем, что, как было записано в вахтенном журнале:

Сего числа, прибыл на миноносец из штаба Командующего Флотом мичман Михаил Михайлович Воронин.

За время службы на «Расторопном» они крепко сдружатся.

Накануне командир запросил разрешение командования Минной дивизии на переход в Гельсингфорс, для постановки миноносца на заводской слип, с целью осмотра подводной части корпуса после столкновения с угольным транспортом. 17 августа разрешение было получено, и эсминец «Расторопный» в 12 ч 22 мин ошвартовался у пристани судоремонтного завода «Усберг» в Гельсингфорсе.

На следующий день, после того как сторожевое судно «Кондор» освободило судоподъемную тележку, миноносец отошел от пристани и в 11 ч 30 мин начал входить на тележку. В 15 ч 15 мин корабль вошел на тележку, и завод приступил к ремонтным работам, которые предполагалось закончить до 1 сентября.

На период ремонта миноносца, мичману Б.А.Садовинскому был предоставлен отпуск сроком на 10 суток, с 22 по 31 августа включительно. Он получил распоряжение передать, по приезду в Петроград, пакет с бумагами «под шпиц» Адмиралтейства, а все оставшееся время было в его полном распоряжении.

Позвонив по телефону Ирине и рассказав ей о неожиданно полученном отпуске, Бруно с удивлением и радостью для себя, услышал в ответ:

— Я так рада, Бруно! Мы вместе поедем в Петроград. Целыми днями будем вместе. Будем гулять по берегам Невы и Стрелке Васильевского острова.

Документального подтверждения предоставления отпуска Б.А.Садовинскому и его поездке в Петроград, в конце августа 1916 года, в документах Минной дивизии, находящихся в РГАВМФ мной не обнаружено, но факты говорят о следующем: в течение января — марта 1916 года в Морском корпусе ему отпуск не предоставлялся. С прибытием в апреле на Минную дивизию, на миноносец «Разящий», и до конца июля, когда он был назначен на эсминец «Расторопный», в отпуске Садовинский не был. Об этом свидетельствуют регулярные подписи мичмана в вахтенном журнале «Разящего». С начала августа и по 21 августа включительно, мичман Б.Садовинский регулярно расписывается в вахтенном журнале «Расторопного». Затем подписи отсутствуют, и с 1 сентября, регулярные подписи мичмана Б.Садовинского возобновляются.

В ежедневном рапорте вахтенного офицера командиру миноносца, в пункте «Число больных офицеров» за период с 22 по 31 августа стоят нули, значит, мичман Б.Садовинский отсутствовать по болезни в этот период не мог. Командировки флотских офицеров в Петроград практиковались, но срок их не превышал 3–5 суток. Отсутствие на корабле мичмана Садовинского в течение 10 суток совпадает с длительностью предоставления отпуска флотским офицерам в военное время. Отдыхать в Гельсингфорсе, конечно можно было остаться, но отсутствие своего жилья, и достаточно однообразные развлечения молодых флотских офицеров в гарнизоне, делали поездку для отдыха в Петроград предпочтительнее.

Пульмановский вагон мягко нес их мимо больших и маленьких озер, мимо густых лесных массивов и небольших опушек. Вдали мелькали опрятные финские хутора, и аккуратно обработанные поля. Бруно и Ирина болтали о чем-то незначительном и, как дети, радовались путешествию. Петроград встретил мокрыми от дождя мостовыми, свежим ветром и усеянным обрывками облаков небом. От вокзала они взяли извозчика. Исаакиевский собор поблескивал мокрым от недавнего дождя куполом, шпиль Адмиралтейства вонзался в небо острой золотой иглой. На первый взгляд казалось, что все — как всегда.

Но война наложила свой отпечаток на город, не только сменивший имя, и сбросивший вниз тевтонских рыцарей с их конями со здания бывшего германского посольства. В Петрограде уже не было того бесшабашного, довоенного столичного веселья. В городе не много было семей, где бы не оплакивали погибшего сына, отца, брата. На Невском проспекте то тут, то там мелькали солдатские фронтовые шинели, проезжали не шикарные авто, а крытые брезентом военные грузовики, и афишные тумбы пестрели не афишами театральных премьер, а призывами помощи фронту, раненным и увечным. Но Петроград по прежнему оставался столицей империи, а Нева — душой города. Ее водная гладь оживляла гранитные набережные, наполняла воздух и душу свежестью. Бруно и Ирина остановились на Стрелке Васильевского острова. Необъятная ширь Невы в этом месте поражала и радовала глаз одновременно. Железная воля императора Петра воздвигнувшего этот город, воплощенная в металл пушек Петропавловской крепости, в узор мостов и решеток набережных рек и каналов, в звон колоколов многочисленных храмов, предстала перед ними воплощенная в этом великолепном граде…

Это были самые чудесные и счастливые дни в жизни мичмана Бруно Садовинского. Что ждет их с Ириной впереди? Сильный человек, всегда надеется на лучшее.

1 сентября, сразу после прибытия из отпуска, мичман Б.А.Садовинский представился новому командиру «Расторопного» старшему лейтенанту А.И.Баласу. Капитан 2 ранга В.В.Селитренников покинул «Расторопный», и старший лейтенант Балас был назначен приказом начальника Минной дивизии № 787 временно командующим эсминцем с 27 августа 1916 года.

Офицеры, знавшие А.И.Баласа по эскадренному миноносцу «Сибирский стрелок», где он служил старшим офицером, отзывались о нем как о мужественном, хладнокровном и распорядительном командире. Да и орден Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» говорил сам за себя.

В этот же день мичман Б.Садовинский заступил дежурным по кораблю. Эскадренный миноносец «Расторопный» находился на швартовых у пристани завода «Усберг» в Гельсингфорсе. Приняв дежурство у мичмана М.М.Воронина, Садовинский отметил в вахтенном журнале:

число нетчиков — 0 чел.,

число больных офицеров — 0 чел., число больных нижних чинов — 2 чел.,

количество машинного масла — 76 пудов, количество угля — 91 тонна,

количество пресной воды — 200 ведер, температура в угольных ямах +1 °C, температура в погребах + 1 °C,

число арестованных нижних чинов — 0 чел., число строевых унтер-офицеров — 7 чел., число строевой команды — 21 чел.,

число машинной команды — 36 чел.

После завтрака команду развели по работам — мыли краску на бортах и надстройках миноносца. После обеда работы по мытью краски продолжили. В 16 ч 30 мин окончили все работы, а в 17 ч команду уволили на берег. Корабль затих. Только слабо гудела вентиляция, да посвистывали паропроводы — под парами находился котел № 4.

В опустевшей кают-компании Бруно Садовинский рассказывал своему другу мичману Михаилу Воронину впечатления о поездке в Петроград…

В пятницу, 2 сентября, эскадренный миноносец «Расторопный» перешел в Ревель. На Ревельском рейде в 17 ч начали работы по определению девиации, законченные в 17 ч 46 мин. После этого миноносец ошвартовался у стенки в Ревельской Южной гавани. Загребли жар в котле № 2, под парами котел № 4.

В субботу, 3 сентября, предстоял переход в Моонзунд, для охраны тральщиков.

Летом 1916 года германское флотское командование посылало в Северную Балтику только подводные лодки. Они вели разведку, нападали на тральщики, протраливающие фарватеры, атаковывали караваны землечерпалок, углубляющих фарватер, транспортные конвои и одиночные корабли. Германские субмарины действовали, в основном, у выступающих в море мысов и на подходах к берегу.

3 сентября одна из германских подводных лодок находилась на позиции в районе Оденсхольма. Ночью лодка, в надводном положении, заряжала аккумуляторные батареи. Зарядка шла медленно, керосиновые моторы Кертинга, не отличались надежностью. С рассветом, когда зарядка еще продолжалась, сигнальщик с мостика лодки доложил командиру о черном дыме на горизонте. Вот они — дымящие угольные котлы российских миноносцев!

На подводной лодке срочно прекратили зарядку аккумуляторных батарей, командир лодки скомандовал «Приготовиться к погружению!» Верхняя вахта быстро спрыгнула вниз. С лязгом захлопнулись люки. Море беззвучно сомкнулось над лодкой, оставив на поверхности лишь пузырящийся след.

Погружаться на перископную глубину — скомандовал командир. Подводная лодка двинулась по направлению облака дыма. Ее поднимало вверх и вниз на сильной зыби, чувствовавшейся и под водой, на глубине 6–7 м. В центральном отсеке подводной лодки было душно и влажно, пахло машинным маслом и сырой одеждой. Командир занял место у вертикальной трубы перископа. Перископ то поднимался, то опускался, так, чтобы показываться на поверхности только на короткий промежуток времени. Подводная лодка быстро шла на сближение с обнаруженным кораблем.

Командир, сдвинув фуражку, внимательно всматривался в перископ. Голова его совсем ушла в плечи, спина сгорбилась, словно он приготовился к прыжку. Наконец, он произнес:

Четырехтрубный угольный миноносец русских, идет переменными курсами.

Германская подводная лодка все ближе подходила к миноносцу, и все быстрее поднимался и опускался перископ, потому что иначе, лодку выдал бы его пенящийся след, хотя сильная зыбь и затрудняла обнаружение перископа на поверхности моря. Что бы с миноносца труднее было обнаружить перископ лодки, командир занял позицию для стрельбы со стороны левого борта миноносца, чтобы иметь восходящее солнце у себя за спиной, и наблюдателям с миноносца пришлось бы смотреть против солнца.

Приготовить носовые торпедные аппараты! — отрывисто приказал командир. После доклада о готовности, последовала команда

Первый носовой аппарат! Товсь!

Немедленно после выстрела погрузиться на 15 м и не вырываться на поверхность, — приказал командир боцману, стоящему у клапанов быстрого погружения. Это было связано с тем, что облегченная, после выстрела торпеды, подводная лодка могла выскочить на поверхность.

В центральном отсеке лодки было очень тесно от приборов и людей. Справа от командира стояли двое рулевых матросов, один управлял вертикальным рулем, второй — горизонтальными, слева — боцман у клапанов системы погружения и всплытия.

Последовала отрывистая команда:

— Поднять перископ! Первый аппарат — пли! Перископ вниз! Стоявший рядом с командиром офицер запустил секундомер.

Пошел отсчет секундам, после пуска торпеды. Секунды шли, но ничего не происходило. В отсеке лодки повисла напряженная тишина, только было слышно дыхание людей, мерное жужжание моторов, да звук капель конденсата, падающего где-то с подволока. Невероятно долго тянулось время, пока дойдет звук взрыва торпеды, принимая во внимание время на путь торпеды до цели и на возвращение звука. Но звука не было. Промах!

Привести лодку на перископную глубину, — крикнул командир и прильнул к окуляру перископа, пальцы его энергично завертели виньер настройки. Медленно текли минуты.

Второй носовой аппарат! Товсь! Второй аппарат — пли! Перископ вниз!

Лодка вздрогнула — это торпеда вышла из аппарата. Опять последовало долгое ожидание звука взрыва, но снова ничего. Стало ясно, что и вторая торпеда прошла мимо.

Погружаться на 30 м. Уходим! — приказал командир. — Счастье русских, что у нас батареи не полностью заряжены, процедил он сквозь зубы и, в полголоса, выругался.

3 сентября 1916 года в 5 ч на миноносце «Расторопный» сыграли побудку. Механики подняли пары в котле № 2.

В 5 ч 47 мин миноносец снялся со швартовых в Южной гавани Ревельского порта. Командир, получивший накануне приказание идти в Моонзунд на охрану от германских подводных лодок кораблей Дивизиона траления, протраливающих фарватеры, еще раз внимательно просмотрел карту № 1371.

Курс по носовому компасу 343, — скомандовал он рулевому.

Число оборотов машины 155 — приказал командир в машинное отделение через переговорную трубу. Спустя три минуты, в 5 ч 50 мин миноносец «Расторопный» лег на створ Котеринентальского маяка, и слегка переваливаясь на встречной волне, пошел средним ходом. Последовало приказание в машину увеличить число оборотов до 230.

«Расторопный» развил ход 17 уз. В 6 ч прозвучал сигнал: «Команде завтракать», в 6 ч 18 мин миноносец сбавил ход до малого. Через 2 мин легли на курс 305, и дали полный ход.

В 6 ч 38 мин командир заменил карту № 1371 на карту № 1552 и приказал лечь на курс 271, держа 230 оборотов машины. Спустя 10 мин показался маяк Н.Суроп. Дежурный по кораблю, подпоручик по адмиралтейству Н.Н.Исаев в 7 ч 30 мин доложил командиру ежедневный рапорт по личному составу и запасам миноносца по углю, маслу, пресной воде на текущие сутки.

В это время, тральщики 1-го и 2-го дивизионов, обследовав фарватер № 10а, переходили в Моонзунд, ожидая прибытия тральщиков 5-го дивизиона, который в составе тральщиков № 2, № 3, № 7 и № 11 вышел в 6 ч из Балтийского порта. У Грас-Грунда ими была замечена неприятельская подводная лодка, шедшая в надводном положении и погрузившаяся при появлении тральщиков, которые вследствие этого вернулись в Балтийский порт.

О появлении подводной лодки они сообщили на эскадренный миноносец «Расторопный», который встретился тральщикам на пути из Ревеля. По получении от тральщиков информации, о подводной лодке противника, в 7 ч 45 мин на миноносце сыграли боевую тревогу

Командование Минной дивизии, ввиду опасности атак германских подводных лодок, рекомендовало переходы кораблей осуществлять переменными курсами, которые позже получили название «противолодочный зигзаг».

Выписка из навигационного журнала эсминца «Расторопный»:

3 сентября 1916 года.

7:00. Начали ходить переменными курсами уклоняясь от первоначального вправо и влево на 20 градусов (260–220). Продолжительность галса 15 m (4,2 мили).

8:59. Подошли к 5-му Дивизиону тральщиков. Остались для охраны тральщиков от подв. лодки, находящейся в 2-х милях на W-st от Грас-Грунда. Начали ходить переменными курсами.

На мостике эскадренного миноносца «Расторопный» царило напряженное ожидание, артиллеристы находились у орудий, минеры у торпедных аппаратов. Вахтенный офицер требовал докладов от сигнальщиков чаще обычного. К этому времени волнение моря перешло в крупную зыбь. При очередной перемене курса, командир пристально вглядывался в восточный сектор горизонта, где море отливало ярким солнечным блеском, и блики солнца играли на крупной зыби. Подводники, как и летчики, часто практиковали свои атаки со стороны солнца.

В 9 ч сигнальщик левого борта громко доложил:

Вижу перископ лодки по левому крамболу!

Стоп машина! Лево руля! — быстро отреагировал командир. Миноносец повалился на левый борт. Взгляды всех, находящихся на мостике, устремились на искрящийся бликами солнца горизонт. Мичману Садовинскому на мгновение показалось, что он тоже видит всплеск от перископа, но это только показалось. Минуты текли все медленнее, казалось, время остановилось!

Вот оно — пузырящийся след торпеды с роковой неумолимостью приближался к кораблю и… на расстоянии пары метров от форштевня миноносца, прошипел мимо! Бруно почувствовал, как смерть прошла рядом, дыхнув в лицо отработанным воздухом германской торпеды.

Смерть! А как же Ирина? — пронеслась мгновенная мысль, но ее сменила другая: если бы не быстрые и единственно правильные действия командира голубое небо над головой никогда бы не ласкало его взгляда. Он охватил взором сразу все: и небо и море — как прекрасно жить!

Люди на мостике зашевелились, раздался нервный кашель, отрывистое дыхание:

Слава богу, — крестились на мостике, — Пронесло!..

Возможно повторение атаки — резко сказал командир. — Быть предельно внимательными.

В вахтенном журнале эскадренного миноносца «Расторопный» атаки германской подводной лодки на миноносец описаны сухо и скупо:

9:00. В 5 милях на NO от Оденсхольма были атакованы неприятельской подводной лодкой. Мина прошла по носу.

9:10. Вторично были атакованы неприятельской подводной лодкой. Мина прошла по носу.

Миноносец продолжал маневрировать переменными курсами, прикрывая собой тральщики, но подводная лодка больше ничем не проявляла своего присутствия. С миноносца дали радио в штаб Минной дивизии, что были атакованы германской подводной лодкой.

В 10 ч 37 мин прозвучал отбой «Боевой тревоги». Эсминец «Расторопный» дал ход 12 уз и взял курс на Нукке-Вормский фарватер.

В 10 ч 41 мин командир перешел на карту № 197. Миноносец снизил ход до малого, давая машиной 100 оборотов. Маневрируя по фарватеру — то стопоря машины, то давая малый или средний хода в 11 ч 48 мин, перейдя на карту № 1520, командир приказал рулевому лечь на курс 271о у знака Руке-Рага, затем взяли курс 162о, и у Кумарского буя легли на Моонский створ.

Переход в узкостях фарватера, сильно вымотал кочегаров и машинную команду. В кочегарках люди изнывали от жары. Воздуходувки на малых ходах, были не слишком эффективны, частые перемены хода и «стопы», заставляли вертеться механиков у маневровых клапанов.

С 12 ч посменно обедали, в 13 ч 18 мин «Расторопный» сошел с Моонского створа, и в 14 ч ошвартовался к миноносцу «Дельному» в Куйвасто. За этот переход прошли 112 миль — тяжелых миль войны.

Вахтенный офицер с «Дельного» был знаком Садовинскому, и стоя борт о борт, офицеры разговорились: мичман Садовинский рассказал о пережитом столкновении с германской подводной лодкой, офицер с «Дельного» — о положении в Рижском заливе и о новостях в Куйвасто. Матросы миноносцев тоже, пользуясь случаем, делились между собой новостями и переживаниями о только, что закончившемся походе, обсуждали «клятую» войну и весточки из родных краев.

Рейд Куйвасто жил напряженной боевой жизнью передовой базы флота; миноносец «Стерегущий» ушел в Рижский залив, госпитальные суда «Геркулес» и «Нарген» пришли из Финского залива, миноносцы «Туркменец Ставропольский» и «Войсковой» — из Рижского, эсминец «Капитан Изыльметьев» — от S-й вехи

Эскадренный миноносец «Расторопный» получил приказание сняться со швартовых и совместно с эсминцем «Дельный» идти в Рижский залив. В 20 ч 52 мин «Расторопный» и «Дельный» стали на якорь у О-й вехи близ острова Нюхадекарре. Так закончился для миноносца «Расторопный» и его экипажа этот день — очередной день Великой войны.

Я постарался скрупулезно, по минутам, восстановить ход событий этого тяжелого боевого дня экипажа эсминца «Расторопный», используя навигационный и вахтенный журналы корабля, потому что именно в деталях и проявляется дыхание того времени, тех давних событий далекого сентября 1916 года.

Следующие двое суток эскадренный миноносец «Расторопный» нес дежурную службу у S-й вехи вблизи маяка Патерностера, периодически меняясь с эсминцем «Дельный». 6 сентября, во вторник, «Расторопный» пришел в Рогге-Кюль для пополнения запасов. В 14 ч 55 мин начали погрузку 42 т угля из трех вагонов, из топливной базы приняли 36 пудов 30 фунтов (602 кг) машинного масла. После работ команду уволили в баню.

В этот день в вахтенном журнале миноносца «Расторопный» сделана следующая запись:

18:15. Сторожевое судно «Китобой» пришло с моря.

Мичман Б.Садовинский, вместе с дежурившим по кораблю инженер-механиком мичманом Гуляевым, в это время находились на верхней палубе миноносца, принимая возвращающихся с берега из бани, матросов. Входящий на рейд Рогге-Кюля «Китобой» сразу привлек их внимание. Это небольшое, ладно скроенное, с высокой трубой и двумя мачтами сторожевое судно несло на себе две 75-миллиметровые пушки и один пулемет. В прошлом норвежский китобоец, длиной около 30 м, водоизмещением порядка 310 т, сторожевое судно «Китобой» входило в состав Дивизиона сторожевых кораблей.

Конечно, глядя на «Китобой», ни мичман Садовинский, ни мичман Гуляев, ни офицеры с других кораблей, не могли знать, что они видят судно, на гафеле которого, через несколько лет, последним из русских кораблей, будет развиваться на морях, славный Андреевский флаг. Но это все еще предстоит… Исторический факт в том, что не мощный дредноут, не грозный крейсер, не новейший турбинный эскадренный миноносец, а этот, небольшой, с высокой тонкой трубой сторожевик, с командой состоящей из морских офицеров-добровольцев, в труднейшем одиночном плавании через Балтику, Северное море, Атлантический океан, Средиземное море, Черное море последним гордо пронесет боевой стяг Российского императорского флота — Андреевский флаг.

Подробно одиссею «Китобоя» описал замечательный флотский писатель-журналист капитан 1 ранга Н.Черкашин. Он писал: «Свою воспетую потом в стихах одиссею, “Китобой” начал 13 июня 1919 года. Командовал “Китобоем” бывший мичман императорского флота, а тогда военмор Владимир Сперанский».

Владимир Иванович Сперанский, однокашник по Морскому корпусу Бруно Адольфовича Садовинского, выпустился из корпуса в 1915 году. После октябрьского переворота остался на службе в красном Балтийском флоте. Бывший офицер без особого труда убедил команду перейти на сторону белых. «Китобой» стал флагманом речной флотилии Северо-Западной армии белых, Морским управлением которой командовал герой Порт-Артура молодой контр-адмирал В.Пилкин.

«Самый героический период жизни сторожевика был связан с его новым командиром — лейтенантом Оскаром Ферсманом, выпускником Морского корпуса 1910 года», писал Николай Черкашин. Вырвавшись из Эстонии, «Китобой» прошел через непротраленные минные заграждения Балтики и завершил переход в Копенгагене. Переход

«Китобоя» под Андреевским флагом, который он отказался спустить даже под жерлами пушек английских крейсеров, через Северное море, пролив Ла-Манш, Атлантику, Средиземное море, с заходами в Лиссабон, на Мальту, в Пирей, окончился на Черном море в Севастополе.

«Ни на одном пароходе мира не было такой кочегарной команды: швыряли уголь в топку и князь с мичманскими погонами Юрий Шаховский, и кадет Морского Корпуса барон Николай Вреден…» замечал Черкашин. После эвакуации из Крыма Белой армии «Китобой» перешел в Бизерту. «Тогда, в 1920 году, сторожевик “Китобой” был последним русским кораблем, над которым развевался Андреевский флаг в европейских водах Атлантики», заканчивал свою повесть Н.Черкашин.

Но, ничего этого не мог предвидеть мичман Б.Садовинский, глядя на проходящий мимо их эсминца сторожевик «Китобой», поэтому кроме записи в вахтенном журнале «Расторопного», эта встреча с «Китобоем» не оставила у него в памяти никаких следов.

7 сентября корабли Балтийского флота получили радио за подписью адмирала Канина, следующего содержания: «По повелению Верховного Главнокомандующего, командование Балтийским флотом сдал вице-адмиралу Непенину».

7 сентября 1916 года вице-адмирал А.И.Непенин вступил в командование Балтийским флотом. В 13 ч этого же дня стало известно, что новый командующий Балтийским флотом вышел на миноносце «Победитель» в Куйвасто для встречи с начальником Минной дивизии, штаб которого находился на эскадренном миноносце «Новик». Старший помощник «Новика» Г.К.Граф, будучи свидетелем этих событий, так описывает прибытие нового командующего на «Новик»: «Немного спустя, адмирал Непенин приехал к нам, расцеловался с начальником дивизии и командиром и пошел в каюту адмирала. Там он долго беседовал с начальником дивизии, а потом туда были приглашены командир, чины нашего штаба и флаг-капитан по оперативной части капитан 1 ранга князь Черкасский. Совещание затянулось до 10 часов вечера. Следующее утро новый командующий флотом посвятил осмотру судов, а в 9 часов мы пошли с “Победителем” к большим кораблям, стоявшим на Аренсбургском рейде, и к Церелю, для его осмотра».

7 сентября миноносец «Расторопный» находился в дежурстве в Куйвасто. Экипаж энергично готовился к неожиданному смотру кораблей новым командующим флотом, и утром следующего дня адмирал А.И.Непенин осмотрев корабли, находящиеся в Куйвасто, быстро убыл в Аренсбург.

9 сентября «Расторопный» перешел в Ревель, 10 сентября, в субботу, подошла очередь выщелачивать котел № 4. Инженер-механик миноносца мичман Гуляев дал команду кочегарному унтер-офицеру произвести выщелачивание. Кочегары положили в котел 6 пудов (98 кг) соды, налили 3 фунта (1,23 кг) керосина, наполнили котел водой и начали выщелачивать.

11—13 сентября артиллеристы миноносца проводили на полигоне учение по стрельбе из пулеметов по плавающей мине Угрюмова, пока она не затонула; израсходовали 350 штук пулеметных патронов. Перейдя с полигона, встали на якорь в Балтийском Порту.

сентября в 3 ч 5 мин снялись с якоря и пошли в Ревель. По прибытию в Ревель, ошвартовались к эскадренному миноносцу «Достойный». Приняли из Ревельского Порта 63 пуда 10 фунтов (1036,7 кг) машинного масла.

В этот день, в 15 ч 30 мин врач 9-го дивизиона коллежский асессор Н.М.Смирнов начал производить медицинский осмотр команды миноносца. По приказу командира, для проведения осмотра выделили кубрик команды. Матросы выстроились в шеренгу, брюки их были спущены, а тельняшки подняты до груди. Николай Михайлович Смирнов, проходил вдоль шеренги моряков, осматривал и ощупывал кожные покровы каждого, спрашивал, есть ли жалобы на самочувствие, и делал соответствующие записи в своем журнале.

Вообще-то болели матросы довольно редко. Добротное флотское питание, молодые организмы и профилактика делали свое дело. В основном досаждали мелкие травмы, нарывы, да близость большого портового города и доступных женщин. Поэтому, как говаривал Николай Михайлович Смирнов «профилактика, профилактика и еще раз профилактика, господа». Не обошел вниманием Н.М.Смирнов и офицеров эсминца. На момент медицинского осмотра все были, слава Богу, здоровы.

сентября эскадренный миноносец «Расторопный» поднял дежурный флаг, и вышел на Ревельский рейд. В пятницу, 16 сентября перешли в Балтийский Порт. На переходе в 15 ч 13 мин сигнальщик матрос Николай Лапин, прибывший недавно с миноносца «Туркменец Ставропольский», обнаружил плавающую мину. Мина не угрожала непосредственно миноносцу, но ее требовалось уничтожить. Вахтенный офицер мичман Б.Садовинский, похвалив Лапина, вызвал дежурный расчет артиллеристов. По мине открыли огонь из пулемета и через 6 мин она затонула.

сентября находились на якоре в Балтийском Порту; глубина 9 сажень (16,67 м), канату на клюзе — 30 сажень (55,56 м), грунт — ил.

сентября снялись с якоря и из Балтийского Порта перешли в бухту Регервик, оттуда — в Ревель. По приходу в Ревель миноносец

«Расторопный» ошвартовался у стенки порта. С транспорта «Ангара» прибыл водолаз для осмотра гребных винтов миноносца. На мачте миноносца подняли «боевой» флаг «Наш», что по своду сигналов означало: «Ведутся водолазные работы». В 17 ч 8 мин водолаз спустился под воду и через 10 мин вышел из воды. В следующие сутки водолазные работы по осмотру состояния винтов были продолжены, закончились в 11 ч 10 мин флаг «Наш» спустили. В ходе водолазных работ были выявлены вмятины и трещины в лопастях гребных винтов, требовался их срочный ремонт или замена.

20 сентября на «Расторопном» зачитали приказ командующего флотом Балтийского моря № 666, которым командующим кораблем назначался старший лейтенант А.И.Балас.

В среду, 21 сентября, снялись со швартовых в Ревеле и ушли в Гельсингфорс для ремонта гребных винтов; на переходе разошлись контркурсами с эскадренными миноносцами «Громящий» и «Эмир Бухарский».

«Бабье лето» в Гельсингфорсе вступило в свои права. Деревья покрылись золотом листвы, воздух стал прозрачен и чист, небо наполнилось голубизной.

«Расторопный» находился у причалов Гельсингфорса в течение целой недели — с 22 по 29 сентября. Мичман Садовинский встречался с Ириной, лишь только представлялась возможность. Он, как мальчишка-гардемарин, искал и находил малейшую причину освободиться от службы и сойти с корабля в город. В эти дни они много бродили по тихим скверам и паркам города, заполненных шуршащей золотой листвой, присаживаясь от усталости, то за столики уличных кафе, то на скамьи аллей, то в беседки парков. В один из выходных дней, когда Бруно рано сошел с корабля, и они, по традиции, встретились у фонтана с нимфой, Ирина, улыбнувшись, пригласила его к себе домой, на обед. Бруно непроизвольно глянул на часы и без колебаний согласился. Они миновали Торговую площадь, по мосту через канал перешли на полуостров Катайанокка, разделяющий Нора-Хамин (Северный порт) и Седра-Хамин (Южный порт), прошли по набережной, мимо закрытого, во внеурочное еще время, казино для русских морских офицеров, свернули направо в переулок и подошли к красивому жилому дому.

— Вот мы и пришли, — сказала Ирина. Они поднялись на второй этаж и остановились у двери темного дерева. Ирина достала ключ, отворила дверь и поманила за собой Бруно. В передней висело большое зеркало в старинной, золоченой раме. Фигура мичмана отразилась в нем, на мгновение, во весь рост, и Бруно улыбнулся. Он снял форменное пальто и повесил его на вешалку, рядом с флотским пальто с погонами капитана 2 ранга. Фуражку он положил на столик при зеркале. Ирина пригласила его в гостиную.

Мамочка, у нас гость! — громко произнесла она, усадила мичмана на мягкий диван и вышла в другую комнату. Бруно осмотрелся. Обстановка гостиной была приятной и уютной. Красивая, подобранная со вкусом мебель, гармонировала тканью обивки с цветом и рисунком обоев. Приятно радовало глаз присутствие только необходимых и удобных вещей, не было заметно побрякушек и ненужных безделушек. Все, что он увидел, как-то очень сочеталось с самой Ириной, и Бруно совсем не удивился этому: внутренне, он ожидал чего-то подобного.

Обед был накрыт в столовой. Родители Ирины уже расположились за овальным, сервированным красивой посудой, столом.

Здравствуйте, — произнес мичман с коротким полупоклоном. Мама с улыбкой кивнула, отец поднялся, протянул руку и поздоровался:

Прошу к столу.

Бруно извинился, попросил разрешения оставить кортик в прихожей, вновь вернулся в столовую и сел за ослепительную скатерть, заложив салфетку. Отец Ирины приподнял со стола хрустальный графинчик и вопросительно посмотрел на гостя:

Как насчет имбирной?

Не откажусь, — согласился Бруно.

Ну, за знакомство в нашем доме, Бруно Адольфович! — произнес отец Ирины. Они чокнулись и выпили. Тонко зазвенели приборы, мужчины на минуту замолчали, закусывая. Ирина, ухаживая за ними, сама разливала суп. Опять замолчали, сосредоточившись на супе.

Ириночка рассказывала мне о вас, Бруно, — проговорила мама Ирины, когда тарелки оказались пусты.

Мы очень рады, что у Ириночки появились вы….

Закончив 30 сентября ремонт винтов, эскадренный миноносец «Расторопный» получил со штабного судна «Кречет» распоряжение идти к маяку Реншер. В 10 ч 5 мин стали на якорь у маяка, в 11 ч 52 мин к борту «Расторопного» подошел миноносец «Сильный».

В 12 ч 05 мин «Сильный» отошел от борта и ушел в Гельсингфорс.

В вахтенном журнале мичман Воронин записал:

1 октября, суббота. Поркалаудский рейд. 6:00. Развели пары в котле № 1.

8:45. Ледоколы «Ермак» и «Царь Михаил Федорович» ушли в Гельсингфорс.

8:41. Эск. мин. «Меткий» прошел из Гельсингфорса. 10:20. Снялись с якоря.

12:52. С линкора «Петропавловск» (5-Щ) (А-Н6) 13:13. Ошвартовались в Лапвике у угольной пристани. 13:20. Загребли жар в котле № 3.

14:00. Начали погрузку угля.

14:50. Окончили погрузку угля. Приняли 18 тонн.

16:16. Эск. мин. «Сторожевой» ушел в Ганге. Под парами котел № 1.

Запись в вахтенном журнале эсминца «Расторопный» «Загребли жар в котле», требует пояснения. Корабельный паровой котел, работающий на угле, очень инерционен. Для резкого уменьшения выработки пара, на угольных миноносцах, поступали следующим образом: кочегары лопатами выгребали горящий уголь из топки парового котла на площадку перед ним, при этом резко уменьшалась его паропроизводительность, и если требовалось, котел вообще мог быть выведен из действия. Эта работа была очень тяжелая, жар от раскаленного угля жег лица матросов, пот заливал глаза, легкие обжигал раскаленный воздух. Вахты кочегаров на угольных миноносцах, считались одними из самых тяжелых.

2 октября, воскресенье, бухта Лапвик. Корабельный день по распорядку, как обычно, начался с побудки в 6 ч 30 мин. Матросы вязали пробковые койки и выносили их на палубу для проветривания. В 6 ч 55 мин команда позавтракала, в 7 ч 20 мин дудки боцманматов пропели «утреннюю приборку» по заведованиям. Воскресная приборка длилась по времени дольше и производилась тщательнее. Предстоял осмотр корабля командиром. Мичман Б.Садовинский, проверявший приборку, прошел по верхней палубе миноносца от носа в корму в сопровождении старшего боцманмата, проверяя качество приборки. Пока ничего обидного морскому глазу им замечено не было, о чем свидетельствовала полуулыбка на жестком усатом лице боцмана. Бронза сияла, надраенная матросскими руками, краска была помыта, брезент обтянут, все концы подобраны и не размочалены, а у трапа в корме лежал новенький мат.

С верхней палубы мичман спустился в низы. Здесь его встретил рапортом машинный кондуктор, и начался осмотр внутренних помещений. Носовое котельное отделение, кормовое котельное отделение, машинное отделение. По трапам вниз — вверх, вниз — вверх. Сгибаясь под нависающими паропроводами и трубопроводами, огибая маневровые клапана и штоки приводов вентиляции, мичман Б.Садовинский внимательно проверял чистоту и порядок, наведенный матросами в сложном хозяйстве инженер-механика мичмана Н.Т.Гуляева.

Мичман Садовинский не был педантом, и с белым носовым платком не лез под пайолы, но он знал совершенно достоверно, что десятки матросских глаз смотрят на него, и если сейчас он ослабит контроль, то в следующий раз, что-то может оказаться не сделанным. Такова неумолимая, железная логика флотской службы — контроль ежедневный, ежечасный, без придирок и оскорблений, но строгий и не лукавый.

Замечаний накопилось достаточно. Мичман дал время на их устранение и поднялся наверх, доложить командиру о готовности корабля к осмотру.

3 октября в 14 ч 16 мин снялись со швартовых и совместно с миноносцем «Разящий» пошли в Ганге. По прибытию стали на якорь и кормовые швартовы у стенки, команду уволили на берег. С 3 по 6 октября миноносец находился в Ганге.

октября офицеры миноносцев живо обсуждали пришедшие с Черного моря подробности боевой победы подводной лодки «Тюлень», которая под командой старшего лейтенанта М.А.Китицина в конце сентября захватила и привела в Севастополь вооруженный турецкий пароход «Родосто» водоизмещением около 3000 т. Командир «Родосто», германский офицер, и турецкая команда попали в плен.

октября 1916 года.

9:07. Снялись с якоря. Совместно с «Разящим» пошли в дозор. 17:00. Стали на якорь у входа в Нукке-Вормский фарватер.

17:06. Снялись с якоря для перемены места.

17:14. Стали на якорь. Глубина 6 сажень. Канату 25 сажень.

октября «Расторопный» вернулся из противолодочного дозора в Ганге, затем перешел в Балтийский Порт, оттуда — в Ревель, где находился до 10 октября.

октября Балтийский флот потрясла весть о гибели в Севастополе линейного корабля «Императрица Мария». Мичман Садовинский знал некоторых молодых офицеров своего выпуска, служивших на «Марии», но сведений о погибших еще не было. По Ревелю поползли слухи, что взрыв на линкоре — это диверсия германской разведки.

Линкор «Императрица Мария», на котором держал свой флаг командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В.Колчак, взорвался 7 октября 1916 года. Новейший линкор, постройки 1915 года, получил серьезные повреждения носовой части в районе 1-й башни главного калибра. В результате серии взрывов, через 56 мин после первого из них, линкор «Императрица Мария» сел носом на грунт, накренился на правый борт и перевернулся. 225 человек погибло, 85 были тяжело ранены.

Через 39 лет, так же осенью, 29 октября 1955 года, на рейде Севастопольской бухты, при столь же странных обстоятельствах, на глазах всего города, погиб флагманский корабль советского Черноморского флота — линкор «Новороссийск», бывший итальянский линкор

«Джулио Чезаре». По странному и трагическому стечению обстоятельств, линкор «Новороссийск», как и линкор «Императрица Мария», получил серьезные повреждения носовой части в районе 1-й башни главного калибра. Как потом выяснилось, площадь пробоины достигала 150 м2. Через 2 ч 45 мин после взрыва линкор перевернулся и затонул. Погибло 609 человек.

Школьниками, в 1962–1963 годах, мы ухаживали за памятниками воинской славы, в том числе за памятником на вершине холма, рядом с «Братским кладбищем» времен первой обороны 1854–1855 годов, на Северной стороне Севастополя. На постаменте, символизирующем башню корабля, стоял матрос с опущенной головой и держал в руках склоненное знамя. Надпись на памятнике была очень краткой и ничего не объясняющей: «Родина — сыновьям». Ни даты, ни наименования корабля, ни фамилий офицеров и матросов на памятнике не было. Иногда кто-то приносил цветы, или появлялись маленькие фотографии молодых матросов или офицеров, но их тотчас убирала администрация кладбища. Шепотом люди говорили, что это памятник погибшим на линкоре «Новороссийск» и, что эта трагедия подобная той, что произошла до революции с линкором «Императрица Мария». Много лет спустя, слушателем Военно-Морской Академии, я ознакомился с отчетом правительственной комиссии по расследованию обстоятельств гибели линкора «Новороссийск». Как и в случае с гибелью «Императрицы Марии», формулировки причин обеих трагедий расплывчаты и двойственны: линкор «Императрица Мария» — самопроизвольное возгорание и взрыв боезапаса; линкор «Новороссийск» — взрыв боезапаса, вызванный старой миной, и там и там не исключаются возможности диверсии.

Разница была в другом: в отношении к людям, к погибшим, и к оставшимся в живых. В первом случае — похороны с воинскими почестями, достойное продолжение службы живыми, памятник, в виде Георгиевского креста, установленный на Корабельной стороне в Севастополе. Во втором — завеса секретности, замалчивание трагедии, вычеркнутые из жизни флота фамилии, невозможность собираться ветеранам «Новороссийска» открыто, под именем своего корабля.

Больно говорить, но снесенный советской властью в Севастополе в 1940-х годах, памятник офицерам и матросам, погибшим на линкоре

«Императрица Мария», до сих пор не восстановлен. Группа слушателей Военно-Морской Академии, в которой был и я, побывала в 1985 году на «закрытом» тогда форту «Красная горка», расположенном на берегу Финского залива. Там мы осмотрели 305-мм морскую железнодорожную артиллерийскую установку на транспортере ТМ-3-12, изготовленную в 1938 году, на которой был использован станок главного калибра с линкора «Императрица Мария», поднятый со дна Севастопольской бухты. Прикасаясь к стволу этого гигантского орудия, я невольно через десятилетия прикоснулся и к судьбе линкора «Императрица Мария».

Осенью 1916 года германские подводные лодки представляли основную угрозу русским кораблям и судам на Балтике, поэтому командование Балтийским флотом уделяло повышенное внимание боевой подготовке, тренировкам и выучке экипажей наших подводных лодок. 11 октября 1916 года командир миноносца «Расторопный» получил приказ обеспечить стрельбы торпедами подводных лодок «Львица» и

«Вепрь» на полигоне в районе бухты Локса. Эти подводные лодки относились к типу «Барс» и входили в состав 2-го дивизиона Дивизии подводных лодок Балтийского флота. Проведение этих стрельб объяснялись тем, что торпеды, применявшиеся на подводных лодках, были крайне несовершенны: при погружении на глубину более 15 м их кормовые части заполнялись водой и, в итоге, ни один из 50 торпедных залпов с подводных лодок за 1914–1915 годы не увенчался успехом. Торпеды в срочном порядке дорабатывались и совершенствовались, поэтому требовались проведения испытательных и учебных стрельб с борта подлодок.

«Расторопный» должен был исполнять роль корабля-мишени, обеспечивать поиск, подъем торпед и передачу их на подводные лодки.

По плану первой стреляла подводная лодка «Львица»: находясь в надводном положении, она выпустила торпеду из носового аппарата, но та не пошла. «Расторопный», описав циркуляцию, подошел к плавающей на поверхности торпеде; с мостика дали команду спустить шлюпку. Торпеду застропили и, с помощью минной кран-балки, подняли на палубу. Миноносец, маневрируя, приближался к «Львице», для швартовки и передачи мины. С мостика мичман Садовинский внимательно наблюдал за лодкой. Подводная лодка имела характерные обводы корпуса с форштевнем, выдвинутым вперед у ватерлинии, с восемью решетчатыми торпедными аппаратами Джевецкого, развитой рубкой и двумя орудиями.

«Расторопный» все ближе и ближе подходил к борту подводной лодки. Наконец застопорили ход. Стоя на правом крыле мостика, мичман Б.Садовинский руководил швартовой командой. На мостике лодки находилось несколько человек, все в кожаных бушлатах верхней вахты. В одном из них, мичман Садовинский узнал командира «Львицы» капитана 2 ранга А.Н.Гарсоева — знаменитого на флоте офицера. Худощавое, продолговатое лицо, острый с горбинкой нос, аккуратные темные усы, четкие команды выделяли Гарсоева, и Бруно вспомнил, что в Подплаве Александра Николаевича Гарсоева «за глаза», с уважением, называли «Барсоев», за его личную смелость, жесткую хватку, требовательность в знаниях специальности и непримиримость к любому нарушению дисциплины.

В душе Бруно немного завидовал офицерам, служащим на подводных лодках. Экипажи их комплектовались исключительно из добровольцев. В Подплаве офицерами была умнейшая, отчаянная молодежь, а матросами, наоборот, степенные, пожилые, обвешанные шевронами — отменные специалисты. Рискованная служба, новейшая, не всегда отработанная техника, сама стихия подводной бездны, притягивала людей с рисковым характером, смелых и решительных, которые были близки по духу мичману Садовинскому, и к которым, как сам он считал, отчасти принадлежал и он.

Торпеду с «Расторопного» передали на подлодку, миноносец дал ход и отошел от «Львицы».

В навигационном журнале «Расторопного» за 1916 год, хранящемся в РГАВМФ, подробно описываются малоизвестные факты боевой учебы подводников, когда миноносец «Расторопный», обеспечивая стрельбы подводных лодок, выступал поочередно, то в роли кораблямишени, то в роли корабля, обеспечивающего стрельбы.

11 октября, вторник. 1916 год. 8:45. Снялись со швартовых.

9:35. П.Л. «Львица» выпустила мину, мина не пошла. 9:57. Подняли мину и передали на лодку.

10:02. Дали ход.

10:35. Подошли к П.Л. «Вепрь». Застопорили машины. 10:36. Дали ход.

10:56. Подошли к П.Л. «Львица». Застопорили машины. 10:57. Дали ход.

11:20. П.Л. «Вепрь» выпустила мину, мина прошла за кормой. 11:29. Подошли к мине, застопорили машину.

11:40. Подняли мину на палубу. 11:41. Дали ход.

11:58. Застопорили машину. П.Л. «Львица» выпустила мину, мина 0прошла за кормой.

11:59. Дали ход.

12:04. Подошли к мине, застопорили машину. 14:58. Дали ход.

15:08. П.Л. «Вепрь» выпустил мину, мина прошла за кормой. 15:13. Подошли к мине, застопорили ход.

15:55. Ошвартовались у стенки в гавани Локса, плавали 64,4 мили.

Это был последний выход в море в качестве командира подводной лодки «Львица», Александра Николаевича Гарсоева. 23 октября 1916 года капитан 2 ранга А.Н.Гарсоев покинул «Львицу», уходя к новому месту службы, передав командование лодкой Е.С.Крагельскому.

Подводная лодка «Львица» принадлежала к серии лодок проекта «Барс» — новейших подводных лодок Российского императорского флота. История проектирования и строительства крупнейшей в России серии из 24 подводных лодок этого типа, полна переплетений человеческих амбиций, страстей и интриг. Вот как описывает ее В.Ю.Грибовский:

«21 июля 1912 года и.д. начальника ГУК (Главного управления кораблестроения. — А.Л.) контр-адмирал П.П.Муравьев собрал Технический совет для выбора типа ПЛ. Технический совет выбрал для Балтийского моря ПЛ типа “Морж” конструктора И.Г.Бубнова, при условии внесения ряда изменений. Согласно решениям Технического совета, Часть подводного плавания составила технические условия, положенные в основу проектирования ПЛ.

16 июля 1912 года эти Технические условия разослали всего двум конкурентам — Балтийскому заводу и Судостроительному акционерному обществу “Ноблесснер”. Столь ограниченный выбор исполнителей в значительной степени предопределялся субъективными обстоятельствами. Создатель Судостроительного акционерного общества “Ноблесснер”, предприимчивый инженер-технолог М.С.Плотников сумел объединить усилия фирм “Л.Нобель” (дизели) и “Г.А.Лесснер” (минное вооружение), но не успел ко времени конкурса получить даже земельный участок для будущего завода. Однако М.С.Плотникову, поддержанному промышленником Э.Л.Нобелем и Учетно-ссудным банком, с помощью высокого жалованья удалось переманить с Балтийского завода заведующего отделом подводного плавания инженер-технолога Г.Г.Бубнова (брата И.Г.Бубнова), а также привлечь в качестве консультанта самого конструктора ПЛ И.Г.Бубнова. Конкурс носил чисто формальный характер, потому что судьба заказа уже была предрешена. Активность М.С.Плотникова, а возможно, и личная заинтересованность в процветании фирмы “Ноблесснер” товарища морского министра вице-адмирала М.В.Бубнова, и.д. Начальника ГУКа контр-адимирала П.П.Муравьева и его брата, привели к тому, что две трети из 18 ПЛ программы 1912 года заказали несуществующему предприятию “Ноблесснер”; второму реальному конкуренту — Балтийскому заводу — поручили строить 6 ПЛ.

Участок земли вблизи Ревеля для фирмы “Ноблесснер” приобрели только в октябре 1912 года. Строительные работы сопровождались засыпкой прилегающей части акватории и затянулись почти на 2 года. Дизели для всех ПЛ заказали заводу “Л.Нобель” в Санкт-Петербурге. Минное вооружение поставлял завод “Г.А.Лесснер”, главные электромоторы — “Сименс-Шуккерт” и “Вольта”. Аккумуляторные батареи Общество русских аккумуляторных заводов “Тюдор”.

Доверившись М.С.Плотникову в период проектирования и заказа ПЛ, руководители Морского министерства в 1913 году пошли на дальнейшие уступки фирме “Ноблесснер”. Во избежании полного «завала», корпуса первых ПЛ начали изготавливать казенный Адмиралтейский завод, ряд корабельных устройств и линии гребных валов пришлось заказать через посредничество ГУКа “Балтийскому заводу”. Собранные и совершенно готовые корпуса лодок разбирались, перевозились по железной дороге из Петрограда в Ревель, где вновь собирались на стапеле завода “Ноблесснер”.

Несмотря на спешку, испытания лодок проводились довольно обстоятельно специально назначенной комиссией Морского Генерального Штаба (МГШ) под председательством контр-адмирала П.П.Левицкого. Подводные лодки испытывались по нескольку месяцев, с привлечением офицеров и представителей Государственного контроля.

Подводная лодка «Львица» была заложена 24 июня 1914 года в Ревеле, на заводе «Ноблесснер». Она имела надводное водоизмещение 650 т, подводное — 780 т. Длина ее составляла 86 м, ширина — 4,5 м. Максимальная надводная скорость — 18 уз, подводная — 10 уз, время погружения — 120 с. Вооружение: четыре торпедных аппарата калибра 18 дюймов (457 мм) и восемь торпед, подвешенных снаружи, в торпедных аппаратах Джевецкого, два 57-мм орудия. По штату военного времени экипаж насчитывал пять офицеров и 40 нижних чинов. Офицеры размещались в отдельных каютах, матросы и мотористы на своих постоянных койках.

Спуск на воду состоялся 10 октября 1915 года. При спуске «Львицу» освятил отец Александр Бежаницкий. Зачисленная в списки Балтийского флота в сентябре 1913 года, «Львица» была передана ему 14 мая 1916 года. Ее первым командиром стал Александр Николаевич Гарсоев.

Изучая, вахтенный и навигационный журналы эскадренного миноносца «Расторопный» за осень — зиму 1916 года, и обнаружив запись о совместных действиях «Расторопного» и подводной лодки «Львица» при торпедных стрельбах 11 октябре 1916 года, я как будто увидел подводную лодку «Львица» глазами мичмана Садовинского.

И снова, в который, раз судеб морских таинственная вязь, связала происходящее в 1916 году и дальнейшую судьбу лодки «Львица» с настоящим временем, самым удивительным образом и с самой неожиданной стороны. Спустя 80 лет, имя «Львица», всплыло из небытия, после того, как командующий военно-морскими силами Швеции вицеадмирал Дик Бьерессон сообщил российскому послу в Стокгольме, что шведским минным тральщиком «Ландсорт», во время учений в Балтийском море на глубине 127 м от точки с координатами: 58°21,033’N и 19°51,902’Е, в экономических водах Швеции, обнаружена затонувшая русская подводная лодка времен Первой Мировой войны. Возможно, что это подводная лодка «Львица» или «Барс», которые, согласно опубликованным данным, погибли в мае — июне 1917 года, сообщал адмирал.

Известно, что подводная лодка «Львица» погибла в начале июня 1917 года в своем пятом боевом походе. Командовал лодкой назначенный за 10 дней до выхода в море старший лейтенант Б.Н.Воробьев.

В документах РГАВМФ об этом говорится следующее:

2-го июня в 7 час. 08 мин. подводная лодка «Львица» ушла в поход на Вест (W-st) на позицию № 2 в район острова Готланд и пропала без вести между 2–7 июня 1917 года при исполнении служебного долга.

В советское время подводную лодку Российского императорского флота, по понятным причинам, не искали, и о месте ее трагической гибели ничего не было известно. Прошло более 15 лет, после сообщения шведских ВМС, но окончательного ответа, где же на Балтийском дне покоится подводная лодка «Львица» и 45 российских подводников, до сих пор нет.

12 октября в 10 ч 39 мин миноносец «Расторопный» снялся со швартовых в бухте Локса, и спустя 4 ч ошвартовался у стенки в Ревельской гавани. На переходе разошлись контр-курсами с эскадренными миноносцами «Азард», «Стерегущий», «Страшный» и «Забайкалец».

После обеда начали погрузку угля, приняли 46 т. Мичман Б.Садовинский следил за погрузкой и, находясь на верхней палубе, наблюдал как, подавая резкие сигналы сиреной, пришла с моря подводная лодка «Вепрь». Вечером, в 18 ч 15 мин увольняемые на берег матросы построились на верхней палубе, получили увольнительные жетоны и после команды дежурного по кораблю подпоручика по Адмиралтейству Исаева «Вольно!», «Разойдись!» гурьбой двинулись по причальной стенке в сторону порта и города.

В четверг, 13 октября, команда миноносца была занята общекорабельными работами, когда на миноносец прибыл лейтенант Н.И.Римский-Корсаков. Мичман Воронин, поприветствовав лейтенанта у трапа, провел его к командиру, а сам сделал соответствующую запись в вахтенном журнале:

Сего числа: прибыл с линейного корабля «Севастополь» Лейтенант Николай Ильич Римский-Корсаков.

Хочу отметить, что во флотских документах той поры звание офицеров писались с прописной буквы, и после звания шла не фамилия человека, а его имя и отчество.

Лейтенант Н.И.Римский-Корсаков 6-й был выходцем из славной флотской фамилии Римских-Корсаковых. Одновременно с ним служили лейтенант Воин Петрович Римский-Корсаков 5-й, и капитан 2 ранга Сергей Петрович Римский-Корсаков 4-й.

Николай Ильич Римский-Корсаков знакомился с эсминцем и командой самым действенным способом, заступив на следующий день после своего прибытия, вахтенным офицером.

14 октября, пятница. Миноносец «Расторопный» находился на швартовых, у стенки Ревельской гавани, и команда продолжала приводить корабль в порядок. Красили надстройки, мыли борта, драили медяшку, мелили резину уплотнений переборочных дверей, люков и горловин. В вахтенном журнале корабля Римский-Корсаков записал:

Ревель. Пятница. 14 октября.

3:00. Э.М. «Новик» под флагом контр-адмирала ушел в море.

7:15. Ушло в море сторожевое судно «Воевода». 7:25. Судовые работы; мытье краски.

8:00. Э.М. «Видный» ушел в море. 11:30. Окончили работы.

12:00. Э.М. «Стройный» пришел с моря. 12:30. Окраска миноносца; надстроек. 16:00. Окончили окраску надстроек.

16:35. Пришло с моря сторожевое судно «Воевода». 17:00. Уволили очередное отделение команды гулять. 18:00. Пришло с моря сторожевое судно «Ястреб».

24:00. Возвратилась команда с берега; нетчиков нет. Под парами котел один.

15 октября мичман Б.Садовинский принимал от лейтенанта Н.Римского-Корсакова дежурство. Они совместно обошли миноносец, проверили запасы угля, воды, машинного масла, температуру в артиллерийских погребах, количество боезапаса. Бруно Садовинский с большим вниманием присматривался к Николаю Ильичу. Выходец из знаменитой флотской семьи Римских-Корсаковых лейтенант, в свои 27 лет имел большой опыт службы на кораблях. Николай Ильич Римский-Корсаков окончил Морской Корпус мичманом в 1910 году, был произведен в лейтенанты 6 апреля 1914 года, награжден боевым орденом Святого Станислава 3-й степени в декабре 1914 года, мечами и бантом к нему 3 марта 1916 года.

В 10 ч 20 мин снялись со швартов, взяли курс N, дали 100 об/мин и пошли в бухту Локса. Выйдя из Ревельской гавани, увеличили число оборотов машины. В открытом море было свежо. Белые буруны срывались с кончиков волн и размазывались среди них белой пеной, миноносец сильно качало. Но переход был недолгим: в 16 ч 45 мин «Расторопный» ошвартовался к стенке в бухте Локса.

День 15 октября 1916 года стал для Минной дивизии Балтийского моря одним из самых трагических и траурных В этот день, в 11 ч 45 мин у Грасгрунда подвергся атаке германской подводной лодки конвой наших кораблей, направлявшийся из Рогокюля в Ревель. Конвой составляли миноносец «Украина», шедший за ней в кильватер транспорт «Хабаровск» и замыкающий миноносец «Казанец». Германская подводная лодка, воспользовавшись очень малым ходом конвоя, который объяснялся малым ходом транспорта «Хабаровск», выпустила торпеды. Первая прошла в 10 м за кормой транспорта, вторая попала в правый борт миноносца «Казанец». Взрыв был настолько сильным, что перебитый пополам корпус эсминца сложился, и обе оконечности, встав вертикально, быстро затонули. Транспорт, по приказанию командира «Украины», стал уходить под берег.

Западный ветер, волнение моря и угроза повторной торпедной атаки, сильно мешали экипажу «Украины» вести спасательные работ. Сброшенные взрывом в ледяную воду, оставшиеся в живых моряки

«Казанца» были подобраны не сразу: последние — спустя час. В результате этой трагедии погибло 45 человек — более половины экипажа миноносца, из них два офицера — инженер-механик старший лейтенант Э.Е.Розенгрен и мичман Шакеев.

В своих мемуарах «На “Новике”» капитан 2 ранга Г.К.Граф об этой трагедии пишет:

«Несомненно, было большой оплошностью посылать днем тихоходный транспорт морем, хотя бы и под конвоем миноносцев, раз хорошо было известно, что там появляются неприятельские подлодки. Транспорты отлично могли бы ходить по ночам».

16 октября «Расторопный» вернулся в Ревель, 17 октября грузили уголь, 18–19 октября матросы приводили в порядок личные заведования, команда мыла койки и стирала белье.

октября в 9 ч 30 мин команда уволилась в церковь. Старшим с командой пошел мичман Воронин. В 12 ч 30 мин команда из церкви возвратилась. В 16 ч 36 мин снялись со швартовых и в 23 ч 20 мин стали на якорь у острова Гогланд.

октября, в пятницу, в 7 ч снялись с якоря и присоединились к крейсерам 2-й бригады для сопровождения «Громобоя» и «России».

Осенняя Балтика штормила, северный ветер все усиливался. Волны захлестывали носовую часть миноносца по боевую рубку, разбивались о ее основание и двумя рукавами захлестывали ходовой мостик. «Расторопный» зарывался носом и, принимая на свою палубу тонны воды, с трудом продолжал движение.

На открытом ходовом мостике лейтенант Н.И.Римский-Корсаков приказал рулевому и сигнальщикам закрепиться шкертами к поручням, что бы никого случайно не смыло за борт. Все находившиеся на мостике вымокли с головы до пят — брезентовые обвесы мостика были слабой защитой от волн. Не помогали ни широкополые шляпы зюйдвестки, ни прорезиненные плащи, ни сапоги.

Впереди, в кильватерной колонне, то появляясь на гребне волн, то исчезая, оставляя видимыми лишь мачты, шли «Громобой» и «Россия». Римский-Корсаков, повернувшись к мичману Садовинскому, перекрывая шум ветра, почти прокричал:

Крейсерам тоже нелегко, но нам достанется! Мичман, прошу вас, пошлите боцмана проверить штормовые крепления шлюпок и…

Сильнейшая волна ударила в правую скулу миноносца, не дав ему договорить. Этим ударом волна сорвала с бака миноносца шпилевую машину и найтовы правого якоря, и высучило якорную цепь до жвака-галса. Якорная цепь, со звоном лопнула и якорь, вместе с частью цепи, сорвались за борт.

В вахтенном журнале миноносца об этом происшествии записано следующее:

От острова Гогланд. Пятница, 21-го октября.

11:00. В точке с координатами 59 град. 56 мин. и 25 град 5 мин. волной сорвало машинку и найтовы правого якоря и высучило якорный канат до жвака-галса, в результате чего оказались ктерянными якорь и канат, состоящий из 6 смычек по 12 сажень.

К 15 ч дошли до Гельсингфорса и ошвартовались у бонов. Прекратили пары в котлах № 3 и № 4. Перед ужином команду уволили на берег: всем нужен был отдых. Мичман Б.Садовинский остался на корабле. После такого шторма необходимо было проверить торпедные аппараты и другое вооружение корабля.

октября эскадренный миноносец «Расторопный» был назначен конвоировать линейный корабль «Андрей Первозванный» на его переходе в Ревель. В этот же день из Моонзунда в Гельсингфорс, по прорытому с таким трудом, в условиях военных действий каналу, прошли линейный корабль «Слава» и крейсер «Диана».

Линкор «Слава» больше года противостоял германскому флоту в Рижском заливе. Временами гибель корабля казалась неизбежной, но он выстоял благодаря самоотверженности своих офицеров и команды, благодаря стойкости и самопожертвованию всего экипажа.

На следующий день, 23 октября, на рейде Ревельской гавани определяли девиацию. Как записал в этот день мичман Садовинский в навигационном журнале эсминца «Расторопный»:

октября, воскресенье, 1916 г.

Начали определение девиации на створы Екатеринентальских маяков на 8-ми компасных курсах.

Следующие два дня миноносец «Расторопный» находился то в Гельсингфорсе, то в Ревеле.

25 октября на Минной дивизии было получено новое трагическое известие: в 11 ч 50 мин у острова Вульф, в районе Вульфского знака, подорвался на германской мине один из «новиков», эскадренный миноносец «Летун». Мина взорвалась под кормой миноносца, обе турбины сразу остановились. Вода заполнила кормовые отсеки от переборки кормовой турбины до ахтерштевня. Корабль полностью потерял возможность двигаться.

На буксире эскадренный миноносец «Летун» был доставлен в Ревель, где водолазы осмотрели его подводную часть. С левого борта от винта до ахтерштевня была пробоина, руль оторвало, левый гребной вал загнуло под киль, кронштейн повис на валу, у винта «две лопасти оборваны, правый вал согнут, и смотрит вниз».

Обнаружились также трещины и разошедшиеся листы обшивки от 140 шпангоута до ахтерштевня. На верхней палубе миноносца, в районе взрыва, оба кормовых орудия не вращались. Повреждения были очень серьезными, но благодаря решительным, четким действиям экипажа и высокой живучести миноносцев типа «Новик», корабль остался на плаву. К сожалению и на этот раз морская война взяла свои жертвы: было убито пять матросов, тяжело ранено шесть и легко — восемь.

Бруно Садовинскому день 25 октября запомнился еще и тем, что с

«Расторопного» на эскадренный миноносец «Финн», для дальнейшего прохождения службы, выбыл подпоручик по Адмиралтейству Н.Н.Исаев. С Николаем Николаевичем Исаевым мичман Садовинский служил с первого дня своего прибытия на «Расторопный». И, хотя Исаев был значительно старше и их связывали ровные служебные отношения, а не крепкая дружба, расставание все равно было грустным. Маленькую кают-компанию миноносца покидал отличный, опытный офицер, спокойный рассудительный характер которого, цементировал отношения офицеров и команды.

26 октября «Расторопный» перешел в Або. Лейтенант Н.И.Римский-Корсаков сделал об этом переходе следующую запись в вахтенном журнале корабля:

15:32. В г. Або ошвартовались к пристани. 15:40. Пришел с моря эск. мин. «Разящий». 16:00. Загребли жар в котле № 2.

17:00. Уволили команду 1-ю вахту гулять.

23:30. Возвратилась команда с берега. Нетчиков нет.

На следующий день после обеда, получили приказание сняться со швартовых и следовать в Ботнический залив к острову Эншер; по прибытию стали на якорь, глубина в месте постановки 10 сажень (18,5 м). Через час к левому борту «Расторопного» ошвартовался эскадренный миноносец «Стройный».

Ночью, с 27 на 28 октября о трядгерманских миноносцев, в составе 11 кораблей, прорвался в Финский залив, с целью обстрелять Балтийский порт. При проходе через район нашей Передовой позиции, на минном заграждении подорвались два концевых германских миноносца. Их команды принял на борт эскадренный миноносец G89, который вернулся к обеспечивающему прорыв крейсеру «Страсбург». Остальные продолжали операцию и около 1 ч 28 октября, подойдя к Балтийскому порту, в течение 20 мин обстреливали город; несколько десятков человек были убиты и ранены. При возвращении подорвались и погибли на минах той же Передовой позиции еще пять эскадренных миноносцев.

Безрассудный прорыв, равносильный атаке конницы на пулеметы, стоил флоту Германии семи новейших миноносцев. Это была победа! Победа покойного адмирала Н.О.Эссена, победа А.В.Колчака, хотя он уже командовал другим флотом, победа российского минного оружия! Вот как оценивал произошедшее, непосредственный участник этих событий, старший офицер эскадренного миноносца «Новик», капитан 2 ранга Г.К.Граф, в своих воспоминаниях «На “Новике”»: «Оценивая этот набег так, как он представляется нам, его только и можно охарактеризовать, как “безумный”, не делающий чести осведомленности германского командования. Зная, наверное, что у нас очень сильно заминирован вход в Финский залив, оно все же послало в него свои суда». В 3 ч 28 октября, на эскадренном миноносце «Расторопный» развели пары в котле № 3, снялись с якоря, и вышли в дозор к маяку Эншер, в район Центральной позиции. Где-то на Передовой позиции в это время подрывались на русских минах и тонули германские миноносцы, но на «Расторопном» об этом еще не знали.

Миноносец шел средним ходом, давая 155 об/мин. Полтора часа назад мичман Бруно Садовинский заступил на вахту. Тихая, призрачная, лунная ночь окутывала мостик, идущего миноносца. И хотя, дрожала палуба, шумела рассекаемая носом корабля волна, гудели воздуходувки машинного отделения, мичман Садовинский ничего этого не слышал и не чувствовал. Перед его глазами развернулось во всю ширь горизонта, грандиозное полотно Айвазовского, где серебрилась величавая морская ширь, где сверху спускалось темное небо с голубой луной и мириадами звезд. Эта фантастическая ночь захватила его мысли и чувства целиком.

Мечты Бруно улетели к Ирине… Вокруг все как-то заколыхалось, поплыло… и он увидел ее милое лицо. Лицо становилось все ближе, ближе… как вдруг Бруно очнулся, сердце сильно забилось, словно кто-то невидимый неожиданно толкнул в спину. Мичман вздрогнул, распрямил плечи, излишне громко одернул сигнальщика, и зашагал по мостику.

— Черт возьми! Слишком чарующая ночь, — мысленно оправдывал он себя, энергично расхаживая по мостику. — Слишком красивое и завораживающе море!..

С рассветом чары звездной ночи улетучились. Потянувшийся с W ветер поднял волну, и миноносец стало покачивать. В 7 ч 50 мин было замечено парусное судно. С «Расторопного» дали сигнал: «Застопорить ход». Судно подчинилось. Вооруженная досмотровая партия, под командой мичмана Воронина, осмотрела шхуну, именовавшуюся

«Паулина». После досмотра она пошла прежним курсом. В течение дня никаких судов больше замечено не было.

Вечером, в 19 ч 53 мин с эскадренного миноносца «Деятельный» открыли огонь из орудий, как потом выяснилось, по неприятельской подлодке. Ночь в дозоре в Ботническом заливе прошла спокойно.

В субботу, 29 октября, в 9 ч 55 мин ошвартовались к миноносцу

«Стройный» в Раумо. После обеда снялись со швартовых и у лоцманской станции Люперте ошвартовались к миноносцу «Деятельный».

Через штаб Минной дивизии стали известны подробности гибели семи германских эскадренных миноносцев. Офицеры и нижние чины ходили в приподнятом настроении.

Поддали жару немакам! — говорили с воодушевлением матросы.

Серьезные потери германского флота — за одну ночь! — радостно переговаривались офицеры.

Тяжелая военная работа по охранно-сторожевым функциям на Передовой и Центральной позициях, неутомимо выполняемая миноносцами изо-дня в день, принесла свои военные плоды. Как писал об этих события В.С.Пикуль в романе «Моонзунд», «Русские отомстили за все!».

30 октября перешли в Або для погрузки угля. После обеда начали погрузку, приняли 95 т. После угольной погрузки команду уволили в баню на транспорт «Ильмень».

Утро 1 ноября застало миноносец «Расторопный» у острова Ментюлуото. Весь день команда занималась судовыми работами. В среду, 2 ноября, в 7 ч 30 мин развели пары в котле № 2, снялись со швартовых и пошли в Ментюлуото. В 7 ч 52 мин пробили «Боевую тревогу». В 15 ч «Расторопный» ошвартовался в Ментюлуото к миноносцу

«Стройный». Во второй половине дня совместно с миноносцем

«Стройный» начали конвоирование пароходов «Веста» и «Гелиос». В 6 ч 24 мин следующих суток «Расторопный» и «Стройный» довели пароходы до маяка Агэ и повернули обратно на маяк Эншер. В 13 ч 5 мин на «Расторопном» сыграли отбой «Боевой тревоги».

В Люперте корабль ошвартовался к транспорту «Веди», для очередной погрузки угля. В течение 4 ч 42 человека погрузили 71 т кардиффа.

У каждого корабля своя линия жизни. Есть корабли больше стоящие у причалов, а есть корабли-труженики. Угольные миноносцы — из последних, из тружеников. Через каждые 450–500 миль хода требуется бункеровка. Уголь, уголь, уголь…

Утром следующего дня с транспорта «Веди» приняли еще 61 пуд (1000 кг) машинного масла. После этого «Расторопный» отошел от транспорта и ошвартовался у лоцманской станции Люперте. В полдень к борту «Расторопного» подошел миноносец «Стройный».

Пришедшие с моря эскадренный миноносец «Деятельный» под брейд-вымпелом начальника дивизиона и миноносец «Дельный» ошвартовались к борту «Стройного».

В субботу, 5 ноября, миноносец «Расторопный» находился у острова Люперте. Мичман Воронин записал в вахтенном журнале:

10:00. Тральщики «Дуло», «Ствол», «Цапфа» и «Тумба» пришли от Раумо и встали на якорь.

12:00. Подняли пары в котле № 2. 13:05. Снялись со швартовых.

Трагически сложилась в дальнейшем военная судьба тральщиков

«Дуло» и «Ствол». Через месяц тральщик «Ствол», во время совместного с тральщиком «Тумба» траления фарватера от Стура-Лекшер до Ледзунда, подорвался кормой на мине. Только энергичные действия команды позволили быстро заделать повреждения и трещины в корпусе, откачать воду и спасти корабль.

А чуть позже, 12 декабря тральщик «Дуло», во время совместного траления с тральщиком «Цапфа», в районе Стура-Лекшер подорвался кормой на затраленной мине, которая осталась при уборке трала незамеченной и была подтянута к кораблю. Несмотря на повреждения в подводной части и благодаря самоотверженной работе команды, корабль остался на плаву и был отбуксирован в Ледзунд.

Дальше по навигационному журналу «Расторопного»:

Суббота. 5 ноября 1916 г.

13:05. Снялись со швартовых совместно со «Стройным» и строем фронта влево вышли в море.

14:29. Произвели боевую тревогу. 15:20. Нашел густой туман.

16:52. Вошли в Раумо, ошвартовались к стенке. Плавали 49,4 мили.

Переход в густом тумане до Раумо по шхерному району, среди десятков островов, островков и каменных гряд, оказался очень тяжелым. Плавание по счислению, по приборам, особенно трудное в тумане, когда судьба корабля зависит не столько от исправности штурманских приборов, сколько от шестого — штурманского — чувства пространства командира, управляющего кораблем, закончилось благополучно. Офицеры миноносца хорошо помнили, как два месяца назад, в конце августа, потерпели аварию миноносцы «Орфей» и «Забияка». Оба миноносца сели на камни в шхерах, днем, в ясную погоду неосторожно сойдя с фарватеров. Да, этот переход дался экипажу «Расторопного» нелегко. Тем более необходим был отдых.

В Раумо простояли до понедельника. В воскресенье 6 ноября, побудку команды провели на час позже — в 7 ч. В 7 ч 30 мин команда завтракала, и после подъема флага и утренней приборки было назначено «проветривание личного имущества», или как говорили матросы — «чемоданное учение». На верхнюю палубу выносились парусиновые чемоданы, в которых хранились личные вещи матросов, и все из них вытаскивалось, развешивалось и проветривалось. Матросы приводили в порядок свое белье, где надо чинили или штопали. После обеда и обеденного сна, «чемоданное учение» продолжилось до ужина.

День 6 ноября был днем корпусного праздника. Флотские офицеры, выпускники Морского корпуса, вспоминали в этот день родной корпус и, наверняка, немного грустили об ушедшей навсегда гардемаринской юности, проведенной в его стенах.

Основанный еще Петром Великим, славный наследник его Навигацкой школы, Морской корпус выпускал элиту офицеров Российской империи — офицеров флота. Мичману Садовинскому вспомнилось по-корабельному массивное, трехбашенное здание на Николаевской набережной Васильевского острова, его светлый парадный (Столовый) зал, в честь праздника, ярко освещенный тяжелыми люстрами. Вспомнилась статуя Петра I, перед которой строились гардемарины в дни торжественных событий. Юный кадет младшего класса Бруно Садовинский, первое время слегка робел перед лицом императора, но это быстро прошло. Жизнь Морского корпуса с его лекциями, практическими занятиями в артиллерийском и минном классах, в радиотелеграфном и девиационном кабинетах, с летней морской практикой на учебных судах, быстро пробежала перед мысленным взором Бруно, как в немом кино.

Припомнилось мичману Садовинскому, как в этот день, в мирное время, устраивались торжественные парады, праздничные обеды, и завершалось все великолепными балами, на которые приглашались девушки из лучших гимназий Петербурга. На одном из таких парадов, в 1914 году присутствовал государь. Повернувшись лицом к строю кадет, гардемарин и офицеров корпуса, он спокойным и негромким голосом произнес:

А вам я назначаю шефом Морского корпуса наследника цесаревича.

С этого момента Морской корпус стал именоваться Морской его императорского высочества наследника цесаревича корпус.

Во время торжественного парада, под звуки церемониального марша, батальоны корпуса торжественно проходили под сенью Андреевского флага, под которым императорский флот служил России более 214 лет.

Именно эти минуты особенно остро врезались в память Бруно, чувством флотского товарищества, сопричастности к судьбе России, и ее флота, верности Андреевскому флагу.

Корпусной балл — это особая страница жизни кадет и гардемарин…

Утром, в понедельник 7 ноября, до подъема флага, на миноносец

«Расторопный» прибыли из Гельсингфорского госпиталя комендор Иван Гуляев и с эскадренного миноносца «Громящий» кочегар 2-й статьи Дмитрий Соколов и телеграфист Николай Никитин.

В 9 ч подняли пары в котле № 3, снялись со швартовых, и пошли в Балтийский порт. В 11 ч 20 мин командиру доложили из машины, что лопнула труба главного питания кочегарных донок.

Пришлось вернуться в Раумо, где, в авральном порядке, машинная команда во главе с машинным кондуктором под руководством инженер-механика миноносца мичмана Н.Т Гуляева произвела, необходимый для дальнейшего перехода, ремонт, для чего временно заглушили лопнувший трубопровод. На следующий день благополучно дошли до Балтийского порта, а оттуда 9 ноября перешли в Ревель.

Четыре дня простояли в Ревеле. В воскресенье 13 ноября в 9 ч подняли дежурный флагшток. Простояли в дежурстве по рейду еще сутки и в понедельник, в 9 ч спустили флагшток.

Накануне, на миноносец для дальнейшего прохождения службы, прибыли из роты Минной обороны: матрос 1-й статьи Василий Леонов, матросы 2-й статьи: Иван Константинов, Александр Брейпах, Рудольф Вильдер, Александр Часов, Степан Митаков. Мичман Садовинский, дежуривший по кораблю, принимал прибывших матросов и передавал их фельдфебелям в подразделения. Да, боевой, сплоченный, сплававшийся экипаж миноносца постепенно размывался новыми, молодыми матросами.

Эскадренному миноносцу «Расторопный» предстоял длительный плановый ремонт в заводе и не только из-за повреждений трубопровода кочегарных донок. Постоянные выходы в море, интенсивная нагрузка на котлы и машины, требовали для уставшего, изношенного за десятилетнюю службу миноносца, серьезного ремонта механизмов.

14 ноября, после подъема флага, 28 человек команды послали в городскую церковь, в Ревель; команда из церкви возвратилась перед обедом. Вторник, 15 ноября миноносец «Расторопный» находился в Ревеле.

В среду, 16 ноября, в 5 ч 24 мин «Расторопный» снялся со швартовых и пошел в Гесльсингфорс, в 9 ч 24 мин вошел в Гельсингфорскую гавань и стали на якорь и швартовы в Нора-Хамин. Прекратили пары в котле № 1, под парами оставлен котел № 3.

17 ноября. В 10 ч, проходя мимо «Расторопного», ушел в море эскадренный миноносец «Сильный». В 15 часов пришла с моря 2-я бригада крейсеров: «Громобой» под флагом начальника бригады, «Россия» и «Диана». Вместе с крейсерами пришли с моря эсминцы «Деятельный», «Стройный» и «Дельный». В этот день из экипажа «Расторопного» выбыли на эскадренный миноносец «Громящий» телеграфист Николай Никитин и кочегар 2-й статьи Дементий Соколов, а в Свеаборгскую флотскую роту — матрос 2-й статьи Александр Скитников. В пятницу, 18 ноября «Расторопный» вышел из Гельсингфорса, присоединился к подлодкам «Единорог» и английской Е24, вместе с ними пришли в Ревельскую гавань и ошвартовались к стенке.

По прибытию в Ревель, из штаба Минной дивизии получили приказание конвоировать транспорт «Гера». В 3 ч 25 мин 19 ноября подняли пары в котле № 2, снялись со швартовых и пошли конвоировать транспорт в Гельсингфорс.

Утром, в 8 ч 56 минут сигнальщики заметили плавающую шаровую мину, по которой был открыт огонь; в 9 ч 22 мин мина затонула. Об этом происшествии мичман Б.Садовинский сделал в вахтенном журнале следующую запись:

9:37. Открыли огонь из пулеметов по плавающей шаровой мине.

9:50. Расстреляли мину из кормового орудия, мина взорвалась, израсходовали 9 практических снарядов.

Через полчаса, сигнальщики снова доложили о плавающей мине.

Открыли огонь и по этой мине. Мина затонула.

10:24. Расстреляли из пулемета плавающую мину обр. 1908 г., мина затонула. Всего израсходовано 1350 пулеметных патронов и 9 практ. 75 м/м снарядов и 10 ружейных обойм.

По прибытии «Расторопного» в Гельсингфорс, мичмана Садовинского вызвал к себе командир, старший лейтенант А.И.Балас.

Бруно Адольфович, — начал командир после того, как поздоровался и кивком пригласил мичмана сесть. — Вы знаете, что нашему миноносцу предстоит ремонт на заводе «Сокол». Необходимо срочно сдать весь боезапас на береговые склады Флотского арсенала. Я уже подписал распоряжение. Вы назначаетесь старшим. На всю работу дается два дня, — закончил командир, поднимаясь. Садовинский тоже встал.

Есть, Александр Иванович, — ответил мичман, беря у командира подписанные бумаги.

Воскресенье, 20 ноября. Гельсингфорс.

9:00. Команду развели по работам, сдавать боевые припасы. 9:55. Эск. мин. «Разящий» пришел с моря.

12:00. Снялись со швартовых, перешли к заводу «Сокол». Всего сдали: 320 патронов 75 м/м пушки, боевые; 21 патр. практических, ныряющих 30; шрапнели 45, холостых 22. 3-х лин. винтовочных патронов 1200, револьверных 3100 шт., ружейных 700 шт., пулеметных ящиков 30, стреляных гильз 75 м/м — 9, стреляных пулеметных 6 ящиков, ракет — 32, фальшфейеров 2-х минутных 24 шт., 1-но минутных — 82 шт., пистолетных патронов 75 шт.

Мичман Б.Садовинский

Это была последняя запись в вахтенном журнале № 2 эскадренного миноносца «Расторопный». По существовавшим тогда правилам ведения вахтенных журналов, после последней записи, журнал заверяется командиром корабля.

Правильность и непрерывность ведения записи и наличие подписей лиц ведущих журнал свидетельствую своей подписью

Старший лейтенант Балас

Когда я начинал эту книгу, точная дата назначения старшего лейтенанта А.И.Баласа командиром «Расторопного» мне была неизвестна. Я предполагал, что прибыл он на корабль где-то в начале осени 1916 года, так как в вахтенном журнале № 2, оконченном 20 ноября 1916 года, уже стояла подпись — «Старший лейтенант Балас». И в вахтенном журнале № 3, начатом 21 ноября и оконченном 31 декабря 1916 года, стояла та же подпись — «Командир ст. лейтенант Балас». В РГАВМФ мне удалось точно установить, что старший лейтенант Александр Иванович Балас был назначен командиром миноносца «Расторопный» 20 сентября 1916 года, после того, как более года прослужил старшим офицером эскадренного миноносца «Сибирский Стрелок».

Александр Иванович был опытным боевым офицером, прошедшим школу выучки адмирала А.В.Колчака.

А.И.Балас родился 8 ноября 1883 года, православный. Мичман в 1905 году. В 1909 году получил звание лейтенанта «За отличие». Награжден орденами: Станислава 3-й степени (1910 год), Святой Анны» 3-й степени (1913 год), Святой Анны 3-й степени с мечами и бантом (24 декабря 1914 года), Святой Анны 4-й степени «За храбрость» (16 марта 1915 года), Святого Станислава 2-й степени с мечами (29 июня 1915 года), шведским орденом Меча 2-го класса (1912 год).

Александр Иванович прекрасно владел французским, английским и немецким языками.

После окончания вахтенного журнала № 2, на миноносце «Расторопный» был начат вахтенный журнал № 3. Все события корабельной жизни фиксировались в этом журнале, начиная с 21 ноября вплоть до 31 декабря 1916 года.

Вахтенный журнал эск. миноносца «Расторопный» № 3.

21 ноября 1916 — 31 декабря 1916.

Эск. миноносец «Расторопный» 9-го дивизиона эск. миноносцев. Ранг III, Брейд-вымпел нач-ка Дивизиона кап.1 ранга Ружека, на э/м

«Громящий», 1916 г.

Род плавания: внутреннее, в составе 9-го дивизиона эск. миноносцев в Минной Дивизии в войне с Германией. Командир Старший Лейтенант Балас.

В понедельник, 21 ноября, команда «Расторопного» продолжила работу по сдаче боеприпасов во Флотский арсенал на остров Передовой.

Понедельник 21 ноября.

9:00. Команду развели по работам, сдавать боевые припасы. 11:30. Окончили работы.

14:00. Команду развели по работам. 17:30. Окончили работы.

18:30. Команду уволили на берег.

24:00. Команда вернулась с берега. Нетчиков нет.

Всего сдали на Передовой остров: запалов платиновых и игольчатых 22, капсюлей толовых 19 с коротким бикфордовым шнуром, с длинным 3, пробных гальванических — 4, подрывных патронов толовых полуфунтовых 16, однофунтовых 7, шестифунтовых 3, восемнадцатифунтовых 2, бомб «Аверкиева» 14, запальных стаканов к ним 14, ударников к ним 14, мин «Угрюмова» 2, к ним же 2 ударника, 2 (два) зарядных отделения к минам «Уайтхеда» обр. 1912 г., № 2170 и № 2166 к ним же 2 (два) запальных стакана, 2 капсюльные трубки и 2 сетепрорезателя.

На швартовых у завода «Сокол» в войне с Германией на паровом отоплении.

В Минной Дивизии в 9-ом дивизионе эскадренных миноносцев. Начальник Минной Дивизии контр-адмирал Кедров. Начальник 9-го дивизиона кап. 1 ранга Ружек. Командир эск. миноносца «Расторопный» старший лейтенант Балас. Котел под парами № 3.

Мичман Б.Садовинский

Эскадренный миноносец «Расторопный» стоял на швартовых у стенки Гельсингфорского завода «Сокол».

Все, для него на 1916 год выходы в море закончены, — с грустью и, в то же время с каким-то внутренним облегчением, подумал мичман Садовинский. Вечером, на «Расторопный» нагрянул, с пришедшего накануне утром с моря эсминца «Разящего», мичман Ляпидевский. Бруно Садовинский не виделся с Владимиром Ляпидевским с начала октября, с того времени, когда их миноносцы, несли совместное дежурство у Ганге. После этого боевые дороги двух кораблей и двух друзей одного дивизиона не пересекались, так как «Расторопный» действовал, в основном, в Ботническом заливе, а «Разящий» обеспечивал противолодочное охранение в Моонзунде.

После того, как мичман Садовинский, испросил у командира разрешения мичману Ляпидевскому быть кают-компанейским гостем, они плотно поужинали, а затем, вместе с мичманом Михаилом Ворониным, сменившимся с вахты, втроем, засиделись допоздна в кают-компании. Прекрасный коньяк, из довоенных запасов, золотился в бутылке на столе.

Где только Володька Ляпидевский смог его достать? Ведь «сухой» закон! — думал Бруно, по праву хозяина разливая янтарный напиток. Выпили: «За встречу»! «За победу»! «За флот»! После общего сумбурного разговора, какой всегда бывает, когда люди долго не виделись, друзья вернулись к флотским делам. Вспомнили недавнюю смену командования на Балтийском флоте, назначение нового комфлота Непенина, которое подстегнуло флот, но решающего успеха не принесло.

Дело не во флотском командовании, — рассуждал Ляпидевский, — дело в управлении всей русской армией, в конечном итоге всем российским государством.

Да, — согласился Воронин, — какие бы ни были у нас флотоводцы, но спасти ситуацию на всем фронте от Черного моря до Балтийского, им не под силу. Да и война затянулась.

То, что война затянулась, виноваты не мы с вами, — Садовинский взглянул на друзей, и продолжил — Виноваты повыше нас… и даже не комфлота.

А дальше что? Война — до победы, а дальше? — спросил, не обращаясь ни к кому, Ляпидевский и сам же ответил: — Дальше, по-моему, ничего хорошего не будет.

Кто может увидеть будущее, кроме Кассандры? — с горькой иронией вставил Садовинский.

Бруно, ответил ему Ляпидевский, — все это так, но многих людей не устраивает положение в России, они требуют реформ и преобразований.

Брось Володя, — вмешался Воронин, Где ты видишь этих многих людей? На улице или в Таврическом дворце?

Друзья, — примирительно проговорил Садовинский, поднимая стакан с коньяком, — мы живы, мы здоровы, мы еще повоюем! И, без всякого перехода — «За прекрасных дам»!

Разговор друзей затянулся до полуночи…

ноября, во вторник, команда выполняла работы по подготовке миноносца к длительному зимнему ремонту. По приказанию командира, 12 человек были отправлены для приборки в береговые казармы

«Сернес», где предстояло жить экипажу корабля до окончания ремонта. После обеда сдали на Ключевой остров: банку с запальным пироксилином, вьюшку 10 учебных капсюлей.

ноября убыл с миноносца на линкор «Севастополь» старший лейтенант Н.И.Римский-Корсаков. Расстались тепло. Не считая командира, офицеров на миноносце осталось трое: мичман М.М.Воронин, инженер-механик мичман Н.Т.Гуляев, и он, мичман Садовинский.

В этот же день на корабль прибыли с Береговой роты Минной обороны два новых матроса 2-й статьи: Степан Карташев и Михаил Кувшинов.

В субботу, 24 ноября мичман Садовинский позвонил Ирине и они договорились пойти в театр. Впервые за четыре дня после прихода эскадренного миноносца «Расторопный» в Гельсингфорс, у мичмана Садовинского появилась возможность побывать в городе и встретиться с Ириной.

Но как быть с билетами? — спросил он у Ирины. Она ответила с улыбкой, что выступит в роли кавалера и возьмет билеты в театр. Вопрос был решен. Прошло больше полутора месяцев, как Бруно не видел Ирину.

Начиная с 1 октября и до 16 ноября, эскадренный миноносец «Расторопный» постоянно находился вдали от Гельсингфорса, нес боевую службу то в Моонзунде, то в Або-Аландском архипелаге Ботнического залива, то в Финском заливе. Единственный, за это время, заход миноносца в Гельсингфорс, 21 октября, длился недолго, и у Бруно не было возможности встретиться с Ириной.

Здание Национального театра располагалось на площади за железнодорожным вокзалом. Мичман Садовинский подскочил к нему на лихаче за несколько минут до начала спектакля. Бруно раньше не бывал в этом театре. Он скользнул взглядом по фасаду здания, выполненному из гранита и песчаника, по красивым кованым фонарям, и прошел в фойе. Театральный швейцар распахнул дверь, фойе было полупустым — все уже рассаживались в зрительном зале, и Бруно сразу увидел Ирину. Ее стройную фигурку облегало длинное темное платье. Волосы были гладко уложены, яркие губы и вечерняя косметика, эффектно оттеняли лицо.

Такая барышня достойно украсит самый изысканный салон Петербурга! — неожиданно для себя, восхищенно подумал мичман. Они прошли в партер, и Бруно оглядел зал.

Театр построили в 1902 году — тихо проговорила Ирина. — Обрати внимание на модернистский стиль в архитектуре зала.

Бруно кивнул головой. Действительно, прекрасный интерьер театрального зала почти полностью состоял из плавных изогнутых линий. Они сели в кресла, и спектакль начался. Бруно искоса поглядывал на Ирину. Ее тонкий профиль и блестящие глаза притягивали его взгляд, и Бруно почти не вникал в происходящее на сцене…

Всю следующую неделю на «Расторопном» проводились общекорабельные работы по консервации не задействованного в ремонте оружия, оборудования и механизмов.

Вечерами, расположившись в кают-компании, мичманы Бруно Садовинский и Михаил Воронин беседовали, дружески обсуждая самые разные темы, в том числе и личные, душевные, но рано или поздно их разговоры возвращались к уходящему году, к походам «Расторопного», к дальнейшей собственной службе и судьбе, к происходящему в стране «бардаку», к тому, о чем не принято было рассуждать во флотской офицерской среде вслух.

Бруно говорил о том, что за весь период боевых походов торпеды ими не использовалось ни разу. Парадокс — но, миноносец «Расторопный», носитель торпедного оружия его не применял. Их миноносец служил большей частью, как артиллерийский корабль, заградитель, конвойный корабль, а торпеды отошли на второй план. Эти мысли вытекали из его собственного опыта плавания и боевых действий в этом году на эсминцах «Разящем» и «Расторопном», и заставляли мичмана Садовинского задумываться о том, что опыт этой войны должен будет обязательно сказаться на разработках, в будущем, новых типов кораблей для Балтийского флота.

Они с мичманом Ворониным, сходились на том, что год был трудным и тяжелым, но приобретенный боевой опыт, пережитые вместе опасности и трудности сплотили и сдружили их экипаж, офицеров и матросов. Внушили гордость за свой корабль, за «Расторопный» и, им хотелось в это верить, усилили веру в победу. Хотя, как помнил Садовинский, из дружеского разговора на недавней встрече с мичманом Ляпидевским, не все разделяют такую веру.

Да, третий год войны все больше давал себя знать. Усталость от беспрерывных плаваний сильно утомили личный состав миноносца; матросы иногда неделями не съезжали на берег с корабля. Весь экипаж постоянно находился в готовности в ожидании выхода в море, в постоянном напряженном ожидании боя, атак германских подлодок и аэропланов, опасности плавающих мин. Жизнь в постоянном нервном напряжении, приводила к физической и духовной усталости, как матросов, так и офицеров. Газеты изолгались, и читать их было невозможно. К этому добавлялись всевозможные слухи и домыслы: о безобразном влиянии Распутина при дворе; об изменах и предательстве в высших эшелонах власти; о забастовках и манифестациях недовольных войной рабочих, о неудачах на фронтах. Война все еще продолжалась, и ее конец казался бесконечно далеким.

Мичман Садовинский ставил задачи боцманматам, а те расставляли матросов, руководили всеми работами и докладывали мичману об исполнении. В субботу, 3 декабря команда продолжала приборку жилых помещений миноносца, а механики приступили к разборке трубопроводов в машине. Инженер-механик корабля мичман Гуляев, на несколько минут появлявшийся в кают-компании хлебнуть чаю, усталый, с красными глазами снова исчезал в машине.

В течение следующих шести дней команда проводила работы по съемке трубопроводов в машинном отделении.

7 декабря, по распоряжению командира дивизиона убыл с миноносца «Расторопный» на эскадренный миноносец «Видный», своего же 9-го дивизиона, мичман М.М.Воронин. Михаил Воронин и Бруно Садовинский за время службы на «Расторопном», по-настоящему сдружились. Бруно вспоминал, сколько ими было говорено-переговорено во время длинных ночных вахт, сколько поддержки и дружеского участия чувствовал он за эти месяцы, со стороны Михаила. Да, истинность и ценность дружбы осознается только тогда, когда расстаешься с другом.

На «Расторопном», кроме командира, из офицеров осталось двое: механик — мичман Гуляев и он, мичман Садовинский.

12 декабря команда выгружала оставшийся уголь из угольных ям миноносца, очищала трюмы, помещения кочегарки и машины. Следующие два дня работы по выгрузке угля продолжалась, выгрузили 23 т кардиффа, работало 11 человек. Последующие пять дней команда очищала и скоблила краску с переборок в жилых помещениях.

19 декабря, понедельник.

13:40. Погасили топку и прекратили пары в котле № 4. Отопление взяли с дока.

В этот день боевой корабль, эскадренный миноносец «Расторопный» окончательно превратился в плавучий дебаркадер. Однообразно и тоскливо тянулись дни декабря: прибытие на корабль, разводка матросов по работам, построение и переход в казармы на обед, опять работы, увольнение матросов на берег, контроль возвратившихся из увольнения, и опять все по заведенному кругу.

Миноносец заполонили мастеровые. Мичман Садовинский несколько раз, за истекший год, бывавший в ремонтах на разных заводах Гельсингфорса, ни разу, до последнего времени, не ловил на себе столько настороженных, «косых» взглядов рабочих, не слышал в свою спину острых, как штык словечек…

Исчезла уважительность рабочих в обращении к офицерам, которая раньше присутствовала при совместной с мастеровыми, отладке вооружения и механизмов миноносца Тесное общение матросов и заводских рабочих и раньше не укрепляло дисциплины, но сейчас приносило в казармы озлобление, направленное против царского самодержавия, против тягот войны и обнищания народа в тылу. Все это расшатывало дисциплину, рождало халатное отношение матросов к службе, приводило к попыткам уклонения от работ.

В один из дней, накануне Рождества, произошла беда. Спустившись, по вызову фельдфебеля в носовой кубрик, мичман Садовинский увидел, пытавшегося подняться с рундука, пьяного матроса.

Ты где налакался, свинья? — спросил мичман. Матрос мотал головой и пытался что-то ответить.

Его видели с мастеровым из столярки, — ответили мичману, окружавшие матросы. — Наверно политуру пили.

Отведите его в казарму — приказал мичман, — и оставьте под холодным душем. Как протрезвеет, будем разбираться и наказывать. На «Расторопном» это был первый случай. Но мичман, из разговоров с другими офицерами, слышал о подобных происшествиях все чаще и чаще.

Перед Рождеством 24 декабря, всю ночь шел сильный снегопад.

9:00. Команду развели на работы по счистке снега с палубы. Временами Бруно чувствовал, как наваливалась тяжелая, какая-то

давящая усталость. Даже он, оптимист по натуре, чувствовал, что стал уставать. Мысленно, мичман Садовинский вспоминал свой первый день прибытия на действующий флот, на миноносец «Разящий», день 16 апреля. Сколько было радости и гордости от того, что он — на боевом корабле! Ему всегда казалось, а вдруг война быстро кончится и он не успеет принять участия в боевых действиях. Но он успел. И вот уже завершается этот тяжелый военный 1916 год. Его не назовешь победным, и от этого еще тревожнее и тяжелее на сердце.

Даже Ирина — этот «свет в окошке», — думал Бруно — не приносила полного успокоения душе.

Для мичмана Бруно Адольфовича Садовинского год заканчивался с каким-то внутренним беспокойством, душевной тяжестью и тревогой о будущем, об их с Ириной будущем…

Офицер Российского императорского флота Гаральд Карлович Граф, очевидец и участник войны на Балтике, отмечая общую усталость личного состава флота, как офицеров, так и нижних чинов от войны, в конце 1916 года, писал:

«…что касается личного состава флота, то там дело обстояло хуже. Все, начиная с офицеров и кончая матросами, очень утомились за время войны. Постоянное напряжение нервов и суровые условия военного времени сделались слишком долгими и надоедливыми. Соответственно с этим стали заметно падать и нравы офицерской среды. Этому много способствовало также включение в офицерский состав большого количества сборного элемента военного времени. Среди офицерской среды стали сильно распространяться карточная игра и, вопреки всяким запрещениям, злоупотребление спиртными напитками. На этой почве создавались конфликты и манкирование службой. Такое же падение нравов было заметно и в матросской среде: всеми правдами и неправдами они старались уйти от войны и спрятаться от опасности. Среди них тоже появились карточная игра и пьянство, хотя последнее в сравнительно небольшой степени из-за дороговизны спиртных напитков.

Отношение между офицерами и матросами на кораблях, за редкими исключениями, были очень хорошими, но в воздухе уже чувствовалось, что война слишком затянулась, что она становилась не под силу русскому народу; с большим трудом он терпел все связанные с ней лишения».

В стране нарастала волна недовольства кровопролитной, непосильной и разорительной, без ясных конечных целей, затянувшейся, увязнувшей в холоде и голоде окопов войной, оторвавшей от станков, хлебных полей и привычного уклада жизни миллионы людей.0

Хотя внешне, к концу 1916 года, Российская империя являла собой мощь и силу, изнутри страна загнивала: финансы были расстроены; Ставка Верховного Главнокомандующего и правительство создали в стране фактическое двоевластие, со свойственной двоевластию неразберихой, со сбоями в работе транспорта, нарушением товарообмена внутри страны, с разросшейся коррупцией и спекуляцией.

Снабжение фронта продовольствием, фуражом, топливом шло с перебоями, а то и прекращалось вовсе. Хотя снарядов было достаточно, подвоз их, зачастую, затягивался или срывался. По городам прокатывались волны митингов и забастовок фабричных и заводских рабочих.

Зима выдалась небывало снежная. Мело, мело над всей матушкой Россией. Балтику сковало льдом, боевые корабли застыли в оцепенении в базах и гаванях в ожидании весны.

Хроника плаваний эскадренного миноносца «Расторопный» в период 25 июля —31 декабря1916 года (по вахтенным журналам корабля)

25 июля — Рогекюль, 26–31 июля — Куйвасто, 1–8 августа — Гельсингфорс, 9—11 августа — Куйвасто, 12 августа — Церель, 13 августа — Куйвасто, 14 августа — Рига — Куйвасто — Рогекюль, 15 августа — Лапвик, 16 августа — на пути из Лопвика в Рогекюль столкнулись с транспортом «Мыслете», 17 августа—1 сентября — Гельсингфорс, 2 сентября — Ревель, 3 сентября — Куйвасто, 4 сентября — остров Нюхадекарре, 5 сентября — Куйвасто, 6 сентября — Рогекюль, 7 сентября — Куйвасто, 8 сентября — Рижский залив, 9 сентября — Куйвасто, 10–12 сентября — Ревель, 13 сентября — Балтийский порт, 14, 15 сентября — Ревель, 16 сентября — Балтийский порт, 17 сентября — Ревель, 18 сентября — Балтийский порт, 19 сентября — Гельсингфорс — Ревель, 20 сентября — Ревель, 21 сентября — Гельсингфорс, 22–29 сентября — Гельсингфорс, 30 сентября — Гельсингфорс — маяк Реншер, 1–2 октября — Лапвик, 3 октября — Гангэ, 4 октября — Балтийский порт, 5–6 октября — Гангэ, 7 октября — Балтийский порт, 8—10 октября — Ревель, 11 октября — Локса, 12–14 октября — Ревель, 15 октября — Локса, 16–19 октября — Ревель, 20 октября — остров Гогланд, 21 октября — Гельсингфорс, 22–23 октября — Ревель, 24 октября — Гельсингфорс — Ревель, 25 октября — Лапвик, 26 октября — Або, 27–28 октября — остров Эншер, 29 октября — остров Раумо, 30–31 октября — Або, 1–2 ноября — остров Мантюлуото, 3–4 ноября — остров Люперте, 5–7 ноября — Раумо, 8 ноября — Балтийский порт, 9—15 ноября — Ревель, 16–17 ноября — Гельсингфорс, 18 ноября — Ревель, 19 ноября —31 декабря — Гельсингфорс.

Глава 2

Гельсингфорс. 1917 год

Быстро пролетели Рождественские и новогодние праздники. 1917 год вступил в свои права, и заявил о них крепким морозом и снегом. Зима на Балтике, как и в предыдущий год, была ранней и суровой. В отчете о деятельности флота Балтийского моря командующий флотом адмирал А.И.Непенин сообщал, что со второй половины декабря «…наступило полное затишье на театре и флот окончательно перешел на зимнее положение… Ледовый покров сковал не только берега Ботнического, Рижского и Финского заливов, но распространился по восточному побережью Балтийского моря до Данцига». Затянутый льдом Гельсингфорский залив, с впаянными в его лед дредноутами, терялся в морозной дымке. Линкоры 1-й бригады линейных кораблей флота Балтийского моря — «Гангут», «Полтава»,

«Севастополь», «Петропавловск» и часть 2-й бригады — линкоры «Андрей Первозванный» и «Император Павел I», с поднимавшимися над ними струйками белого пара и дыма, казались издали, с берега, небольшими хуторами, разбросанными то тут, то там по заснеженной равнине.

Между боевыми кораблями были протоптаны дорожки, огражденные раскрашенными столбиками, прямо как на картинах входившего в моду художника Кустодиева, изображавшего ярко и красочно, жизнь русской провинции. Кое-где виднелись еще не расчищенные, после недавнего снегопада, катки, организованные для катания нижних чинов приказом нового командующего флотом адмирала А.И.Непенина.

В январе 1917 года эскадренный миноносец «Расторопный» находился в ремонте на швартовых в заводе «Сокол», на паровом отоплении с берега. Экипаж миноносца жил в казармах Береговой роты Минной обороны «Сернес», переселившись туда с корабля в декабре прошлого года. Офицеры «Расторопного» снимали комнаты в городе, поблизости от завода.

Флотская служба требовала, чтобы команда постоянно ощущала присмотр за собой со стороны офицеров: присмотр за обмундированием матросов, их внешним видом, за порядком в казарме и на корабле, за здоровьем тела и духа. Мичман Садовинский, по должности, был ближе всех к команде. Это он, в первую очередь, воспитывал матросов, поощряя их или наказывая. Он же и награждал их, ежемесячно, жалованными государем за верную службу деньгами, которые и назывались: «жалованьем». Конечно, жалованье мог бы выдавать и фельдфебель, но матросы должны получать деньги из рук офицера и помнить об этом.

Зимние стоянки миноносцев, большую часть года проводивших в плаваниях, где дисциплина поддерживалась боевой обстановкой и военной необходимостью, были заслуженным отдыхом для экипажей, но приносили проблемы с дисциплиной нижних чинов. Для поддержания дисциплины требовалось знать, что волнует матроса, о чем он думает и что читает. Поэтому в казарме, на книжках, читаемых матросами «Расторопного», стояла подпись: «Разрешаю. Мичман Садовинский». По требованию военного времени, мичману приходилось просматривать и все письма, отсылаемые нижними чинами на родину. С некоторыми матросами мичману Садовинскому приходилось беседовать и убеждать их в том, что дисциплина нужна и на берегу:

Что из того, что корабль в ремонте, стыдно, хороший матрос, а нарушаешь, надо подтянуться.

С кого-то необходимо было жестко потребовать соблюдения дисциплины, а кого и поощрить.

В бытность командующим Минной дивизией капитана 1 ранга А.В.Колчака, миноносцы, в зависимости от ледовой обстановки, и зимой не застаивались у причалов. Иначе обстояло дело с линейными кораблями. Линкоры флота Балтийского моря мало участвовали в боевых действиях, их берегли, поэтому большую часть времени они простаивали в Гельсингфорсе, изредка выходя на артиллерийские стрельбы. Многочисленные команды дредноутов, составлявшие от 850 до 1200 человек, занимались обслуживанием заведований, проворачиванием оружия и общекорабельными работами. Поддержание дисциплины на этих кораблях всегда было «головной болью» флотского начальства, поэтому матросов не только загружали службой, но и организовывали их досуг, чтобы у нижних чинов было как можно меньше свободного времени. С этой целью в летнее время начальство всячески развивало у матросов любовь к спорту, поощряло катание под парусами, рыбную ловлю, разрешало устраивать на кораблях спектакли. Зимой, линкоровские матросы, члены лыжных и хоккейных команд кораблей, часто увольнялись в город на тренировки. Для тех же матросов, кто оставался на корабле, командование организовывало традиционные занятия: судовые библиотеки, кружки по интересам. В новогодние праздники устраивались для них елки. Кроме этого, на линкорах были оборудованы собственные кинозалы, где моряки смотрели военные хроники и развлекательные фильмы.

Один из нижних чинов линкора «Гангут», служивший на нем в начале 1917 года в Гельсингфорсе, матрос Д.И.Иванов в книге «Это было на Балтике» об этом времени вспоминает так: «…Никак не могли дождаться обеда, ведь после обеда команду отпускали до 7 вечера на прогулку. В направлении к Свеаборгу и Гельсингфорсу от каждого корабля утоптаны дорожки. По ним спешат матросы — радостные, веселые… Каждому хочется побыстрее пройти ледяное поле, побывать в городе, посмотреть, как там живут люди. На берегу возле портовых сооружений можно наблюдать интересную картину: матросы обнимались, хлопали по плечам, до боли сжимали друг другу руки… Завязывались оживленные разговоры…».

В основном, матросы с кораблей, стоящих в Гельсингфорсе, посещали парк развлечений «Брунс-парк», расположенный в 10–15 мин ходьбы от порта. В парке можно было посидеть в кухмистерской, перекусить, поговорить со знакомыми. Хотя, с началом войны спиртные напитки и были запрещены, но в пивных торговали крепким финским пивом «кале», а из под-полы — еще и кое-чем покрепче.

При желании, можно было посетить увеселительное заведение

«Карпаты», ярко освещенное и шумное по вечерам, познакомится с девицами легкого поведения. Главное, «Брунс-парк» располагался близко от порта, и матросам можно было не боятся опоздать на корабль из увольнения.

На каждом корабле имелся приказ по строевой части, где имелся список кофеен Гельсингфорса, разрешенных для посещения нижним чинам: ул. Георгиевска д.10, ул. Софийская д.2, ул. Казарменная д.26, ул. Высокогорная д.25, Северная наб. д.4, ул. Ушонская д.29, ул. Западная Генрикская д.18…

Добротное флотское питание в 1914–1917 годы было привычно для матросов. Они отлично питались даже тогда, когда в городах начались перебои с хлебом. В день нижнему чину полагалось 307 грамм свежего или соленого мяса, от 136 до 300 грамм крупы, в зависимости от дня недели, 43 грамма сливочного масла, 170 грамм квашенной капусты или свежей (по сезону) зелени, 780 г сухарей или 1 кг 205 г хлеба, уксус, соль, чай, сахар.

Недельный рацион питания матросов на линкоре «Полтава» в июне — декабре 1916 года состоял по дням недели:

понедельник: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — щи; ужин — рисовая каша;

вторник: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — рыбно-грибной суп, гречневая каша; ужин — грибная похлебка;

среда: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — щи; ужин — суп с макаронами;

четверг: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — щи; ужин — гороховый суп;

пятница: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — грибной суп, гречневая каша; ужин — суп с макаронами;

суббота: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — щи; ужин — картофельное пюре;

воскресенье: завтрак — хлеб, масло, чай, сахар; обед — рассольник, компот из сухофруктов; ужин — густые макароны.

Хорошая пища, красивая форменная одежда и наличие сравнительно больших карманных денег, позволяли многим матросам за время службы не только получить образование и специальность, но и приобрести внешний лоск и апломб. Самыми «богатыми» из нижних чинов, были машинисты, окончившие по первому разряду курс машинной школы по классу машинных унтер-офицеров самостоятельного управления.

К маю 1917 года жалованье специалистов из нижних чинов доходило до 60 рублей, а с учетом морского довольствия и более. При экономном расходовании денег, нижний чин, после отбытия срочной службы, мог вернуться домой довольно состоятельным человеком.

Среди матросов кораблей, стоящих в Гельсингфорсе, сильно развилось франтовство, любовь к увеселениям и танцам. Они считали себя выше солдат, и всячески старались это подчеркнуть. Другое дело, что матросы линейных кораблей не имели закалки и спаянности экипажей в боевой обстановке, как говорится «не хлебнули соленой купели». Да и близость большого города, с его портовой вольницей, скоплением мастеровых судоремонтных заводов и мастерских, торговцев разного рода, отнюдь не способствовала укреплению дисциплины нижних чинов линкоров.

В холодную зиму 1916/1917 годов лед сковал все пространство Финского залива от Наргена до Поркалла-Удда. Боевые действия в этой части Балтийского моря затихли, и в Гельсингфорсе почти ничего не напоминало о войне, грохочущей на всем протяжении русско-германского фронта.

В Гельсингфорсе, в эту зиму, из состава Минной дивизии базировались: эскадренный миноносец «Новик», 2-й и часть 3-го дивизиона

— эсминцы «Десна», «Азард», «Самсон», «Летун», «Капитан Изыльметьев», в полном составе 5-й дивизион — эсминцы «Эмир Бухарский», «Финн», «Москвитянин», «Всадник», «Гайдамак», «Амурец»,

«Уссуриец», группа 6-го дивизиона — эсминцы «Туркменец-Ставропольский», «Донской Казак», «Украйна», «Войсковой», а также миноносцы 7-го, 8-го и 9-го дивизионов.

По традиции, в первых числах января нового 1917 года, на миноносцы пришел приказ начальника 9-го дивизиона о повышении в звании за усердие в службе и отличившихся в 1916 году нижних чинов экипажей миноносцев.

На эсминце «Расторопном» таких матросов было девять человек. Командир, старший лейтенант Балас приказал построить экипаж после завтрака в помещении казармы «Сернес». Он объявил о приказе начальника дивизиона. Пока командир говорил, мичман Садовинский обводил взглядом строй матросов.

Все такие разные и вместе с тем, в строю, такие единые — экипаж, — мелькнуло в мыслях Бруно. — Вот, матрос 2 статьи Петр Сиполь, толковый, грамотный матрос, — взгляд мичмана скользил дальше по матросским лицам — вот, машинист 2 статьи Ковалев, был отмечен механиком за отличную работу при аварийном ремонте лопнувшей трубы главного питания кочегарных донок в начале ноября прошлого года…

Мичман Садовинский, зачитайте приказ, — обратился к нему командир. Бруно начал зачитывать, в части касающейся матросов «Расторопного»:

ПРИКАЗ

Начальника 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Балтийского моря

эск. мин. «Громящий» 1-го января 1917 г.

№ 1

Нижепоименованные нижние чины, по представлению командиров, производятся и повышаются в высшие статьи и звания достойные по своему поведению и усердию к службе с 1 января 1917 года.

Эскадренный миноносец «Расторопный».

Машин. 2 ст.

– “ —

Матр. 2 ст.

– “ —

Иван Алексеев КОВАЛЕВ Кирилл Степанов КОМАЕВ

Афанасий Степанов РОМАНОВ Антон Иванов ПАВЛОВСКИЙ Иван Илларионов МИХАЙЛОВ Михаил Васильев МИТЯЕВ

Илья Николаев КРЫЛОВ Петр Петров СИПОЛЬ

Адольф Госифов ОСТРОВСКИЙ

в машин. 1 статьи

– “ —

в матр. 1 статьи

– “ —

Капитан 1 ранга Ружек

После каждой прозвучавшей фамилии строй чуть слышно гудел, как бы оценивая, достоин ли названный матрос этого повышения. Поощренные матросы ходили в экипаже «Расторопного» именинниками, принимали поздравления товарищей и перешивали новые лычки…

Штаб начальника Минной обороны Балтийского моря всегда использовал зимний период для организации занятий с офицерами и нижними чинами на дивизионах и отрядах Минной обороны.

Мичман Садовинский ценил любую возможность учиться и считал важным для себя, постоянно приобретать новые знания по своей специальности, особенно у опытных дивизионных специалистов, каковыми были флагманские офицеры Минной дивизии. Текущий опыт войны флагманскими специалистами тщательно обобщался и лучшей возможности ознакомиться с этим опытом и усвоить его, чем занятия в зимний период, не было.

6 января 1917 года командир эсминца «Расторопный» старший лейтенант А.И.Балас получил циркуляр штаба Минной обороны с планами занятий офицеров и матросов по специальностям. Миноносец ремонтировался, но штаб требовал присутствия офицеров и матросов на занятиях. Командир вызвал мичмана Б.Садовинского и передал ему циркуляр штаба. Бруно стал читать:

Циркуляр № 17 от 6 января 1917 г.

Штаб по приказанию Начальника Минной Обороны, объявляет порядок и схемы повторительных занятий с офицерами и нижними чинами на Дивизионах и Отрядах Обороны, каковые Начальник Минной Обороны приказал начать с 9 января с/г.

По минному делу г. г. Офицеры

Занятия с г. г. офицерами проводятся:

а) с вахтенными начальниками 7, 8, 9 Дивизионов эскадренных миноносцев — по решению задач по минной стрельбе, по минам заграждения и противолодочным средствам.

Занятия ведутся: по минам заграждения, противолодочным средствам и минной стрельбе.

в Школе Минной Обороны (в Порту около торпедных мастерских).

Время распределяется следующим образом:

Суббота с 13 до 151/ час — Вахтенные начальники 9 и 8 Дивизионов. Занятиями руководит групповой минный офицер 9-го Дивизиона.

III. По Артиллерии г. г. Офицеры

Занятия с г. г. офицерами на приборе Длусского будут проводиться в помещении школы кондукторов на Казарменной ул. № 21.

4) группа — Вахтенные начальники 7-го и 9-го Дивизионов

вторник с 21/— 41/час. дня — 4 группа.

С 1-й, 2-й, 3-й группой будет заниматься старший лейтенант Розенталь. С 4-ой группой — лейтенант Левицкий.

Начальник Штаба капитан 1 ранга Зеленой 2

Бруно Адольфович, примите к исполнению, но не в ущерб ремонту, — откоментировал циркуляр штаба командир.

Есть! — ответил мичман.

Какое короткое и емкое слово — флотское «Есть!». Сказанное офицером или матросом, сказанное 90 лет назад или сегодня, оно одинаково исчерпывающе служит в любой ситуации. На флоте, на все дается один четкий ответ — «Есть!». И не даром гласит флотская мудрость:

«Во-время ответить “Есть!” — уже сделать пол-дела».

18 января 1917 года, во вторник, на миноносец «Расторопный», после временного прикомандирования с эскадренного миноносца

«Видный» возвратился мичман М.М.Воронин. В РГАВМФ сохранился приказ начальника 9-го Дивизиона капитана 1 ранга Ружека о переводе мичмана Воронина обратно на «Расторопный»:

ПРИКАЗ

Начальника 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Балтийского моря

эск. мин. «Громящий» 18-го января 1917 г.

№ 15

Мичман Воронин (эск. мин. «Видный») возвращается на эскадренный миноносец «Расторопный».

Капитан 1 ранга Ружек

Встретившись, друзья Бруно и Михаил долго просидели в каюткомпании за разговорам о событиях произошедших с ними в последние два месяца…

Свидетель жизни флота в Гельсингфорсе зимой, в начале 1917 года, капитан 2 ранга Г.К.Граф вспоминал: «С января нового года начался зимний период с его обычной жизнью: отпусками, ремонтами, занятиями и тому подобными зимними развлечениями. В этом году все как-то старались бесшабашно веселиться. В последние месяцы это стало носить даже какой-то дикий отпечаток, будто людям было нечего терять впереди, и они, махнув на все рукой, торопились забыться…». 30 января 1917 года мичману Бруно Садовинскому стукнуло 23 года.

Был понедельник, стоял трескучий мороз, настроения веселиться не было никакого. Мичман Воронин оставался за командира, который по служебным делам отбыл с корабля. Инженер-механик мичман Гуляев и мичман Воронин за обедом поздравили Бруно, они немного выпили, и настроение пропало совсем.

Только после того, как команда вернулась с завода в казармы «Сернес», мичман Садовинский выбрался в город.

Ирина ждала его дома. В квартире было тихо.

Мама уехала в Петербург, — сказала Ирина, перехватив его немой вопрос, и поправилась: — В Петроград. Никак не могу привыкнуть, а папа на службе.

Когда они вошли в гостиную, Ирина заставила его стать посреди комнаты.

Я приготовила тебе подарок, — улыбнулась она. — Отвернись.

Бруно повиновался. Ирина взяла его за плечи повернула к себе и одела ему на шею тесемку с золотым образком Николая Чудотворца.

Пусть он оберегает и сохраняет тебя на этой войне, — тихо произнесла она, и в глазах ее заблестели слезы. Образок был в виде иконки, изображающей Николая Мирликийского-Чудотворца, обрамленной рушником с надписью в нижней части «Спаси и сохрани». На обороте была выгравировано: «Святителю отче Николаю моли Бога о мне». Бруно поцеловал образок и поцеловал Ирину…

Время неумолимо двигалось вперед. Февраль 1917 года склонялся ко второй половине. Мороз и снег уже порядком надоели, хотелось тепла, солнца и открытого моря. Мичману Бруно Садовинскому вспомнилась весна прошлого года, когда он прибыл в Гельсингфорс на эскадренный миноносец «Разящий». Бруно будто снова ощутил свой эмоциональный подъем, чувство радости и гордости за то, что он — на действующем флоте, в Минной дивизии, на боевом корабле! И еще, вспомнился Морской корпус, мальчишки-кадеты его 4-й роты, где он был офицером-воспитателем в 1915 году.

Странно, но за эти месяцы он ни разу о них не вспоминал. Почемуто Бруно припомнил кадета, который увлекался моделированием кораблей русского флота. Для своих занятий кадет использовал уголок спальни, устроив в нем гавань и расставив там модели судов, без подводной части. Бруно вспомнил и имя этого кадета — Сергей Колбасьев. Да, именно Колбасьев на классных занятиях, частенько отвлекаясь, что-то записывал в свою специальную литературную тетрадку…

Если бы мичман Садовинский мог перенестись в 1935 год, или если бы ему дали до этого времени дожить, он мог бы прочитать в литературном журнале «Звезда» повесть «Джигит» писателя-мариниста С.А.Колбасьева (да, да, того самого мальчишки-кадета Сергея Колбасьева) о молодом офицере, пришедшем на флот в Гельсингфорсе весной 1917 года. И он, наверняка, поразился бы, как точно отразил писатель чувства молодого флотского офицера. Те самые чувства, которые обуревали и самого Садовинского, когда он впервые ступил на палубу миноносца «Разящий». Повесть «Джигит» начинается словами:

«Самая лучшая служба, конечно на миноносцах. Не очень спокойная и не слишком легка, особенно в военное время: из дозора в охранение и из охранения в разведку; только пришел с моря, принял уголь, почистился — и пожалуйте обратно ловить какую-нибудь неприятельскую подлодку или еще чем-нибудь заниматься. Словом, сплошная возня с редкими перерывами на ремонт, когда тоже дела хватает. И все же отличная служба… Нет, служить надо на миноносце. Будь ты хоть самого последнего выпуска, на походе ты стоишь самостоятельным вахтенным начальником, а в кают-компании чувствуешь себя человеком. Конечно, выматываешься до последней степени, зато учишься делу, а в свободные часы живешь просто и весело».

Я полагаю, мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, не задумываясь, подписался бы под каждым из этих слов своего ученика. И еще, не судеб ли морских таинственная вязь, переплела и связала воедино мысли, чувства, переживания офицеров Российского, Рабоче-Крестьянского Красного и Советского флотов, во времени и в пространстве, здесь на этом листе бумаги.

В один из дней, середины февраля, мичман Б.Садовинский, одетый в рабочую шинель, согреваясь чаем, сидел в холодной кают-компании миноносца; паровое отопление не работало — пар с завода подавался с перебоями; и перелистывал мятые газеты, оставленные видимо, кем-то из мастеровых.

Какая ерунда, — думал он, читая заголовки газет, но на душе становилось неспокойно и гадко…

В этот момент, почти над самой головой мичмана, оглушительно грохнул гулкий орудийный выстрел, за ним другой, третий, четвертый слившиеся в пулеметную очередь. Это заводские мастеровые приступили к клепке на верхней палубе. Мичман в полголоса выругался — в кают-компании он сидел один.

Да, — думалось Садовинскому, — дела нет, а служим много… Быстрый и острый ум Бруно давно понимал, что не все ладно в стране, в армии и на его родном флоте. Прекрасно образованный офицер, он имел большой опыт общения с людьми, имеющими различное положение в обществе и живущими на разных его ступенях, поэтому слышал, порой, кардинально противоположные мнения и суждения о положении в стране и на фронте, но флотская служба не оставляла времени для глубокого анализа происходящего, да и увлечение политикой никогда не поощрялось на флоте и никогда не входило в число его любимых занятий.

Единственное, чего никогда не позволял себе мичман Садовинский — это заигрывания с подчиненными матросами, ни при каких обстоятельствах. Это он усвоил на всю жизнь! Офицер, идущий на поводу у нижних чинов, не офицер, а тряпка. И дело не в личных амбициях или дворянской гордости, не в требованиях корабельного устава, хотя и в них тоже, дело — в понимании, что без дисциплины сложнейший организм корабля, дивизии, бригады, флота существовать не может. И пока идет война с Германией, представить себе что то подобное невозможно, а потакать этому — преступно!

Садовинский не успокаивал себя этим, а просто решил, что иначе служить не будет.

В кают-компанию вошел командир — старший лейтенант А.И.Балас. Мичман быстро поднялся и поприветствовал его.

Чаю, Александр Иванович? — назвав командира по имени и отчеству, спросил мичман. Командир в ответ коротко кивнул и сел на скрипучий и пыльный диван.

Что с ремонтом трубок котлов носового котельного отделения Бруно Адольфович, — спросил командир. — Как можем ускорить замену потекших трубок?

Мы говорили с механиком Гуляевым, он предлагает послать человека в Петроград на Франко-Русский завод, и на месте решить вопрос с котельными трубками, — ответил мичман Садовинский, налив из чайника крепкий дымящийся чай в стакан и придвигая его командиру. Тот устало потянулся и поднес стакан к губам.

Чертовски холодная зима нынче, — проговорил он, и облачко пара возникло у него перед лицом.

Мичман Садовинский перелистывал «Ведомость незаконченных работ на э/м «Расторопный» на февраль 1917 г.», состоявшую из нескольких листов убористого текста: «По корпусу», «По механической части», «По вооружению», «По штурманской части» и так далее.

Александр Иванович, задерживаются поставки штурманского оборудования, — доложил мичман, откладывая ведомость. — О чем думают под «Шпицем»? — добавил Садовинский, доливая чай в свой стакан. — Все это попахивает саботажем, если не сказать больше.

Да, — без особых эмоций и как-то устало отозвался на высказывание мичмана командир и продолжил: — С человеком на Франко-Русский завод — решим. Так. Теперь, Бруно Адольфович, о главном: дисциплина расшатывается на глазах. Надо не упустить экипаж. Мне докладывали, что в казармах появляются какие-то личности в форме, но явно не матросы; ведут агитацию; среди мастеровых на заводе много антивоенных разговоров; так не далеко и до срыва сроков ремонта миноносца. Прошу вас, усилить контроль над нижними чинами. Механик постоянно в машине, ему головы не поднять. Вся ответственность на вас.

Есть, Александр Иванович! — произнес Садовинский.

Да, я запросил командование Минной дивизии о присылке к нам в экипаж еще одного офицера, — закончил командир, поднимаясь.

Экипажи миноносцев, по сравнению с боевой службой в период плаваний, в базе были загружены меньше, дисциплина падала, и поддерживать ее офицерам становилось все сложнее.

Постоянное общение матросов с мастеровыми в ходе ремонтных работ, шквал листовок и газет различного политического толка: от черносотенных листков до «Прибоя» левых эсеров, обрушивавшиеся на матросские головы, только вносили раздрай и сумятицу в умы и никак не повышали дисциплины. Матросы говорили о войне, о политике и снова о войне и политике.

Город наполняли слухи из Петрограда о положении на фронте, в царской ставке, в тылу… Слухи, слухи, слухи…

Как вспоминал об этом времени офицер Российского императорского флота мичман А.А.Завьялов в своих «Воспоминаниях 1910—

1917 г.г.», хранящихся в РГАВМФ: «В январе (1917) политическое настроение в Петрограде становилось все более и более напряженным. Происходили забастовки и др. волнения… Все и всюду говорили о том, что так продолжаться дальше не может. Все чего-то ждали, но чего именно как-то никто не знал. Никто не представлял себе, что такое революция и как она будет происходить, если она случится».

По ходу ремонтных работ на миноносце то в боевой рубке, то в машине, то в котельном отделении, разговаривая с матросами, мичману Садовинскому приходилось отвечать на их вопросы, касающиеся не только ремонтируемых механизмов.

Ваше благородие, а скоро войне конец? А то мастеровые в цехе бают, германские шпионы в Петрограде вокруг царицы увиваются.

Вашбродь, а если революция выйдет во всем мире, как с немаками замиряться?

Вот вы, ваше благородие, офицер, какую партию поддерживаете в Думе?

Мичман отвечал всегда вдумчиво, не торопясь.

Ты не думай, — отвечал он матросу, — что мы, флотские офицеры, не чувствуем все российские неурядицы и неустроенности. Вам кажется, если дворянин, так уж богатство, особняки. Е-рун-да!

Бруно задумался на минуту, вспомнив свою небогатую дворянскую жизнь с матерью и младшими братьями в городе Славута, что в Волынской губернии. Учебу на «казенный кошт» в Сумском кадетском корпусе и в Морском корпусе…

Вы свои пять лет отслужили и по домам поехали, — продолжал Садовинский, — а мы, офицеры — другое дело. Мы присягнули защищать Родину всю жизнь, и в этом наш долг и наша честь. А война, что война? — она в этом году закончится. Не выдержат германцы совместной силы Антанты и России, — говорил матросам мичман Садовинский, — Не устоять им против нас.

В РГАВМФ документальных свидетельств о служебной деятельности мичмана Б.А.Садовинского в течение 1917 года в Гельсингфорсе мне обнаружить не удалось. Это и понятно, в сумятице революционных бурь не все документировалось. События 1917 года не способствовали аккуратному подшиванию канцелярских бумаг и ведению делопроизводства, многие документы за прошедшие годы оказались просто утерянными.

Но сохранились документы штаба начальника Минной дивизии Балтийского моря за 1917 год: приказы, распоряжения, донесения, отчеты, служебные письма. По ним, как по пунктиру, можно с определенной долей уверенности предположить решения и действия мичмана Бруно Адольфовича Садовинского в бурном море событий, бушевавших в главной базе Балтийского флота в течение 1917 года.

Документально известно, что миноносец «Расторопный» находился в ремонте на заводе «Сокол» в начале 1917 год. Данных о том, что мичман был переведен на другой корабль, нет. Но в июне 1918 года, мичман Б.Садовинский находился уже в Петрограде. Об этом свидетельствует хранящаяся в РГАВМФ личная расписка Садовинского в том, что 25 июня 1918 года он забрал из строевой части Морского корпуса (к тому времени уже упраздненного) свои документы (свидетельство о дворянстве, метрическое и медицинское свидетельства).

В ноябре 1918 года мичман Б.Садовинский уже на Севере — в Архангельске. В РГАВМФ сохранился приказ вр. командующего флотилией Северного Ледовитого океана за № 365 от 16 ноября 1918 года, которым Б.Садовинский назначался в роту миноносцев (формируемых морских команд) субалтерн-офицером. Это значит, что, пережив предательство интересов России, развал флота, боль и горечь потерь друзей и близких, мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский не принял Октябрьский переворот 1917 года и вступил в борьбу с большевиками на Севере России. Именно это его решение становится для нас мерилом всех его мыслей и действий в 1917 году.

Середина февраля 1917 года выдалась по всей стране очень холодной. В Центральной России ударили морозы до минус 40о. Вышли из строя сотни паровозов, возникли перебои с подвозом хлеба и другого продовольствия в крупные города.

Война продолжалась… 22 февраля 1917 года газеты сообщили, что император Николай II отбыл из Петрограда для управления войсками в свою Ставку в Могилев. На следующий день без видимых причин в столице начались серьезные беспорядки. Никто к забастовкам не призывал, но они начались, как по команде, сразу после отъезда государя.

февраля улицы Петрограда заполнили тысячи «голодных» бастующих, в основном женщин, с лозунгами «Хлеба!» и «Долой войну!»

Описанные очевидцами тех лет, эти событий достаточно известны по исторической литературе, и очень напоминают описания начала цветных революций — «оранжевых», «розовых», «революций гвоздик», происходивших после развала СССР на постсоветском пространстве в конце ХХ века. Все, как и тогда, начиналось с женских «голодных» маршей «пустых кастрюль», демонстраций с лозунгами и знаменами, затем забастовки и, как результат, свержения легитимных правительств. Кто это все оплачивал — теперь нам хорошо известно.

«Голодные» бастующие в то время, когда шла война, почему-то останавливали и дезорганизовывали работу исключительно военных заводов. Вот краткая хроника событий конца февраля 1917 года в цифрах и датах:

февраля по данным полицейских сводок бастовало около 197 тысяч человек;

на следующий день, 25 февраля, по сведениям правительства бастовало до 240 тысяч человек;

вечером 25 февраля Николай II телеграммой из Ставки приказал командующему Петроградским гарнизоном генералу Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»;

февраля в Петрограде начали стрелять. Из толпы, из-за угла провокаторы стреляли в солдат, вызванных для разгона демонстраций. Те отвечали огнем по толпе. В столице пролилась первая кровь;

в ночь на 27 февраля в Государственной Думе был объявлен царский указ о роспуске Думы;

февраля в Петрограде произошел военный бунт. Взбунтовался лейб-гвардии Волынский полк: унтер-офицер Т.Кирпичников убил своего начальника капитана Лашкевича. Впервые в истории русский солдат во время войны убил выстрелом в спину своего безоружного командира;

февраля оппозиционеры в распущенной, но не разошедшейся Думе, создают параллельно два органа, пытающихся претендовать на власть в стране, еще при законном монархе.

Думские деятели создают Временный комитет Думы под председательством М.В.Родзянко в составе П.Н.Милюкова, А.И.Гучкова, Н.Н.Львова, А.Ф.Керенского.

Левые партии думцев создают Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов во главе с Временным исполнительным комитетом, председателем которого стал М.С.Чхеидзе, а в состав вошли Скобелев, Ю.М.Стеклов-Нахамкис, А.Ф.Керенский. Именно эти две организации заложили мину замедленного действия под основание России в виде двоевластия, еще за два дня до отречения и свержения законного монарха Николая II.

1 марта 1917 года от имени Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в газете «Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» был опубликован Приказ № 1 — документ не имеющий аналога в истории по своим разрушительным последствиям, как для российской армии и флота, так и для всей страны. Вот этот приказ:

П Р И К А З № 1.

1 марта 1917 год.

По гарнизону Петроградского Округа всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения и рабочим Петрограда для сведения.

Совет Рабочих и Солдатских Депутатов постановил:

Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных частей.

Во всех воинских частях, которые еще не выбрали своих представителей в Совет Рабочих Депутатов, избрать по одному представителю от рот…

Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету Рабочих и Солдатских депутатов и своим комитетам.

Приказы военной комиссии Государственной Думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета Рабочих и Солдатских Депутатов.

Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее должны находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованию.

…Вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется.

Равным образом отменяется титулование офицеров «ваше превосходительство, благородие» и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов, в частности обращение с ними на «ты» воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения своих ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов.

Заметим, что «Приказ № 1» никем конкретно не подписан, под ним нет фамилий. И это приказ, повлекший дезорганизацию армии и флота, разваливший линию фронта и принесший, в конечном итоге, поражение России в войне. Отсутствие подписей в дальнейшем позволило его организаторам вообще от него отречься: мол, этот приказ издавался только для Петроградского военного округа, и их не так поняли.

Последствия «Приказа № 1» были ужасны! Русская армия и флот были им развалены за считанные недели. И снова обращает на себя внимание то, что такой разрушительный для России приказ издали еще за полтора дня до отречения царя Николая II: создатели приказа очень торопились, понимая, что если отречения не будет, то не будет и этого приказа.

Во исполнение распоряжения командующего флотом адмирала А.И.Непенина все постановления Временного комитета Государственной Думы и Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов должны были зачитываться матросам на кораблях и в казармах.

Командир «Расторопного», старший лейтенант А.И.Балас, перед тем как зачитать «Приказ № 1» нижним чинам, ознакомил с его содержанием своих офицеров: мичмана Садовинского, мичмана Воронина и инженер-механика мичмана Гуляева. Прочитав приказ, мичман Садовинский понял, что он, кадровый офицер флота, с ним в корне не согласен:

Подумать только, — пронеслось в голове у Бруно, — идет кровопролитная война, а Петроградский Совет Рабочих и Солдатских Депутатов требует отменить командование в армии, не допустить правительство к распоряжению своими войсками, оружие офицерам не выдавать, у солдат и матросов оставить одни права и никаких обязанностей? Да это предательство высшей пробы!

И еще, — прикидывал в уме мичман, — газета с текстом «Приказа № 1» появилась 1 марта, значит, в типографию текст приказа должен был попасть 28 февраля, а Петроградский Совет Рабочих и Солдатских депутатов только был создан 27 февраля — значит, текст приказа писался кем-то еще до создания Петросовета? Кем? За один день организовать типографию, печатание газеты «Известия Совета Рабочих и Солдатских Депутатов» невозможно, значит к случайному (к случайному ли?) восстанию народа, кто-то готовился заранее.

Но кто? — Опять вопросы, на которые у него не было готовых ответов.

Пока мичманы Воронин и Гуляев читали приказ, офицеры молчали. После того, как Гуляев положил приказ на стол, Александр Иванович Балас произнес:

Что ж, господа, отмену вставания матросов во фронт и отдания чести вне службы мы с вами как-нибудь сможем перенести. Отмену титулования офицеров «ваше благородие» тоже переживем. Впредь обращаться к матросу на «вы» будем, язык не переломится. А вот кто, я вас спрашиваю, будет командовать моим миноносцем, Минной дивизией, флотом? Выборный депутат — какой-нибудь матрос или баталер 2-й статьи?

Командир «Расторопного» как в воду смотрел: матрос-баталер с транспорта «Щ» П.А.Дыбенко, выбранный вначале членом Гельсингфорского Совета, потом ставший председателем Центробалта и членом Комитета по военно-морским делам в первом советском правительстве в 1918 году, действительно стал командовать Рабочее-Крестьянским Красным Флотом. Следует также отметить, что П.А.Дыбенко был расстрелян своей же властью в ходе репрессий в 1938 году.

Александр Иванович, это провокационный приказ, высказал свое мнение Садовинский.

Да, — поддержал его Гуляев, — это грязная провокация, если не сказать диверсия!

Мичман Воронин, кивнув головой в поддержку друзей и произнес:

Подлый приказ.

Матросское радио уже знает об этом приказе, — продолжил командир, — я обязан объявить его нижним чинам. Прошу вас, Бруно Адольфович, вас, Николай Трофимович и вас, Михаил Михайлович понять, что голыми руками мы с этим приказом не справимся, поэтому требую от вас, господа, максимальной выдержки. Именно в вашей выдержке сегодня наша сила.

Но не только «Приказ № 1» расшатывал устои страны. Был еще один рожденный Временным комитетом Государственной Думы документ, по силе равный тысяче германских бомб и снарядов.

Вечером 2 марта 1917 года в печать была отдана Декларация Временного правительства о его составе и задачах.

На этот момент Николай II отрекся в пользу брата Михаила, но не было ничего известно об отречении Михаила Романова — это произойдет только 3 марта. Декларация же заявляла об этом, как о свершившемся факте и объявляла о первоочередных задачах Временного Правительства:

В своей настоящей деятельности кабинет будет руководствоваться следующими основаниями:

Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и аграрным преступлениям и т. д.

Свобода слова, печати, собраний, стачек с распространением политических свобод на военнослужащих…

Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений.

Немедленная подготовка к созыву Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию в стране.

Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

…Устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами…

Даже сегодня невозможно себе представить, чтобы во время, когда Россия вела кровопролитную войну с миллионами убитых и искалеченных, Временному Правительству срочно, в первую очередь, потребовалось выпускать из тюрем подстрекателей, бунтовщиков и убийц, разрешить во время войны стачки на оборонных заводах, готовить голосование по форме управления страной, во время разгула преступности заменить полицию милицией, тем самым развалив одно и не создав другого, а солдат, убивавших своих офицеров и грабивших магазины в Петрограде в конце февраля, в знак благодарности не посылать на фронт, и разрешать солдатам митинговать на фронте!

Полный абсурд или полное предательство, или следование конкретному плану развала страны в интересах третьей державы! Опять же какой?

В Гельсингфорсе волнения матросов начались вечером 27 февраля 1917 года, после первых известий о беспорядках в Петрограде.

Не так много осталось очевидцев событий, произошедших в конце февраля — начале марта 1917 года в главной базе Российского военно-морского флота — Гельсингфорсе, оставивших для истории свои записи.

Еще меньше очевидцев событий, происходивших на Минной дивизии. Один из таких очевидцев — старший офицер эсминца «Новик» капитан 2 ранга Г.К.Граф, боевой офицер, всю войну простоявший на мостике «Новика» — новейшего турбинного миноносца, который был самым активным, самым победоносным и знаменитым миноносцем флота Балтийского моря. За мужество, проявленное в боевых действиях на море, Г.К.Граф был награжден орденами Станислава 2-ой степени с мечами (1914 год), Святого Владимира 4-ой степени с мечами и бантом (1915 год), Святой Анны 2-ой степени с мечами (1916 год).

Волею сложившихся обстоятельств, воспоминания Гаральда Карловича Графа в его книге «На “Новике”» стали важной частью истории, и выдержки из этой книги часто цитируются при описании революционных событий Февральской революции 1917 года в Гельсингфорсе. Об этих февральских днях Г.К.Граф вспоминал:

«К концу февраля из Петрограда стали доходить чрезвычайно тревожные слухи. Они говорили о каком-то перевороте. Передавали, что среди взбунтовавшихся частей гарнизона был и Гвардейский экипаж, который, не веря в сочувствие своих офицеров перевороту, стал вести себя по отношению к ним самым угрожающим образом. Все офицеры, находившиеся при исполнении служебных обязанностей, были тотчас же ими арестованы. Пришло также известие, что на крейсере «Аврора», стоявшем в Неве, был убит командир — капитан 1 ранга М.И.Никольский, пытавшийся не пустить к себе на крейсер банду неизвестных подозрительных лиц. Со старшим офицером он вышел ей навстречу и загородил собою путь. Его тут же убили и ворвались на крейсер».

Много лет спустя, известный советский писатель Б.А.Лавренев, в творчестве которого значительное место занимала и морская тематика, в рассказе «Выстрел с Невы», пытаясь оправдать убийство флотских офицеров в феврале 1917 года, писал об убийстве командира крейсера «Аврора»: «Еще в февральский переворот команда единогласно выбрала нового командира, после убийства прежнего командира — шкуры, дракона и истязателя».

Нет, командир крейсера «Аврора» капитан 1 ранга М.И.Никольский не был ни шкурой, ни драконом, ни истязателем. Михаил Иванович был блестящим флотским офицером, закончившим Морской корпус в 1896 году, Артиллерийские офицерские классы — в 1906 году, Николаевскую Военно-Морскую академию — в 1912 году, проявившем храбрость в Русско-японской войне, воевавшим на Тихом океане и на Балтийском флоте в Первую Мировую войну. К сожалению, такой большой и талантливый писатель, как Б.А.Лавренев не избежал советских штампов.

Командование флотом имело серьезные опасения относительно реакции Балтийского флота и Свеаборгского гарнизона, в которых неоднократно вспыхивали бунты в связи с политическими событиями, поэтому принимались дополнительные меры по обеспечению дисциплины и порядка на кораблях и гарнизонах флота.

Как пишет Д.А.Бажанов в своей работе «Щит Петрограда. Служебные будни балтийских дредноутов 1914–1917»: «С раннего утра 28 февраля командующий флотом начал объезжать корабли стоявшие на рейде. В 9 час. 10 мин. адмирал А.И.Непенин прибыл на линкор “Петропавловск”. Когда команда была построена, командующий обратился к матросам и офицерам с речью о положении в столице, о беспорядках и о возможности со стороны немцев внезапного нападения. Свою речь он закончил призывом к спокойствию, нормальному несению службы и повышению дисциплины. В 9 час. 50 мин. убыл на крейсер “Россия”».

Позднее поступил приказ из штаба:

Бригада переходит на восьмичасовую готовность. Поэтому:

Увольнения команды на берег не позднее, чем до семи часов вечера. С нетчиков строжайше взыскивать.

На каждом корабле иметь вооруженный взвод из 24 человек при 2 унтер-офицерах и офицере, пулемет.

Усилить вахтенную, караульную и палубную службы.

Офицерам увольнения запрещаются.

После семи часов нижних чинов разрешается посылать в город только по служебной надобности.

Усилить надзор за мастеровыми и посторонними лицами.

Офицерам иметь при себе электрические фонари и прочее.

О малейших недоразумениях сообщать лично адмиралу днем и ночью.

Все распоряжения из ставки Верховного Главнокомандующего немедленно сообщать командам.

В первые же дни (марта) произвести тревоги.

Для преодоления информационного вакуума вечером 28 февраля 1917 года в штаб 1-й бригады от командующего флотом была послана телеграмма:

ТЕЛЕГРАММА № 228/ОП

Предписываю объявить командам: последние дни в Петрограде произошли забастовки и беспорядки на почве недостатка пищи и подозрения некоторых лиц в измене, чем могло быть нарушено доведение войны до победы. Произошли перемены в составе Совета министров, который принимает меры к прекращению беспорядков и подвозу необходимых продуктов. Объявляю об этом командам, что бы они узнали об этом от меня, а не из посторонних рук. Требую полного усиления боевой готовности, ибо возможно, что неприятель, получив преувеличенные сведения о беспорядках, попытается тем или иным путем воспользоваться положением.

Командующий Флотом Непенин

После того, как железнодорожное сообщение Гельсингфорса с Петроградом было прервано, слухи о стачках в Петрограде, будоражившие город, прекратились. Флотское командование получало сведения о происходивших в Петрограде событиях посредством «юзограмм», поступавших в штаб флота из Генерального штаба.

О последующих событиях Г.К.Граф писал:

«Командующий флотом адмирал Непенин получил от председателя Государственной Думы Родзянко телеграмму. В ней сообщалось, что в Петрограде вспыхнуло восстание, которое разрастается с каждой минутой. Ввиду якобы очевидного бессилия правительства Государственная Дума, что бы предотвратить неисчислимые бедствия, образовала Временный комитет, который принял власть в свои руки».

1 марта в 8 ч 30 мин на штабном судне «Кречет», на заседании флагманов был объявлен приказ командующего флотом с этими телеграммами Родзянко:

ПРИКАЗ

№ 156 от 1 марта 1917 года

Объявляю по вверенному мне флоту и войсковым частям мне подчиненным телеграммы получаемые мной сего числа от Председателя Государственной Думы и мой ответ.

Вице-адмирал Непенин

Командующему флотом Балтийского моря

Временный комитет членов Гос. Думы сообщает вашему Высокопревосходительству, что в виду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Гос. Думы.

Председатель Гос. Думы Родзянко

Временный комитет членов Гос. Думы взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управления в столице, приглашает действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питает уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прекращено или ослаблено.

Так же стойко и мужественно, как досель армия и флот должно продолжают дело ззащиты своей Родины.

Временный комитет при содействии столичных войсковых частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительства.

Пусть и со своей стороны каждый офицер, солдат и матрос спокойно выполняют свой долг и твердо помнят, что дисциплина и порядок есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванных старым правительством разрухи и создания новой сильной правительственной власти.

Председатель Гос. Думы Родзянко

М.В.Родзянко писал, что Временный комитет Государственной Думы уже признан великим князем Николаем Николаевичем и несколькими главнокомандующими фронтов и требовал от адмирала Непенина срочного ответа.

1 марта 1917 года председатель Временного комитета Государственной Думы М.В.Родзянко разослал телеграммы командующим армиями и флотами о принятии комитетом всей полноты власти в стране.

В этот же день, в своей ответной телеграмме командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.И.Непенин объявил о своем решении поддерживать Временный комитет Государственной Думы. В документах РГАВМФ сохранилась эта телеграмма:

Петроград Председателю Государственной Думы

Обе телеграммы Вашего Превосходительства получил и донес об этом через Ставку Государю Императору. Указанные в телеграммах Ваши намерения считаю достойными и правильными. Полагаю, что лучшим доказательством их будет срочная доставка на заводы листовой стали для мин заграждения, в коих ощущается острая нужда, доставка в Ревель на первое время ста тысяч пудов хлеба, непрерывный подвоз угля в количестве 30 000 тонн в месяц для действия заводов и восстановления железнодорожного сообщения для срочной доставки в Гельсингфорс новобранцев флота из Петрограда и Кронштадта.

Ваши телеграммы будут объявлены мной в подчиненных мне частях 2 марта 1917 года.

Командующий флотом балтийского моря Непенин Верно: Начальник Штаба Контр-адмирал Григоров

Организатор и в недавнем прошлом начальник разведки флота, всеведущий и проницательный адмирал А.И.Непенин, был жестоко и нагло спровоцирован политическими заговорщиками из Государственной Думы. Положение в стране вовсе не было таким безнадежным, как обрисовывал в своей телеграмме М.В.Родзянко. После посылки телеграммы в Москву, адмирал А.И.Непенин немедленно собрал у себя, на штабном судне «Кречет», совещание флагманов. Все флагманы поддержали решение А.И.Непенина, кроме адмирала Михаила Коронатовича Бахирева. Известны слова, сказанные адмиралом Бахиревым адмиралу Непенину: «Сегодня потребуют передачи власти наследнику цесаревичу, завтра этим уже не удовлетворятся, потребуют республики, а послезавтра приведут Россию к гибели». Какие пророческие слова!

Своим приказом № 258 от 2 марта 1917 года командующий флотом объявил флоту и подчиненным частям приказ поддерживать Временный Комитет Государственной Думы:

ТЕЛЕГРАММА

Командующего флотом Балтийского моря начальникам отдельных частей

17 час. 00 мин № 258 2 марта 1917 года

Приказываю поддерживать Исполнительный Комитет Государственной Думы, о чем донес в Ставку для доклада Государю императору. Это же приказываю объявить населению и рабочим.

Вице-адмирал Непенин

Все время, пока Гельсингфорс находился в изолированном положении, командующий флотом, получая известия, немедленно все их сообщал по кораблям, чтобы команды не могли заподозрить его в замалчивании событий, происходящих в Петрограде.

В это же время «самотеком» на кораблях начали организовываться матросские комитеты. Свидетель происходивших событий, капитан 1 ранга Б.Дудоров впоследствии писал, как на штабном судне «Кречет» прошел прием командующим флотом адмиралом А.И.Непениным первой матросской депутации, собранной по кораблям после смены власти в Петрограде: «Никто из делегатов не только не высказывал враждебных чувств к нему (Непенину), — вспоминал Дудоров, — ни по адресу своих командиров и офицеров, но даже не упомянул “пищу” — обычный объект претензий в бунтарские дни 1905–1906 годов». Депутация заявила такие требования (к примеру, разрешить курить на улице и носить калоши), которые, как сказал комфлотом, “легко устроить”».

Утром 3 марта 1917 года в Гельсингфорсе в штабе флота была получена телеграмма с текстом Манифеста об отречении государя императора Николая II.

Запись в Историческом журнале Минной дивизии за 3 марта 1917 года:

5 час. 30 мин. Получен по Служебной связи текст Высочайшего Манифеста об отречении Государя Императора Николая II за себя и Наследника Цесаревича в пользу Вели кого Князя Михаила Александровича.

8 час. 45 мин. Адмирал вернулся с «Кречета» Высочайший Манифест об отречении пока не объявлять командам…

Инженер-механик Н.Кадесников — мичман Российского императорского флота, в своей работе «Краткий очерк Белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 годах», об этом событии писал следующее: «Около 12 ночи на 3 марта 1917 года в Пскове Государь Император Всероссийский Николай II Александрович вручил делегатам Государственной Думы Гучкову и Шульгину и командующему Северным фронтом генералу Рузскому два экземпляра манифеста об отречении от престола за себя и за сына и передачи наследия великому князю Михаилу Александровичу. Зная настроения, царящее в Совете рабочих и солдатских депутатов, и непримиримую позицию министра юстиции Временного правительства А.Керенского, великий князь Михаил Александрович, переговорив с председателем Государственной Думы М.Родзянко, заявил о своем решении отречься, что и было обнародовано в тот же день».

О том, как приняли в Гельсингфорсе команды кораблей в этот день известие об отречении царя, капитан 2 ранга Г.К.Граф вспоминал:

«В 5 вечера я съехал с корабля. В городе все было спокойно, и жизнь текла своим привычным порядком. Встречные матросы отдавали аккуратно честь и имели свой обычный подтянутый вид.

К 7 часам я вернулся на миноносец, так как командующий флотом требовал, что бы все офицеры и команды с 7 часов вечера находились бы на кораблях. В 8 часов вечера, ввиду начавших циркулировать в городе тревожных слухов о получении телеграммы об отречении государя, командир решил объявить ее команде. Акт об отречении наша команда приняла спокойно».

Мичман Б.Садовинский, узнав от командира об отречении царя и прослушав зачитываемый команде «Расторопного» Манифест, держался спокойно. Он никогда не был ярым монархистом, но как у кадрового флотского офицера, офицера «до мозга-костей», его первой мыслью было:

Я присягал царю, как быть с присягой? — в памяти Бруно всплыли слова Присяги, которые он запомнил на всю жизнь:

«Я, …. обещаю и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ Николаю II Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Всероссийского Престола НАСЛЕДНИКУ, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к

Высокому ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА государства и земель Его врагов, телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах, и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может…».

Как быть со службой?…. Кому служить? Временному комитету Государственной Думы?… Господину Родзянко и компании?… Формально, после отречения монарха, офицер не должен вступать в конфликт со своей совестью — он может служить у кого угодно и под каким угодно знаменем. Но это формально. А по совести? Долг, честь, присяга — это ведь не пустые для него, мичмана Садовинского, слова!

Государя императора Бруно Садовинский видел близко несколько раз. Невольно нахлынули воспоминания. Бруно вспомнил свой выпуск из Морского корпуса — позже его назовут «Царским выпуском». Государь произвел их из корабельных гардемарин и поздравил мичманами в Александровском дворце Царского Села 30 июля 1915 года.

В сознании мичмана Садовинского, воспитанного на традициях Сумского кадетского корпуса и Морского его императорского высочества наследника цесаревича корпуса, государь, государство и Россия сливались в одно понятие — Отечество, Родина.

Особенно врезалась Бруно в память обыкновенная плетеная бельевая корзина, наполненная мичманскими погонами, из которой дежурный флаг-офицер по знаку морского министра доставал золотые офицерские погоны и передавал гардемарину, возле которого останавливался государь. Простая корзина, но сколько было в этой простоте: и гордость за доверие государя, и гордость за первое офицерское звание, и желание служить и отдать, если придется, жизнь за царя и Отечество.

Он помнил, как они обнимались с Жоркой Сарновичем и Андреем Холодным, друзьями по корпусу, и, казалось, радости их не было предела. От избытка чувств, они крепко сжимали друг друга в объятиях. Как будто, это было вчера!

Очевидец этих событий писал: «30 июля 1915 года государь принял участие в выпуске корабельных гардемарин в офицеры. На день рождения наследника цесаревича он пожелал лично произвести в мичманы гардемарин в Царском Селе. С утра Царскосельский вокзал заполнили белые матросские фуражки. По прибытии на вокзал корабельные гардемарины и корпусное начальство, разместившись в экипажах и линейках, направились к дворцу.

Прибыв на место, приглашенные прошли по аллеям и быстро выстроились по старшинству развернутым фронтом на площадке перед Александровским дворцом, в ожидании прибытия государя и его свиты с литургии, проходившей в Феодоровском «царском» соборе.

Отчетливо прозвучали слова команды — приближался император. Он шествовал с наследником цесаревичем, сопровождаемый дежурным флигель-адьютантом и морским министром, адмиралом Иваном Константиновичем Григоровичем. Чуть поодаль за ними двигалась свита.

Начиная с правофлангового, старшего по выпуску, государь неторопливо обходил фронт, но более продолжительно задерживался лишь возле первого и последнего по выпуску, а так же гардемарин, имевших медали или фамилии которых были знакомы ему лично.

Наследник безмолвно сопровождал державного отца, внимательно всматриваясь в его движения и вслушиваясь в возникавший разговор. Временами государь бросал поощрительные взгляды в сторону сына, улыбаясь, подбадривал его. За государем несли обыкновенную корзину с мичманскими погонами и приказами о производстве.

Обратившись ко всему выпуску, император сказал короткую, но запомнившуюся всем речь: “Выпуская вас сегодня во флот офицерами, напоминаю вам, да вы и сами это знаете, что выходите на службу в исключительно серьезное время, переживаемое нашей дорогой Родиной… Верьте, как бы ни были тяжелы времена, которые переживает наша Родина, она все-таки остается могучей, нераздельной, великой, как мы привыкли любить ее с детства. Веруйте в Бога и в тяжелые минуты прибегайте к Нему с молитвой перед боем и трудным походом. Относитесь с уважением к вашему начальству, будьте хорошими товарищами между собой, к какому бы роду службы вы не принадлежали, и относитесь отечески строго к подчиненным вам командам, служа им во всем примером… Призываю на вас благословление Божие, поздравляю с производством в мичманы“.

…Завершив обход, государь и наследник удалились. Еще несколько секунд стоял молчаливо застывший фронт произведенных мичманов, а затем словно электрический ток пронзил всех, и молодых людей охватило ликование и радость. Смеясь и поздравляя друг друга, участники государева выпуска, ставшим, как оказалось последним, вбежали в просторный вестибюль дворца, и дворцовые лакеи, заранее предупрежденные, помогли им переменить гардемаринские погоны на мичманские.

Затем молодые мичмана поднялись на второй этаж, в залитый летним солнцем Александровский зал, где для них был сервирован от имени императора завтрак.

По окончании церемонии молодые мичмана строем выходили через другой подъезд, где их ждали несколько фрейлин государыни с ее личным благословлением — иконками Святого Георгия Победоносца в серебряных окладах на лиловом шнуре, и лично выведенными на оборотной стороне императрицей словами “Спаси и Сохрани!”.

Разместившись по экипажам, морские офицеры отправились назад, на вокзал, а оттуда первым поездом в Петроград. А еще через день поезда уносили молодых офицеров к местам их новой службы, на флоты, для участия в продолжавшейся Великой войне».

После выпуска, молодой мичман Б.А.Садовинский прибыл в Морской Корпус для дальнейшего прохождения службы офицером-воспитателем в 4-ую кадетскую роту.

После опубликования Манифеста с текстом отречения императора Николая II, 4 марта 1917 года, все российские газеты радостно сообщали: «Свершилось. Великая Русская Революция произошла. Мгновенно, почти бескровно, проведенная гениально».

Из Временного комитета распущенной Николаем II еще до своего отречения Государственной Думы, 4 марта 1917 года было создано Временное правительство во главе с князем Г.Е.Львовым. А.Ф.Керенский вошел в него министром юстиции…

В этот день в Гельсингфорсе по требованию судовых комитетов должен был состояться митинг на Вокзальной площади. Во избежание эксцессов, командующий флотом вице-адмирал А.И.Непенин издал приказ, разрешивший неограниченный сход матросов на берег. Более того, офицерам также рекомендовалось принять в митинге участие. Запись за 4 марта 1917 года в Историческом журнале Минной дивизии:

2 час. 40 мин.

8 час. 03 мин.

11 час.

13 час.

Команда (Кречета) собралась в палубе и Начальник Дивизии с офицерами прочел текст воззвания депутата Керенского об отречении Государя Императора за себя и Наследника Цесаревича в пользу Великого Князя Михаила Александровича и отречение этого в пользу народа.

Провозглашено «Ура» новой Свободной России. Офицеры освобождены из под ареста.

Вся команда ушла на демонстрацию. Команда вернулась.

Команда с офицерами ушла в город встречать депутатов Родичева и Скобелева. Комфлота разрешил участие в демонстрациях г.г. офицерам и команде и приказал первым быть с красными бантами и без оружия.

В первые дни после объявления приказа о «равноправии» и «свободе» всех чинов армии и флота, матросы все чаще заводили с офицерами разговоры, которые невозможны были прежде. Революционная заваруха в Петрограде, плоды «агитации» в экипажах, делали матросов все смелее в своих высказываниях.

Воспоминания об одном таком разговоре с матросом приводит в статье «Начало конца», напечатанной в «Морском сборнике» № 4, IV выпуска, в 1921 году в Бизерте офицер Российского императорского флота Б.А.Лазаревский:

«Д-да-а… Попили они нашей кровушки.

Кто “они”, — спрашивал я.

Да вот эти великие князья да министры, что с нами плавали…

Как же они пили вашу кровь?

Да так, что и днем и ночью вахта и вахта…

Так ведь вахта на всех кораблях…

Воно на всех, но только у нас жара немыслимая в кочегарке…

Ну хорошо, — перебивал я, — а все-таки кто же вашу кровь пил?

Кто? Вот постойте вахту в кочегарке, а тогда спросите… Ну, одним словом, надоел этот режим… Теперь социализм будет, равенство, никто ни на ком не поедет верхом…».

Скоро, совсем скоро от злобных разговоров матросы, подстрекаемые провокаторами, перейдут к действиям, вымещая свое накопившееся недовольство и злобу на своих же командирах…

События в Петрограде чередовались с калейдоскопической быстротой, словно какой-то невидимый кукловод дергал за веревочки и приводил в действие привязанные к ним фигуры.

Мичман Бруно Садовинский — человек с четким, точным в расчетах артиллерийским умом и развитым логическим мышлением. Его математического склада ум требовал ответа на один простой, но существенный вопрос:

Почему все так быстро произошло?

Этот вопрос не давал ему покоя… В кают-компании, на столе Бруно разложил лиcт бумаги, начертил на нем горизонтальную ось, отметил черточками дни недели и на прямой отложил точками последние события по дням и часам. Точки легли кучно, как на мишени отличного стрелка.

До 26 февраля все было спокойно, — рассуждал мичман, — далее: 27 февраля поползли первые слухи о забастовках в Питере. 28 февраля сообщается о создании Временного комитета Государственной Думы. 28 февраля сообщается об образовании в Петрограде Совет рабочих и солдатских депутатов. Сообщают, что бастуют до четверти миллиона человек, в основном на военных и оборонных заводах… 1 марта в газетах печатается «Приказ № 1». Его зачитали в ротах и на кораблях. Приказ дикий — это же развал армии, развал флота! 2 марта своей телеграммой командующий флотом Балтийского моря вице-адмирал А.И.Непенин объявил о поддержке Временного комитета Государственной Думы. 3 марта (утром) в Штабе флота была получена телеграмма с текстом Манифеста об отречении государя императора Николая II. 4 марта сообщается о создании Временного Правительства на основе Временного комитета.

Получалось так, — продолжал рассуждения Садовинский, — что

«Приказ № 1» готовился от имени Временного правительства, которого еще не было. Оно еще не было сформировано. Если бы царь не отрекся, такой приказ во время военных действий — это преступление, а преступление карается каторгой! Значит, те, кто готовил этот приказ, знали, что царское отречение будет, или им было уже все равно, будет оно или нет, ибо они действовали по какому-то своему плану. Или, может быть, Николай II и не отрекался, а за него было написано, также заранее, отречение?

Но, может это вовсе не план, а какие-то случайные события? — Голова у него шла кругом!

Это были не случайные события… Но почему? — спрашивал он себя.

Ситуация на Балтике и на Черном море в пользу России: новые дредноуты, эсминцы, подводные лодки, новые мощные береговые батареи, — рассуждал Садовинский. — Армия планировала крупное наступление весной. Русская армия сильна как никогда: фронт стабилизировался вдали от жизненных центров, запас снарядов на одно орудие — 4000 штук против 1000 в начале войны, об этом рассказывал командир. События сгруппировались и спрессовались в несколько дней: между концом февраля и началом марта.

Почему именно сейчас, а не в мае или июне, Бруно знал, об этом говорилось во флотской среде: в марте — апреле планировалось наступление Черноморского флота с высадкой десанта на Босфоре… Победа на Босфоре, а за ней разгром Австро-Венгрии и в итоге — победа России над Германией в этой войне. Победа ценой огромных жертв, рек пролитой крови, но Победа!

Актом своего отречения, Николай II освободил армию и флот от присяги на верность государю и государству. Этим самым отречение царя выбило стержень русской армии.

«Приказ № 1» разрушил цементирующий армию состав: единоначалие, субординацию: подчинение младшего старшему, отличие по погонам начальника от подчиненного. Страшное разрушение…

Садовинский уже мог сформулировать, что произошло, но звучало это столь фантастически, нелепо, дико, что поверить себе Бруно не хотел. Человек военный, он не мог не понять, что случайности нет, все спланировано… Но кем? Это преступление… Страна воюет… Куда смотрят контрразведка и полиция?

Мичман Б.Садовинский сразу не вспомнил или может быть просто не знал, что Гельсингфорс подчинялся финской юрисдикции и был вне компетенции Охранного отделения и армейской контрразведки.

Это предательство! — считал мичман.

Нет, это заговор, — говорили ему упрямые факты.

4 марта 1917 года все газеты столицы и крупных городов империи одновременно опубликовали Манифест об отречении императора Николая II от престола в пользу своего брата Великого князя Михаила Александровича.

Оригинала Манифеста, однако, никто не видел вплоть до… 1928 года, когда его обнаружили в архиве Академии наук в Ленинграде. Это был небольшой листок бумаги с набранным на пишущей машинке текстом, где подпись Николая II была сделана карандашом. Историки были удивлены, что в манифесте отсутствовал титул императора и личная императорская печать. Удивляла и карандашная подпись под таким историческим документом — документом государственной важности. По действующему тогда в России закону император вообще не мог отречься. Николай II прекрасно знал, что его брат Михаил, женившись на дважды разведенной Н.Вульферт, по российскому законодательству лишался права на престол даже в случае смерти Николая II. Находясь в здравом уме, Николай II никогда бы добровольно не передал престол в такие руки. На манифесте есть еще и подпись графа Фредерикса, и тоже сделанная карандашом и обведенная пером. Историки допускают, что манифест был подготовлен заранее и передан в нужное время в печать, а государь его даже не видел. Значит, все-таки заговор?

Продолжая рассуждать дальше о том, что «чаша терпения рабочих переполнилась», «стихийное движение народных масс привело к забастовкам», мичман Садовинский задавал себе простые вопросы:

Если у рабочих не было денег на хлеб, то откуда у них деньги на материю, краски для лозунгов и флагов? Откуда у их семей деньги на еду во время забастовок? Кто-то должен давать деньги на организацию манифестаций и забастовок?…. Почему в первую очередь были организованы забастовки именно на военных заводах?… Это не случайность… нет! Это удар — спланированный и беспощадный, как в боксе, — подумал Бруно. — Удар в «поддых» воюющей России. Но от кого? Германцы, — те сами еще не оправились от натиска русской армии в 1916 году, им не до этого. Тогда кто? Кому не выгодна победа России на Балканах и в проливах Босфор и Дарданеллы исторически? И тут его осенило: Британия — извечный противник России на Средиземном море и Ближнем востоке…

Но ведь мы союзники, — голова у Бруно опять пошла кругом.

Мичман повалился на диван.

Да, черт возьми, какая разница «кто» за всем этим стоит. Главное, «что делать» ему — младшему офицеру флота? Идет война. Нет, предателем он не будет! Ни за что! Но ведь он не один. На флоте сотни и тысячи офицеров. Надо ориентироваться на действия командующего флотом адмирала Непенина, — решил для себя мичман.

В ночь с 3 на 4 марта 1917 года на военно-морской базе в Гельсинг-

форсе вспыхнул жестокий бунт. В Историческом журнале Минной дивизии за 3 марта 1917 года о событиях этих суток записано следующее:

3 час. 45 мин. Принята открытая Радио из Кронштадта. Со всеми фортами, со всеми морскими командами и судами, рабочие и население единодушно и восторженно приветствует состав Нового Правительства избранного в строгом согласии с рабочими депутатами.

Вечером, 3 марта на линкоре «Андрей Первозванный» и линкоре

«Император Павел I» начались беспорядки. На линкорах были убитые и раненые. Исторический журнал Минной дивизии 3 марта 1917 года:

час. 00 мин. Адмирал сообщил, что на «Андрее Первозванном» и

«Павле I» и «Славе» команда стреляла по офицерам. Убила контр-адмирала Небольсина и несколько офицеров и с выстрелами идет толпой по льду на город.

час. 30 мин. Зажгли топовые красные огни в знак присоединения к новому правительству.

Капитан 1 ранга Г.О.Гадд, командир линкора «Андрей Первозванный», благодаря личной смелости и личному мужеству спасший жизнь своих офицеров и сам чудом оставшийся в живых, в последствии рассказывал о начале бунта:

«Около 8 часов вечера старший офицер доложил, что в команде заметно сильное волнение. …Мне сообщили, что убит вахтенный начальник, а далее сообщили, что убит адмирал. Потом я встретил несколько кондукторов, кричавших, что “команда разобрала винтовки и стреляет”…

Я вбежал в кают-компанию и приказал офицерам взять револьверы и держаться вместе около меня… Офицеры разделились на две группы, и каждая охраняла свой выход в коридор, решившись, если не отбиться, то, во всяком случае, дорого продать свою жизнь… Скоро был ранен в грудь и живот мичман Т.Т.Воробьев и убит один из вестовых.

….Через некоторое время я предложил офицерам выйти наверх к команде и попробовать ее образумить… Я шел впереди.

Вбежав в толпу, я вскочил на возвышение и, пользуясь общим замешательством, обратился к ней с речью: «Матросы, я ваш командир… Я перед вами один, и вам ничего не стоит меня убить, но выслушайте меня и скажите: чего вы хотите, почему напали на своих офицеров?

…Рядом со мной оказался какой-то рабочий, очевидно агитатор, который перебил меня и стал кричать: “Кровопийцы, вы нашу кровь пили, мы вам покажем…” …Вдруг к нашей толпе стали подходить несколько каких-то матросов, крича: “Разойдись, мы его возьмем на штыки”. Но в этот момент произошло то, чего я никак не мог ожидать. От толпы, окружавшей меня, отделилось человек пятьдесят и пошло навстречу убийцам: “Не дадим нашего командира в обиду!”

Позже из разговоров с офицерами мне удалось выяснить обстановку, при которой был убит адмирал Небольсин. Оказывается, он сошел с корабля на лед, но не успел еще пройти его, как по нему была открыта стрельба. Тогда он сейчас же направился обратно к кораблю и, когда всходил по сходне, в него было сделано в упор два выстрела, и он упал замертво.

Что касается вахтенного начальника лейтенанта Г.А.Бубнова, то он был убит во время того, как хотел заставить караул повиноваться себе. Для этого он схватил винтовку у одного из матросов, но в этот же момент был застрелен кем-то с кормового мостика».

На линкоре «Император Павел I» бунт начали с того, что на палубе был поднят на штыки штурманский офицер лейтенант В.К.Ланге якобы за то, что числился агентом охранного отделения. В действительности, конечно, ничего подобного не было.

В 1936 году в Копенгагене вышла книга «Размышления о характерах людей, прошедших революцию и войны» бывшего гельсингфорского жандармского офицера (криминал-полицая), вначале российской жандармерии, а затем финской криминальной полиции, Урхо Лиссанина. По информации Урхо Лиссанена в Гельсингфорсе германская агентура (или какая-то иная?) распространяла «вымышленные списки офицеров, состоявших на службе в охранном отделении». Далее Урхо Лиссанин пишет: «Командование отпускало матросов на митинги, а там они слышали это вранье… И верили тому, чего не могло быть в принципе».

Действительно, в 1914–1917 годах Финляндия оказалась на перекрестке военно-стратегических интересов России и Германии. Гельсингфорс был наводнен шпионами как воюющих, так и дружественных России держав. Содействовали шпионажу и молодые шведоязычные финские интеллигенты — крайние националисты, входящие в движение «активистов», связывавшие надежду на независимость Финляндии с победой Германии. Главная база российского флота, Гельсингфорс, был финским городом и поэтому не входил в зону ответственности российского Охранного отделения и армейской контрразведки. Граница между Финляндией и Швецией была символической, что позволяло резидентам и «агитаторам» всех мастей прибывать в Гельсингфорс практически свободно.

Кроме лейтенанта В.К.Ланге в эту ночь на линкоре «Император Павел I» погиб и лейтенант Н.Н.Савинский — он был убит ударом кувалды по затылку. Его убил подкравшийся сзади матрос-кочегар Руденок, из крестьян Полтавской губернии. Этой же кувалдой Руденок убил мичмана Шуманского и мичмана Булича.

Так пролилась первая офицерская кровь в главной базе российского флота в Гельсингфорсе.

Чуть позже, 3 марта в 21 ч 15 мин, на эскадренном миноносце 5-го дивизиона «Уссуриец» подстрекаемые «агитаторами» взбунтовавшиеся матросы убили командира миноносца капитана 2 ранга М.М.Поливанова и старшего судового механика корабля инженер-механика старшего лейтенанта А.Н.Плешкова. На стоявшем рядом миноносце

«Гайдамак» услышали выстрелы, и командир «Гайдамака» послал на

«Уссуриец» для выяснения причин выстрелов мичмана Биттенбендера. На палубе «Уссурийца» мичмана встретили выстрелами. Сражен-

ный несколькими пулями из наганов, раненный мичман, истекая кровью, пополз по палубе «Уссурийца», где его, уже умирающего, подобрали матросы со стоящего соседним корпусом миноносца «Всадник». Экипажи «Гайдамака» и «Всадника» в расправах над офицерами не участвовали.

3 марта в вахтенном журнале эскадренного миноносца «Уссуриец» в числе других событий, появилась запись:

21:15. Убиты командир и инженер-механик. Отопление производится с берега.

Такая запись в вахтенном журнале корабля, даже без упоминания фамилий погибших офицеров, является непререкаемым документом для расследования убийства при любой власти.

На следующий день, 4 марта 1917 толпа «революционеров», зная, что команды миноносцев ушли в город на митинг, явилась к бортам миноносцев с требованиями выдачи для расправы офицеров. Вахтенные матросы на миноносцах 9-го дивизиона дали отпор толпе «революционеров», и, разозленная, она двинулась к месту стоянки миноносцев 5-го дивизиона.

Крайним стоял эскадренный миноносец «Эмир Бухарский». Случайно, или по «революционному» небрежению, или по сговору с преступниками, теперь это уже не установить, у трапа эсминца вахтенного матроса не оказалось. Отлично ориентируясь во внутренних помещениях корабля, убийцы в считанные минуты добрались до каюткомпании.

Было время обеда. В кают-компании собрались старший офицер миноносца старший лейтенант Г.Ф.Варзар, лейтенант Н.Лауданский и лейтенант Г.Л.Нейберг. Офицеры были расстреляны в упор. Столкнувшийся с убийцами, офицерский вестовой, несший в кают-компанию вторые блюда, поднял тревогу, но убийцы скрылись.

За 4 марта 1917 года в вахтенном журнале эсминца «Финн» сделана лишь одна запись:

Сего числа убит на берегу в городе старший офицер миноносца лейтенант Генрих Львович Нейберг.

Лейтенант эсминца «Финн» Г.Л.Нейберг на свою погибель оказался в гостях за обедом у своих друзей-офицеров на миноносце «Эмир Бухарский».

На следующий день, после «ночи казней», через других офицеров, мичман Б.Садовинский узнал, что происходило накануне на линкорах и в Минной дивизии: рассказывали, что первой жертвой на «Андрее Первозванном» стал вахтенный офицер лейтенант Г.А.Бубнов. Он отказался дать разрешение поднять на корабле красный флаг вместо Андреевского, отказался выполнить требование матросов сдать вахту другому офицеру. Это послужило началом расправы с офицерами корабля. На трапе «Андрея Первозванного» был застрелен и сам начальник 2-й бригады линкоров контр-адмирал А.К.Небольсин

Кровавые расправы происходили и на других кораблях. В эту ночь было убито 16 офицеров, причем некоторые — с особой жестокостью.

Неожиданно для офицеров, команды кораблей, еще вчера внешне дисциплинированные, сделались силой, мало подчиняющейся Морскому уставу и корабельному распорядку. Флотские офицеры даже не успели организоваться для самозащиты, ничего не смогли они противопоставить убийствам и кровавым издевательствам и были вынуждены подчиниться ходу событий…

Стрелять в своего же матроса — это не могло уложиться в голове ни у одного русского флотского офицера, матросы же смогли переступить через это с легкостью…

Бруно кипел бешенством и злостью! После всего увиденного и услышанного, он не находил себе места. Небольшая комната, которую он снимал рядом с заводом, казалась ему клеткой…

Убить безоружного офицера на своем корабле, в собственной базе, когда идет война! Как все это могло произойти? Откуда у матросов эта звериная жестокость? За что?

Не так уж плохо, в отличие от солдат-окопников, жили матросы на кораблях. Мичман Садовинский помнил, как в один из выходов их миноносец перевозил армейский десант.

Хорошо живете моряки, — говорили солдаты, с удивлением оглядывая крытые пробкой и крашенные светлой краской корабельные переборки и чистый кубрик.

Тогда почему море крови? Откуда садистская, нелюдская злоба, издевательства над раненными офицерами, мародерство, грабежи трупов убитых офицеров? На душе было муторно — до рвоты. Хотелось мстить, мстить и мстить… Но кому? — Всем! Всей этой толпе в матросских бушлатах…

Без шинели, в одном кителе он выскочил в колодец двора, на снег. В вышине холодно сияли звезды. Знакомые штурманскому взгляду созвездия, созвездия зимы 1917 года, были на местах.

Нет, небо не обрушилось и не опрокинулось! В течение нескольких последующих дней разъяренные, сбившиеся в банды матросы, темные личности-подстрекатели и провокаторы, которых советские историки называли скромно «агитаторы», дезертиры-солдаты, городская чернь и уголовники, выпущенные на свободу амнистией Временного правительства, были хозяевами на военно-морской базе в Гельсингфорсе.

Миноносец «Расторопный» ремонтировался на территории завода «Сокол». И хотя в казарме «Сернес», где жил экипаж, не удалось избежать выступлений горлопанов-провокаторов в матросских шинелях, кровавых расправ над своими офицерами матросы «Расторопного» не допустили. На корабле смутьянов хватало, но у команды не было и мыслей глумиться над своими офицерами. И командир, старший лейтенант А.И.Балас, и мичман Б.А.Садовинский, и мичман Воронин, и инженер-механик Н.Т.Гуляев — все эти офицеры были людьми требовательными к службе, но без издевательской жилки.

Издевательств со стороны офицеров над нижними чинами на миноносцах, да и во всей Минной дивизии, в годы войны вообще не было. Люди и воевали и жили бок о бок, и умирали, если такой была их общая судьба, вместе.

Слава богу, оружие и весь боезапас сданы на склады арсенала, — думал в эти часы мичман Садовинский.

Матросы на «Расторопном» быстро вспомнили, что еще в 1907 году, во время спуска корабля на воду, рабочие судостроительного завода подняли на нем красный флаг. Миноносец «Расторопный» стоился на Невском судостроительном заводе в период после первой русской революции 1905 года, поэтому, когда 9 мая 1907 года миноносец торжественно спускали со стапеля, мастеровые завода подняли на нем красный флаг.

Непостижимым образом на миноносце знали эту историю, и в феврале 1917 года, в разговорах, матросы «Расторопного» гордились тем, что их миноносец первым поднял красный флаг революции, еще 10 лет назад — в 1907 году!

Действительно, в 1907 году газета «Русское слово» за 9 мая писала:

Сегодня на Невском судостроительном заводе были спущены два эскадренных миноносца — «Деятельный» и «Расторопный». При спуске произошел маленький инцидент: рабочие прикрепили к миноносцам красные флаги с соответствующими подписями. Как только начальство заметило «преступные» флаги, они немедленно были сняты.

В экипаже «Расторопного», как и на других кораблях Минной дивизии, был выбран матросский комитет, из самых говорливых, который почти беспрерывно заседал в одной из комнат казармы «Сернес»… 4 марта после 14 ч по кораблям, стоящим в Гельсингфорсе, разнеслась ужасная весть — убит командующий флотом адмирал А.И.Непенин. О.Г.Гончаренко в книге «Последние битвы Императорского флота» пишет:

«4 марта 1917 года во время стихийных матросских выступлений в Гельсингфорсе, последний командующий Флотом Балтийского моря вице-адмирал Андриан Иванович Непенин был арестован по приказу “матросского комитета” за отказ сдать дела без соответствующего приказа Временного правительства. Когда вооруженные матросы под командой какого-то маловыразительного на вид представителя “народной власти” выводили арестованного ими адмирала с территории Военного порта, из толпы грянул выстрел.

Пуля попала Непенину в голову. Конвоиры его на миг остановились, опешив, но потом равнодушно двинулись прочь от лежащего на мостовой адмирала. В одну секунду Балтийский флот оказался обезглавленным».

По другим данным, 4 марта, днем вооруженные матросы сняли командующего флотом А.И.Непенина и его флаг-офицера со штабного судна «Кречет» и под конвоем повели на митинг по случаю приезда в Гельсингфорс членов Временного правительства. На выходе, в воротах Военного порта, вице-адмирал А.И.Непенин был убит выстрелом в спину из толпы. Позднее эту «революционную заслугу» приписал себе бывший унтер-офицер Береговой минной роты Петр Грудачев. В «Анкете моряков-участников революции и Гражданской войны», хранящейся в ЦВММ, он подробно описал, как стрелял в спину командующего вместе с тремя другими матросами. Об этом же П.Грудачев писал и в своих мемуарах «Багряным путем Гражданской».

Убийца вице-адмирала А.И.Непенина не знал, конечно, что накануне, на совещании штаба Андриан Иванович, по словам очевидца, пророчески произнес: «Если так пойдет дальше, флот в море не выйдет. Сейчас, потому что нас держит лед, а завтра — потому что нас всех перебьют».

Об обстоятельствах этого чудовищного убийства капитан 2 ранга Г.К.Граф писал следующее: «В 3 часа дня разнеслась весть, что в 1 час 20 минут в воротах Свеаборгского порта предательски, в спину, убит шедший на Вокзальную площадь командующий флотом вице-адмирал А.И.Непенин. Убийство адмирала Непенина произошло при следующих обстоятельствах: адмирал Непенин в сопровождении своего флаг-офицера лейтенанта П.И.Тирбаха сошел на берег. Едва только адмирал стал выходить из ворот порта, сзади него раздался выстрел. То убийца в матросской форме совершил свое злое дело. Адмирал упал, но и тогда в него было сделано еще несколько выстрелов из винтовок и револьверов. Флаг-офицер в момент первого выстрела был насильно оттащен своими матросами-доброжелателями в сторону и этим спасен. Этот случай определенно показывает, что тут преследовалась цель убить именно адмирала Непенина, вне связи с убийствами офицеров вообще».

Сохранились свидетельства лейтенанта Таранцева, жившего в тот период в Гельсингфорсе на улице, ведущей от порта в город. Эта улица построена в два уровня, из которых верхний расположен на 5–6 м выше нижнего. Около половины первого к нему вбежал вестовой и закричал: «Ваше благородие, там внизу, на улице убивают командующего флотом!». Лейтенант Таранцев бросился вниз, и глазам его предстала следующая картина: «Группа людей стояла у перил улицы и смотрела вниз, где на снегу, лицом вверх лежал адмирал Непенин, а стоявшая от него в 10 шагах группа матросов стреляля в него из наганов. Увидев стоящую над ними и глядящую на происходящее публику, один из матросов направил на них наган и закричал: “Расходитесь, а то будем по вас стрелять!”. Люди шарахнулись от них… Тело адмирала пролежало в снегу до трех часов дня, когда к месту убийства подъехал грузовик. Соскочившие с него матросы бросили тело на платформу и увезли в покойницкую Клинической больницы Гельсингфорского Университета, куда свозились трупы всех убитых офицеров».

Не только офицеры флота — очевидцы этих кровавых дней, документально засвидетельствовали все происходящее в Гельсингфорсе. Об этом свои воспоминания оставили и матросы, пришедшие во власть благодаря февральским событиям 1917 года. Так, дослужившийся в советское время до должности коменданта Московского Кремля матрос с крейсера «Диана» П.Д.Мальков в «Записках коменданта Московского Кремля» о событиях февраля 1917 года в Гельсингфорсе, пишет следующее:

«…В конце февраля 1917 года по боевым кораблям, сосредоточившимся в Гельсингфорсе, поползли слухи о революционных выступлениях питерских рабочих и солдат, о волнениях в Кронштадте, в Ревеле. …Толчком к взрыву послужил приказ командующего флотом Балтийского моря адмирала Непенина, в котором сообщалось об отречении Николая II от престола и переходе власти в руки Временного комитета Государственной думы. Ненавистный адмирал заявлял, что в Ревеле, мол, начались беспорядки, но он, командующий, “со всем вверенным ему флотом откровенно примыкает к Временному правительству” и в Гельсингфорсе не допустит никакого нарушения порядка, никаких демонстраций и манифестаций. Приказ Непенина зачитали на кораблях 3 марта, и в тот же вечер поднялся весь флот, стоявший в Гельсингфорсе.

Застрельщиками выступили матросы “Андрея Первозванного”. Поздним вечером на клотике броненосца ярко засияла красная лампа. Восставший корабль просемафорил всей эскадре: “Расправляйтесь с неугодными офицерами. У нас офицеры арестованы”. 4 марта утром “Андрей Первозванный” поднял сигнал: “Выслать по два делегата от каждого судна на берег”

Это было первое собрание делегатов всех судов. На собрании был создан Совет депутатов. В тот же день на судах были избраны судовые комитеты. Делегаты с судов рассказывали на собрании о зверствах отдельных офицеров, ярых приверженцев самодержавия, об издевательствах которые они чинили над матросами. Наиболее злостные из них по приговору команд были расстреляны. Приговор привели в исполнение прямо на льду, возле транспорта “Рига”. С “Дианы” были расстреляны двое: старший офицер и старший штурман, сущие изверги, яростно ненавидимые всей командой».

Прервем столь гладкие, без подробностей, воспоминания матроса П.Малькова с крейсера «Диана». Видимо, за прошедшие годы подробности стерлись у него в памяти, и предоставим слово еще одному очевидцу: «В тот же вечер начала вести себя крайне вызывающе команда на крейсере “Диана”… Старший офицер капитан 2 ранга Б.Н.Рыбкин и штурман были арестованы. К вечеру они узнали, что их якобы решено отвести на гауптвахту и потом судить… С караулом в три или четыре человека их вывели на лед, и повели по направлению к городу.

…Конвой по отношению к ним вел себя очень грубо. Когда их группа уже была на порядочном расстоянии от корабля, они увидели, что им навстречу идут несколько человек в матросской форме и зимних шапках без ленточек, вооруженные винтовками. Поравнявшись с арестованными офицерами, они прогнали конвой, а сами в упор дали несколько залпов по несчастным офицерам. Те сейчас же упали, обливаясь кровью, так как в них попало сразу по нескольку пуль. Штурман, хотя и был ранен, но не сразу потерял сознание. Он видел, как убийцы подошли к капитану 2 ранга Рыбкину. Тот лежал без движения, но еще хрипел; тогда они стали его добивать прикладами и еще несколько раз в него выстрелили. Только убедившись окончательно, что он мертв, подошли к штурману. Тот притворился мертвым, и они несколько раз ударив его прикладами, ушли».

Матрос П.Мальков не мог знать, что расстрелянный штурман с крейсера «Диана» выжил. Этой же ночью его случайно обнаружил финский мальчик, оттащил в сторону от протоптанной дороги, побежал за извозчиком и на санях привез в частную лечебницу в Гельсингфорс. Через месяц, несмотря на три сквозных пулевых ранения, штурман поправился и смог уехать из Финляндии за границу.

Его воспоминания и записал капитан 2 ранга Г.К.Граф, и впоследствие издал их. Как видим, никакого суда и следствия над офицерами не было. Люди-звери в матросской форме просто убили офицеров и все.

Но вернемся к воспоминаниям матроса с крейсера «Диана» П.Малькова. Далее он пишет: «Лютой ненавистью ненавидели матросы своего командующего флотом адмирала Непенина, прославившегося своей жестокостью и бесчеловечным отношением с матросами».

Когда же успел прославиться своей жестокостью и бесчеловечным отношением к матросам адмирал А.И.Непенин, если командующим флотом он был назначен всего за пять месяцев до февральских событий, в сентябре 1916 года. Тысячи матросов его просто в глаза не видели, что бы ненавидеть лютой ненавистью. Они просто не успели. А.И.Непенин — тот самый адмирал, который распорядился организовывать катки, матросские лыжные и хоккейные команды, открывать на кораблях библиотеки и кинозалы для нижних чинов. Питание матросов при нем было куда лучше, чем в армии или у мастеровых Петрограда.

Лукавит матрос с «Дианы» П.Мальков, насчет лютой ненависти матросов, лукавит — для оправдания убийства.

Далее он пишет: «Когда утром 4 марта Непенин отправился в сопровождении своего флаг-офицера лейтенанта Бенклевского в город, на берегу их встретила толпа матросов и портовых рабочих. Из толпы загремел выстрел, и ненавистный адмирал рухнул на лед».

Бывший матрос Балтийского флота не стесняясь, а может быть до конца не понимая или делая вид, что не понимает, признается в своей книге, что без суда и следствия, по прихоти команд, в Гельсингфорсе, во время войны с Германией, в собственной главной базе флота, в 1917 году расстреливались русские офицеры и адмиралы.

В официальном документе — Флагманском Историческом журнале Минной дивизии Балтийского моря, хранящемся в РГАВМФ, за 4 марта 1917 года, сделана следующая запись:

Гельсингфорс 4 марта, суббота.

13 час. 40 мин. Убит Комфлота, вице-адмирал Андриан Иванович Непенин.

Лейтенант Римский-Корсаков

Балтийский флот за два дня кровавой бойни 3–4 марта 1917 года потерял офицеров и адмиралов больше чем во всех морских сражениях Великой войны.

В кровавой вакханалии этих дней мичману Б.Садовинскому повезло, он уцелел.

— Бог миловал, — думал он, целуя образок, подаренный ему Ириной. В эти дни офицеров в Гельсингфорсе избивали сотнями… На мичмана Садовинского напали на окраине недалеко от завода. Темнело. Заводской сторож открыл ему калитку, мичман вышел из проходной завода, свернул на узкую боковой улочку и пошел по ней… Набросились подло, толпой… Крепкий, с юности занимающийся боксом, за все годы службы, ни разу не поднявший руку на матроса, Бруно дал сильнейший отпор, но нападающих было много. Тяжелая матросская бляха, с изображением двухглавого орла и двух скрещенных якорей, просвистела у него над ухом, и мичман понял: удар в висок, и с ним будет все кончено.

Случилось то, что крайне редко бывало в предыдущей жизни Садовинского. Глаза его стали белые от бешенства, ненависти и злобы. Что-то невидимое толкнуло его в спину, подняло с колен, оторвало от растоптанного грязного снега, вызвав прилив сил, вложенных в бешеный удар, сваливший с ног самого здоровенного из нападавших клешников.

Увидев, а скорее почувствовав бешенство мичмана, кто-то из матросиков завизжал:

Да черт с ним, с сумасшедшим! Позже добьем! Мало мы их побили вчерась! — И матросы разбежались…

Возвращаться в завод на корабль мичман не стал. Стерев кровь с лица и с костяшек пальцев снегом, засунув кровоточившие руки в карманы шинели, Бруно побрел к Ирине, огибая скопления мастеровых, матросов, каких-то личностей, сбивавшихся в кучи и толпы, на улицах Гельсингфорса.

Что с тобой? — воскликнула Ирина, увидев разбитые в кровь лицо и руки Бруно, как только он переступил порог квартиры.

Идем, я промою и перевяжу, — заволновалась она. Бруно не стал сопротивляться…

Бунтовали матросы не только на кораблях, но и в береговых крепостях. 5 марта 1917 года взбунтовавшиеся матросы расстреляли коменданта Свеаборгской крепости генерал-лейтенанта по Адмиралтейству Вениамина Николаевича Протопопова. Как пишет очевидец:

«5 марта, на территории военного порта в Свеаборге был убит командир порта генерал-лейтенант флота В.Н.Протопопов — и тоже выстрелом в спину. А заодно — и оказавшийся рядом поручик корпуса корабельных инженеров Л.Г.Кириллов».

Отец Ирины, офицер-артиллерист, служивший в Свеаборге, пропал без вести во время разгула распоясавшейся черни и матросов в Свеаборгской крепости. Скорее всего, он погиб, а тело его восставшие матросы сбросили под лед…

От этого известия Ирина была в шоке. Мать ее находилась в Петрограде и, еще не знала о случившемся.

Это убьет ее, — твердила Ирина, — Это убьет ее!.. В тяжком горе и трауре Ирина покинула Гельсингфорс и уехала к матери в Петроград.

В один из дней конца ноября, я стоял на открытой палубе парома, шедшего от пирса Торговой площади Хельсинки в крепость Свеаборг. Дул сильный северо-западный ветер, шел дождь вперемешку со снегом, заряд за зарядом. Море цвета свинца сливалось с таким же небом, и, казалось, скалистые острова висят в этой мгле между небом и водой. Острова, на которых расположена крепость Свеаборг, имеют еще одно название — «Волчьи шхеры». Вот в «Волчьих шхерах», на неприступных скалах и возникла в XVIII веке эта крепость.

В Первую мировую войну крепость Свеаборг входила в состав флангово-шхерной позиции крепости Петра Великого и использовалась как база русского минного флота. Здесь располагались доки, арсеналы, матросская школа, флотские казармы, военные склады. К 1917 году население островов насчитывало до 1500 человек, не считая гарнизона крепости.

Ступив на гранитные плиты Свеаборга, и пройдя через арку в средней части длинного одноэтажного здания, строгой «гарнизонной» архитектуры, сразу попадаешь на русскую улицу, которая напоминает о «русском времени» Свеаборга. Деревянный квартал с купеческими домами и домами, где жили семейные офицеры. Деревянные дома выкрашены в разные цвета. Рядом с «Синим домом» до сих пор стоит «Малинник» — так назывался дом, где находились квартиры молодых холостых офицеров. Вот здесь, на этих патриархальных улицах Свеаборга, и происходили трагические события «революции» февраля— апреля 1917 года, вызвавшие бунт матросов, убийства ими своих же офицеров…

Неожиданно, из-за сетки дождя со снегом, вынырнул строй матросов в черных бушлатах, брюках-клеш и черных бескозырках, и мне, на мгновение, показалось, что это матросы, того, недоброй памяти,

1917 года. Строй приблизился и стало ясно, что это финские моряки из Морской академии спешат строем на паром, в увольнение в Хельсинки. Морская форма действительно очень похожа. Даже маленькие бескозырки, без пружин, напоминают балтийскую моду начала прошлого века. Наваждение исчезло. Это вновь морских судеб таинственная вязь связала место, людей и события….

Видя, зная, что творилось и творится в Гельсингфорсе, в Свеаборге в эти «революционные дни» — кровавая бойня, предательство, подлость — мичман Бруно Садовинской тяжело, всем сердцем, переживал случившееся:

Откуда в матросах эта жажда не только физического, но и морального унижения офицеров? Откуда в них эта разнузданность, садистская изобретательность не только в телесных, но в нравственных пытках, которым они подвергали арестованных офицеров.

Он чувствовал: матросы ходили как в угаре, большинство из них совершенно не понимало смысла происходящего…

Вся психология матросов в этой революционной вакханалии, — пытался рассуждать мичман Садовинский, — была какой-то варварской, ничего кроме стремления разрушить, ничего кроме стремления удовлетворить свои животные инстинкты.

В душе Бруно кипели и бушевали страсти, проходящие все ступени бешенства, негодования, чувства мести и звериной тоски. Хотелось выть! Выть от собственного бессилия, от осознания того, что всему свершившемуся нет оправдания…

Служить на флоте он будет, но никогда, никогда он не подаст руки матросу, — понимал Бруно — Все! Между ними легла смертельная, обагренная кровью погибших офицеров, пропасть.

И еще он думал, а вернее пророчески чувствовал: «Революция заслонила от него будущее, и его, и Ирины. Надвигается тьма!».

Была ли в действительности эта любовь, так внезапно нахлынувшая на двух молодых людей далекой весной 1916 года? Любовь, сопровождавшаяся грохотом корабельных орудий, воем германских авиабомб и молчаливым холодом, напичканных минами, балтийских глубин. Любовь под липами прекрасной Эспланады. Хочется верить: да, была!

Эти двое людей никогда больше не встретятся. Как сложилась судьба Ирины неизвестно. А кавалер ордена Святой Анны 4-й степени

«За храбрость», лейтенант Бруно-Станислав Адольфович Садовинский будет расстрелян в феврале 1920 года «альбатросами революции» в городишке Медвежья Гора, что на железной дороге, ведущей на Север, к Кольскому заливу в Романов-на-Мурмане.

Но они ничего не знают о своей будущей судьбе. Для них жизнь продолжается.

В РГАВМФ сохранился документ: «Список офицеров и чиновников, выбывших (курсив мой. — А.Л.) в связи с переворотом». По данным этого списка, в первые дни марта в Гельсингфорсе было убито 39 офицеров, ранено шесть, без вести пропало шесть. Четверо офицеров покончили с собой.

Как легко и беззаботно написано — выбыли, словно офицеры выбыли в отпуск или на заслуженную пенсию. Люди были подло застрелены в спину, зверски подняты на штыки или, еще полуживыми, сброшены под лед, а в списке — выбыли! В этом вся низость и подлость того, что происходило в Гельсингфорсе, да и, как потом выяснилось, во многих других приморских городах России, в феврале 1917 года. Среди погибших чинов Балтийского флота было три адмирала и генерал флота, офицеры флота, офицеры-механики, офицеры-кораблестроители, кондукторы, флотский врач и капитан военного транспорта. Все эти офицеры достойны того, что бы их помнили потомки.

Спустя несколько дней, после страшных и кровавых событий 3–5 марта, Гельсингфорс все еще находился под властью распоясавшихся матросов и городской черни, и в любой момент можно было ожидать новых вспышек насилия и убийств.

Позже, офицерам в Гельсингфорсе, стало известно, что «революционные» события произошли, как по команде, и в других базах Балтийского флота: в Ревеле и, особенно кровавые, в Кронштадте.

В Ревеле зимовала часть миноносцев Минной дивизии, Дивизия подводных лодок и 1-я бригада крейсеров. Это были боевые корабли, много плававшие в войну и часто бывавшие в тяжелых боевых столкновениях с германским флотом. Их матросы, под германскими снарядами и бомбами, в боях, научились понимать и ценить своих офицеров. Поэтому на кораблях, базировавшихся в Моонзунде, крупных беспорядков не было и не произошло ни одного убийства офицеров.

Спокойный ход февральских событий 1917 года на кораблях, базирующихся в Ревеле, подтверждает и сохранившееся в РГАВФМ служебное письмо от 9 марта 1917 года капитана 1 ранга М.Алеамбарова своему начальнику дивизиона капитану 1 ранга А.В.Развозову. В нем М.Алеамбаров писал:

Дорогой Александр Владимирович.

…пишу тебе возможно подробно обо всем. 6го марта команды 3-х моих миноносцев передали через офицеров, что они просят меня уйти с дивизиона… Получив это заявление, я собрал все команды для переговоров с ними и выявления, что, в сущности, за время моего пребывания на дивизионе, команда ставит мне в вину лишь такие вещи, как, например, стрижка волос под машинку, пользование вельботом, а не моторкой и т. п. В конце концов, ничего определенного, формулированного нет. В то же время говорилось, что я был чрезмерно строгий старший офицер, также заведующий отрядом новобранцев. После моего с ними разговора они кончили тем, что просили меня остаться, целовались со мной, кричали много раз «Ура», я не выдержал и даже расплакался (уже не описать того, как было выстрадано их новое решение).

Отдавая себе отчет, что перемена их взглядов не прочна, что она явилась под влиянием минуты, и всегда может от каждого неосторожного слова, вновь измениться, я решил подать тот рапорт, который посылаю одновременно с этим письмом. …В результате всего произошедшего, у меня явилось твердое убеждение в том, что оставаться на дивизионе я не могу. …Все это мне тяжело до крайности. Нервы получили сильный удар. Мне тяжело уходить, но опять повторяю — это необходимо. Кроме меня заявлены протесты против Ронненкампфа и Рюмина. Первому не доверяют из-за его фамилии, а о втором говорят: «Какой же ты командир». Ронненкампф пока лежит больной в клинике, а Рюмин подаст рапорт об отчислении. …Вот грустная исповедь…

Искренне преданный М.Алеамбаров

Из самого тона письма и из претензий матросов к капитану 1 ранга М.Алеамбарову, в общем-то бытовых, которые на службе всегда возможны, чувствуется, что провокационная «агитация», в это время, еще не разложила души матросов, еще не разбудила в них низких инстинктов развала и разрушения, и в их ряды еще не проникли наемные убийцы. Флотские офицеры, в большинстве своем, болезненно и тяжело переживали возникшее к ним недоверие своих матросов. Но трещина между мостиком и «низами» все равно уже пролегла.

То, что на боевых кораблях, находящихся на передовых позициях, а не в тыловых базах, таких как Кронштадт или Гельсингфорс, было достаточно спокойное отношение команд к произошедшим в стране событиям, подтверждало мысли мичмана Садовинского о существовании заговора.

Он рассуждал так: во фронтовых условиях передовых флотских пунктов базирования, невозможно было свободно существовать агентурам (неважно — английской или германской) и действовать по разложению команд, да и «агитаторы», то есть наемные убийцы, не могли безнаказанно туда проникнуть. Еще шла война, но Балтийский флот был обезглавлен и понес такие потери командного состава, которых не случалось ни в одном морском сражении русского флота. Для многих офицеров флота, и для мичмана Б.Садовинского в том числе, было совершенно очевидно, что все эти чудовищные эксцессы и преступления были вызваны искусственно, под влиянием агитации и провокаций среди матросов, подосланными наемными убийцами, а не были результатом плохого отношения офицеров к своим подчиненным. В Гельсингфорсе циркулировали слухи, что убийства осуществлялись по спискам, в которых были помещены все командиры, старшие офицеры и старшие специалисты.

Мичман А.А.Завьялов в своих «Воспоминаниях 1910–1917 г.г.» по поводу «списков» пишет следующее:

«По моем возвращении в Гельсингфорс мне неоднократно приходилось слышать про существование каких-то списков специалистов подлежащих уничтожению. Я серьезно к таким разговорам не относился, т. к. считал, что своя команда своих специалистов уничтожать не будет, а на берегу специалисты ничем от других офицеров не отличаются. Но я считаю весьма вероятным, что какая-то группа финляндских активистов приняла участие в убийствах офицеров, проведя это с большой осторожностью. Было убито несколько морских и сухопутных офицеров при совершенно непонятных обстоятельствах. Некоторые из убитых были уважаемы и даже любимы своими подчиненными».

В эти страшные, опасные и трудные для офицеров времена, они, офицеры, находились фактически вне закона; кто угодно мог безнаказанно убить офицера. Думая об этом, переживая это, обсуждая произошедшие трагические события, в своем офицерском, товарищеском кругу: с командиром, с мичманом Ворониным, с инженер-механиком Гуляевым, с офицерами других кораблей, Бруно Садовинский приходил к мысли, которая позже стала его твердым убеждением: эксцессы не явились результатом взрыва со стороны матросских масс против командного состава, оказывавшего, якобы сопротивление революции. Эти эксцессы не были и следствием озлобленности масс, вызванными слишком строгой дисциплиной и несправедливостями со стороны командного состава, своего рода местью. На флоте, конечно, существовала дисциплина, но она была значительно легче, чем в армии, и сам командный состав флота был в своем отношении к матросам весьма либеральным. Кроме того, понимал Б.Садовинский, большинство убитых офицеров «мордобойцами» не были, и убиты они были не своей командой. Среди них было много начальников, весьма популярных среди своих подчиненных. И еще, убийцам не удалось перебить все офицерство, по обстоятельствам от них не зависящим, в большинстве случаев — вследствие сопротивления оказанного им со стороны непосредственных подчиненных, убиваемых ими офицеров. Анализируя события произошедшего на Балтийском флоте переворота, мичман А.А.Завьялов в своих «Воспоминаниях 1910–1917 г.г.» писал следующее: «Я не был в Гельсингфорсе во время переворота в ночь на 4 марта (1917), но мне представляется, что начальство, как штаба командующего, так и других штабов, признавая революцию, не представляло себе, как и в чем должен быть организован переход к новому режиму. И этим оно поставило младший командный состав в безвыходное положение. В результате случился бунт, который вполне можно было избежать вообще, или подавить, т. к. большинство матросов все-таки оставалось верным долгу и только в пьяном виде некоторые решались помогать бунтовщикам».

Далее Завьялов пишет: «Убийство командующего флотом представляется мне несколько загадочным, так как оно было явно организовано… Очень странно, что штаб командующего не принял никаких предохранительных мер».

Таким образом, эти убийства не были случайными явлениями, — приходил к пониманию всего случившегося мичман Садовинский. — Это была кем-то хорошо организованная, оплаченная, преднамеренная диверсия по уничтожению офицеров, с целью нарушить боеспособность Балтийского флота, потому что именно офицерский состав был той силой, которой держался русский флот во время этой войны.

Все это было продолжением войны, — понимал он, — только другими методами. Но кем это было организовано? — Бруно вспомнил свои недавние рассуждения о роли Англии, в случае победы России в этой войне. Многое из того, о чем он тогда думал, получило в последующем свое документальное подтверждение.

Об английском следе в истории февральской революции, в книге

«Гибель Императорской России», изданной в 1923 году генерал П.Г.Курлов — исполнявший обязанности товарища (заместителя) министра внутренних дел России в 1916 —начале 1917 года, пишет: «Опасность общего положения усиливалась тем, что розыскные органы ежедневно (курсив мой. — А.Л.) отмечали сношения лидера кадетской партии Милюкова с английским посольством». После этих слов П.Г.Курлов делает ссылку: «К счастью документы, относящиеся до этого вопроса, сохранены моими подчиненными от революционеров, и я надеюсь, что буду иметь возможность опубликовать их при втором издании этой книги».

П.Г.Курлов упоминает того самого П.Н.Милюкова, который вошел в состав Временного комитета Государственной Думы, а затем в состав Временного Правительства. Именно Великобритания в дни Февральской революции, еще до отречения царя, во время войны, изменив своему союзническому долгу, 1 марта 1917 года официально заявила через своих послов, что «вступает в деловые сношения с Временным Исполнительным Комитетом Государственной Думы, выразителем истинной воли народа и единственным законным временным правительством России». Чуть позже, британский премьер-министр Ллойд Джордж, приветствуя в британском парламенте свержение Николая II, открыто признавал: «Британское правительство уверено, что эти события начинают собою новую эпоху в истории мира, являясь первой победой принципов, из-за которых нами была начата война».

Русские офицеры не забыли и не простили убийства своих товарищей. Но русское общество, новая революционная власть России не осудила и не потребовала расследования этих ужасных злодеяний. Никто не был наказан за убийства офицеров!

Временное Правительство не только не завело следствия, но, более того, военно-морской министр этого правительства А.И.Гучков, санкционировал награждение Георгиевским крестом унтер-офицера Волынского полка Т.Кирпичников за то, что он первым в феврале 1917 года, в Петрограде, убил своего безоружного батальонного командира!

Но не только награды давались за убийства своих офицеров. Давались и деньги. «Очевидцы тех событий, в том числе и в матросской среде, отмечали, что у некоторых матросов-убийц появлялись откуда-то деньги. Рассказывали, что убийца адмирала Непенина хвастался перед товарищами, что за свое дело получил 25 тысяч. Из какой кассы они были выданы? Этот вопрос остался без ответа» — пишет офицер русского флота Б.Бьеркелунд в своих воспоминаниях «Первые дни революции в Балтийском флоте», напечатанных в «Военной Были» (№ 107) в ноябре 1970 года.

Как, почему командование флотом допустило то, что случилось во время февральской революции в базах Балтийского флота в Гельсингфорсе, Кронштадте, Петрограде? Этот вопрос задавали себе и офицеры, пережившие эти трагические события, и задаем себе мы, спустя 90 лет.

Пытаясь ответить на эти вопросы, мичман А.А.Завьялов впоследствии писал: «Как-то много, много времени спустя, уже за границей, я встретил одного из своих бывших начальников и спросил его, как он и другие начальники допустили то, что случилось в так называемую революцию. На это он мне ответил: “Мы не знали, что нам делать. Ведь в Корпусе этого не проходили”».

Кто же виноват в Гельсингфорской трагедии? Даже сегодня, спустя много лет, нет однозначного ответа на этот вопрос. Архивы разведок стран, причастных к событиям февраля — марта 1917 года в России, еще не рассекречены.

Участник и свидетель тех трагических событий, чудом избежавший гибели, офицер Российского императорского флота капитан 2 ранга Г. К.Граф, отвечая на этот вопрос, пишет: «Это высказывание приписывалось одному из видных большевистских деятелей Шпицбергу “Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умело руководимый своим командующим, продолжал быть спокоен. Тогда пришлось для углубления революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого-то и был убит адмирал Непенин и другие офицеры. Образовалась пропасть, офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае реакции”».

Так это или не так, может быть и большевик господин Шпицберг, выдавал желаемое за действительное, сейчас трудно судить. Но, оправдывая все произошедшее, газета Российской социал-демократической рабочей партии «Правда» (№ 4, 9 марта 1917 года), в редакторской статье «К ответу» призывала:

«Товарищи, нет больше царизма, нет больше жестоких и неисчислимых испытаний царского самодержавия. Рабочий класс и революционная армия вырвала из цепких когтей тюремщиков и палачей свою свободу. Подточенный и омытый народной кровью, трон низвергнут, деспотизм пал, но тиран еще на свободе. Убийца народа, обагренный еще не остывшей кровью бесчисленных жертв, на свободе со всей своей огромной сворой… Нельзя быть спокойным, пока убийца народа, оставивший за собой море страданий, еще на свободе… Еще не остыли жертвы павших в борьбе с Николаем за свободу и счастье народа. Кровь их вопиет. Можно ли забыть черноморских и кронштадтских товарищей-матросов, расстрелянных царскими наемниками? Со дна морей, куда они были брошены, взывает кровь их о мщении… Так можно ли думать, товарищи, о полной победе над кровавым самодержавием, пока вся многочисленная царская свора вместе с верховным убийцей Николаем на свободе? Настал час суда народного над ними, но прежде всего надо захватить их. Николай и его холопы должны быть немедленно и прежде всего арестованы и преданы справедливому суду народа».

Какой беспредельный цинизм! Какая наглая, подстрекательская и провокационная статья, прикрывающая революционной фразой разгул убийств и бандитизма, оправдывающая бессмысленную гибель сотен и травлю тысяч офицеров, в то время когда идет война и страна воюет с Германией. Невольно задумываешься, а не была ли эта статья, как сейчас говорят «заказной», оплаченной специальными службами иного государства…

И тут же газета «Правда» печатает призыв к «Товарищам трактирного промысла»:

Товарищи! Позорное самодержавие Николая Второго рухнуло. Переживаемый нами момент обязывает нас, как граждан свободной России, как пролетариев «Зеленой вывески», немедленно приступить к организации наших разрозненных и распыленных сил. Товарищи мы должны собраться все, служащие, занятые на предприятиях ресторанного и трактирного промысла, для обсуждения текущего момента и избрать свих представителей в Совет Рабочих и Солдатских Депутатов».

Организационная группа служащих в ресторанах и трактирах

Кровавая Гельсингфорская ночь с 3 на 4 марта 1917 года стала первой революционной трагедией России, хотя в начале марта 1917 года еще не было ни «белых» ни «красных». И, как бы ни хотели последующие советские историки, именовать февральскую революцию «бескровной», по новой терминологии «бархатной», в истории России эта революция навсегда осталась опьяняюще-кровавой и люто-злобной, ибо это она расколола русское общество, и развело его по разные стороны добра и зла, войны и мира.

Гражданская война еще только предстояла, все ужасы ее были еще впереди. Россия еще не знала, что ее ожидают разорение и упадок, голод и разруха, сравнимые, разве что, с бедствием от нашествия орд Батыя.

Зима постепенно сдавала свои позиции. Несмотря на войну и революцию весна 1917 года все равно пришла в Финляндию. Гельсингфорский рейд освободился ото льда. Деревья в городских парках стояли еще почерневшие и влажные, но в воздухе уже пахло весной.

Миноносец «Расторопный» все еще находился в ремонте на заводе «Сокол». Через захламленный, заваленный мотками заржавевшей рыжей проволоки, листами железа и змеиными извивами ржавых тросов двор завода, через грязь и красно-коричневые, настоенные ржавчиной лужи, мичман Садовинский медленно пробирался к эсминцу. Некогда красавец, «Расторопный» выглядел понуро и заброшенно… Обшарпанные борта — в подтеках ржавчины, разруха на палубе и надстройках… Ремонтирующийся на заводе корабль, всегда выглядит не «ахти», но здесь, были следы явной запущенности и наплевательства. Плоды «революционного» развала и упадка виднелись на каждом шагу: такелаж свисал бельевыми веревками, леера и стойки погнуты… На эсминце было, как-то одичало и пустынно. Благодаря «революционным» порядкам, ремонтные работы практически прекратились.

Мичман Б.Садовинский мысленно прощался со своим боевым кораблем — эскадренным миноносцем «Расторопный». Служба продолжалась, но того боевого эскадренного миноносца «Расторопный», по сути, не было. Когда миноносец выйдет из ремонта, это будет уже другой корабль, с другим экипажем, другой службой и, служба эта, возможно, уже будет под другим, красным флагом.

По-существу, мичман Садовинский прощался и со своим кораблем и со своим флотом… Душа флота умерла… Но надо было продолжать жить и служить…

Будучи в Финляндии золотой северной осенью, я забрел в Хельсинки на красивое православное кладбище и обратил внимание на то, как много там могил офицеров флота, жизни которых оборвались в первые дни марта 1917 года. В памяти как-то сразу не сложилось, что начало марта — это то, что у нас, в советской истории, принято было называть Февральской буржуазной, бескровной революцией 1917 года!

Офицеры гибли в Гельсингфорсе и в конце февраля и в первых числах марта, но еще долго разбушевавшаяся чернь, не давала семьям погибших, их достойно похоронить. Г.К.Граф со скорбью и горечью пишет в своих воспоминаниях:

«…Через некоторое время из госпиталя по телефону позвонил один наш больной офицер и передал, что к ним то и дело приносят тяжело раненных и страшно изуродованные трупы офицеров. Можно ли

представить, что переживали в эти ужасные часы родные и близкие несчастных офицеров! Ведь с флотом они были связаны самыми тесными узами, самым дорогим, что у них было в жизни: там находились их мужья, отцы, сыновья и братья…

Спустя некоторое время, из госпиталя, куда стали привозить раненных и тела убитых офицеров, некоторым семьям сообщили, что в числе привезенных находятся близкие им люди. В первые минуты несчастные женщины совершенно теряли всякую способность соображать, и, как безумные метались взад и вперед… Стоны, женские рыдания и детский плач сливались в один безудержный взрыв отчаяния. Неужели это — правда? Ведь всего несколько часов тому назад он был здесь. За что его могли убить, когда его на корабле так любили?…

Все в слезах, в чем только попало, несчастные женщины бегут туда, в госпиталь, в мертвецкую… Все-таки где-то там, в тайниках души, у них теплица маленькая надежда, что, быть может, это — не он, это — ошибка… Вот, они в мертвецкой. Боже, какой ужас!.. Сколько истерзанных трупов!.. Они все брошены кое-как, прямо на пол, свалены в одну общую ужасную груду. Все — знакомые лица…. Безучастно глядят остекленевшие глаза покойников. Им теперь все безразлично, они уже далеки душой от пережитых мук…

…К телам не допускают. Их стерегут какие-то человекоподобные звери. С площадной бранью они выгоняют пришедших жен и матерей, глумятся при них над мертвецами. Что делать? У кого искать помощи и защиты?… Кто отдаст им хоть эти изуродованные трупы? К новым, революционным властям, авось они растрогаются… Скорее туда! Но там их встречают только новые оскорбления и глумливый хохот. Кажется, что в лице представителей грядущего, уже недалекого Хама, смеется сам Сатана…».

На окраине Хельсинки есть небольшая православная церковь Ильи Пророка. Внутри этой церкви слева от резного иконостаса, на стене четыре серебряные пластины, образующие крест. Это — Морской Крест — памятник офицерам Российского флота, похороненным в Финляндии. На нем фамилии более ста человек. И для многих из них датой ухода из жизни стали первые дни марта 1917 года…

Слава Богу, появилась инициатива почтить память офицеров Балтийского флота, ставших жертвами Февральской революции в Гельсингфорсе. Инициативу поддержали российское посольство и финская православная церковь.

17 марта 1997 года, в день 80-летия гибели адмирала А.И.Непенина, в память погибших чинов Балтийского флота в Успенском кафедральном соборе в Хельсинки, в торце почетной алтарной части была установлена памятная доска с именами 59 погибших. Освятил мемориальную доску, специально приехавший в Хельсинки, глава финской православной церкви митрополит Гельсингфорсский Лев. Панихиду по-русски отслужил настоятель Успенского собора, глава православной общины Хельсинки протоиерей отец Вейкко. Торжественно и печально звучал под сводами собора голос протодьякона отца Михаила, сына русского эмигранта, офицера Северной армии генерала Миллера. Вместе с церковным хором в службе участвовал и протоиерей Покровского храма Московской патриархии отец Виктор.

Впервые в старинном соборе, некогда главном русском православном храме Гельсингфорса, где бывали убитые в 1917 году моряки, появилась доска с именами офицеров Российского императорского флота — людей чести и долга, которыми можно и нужно гордиться.

Несмотря на все вышесказанное, современному читателю достаточно трудно понять, почему в 1917 году немалая часть нижних чинов русского флота, в одночасье, превратилась в огромную банду убийц, грабителей, насильников и дезертиров. Писатели-маринисты в советское время пытались дать свое понимание истоков противостояния на флоте, в виде возвышенно-наивного описания двух «оборотных сторон медали» корабельной жизни, объясняющие эти трагические события.

Борис Лавренев в романе «Синее и белое» пишет о двух сторонах флотской жизни: «На одной стороне — сверкание погон, кортиков, орденов, чины, войсковые печати родовых жалованных грамот, гербовые страницы дворянских книг, успехи, волшебно смеющаяся жизнь, слава, женщины, прекрасные как цветы, утонченная романтика любовной игры; на другой — бесправие, темень, безымянность, каторжный матросский труд, кабаки, упрощенная любовь… подальше от начальственных глаз таимые черные мысли».

Как мы видим, в действительности все было намного трагичнее и сложнее. Известно, что с началом войны в 1914 году патриотический подъем в России был очень силен. Более того, показателями этого патриотического подъема стали и антинемецкие выступления на флоте, проявившиеся у нижних чинов, против офицеров, носителей немецких фамилий. В официальном отчете по Морскому ведомству о дисциплине морских команд за 1914 год, писалось следующее:

Патриотическое воодушевление, охватившее с началом войны все население империи, благодетельное влияние запрещения продажи водки, спиртных напитков и отмена выдачи командам флота чарки вина натурой еще более усилила в нижних чинах сознания святости долга и беззаветной преданности Престолу и отечеству и в результате политическая пропаганда, резкое уменьшение коей замечалось и в прошлом году — вовсе прекратилась.

Как показали прошедшие в феврале — марте 1917 года события, менее всего были подвержены «революционному» влиянию корабли и соединения, наиболее активно воевавшие на море в годы войны: соединения подводных лодок, миноносцы Минной дивизии.

С другой стороны, стоявшие в базах Балтийского моря линейные корабли, в первую очередь стали рассадником «революционных» идей различного толка: от оголтелого анархизма, до крайнего большевизма. Именно их команды оказались наиболее восприимчивы к политической пропаганде и подвержены влиянию береговых «агитаторов». Именно психология матросов, живущих в стальных городах — линкорах, крестьян одетых в морскую форму, не бывавших в море и не видевших настоящей морской службы, кроме муштры, объясняет то, с какой легкостью, они поддавались любой пропаганде.

Современник тех смутных дней, видный деятель партии эсеров В.М.Чернов, так писал об особенностях жизни матросов:

«И другая особенность — жизнь на самодовлеющих “плавучих крепостях” также наложила на матросскую среду свой отпечаток… Буйная удаль, с примесью непостоянства, беззаботная подвижность и неприкованность ни к каким прочным “устоям” и, наконец, самодовлеющее противопоставление остальному миру, при крепкой товарищеской спайке в узком кругу».

Во время бунта на линкорах в Гельсингфорсе, наибольшей жестокостью и призывами к убийствам отличались именно «вожаки» восстания — люди, с революционным, либо с уголовным прошлым, и, как правило, не имеющие отношения к действующему флоту, «отморозки», как мы сказали бы сейчас, за деньги готовые на любую подлость и преступление, были и есть в любые времена. Были они и в 1917 году, были тогда и державы готовые все это оплачивать. Именно они организовывали якобы «стихийные» матросские митинги, направляли толпу по конкретным адресам для арестов и убийств офицеров. Именно безумство вседозволенности, умело сообщенное матросской толпе этими «вожаками»-провокаторами, толкало многих матросов на преступления.

При этом, основная масса матросов не жаждала убивать своих офицеров. Многие из них оказались заложникам того шального, «революционного» времени и действовали под влиянием внешних обстоятельств и провокаторов, что ни в какой мере их не оправдывает.

Память об этих событиях глубоко врезалась в души флотских офицеров, поэтому в дальнейшем, морское командование Белых флотилий, старалось не брать матросов в свои части. Более того, если пленных красноармейцев, особенно из числа мобилизованных, белые офицеры зачисляли к себе на службу, то пленных матросов всегда ждала смерть. Так глубоко прошел «революционный» разлом, по сердцам флотских офицеров.

Появившиеся в конце февраля 1917 года на кораблях и в частях судовые комитеты и общие собрания команд, все больше входили во вкус матросского самоуправления. Они присваивали себе право объявлять доверие или недоверие своим командирам и офицерам. В команде «Расторопного» комитет выдвинул требование убрать нескольких унтер-офицеров, офицеров пока не трогали. Мичман Садовинский знал, «чистки» кают-компаний на других кораблях — в полном разгаре.

Если меня выбросят с флота, — думал мичман, — это станет трагедией моей жизни, но торговать спичками на улицу, я не пойду.

Так как в матросские комитеты выбирались, преимущественно горлопаны и крикуны, люди случайные и далеко не лучшие, то под видом демократии, на флоте процветала самая настоящая анархия.

Свидетель событий, происходивших на кораблях Минной дивизии, офицер эскадренного миноносца «Новик» мичман А.Завьялов, вспоминая «чистки» офицеров инициированные матросами, пиcал:

«На “Новике” был комендор Пашков… После революции он прямо захворал манией величия. Вот мечтал стать офицером, и хотя был малограмотен и еще меньше образован, возомнил себя самым умным на судне. Всегда и всюду старался подчеркивать свое понимание и превосходство в сравнении с массой, а на самом деле вмешивался не в свои дела и, конечно, только все путал.

Я замечал, что многие матросы потому-ли, что раньше были особенно ревностно исполнительны и может за это не пользовались расположением своих сослуживцев или по чему другому, но они точно хотели реабилитироваться в чьих-то глазах и для этого считали необходимым и достаточным списать с корабля какого-нибудь, не пользующегося общим расположением офицера. В результате “деятельности” матроса Пашкова экипаж “Новика” лишился грамотного артиллерийского офицера, а корабль выходил в море с пониженной боеготовностью.

Но, может быть, подобные выходки были следствием разлагающего влияния революционной пропаганды… Так, к моему в то время удивлению, на первом плане стояли не знания, а личные симпатии и антипатии. Так быстро падала боеспособность, уже через месяц после революции».

Из представителей этих самых судовых комитетов 5 марта 1917 года в Гельсингфорсе и был создан Совет депутатов армии, флота и рабочих Свеаборгского порта. 10 марта 1917 года, новый командующий флотом Балтийского моря вице-адмирал А.С.Максимов, «красный командующий», как он любил сам себя называть, своим приказом № 11 объявил по флоту приказ военного и морского министра Временного правительства А.И.Гучкова:

ПРИКАЗ

Командующего флотом Балтийского моря.

Посыльное судно «Кречет» 10-го марта 1917 № 11

При сем объявляю приказ Армии и Флоту от 9 сего марта.

Вице-адмирал Максимов

Приказ Армии и Флоту

Волей народа Россия стала свободной. Для сохранения этого блага офицеры, солдаты и матросы должны тесно сплотившись отстоять возрожденную страну от врага, залившего ее кровью ее многих лучших сынов. Каждый гражданин России, желающий ей счастья и славы, должен проникнуться мыслью, что лишь в единении сила и утверждение нового строя. Призывая всех чинов Армии и Флота к его неослабной защите, выражаю уверенность, что завоеванные ими гражданские права еще больше сплотят вооруженные силы России в одно неделимое целое.

Верьте друг-другу офицеры, солдаты и матросы! Временное правительство не допустит возврата к былому. Установив начала Государственного Строя, оно призывает Вас спокойно выждать созыва Учредительного Собрания. Не слушайте смутьянов, сеющих между Вами раздор и ложные слухи. Воля народа будет исполнена свято. Опасность не миновала и враг еще может бороться. В переходные дни он возлагает надежды на Вашу неподготовленность и слабость.

Ответим ему единением. Свободная Россия должна быть сильнее низвергнутого народом строя. Высокая честь выпадает на Вашу долю офицеры, солдаты, матросы свободной России. Родина ждет от Вас мудрых решений. В Ваших руках судьба народной свободы.

Подписал: Военный и Морской Министр А.Гучков Верно: И.д. Нач. Штаба кап. 1 ранга князь Черкасский

Какой фарисейский приказ, — злился мичман Садовинский. — Пролить столько офицерской крови и после этого призывать офицеров и матросов к сплочению и единению.

7 марта 1917 года Временное Правительство установило новую форму «Присяги или клятвенного обещания на верность службы Российскому Государству для лиц христианских вероисповеданий». На флоте пошли разговоры о принятии присяги на верность Временному Правительству.

Русские воины всегда считали воинскую присягу святыней. Присяга — это клятва. Принятие присяги в Российском флоте и Российской армии в дореволюционной России являлось религиозным обрядом — обещанием перед Богом. Матрос или солдат давал присягу не только государству и народу, но и самому Богу в Кого он верил, на Кого надеялся и от Кого ждал помощи.

Нарушение присяги считалось большим грехом перед Богом и людьми. Если военнослужащий преступал клятву, то, значит, он уподоблялся Иуде Искариоту, он покинул Бога и, сам был покинут Богом, и он уже не настоящий верующий. Такая присяга имела большое значение и большую силу.

Нарушение присяги перед Богом означало отказ от заповеди Божией, призывающей «положить душу за други своя». В дореволюционной России принимал присягу не командир, а духовенство. И, только если не было соответствующего священнослужителя, то принимал присягу командир, при участии корабельного или полкового священника.

9 марта 1917 года, определением Святейшего правительствующего синода присяга была принята по духовному ведомству, о чем по всем епархиям разослали соответствующие указы.

Российское духовенство в марте 1917 года считало, что раз император Николай II отрекся от престола, а великий князь Михаил Александрович признал власть Временного Правительства, призвав граждан России повиноваться тому, то это служило достаточным основанием для принесения присяги на преданность новой власти. Проповеди и воззвания духовенства об этом печатались на страницах церковной периодической печати, начиная с апреля 1917 года.

В 10-х числах марта духовенство Русской Православной Церкви само принесло присягу Временному Правительству. Также было признано необходимым участие духовенства в церемонии принятия новой присяги.

11 марта 1917 года в Гельсингфорсе по кораблям и частям Балтийского флота была разослана Присяга на верность Временному Правительству:

Клянусь честью офицера (солдата, матроса) и обещаюсь перед Богом и своей совестью быть верным и неизменно преданным Российскому Государству, как своему Отечеству.

Клянусь служить ему до последней капли крови, всемерно способствуя славе и процветанию Российского государства.

Обязуюсь повиноваться Временному правительству, ныне возглавляющему Российское государство, впредь до установления образа правления волею народа при посредстве Учредительного собрания.

Возложенные на меня служебные обязанности буду выполнять с полным напряжением сил, имея в помыслах исключительную пользу государства и не щадя жизни ради блага Отечества.

Клянусь повиноваться всем поставленным надо мною начальникам, чиня им полное послушание во всех случаях, когда этого требует мой долг офицера (солдата, матроса) и гражданина перед Отечеством.

Клянусь быть честным, добросовестным, храбрым офицером (солдатом, матросом) и не нарушать клятвы из-за корысти, родства, дружбы и вражды. В заключении данной мною клятвы осеняю себя крестным знамением и ниже подписываюсь.

Внимательно прочитав текст новой присяги, мичман Бруно Садовинский удивился тому, насколько Временное Правительство сохранило ее религиозный характер. Все это как-то слабо вязалось со всеми, отнюдь не христианскими, кровавыми и трагическими событиями, связанными с приходом к власти в России этого правительства.

Мичмана Б.Садовинского, как человека верующего, текст новой присяги, с клятвой перед Богом и целованием креста не смущал. Но, как офицер, сызмальства воспитанный на идее нерушимости присяги и верности царю, и в этих понятиях прошедший службу, начиная с Сумского кадетского корпуса, Морского корпуса и Балтийского флота, он не мог понять, почему так быстро духовенство Русской православной церкви официально поддержало Временное Правительство.

О том, что Бруно Садовинский был человеком верующим, следует из «Аттестации кадета Сумского кадетского корпуса Садовинского», выданной ему при окончании корпуса отделенным офицером-воспитателем подполковником Д.Н.Пограничным. В графе «Общие черты и особенности характера воспитанника…» записано: «Религиозен. Часто молится и осеняет себя православным крестом. Правдив и честен… Дурному влиянию не поддается».

Религиозное воспитание кадет в Сумском корпусе считалось важной частью воспитания будущего офицера в любви к Родине, верности государю императору, преданности армии на всю жизнь. Директор корпуса генерал лейтенант А.М.Саранчов, боевой офицер, сам был ярким примером своим воспитанникам. Его педагогическая система работала настолько слаженно, что даже революция не помешала функционированию Сумского корпуса еще целый год, пока большевики не захватили город Сумы. Именно вера, мужество и смелость, воспитанная офицерами-педагогами генерала А.М.Саранчова в мальчишках-кадетах, позволили им спасти знамя своего корпуса. Спасенное знамя, единственное из знамен всех российских кадетских корпусов, стало символом веры, доблести и чести Сумских кадет. И не судьба ли, связавшая и соединившая между собой события прошлого и настоящего, позволила именно знамени Сумского кадетского корпуса, под которым маршировал и кадет Бруно Садовинский, сохраниться до нашего времени.

Осмысливая текст новой присяги, Садовинский вновь и вновь задавал себе вопросы:

Почему духовенство Русской Православной Церкви само так быстро принесло присягу Временному Правительству? Почему было признано необходимым участие духовенства в церемонии принятия новой присяги?

Такое впечатление, — думал Садовинский, — что Синод стремился как можно быстрее закрепить завоевания этого правительства и обеспечить ему свою поддержку.

Вообще, вокруг событий февраля — марта 1917 года, постоянно звучали одни и те же вопросы: «Почему так быстро?» и «Кто подталкивает эти события? С какой целью?»

И еще, — рассуждал Бруно, — если прежней присягой на верноподданство царю, якобы ничего не значащей, после отречения Николая II, власти и Синод распоряжаются с легкостью пренебречь, то такое же легковесное отношение у матросов и офицеров может быть и к новой присяге, приносимой на верность Временному Правительству.

Так оно и случилось в дальнейшей истории России: потеряв веру и один раз став на путь клятвопреступления — нарушения единожды данной присяги, для офицеров, матросов и солдат дальше потянулась цепочка последующих, аналогичных нарушений присяги.

Сначала нарушили свою присягу «на верность службе Временному Правительству» те из офицеров, матросов и солдат, кто осенью 1917 года и весной 1918 года поддержали большевиков и стали на их сторону в Гражданской войне.

Потом нарушили свою присягу те, кто в 1991 году, в период распада СССР, присягнули на верность новым правительствам в бывших республиках СССР…

Интуитивно, мичман Б.Cадовинский чувствовал, что в новой присяге содержится какое-то внутреннее противоречие:

С одной стороны, — размышлял Бруно, — Временное Правительство обещало признать любой выбранный Учредительным собранием, образ правления страной.

С другой стороны, Временное Правительство обязывается всячески подавлять любые попытки к восстановлению монархического строя, хотя Учредительное собрание могло предложить стране и такой строй, во главе с новым монархом.

Таким образом, получалось, что офицерам, матросам и солдатам приходилось давать клятву на верность правительству, которое публично превышало свои полномочия.

На Балтийском флоте у многих текст новой присяги так же вызывал сомнения — не провокация ли это? В связи с этими вопросами 19 марта 1917 года начальнику Минной дивизии капитану 1 ранга А.В. Развозову пришла разъясняющая, относительно текста присяги, телеграмма от комфлота вице-адмирала А.С.Максимова:

Принята: 19/III в 12 час. 00 мин.

Служба связи Южного района

Балтийского моря

ТЕЛЕГРАММА

Наминдиву Посыльное судно «Кречет»

18/го марта 1971 года.

Министр юстиции Временного Правительства Керенский мне лично подтвердил что текст присяги не может вызывать сомнений.

Объявляю что вся действующая Армия, Черноморский флот принесли присягу на верность Родины и повиновению правительству которое в свою очередь также принесло присягу новому строю.

Предлагаю о вышеизложенном объявить вверенным мне частям флота и армии и продолжение приведения к присяге текст коей был объявлен моим приказом от 11/го марта сего года.

Исполнение донести.

Вице-адмирал Максимов

Не все офицеры, понимавшие необходимость перемен в стране, принимали новую присягу Временному Правительству. В начале марта на Северном фронте, среди офицеров, была распространена прокламация следующего содержания:

Для распространения среди господ офицеров 5 марта 1917 г. Действующая армия

Переворот, произведенный кучкой людей, добивавшихся власти под флагом забот о действующей армии, как теперь выяснилось, давно подготовлялся ими.

Для этой цели ими искусственно вздувались при помощи земств и городов цены на хлеб и прочие продукты; принимались все меры к расстройству транспорта, увеличению преступной спекуляции и пр. и пр. Все это творилось под флагом: «Все для армии», и «Война до полной победы»…..

Из боязни, что победа, которая предвидится летом… они воспользовались моментом и теперь, когда все войска особенно привязаны к фронту, с помощью невоюющих войск произвели переворот, прикрываясь именем Действующей армии.

Мы не знаем, под каким давлением произошло мнимое отречение нашего Монарха. Здесь возможен и подлог, и принуждение, чего можно ожидать от изменников.

К Вам, верные сыны Отечества и верные слуги Царя, обращаюсь я с этим призывом. Не присягайте никому другому. Вы, стоящие перед лицом смерти, бойтесь в эту минуту слову изменить, слову присяги, дабы не предстать перед Вечным Судьей с печатью Иуды на челе…

Чувствуется, что эта прокламация написана людьми глубоко потрясенными всем происходившим в стране, горячо любящими Россию и обладающими высокой душой. И таких людей было немало…

Духовная составляющая новой присяги, участие в ее принятии русского духовенства, как-то сглаживала сам этот факт, требование командования флота присягнуть новому правительству, принятие присяги коллективно — в строю, все-таки заставило флотских офицеров и мичмана Бруно Садовинского, в том числе, смирится в душе с новой присягой. Все офицеры и матросы эскадренного миноносца «Расторопный» приняли присягу на верность Временному Правительству.

17 марта 1917 года в Гельсингфорсе проходили торжественные похороны «жертв революции». Матросы с кораблей приняли участие в похоронах и мичман Садовинский узнал о них от своих нижних чинов.

Мичман Б.Садовинский вспомнил похороны в Моонзунде моряков с миноносца «Доброволец», героически погибших на море в войне с Германией, вспомнил, как он провожал их в последний путь, и этот фарс с похоронами «жертв революции», еще больше ожесточил его душу и сердце…

То, что это было фарсом, помогает понять и записанный Г.К.Графом случай, когда матрос с тральщика «Ретивый», ранивший своего офицера, продолжал стрелять, пока одна из пуль, рикошетировав от стальной стенки люка, не попала ему самому в живот. Сбежавшаяся команда тральщика отнесла его в госпиталь, но убийца офицера, промучившись несколько часов, умер. Матроса-убийцу причислили к «жертвам революции» и торжественно похоронили в красном гробу. С началом революционных событий в Петрограде, жизнь в Гельсингфорсе сильно переменилась. Начались перебои с хлебом, витрины магазинов, некогда блистающие красотой и разнообразием, поблекли. Город продолжало лихорадить от свершившейся «великой и бескровной революции».

Правда, время извозчиков с красными бантами и лентами, вплетенными в гривы коней, прошло, зато город заполнили красные флаги и гирлянды зелени.

Гельсингфорс готовился к проведению торжеств трудящихся по случаю празднования месяца со дня свержения монархии. Постановлением Исполнительного Комитета Советов депутатов армии и флота и рабочих Свеаборгского порта, 4 апреля 1917 года в Гельсингфорсе должен был состояться парад, посвященный месяцу со дня свержения монархии.

Накануне, по приказанию командующего флотом, штаб флота объявил циркулярно, по кораблям, программу праздника революции 4 апреля выработанную Исполнительным Комитетом Советов депутатов армии и флота и рабочих Свеаборгского порта.

Штаб Командующего флотом Циркулярно Балтийского моря

…Апреля 1917 г.

№ 2711

пос. судно «Кречет»

Штаб, по приказанию Командующего Флотом, объявляет при сем программу праздника революции 4 апреля сего года, выработанную для города Гельсингфорса, Исполнительным Комитетом Советов депутатов армии и флота и рабочих Свеаборгского порта.

Нач. штаба контр-адмирал Вердеревский

Программа

праздника революции 4-го апреля 1917 года

Судам разцветиться флагами, а войсковые казармы украсить флагами и где возможно зеленью.

Просит городское Управление украсить город флагами.

С наступлением темноты вечером и до 10 часов вечера суда, где представится возможность и казармам зажечь иллюминацию эл. лампочками.

Просить город примкнуть к иллюминации.

В здании дворца, где помещается Исполнительный Комитет — украсить флагами и на время праздника оставить большой оркестр музыки (от артиллерии).

Остальные четыре оркестра музыки будут во главе шествующих колонн.

Для участия в параде-манифестации распоряжением соответствующего начальства назначить:

а) от I-й Бригады линейных кораблей — 125 чел. (с каждого корабля) б) от 2-й Бригады линейных кораблей и от 2-й Бригады крейсеров

по 100 чел. (с каждого корабля)

u) от Дивизии миноносцев, роты минной обороны. — всего 500 чел.

Войскам, участвующим в параде быть в походной амуниции с винтовками без патронов.

В части войск при своих офицерах с расчетом 3 офицера на сотню. <. >

Помощник Флаг-капитана по распорядительной части Штаба Командующего Флотом Кап. 2 ранга.

С линкоров в этот день приняли участие в параде по 125 матросов при 3 офицерах. Все желающие, за исключением вахтенных, в этот день увольнялись на берег. С миноносца «Расторопный» на празднование ушли все. Казарма «Сернес» опустела. Судовой комитет, рекомендовал, но не настаивал на присутствии офицеров.

Выйдя из казармы, мичман Садовинский боковыми улицами двинулся к дому, где жил на съемной квартире. Издалека, смутно доносилась музыка духового оркестра. Все это было мерзко и непонятно мичману. И этот надуманный праздник, и вымученное ликование толпы, радующейся любому поводу, лишь бы не работать… Мичман брел по улице, и мысли его были далеки от всего происходящего:

— Уже месяц, как Ирина уехала в Петроград, и от нее не было ни весточки. Как она там? — На душе у Бруно было муторно и беспросветно.

Праздник и манифестации прошли, и город притаился в ожидании новых потрясений. Вечерами, Гельсингфорс вымирал, и только патрули громыхали подошвами сапог по булыжным мостовым. Город потемнел, и как будто съежился в предчувствии еще более тяжелых времен.

16 апреля 1917 года вышел приказ № 125 по Морскому ведомству, подписанный министром Временного Правительства А.И.Гучковым. Этим приказом отменялись все виды наплечных погон, а в качестве знаков различия вводились нарукавные знаки из галуна по образцу английского флота.

С болью в сердце восприняли этот приказ офицеры флота. Золотые погоны у многих, еще с кадет младших классов Морского корпуса и на всю жизнь, ассоциировались с офицерским званием, офицерской доблестью и офицерской честью. Морские офицеры очень дорожили своей исторической формой, которая уже больше века существовала на флоте.

Мичман Садовинский прекрасно помнил, как впервые надел форму в Морском корпусе. После узкого мундира Сумского кадетского корпуса, форменка с распахнутым синим воротником, тельняшка, брюки с откидным клапаном, застегивающиеся на две пуговицы по бокам, — все это казалось ему настолько необычным, присущим только флоту, что он сразу и на всю жизнь полюбил флотскую форму.

Корабельным гардемарином, на летней практике, шагая по тенистым улицам старого Ревеля, Бруно, не смущаясь, ловил на себе восхищенные взгляды барышень. Загорелый, стройный, со спортивной фигурой обтянутой белой форменкой с синим воротником, в белых брюках и туфлях, в золоте нашивок и якорей на погончиках, с синими полосками тельняшки в вырезе форменки, подчеркивающей крепкую шею, он казался ревельским барышням, подлинным воплощением романтики флота.

Кстати, совершенно особое отношение было и у нас, курсантов Севастопольского ВВМИУ, в конце 60-х годов прошлого века, к своей морской форме. Хотя вещевая служба училища и выдавала нам добротную и качественную курсантскую форму, но сидела она, конечно, мешковато на наших худощавых фигурах, да и не всегда была точно по росту. У курсантов, не у всех, конечно, были свои традиционные понятия о том, как должна выглядеть форма и как она должна сидеть по фигуре. Флотские традиции и мода заставляли изрядно потрудиться, чтобы выданное обмундирование соответствовало этим традициям.

На бескозырке первым делом ломался каркас. Некоторые вынимали из бескозырки пружину, и она становилась «балтийской». Особо перешивали брюки. Считалось, что они должны быть возможно более узкими в верхней части, и иметь максимальную ширину внизу. Вшивание клиньев не поощрялось. Брюки смачивались водой и растягивались на фанерных клиньях.

Особым шиком были выпуклые латунные пуговицы украшенные якорем. Хотя уже много лет как выдавались пуговицы анодированные, из легкого сплава, но латунные пуговицы передавались по наследству. Пуговицы приходилось часто чистить полировочной пастой до золотистого блеска, но и это было частью традиций. Конечно, офицеры строевого отдела училища беспощадно боролись с традициями флотской моды, но не всегда выходили победителями.

Бруно Садовинский с молодости был аккуратистом и щеголем. С кадетских времен, он дорожил формой и относился к ней трепетно. Еще его офицер-воспитатель по Сумскому кадетскому корпусу, подполковник Д.Н.Пограничный, в аттестации данной кадету 4-го класса Садовинскому в 1908 году, подмечал: «…Старается во всем быть исправным. Чистоплотен. Казенные вещи… содержит в порядке».

И далее, в характеристике за 1912 год, он делает уточнение: «в образцовом порядке».

То, что Бруно Садовинский любил флотскую форму, следил за ней и гордился ею, видно и из его выпускной фотографии. Молодые сияющие лица будущих офицеров Российского императорского флота, смотрят с этой фотографии, сделанной накануне их производства в офицеры, в июне 1915 года.

Только благодаря тому, что в ходе архивных поисков, удалось обнаружить фотографию мичмана Б.А.Садовинского, я узнал на групповой фотографии выпускников 1915 года и гардемарина Бруно Садовинского. Широкоплечий, с идеальным пробором, щегольскими усиками, в прекрасно подогнанной фланельке, с тельняшкой, виднеющейся именно на три полоски в вырезе на груди (кстати, это было шиком и спустя 55 лет в мои курсантские годы), Бруно Садовинский рядом со своими друзьями — Андреем Холодным и Григорием Сарновичем.

Три неразлучных товарища и на фотографии рядом. Григорий Сарнович положил руку на плечо Бруно Садовинского. Рядом с Сарновичем стоит Андрей Холодный. Этот жест — рука товарища на его плече, очень многое говорит о характере Бруно Садовинского: преданность гардемаринской дружбе, готовность прийти на помощь другу, гордость настоящего товарищества.

На фотографии своего выпуска гардемарин Садовинский во втором ряду снизу, третий справа. Морской корпус — носитель морских знаний и традиций, морской формы и культуры, выпускал лучших из лучших, элиту офицерского корпуса России — флотских офицеров.

И вновь, судьба связала времена и события, самым неожиданным и удивительным образом. Удивительным — потому, что за тысячи километров от стен Морского корпуса Петербурга, в Севастополе, обучаясь в 1968–1973 годах, в Севастопольском Высшем Военно-Морском Инженерном Училище, я, как оказывается, учился в историческом здании Морского корпуса Севастополя.

Высочайшее положение об открытии Морского корпуса в Севастополе было утверждено 25 октября 1915 года, а открытие состоялось в 1916 году. В состав корпуса вошли общие классы из Петроградского Морского училища.

Таким образом, вольно или невольно, но и я могу сказать, что получил золотые офицерские погоны в исторических стенах Морского корпуса. В этом, тоже видится судеб морских таинственная вязь, потому что с не меньшим успехом я мог бы учиться, как и многие мои школьные друзья, в Черноморском Высшем Военно-Морском училище им. П.С.Нахимова. Но я благодарен судьбе за то, что моим родным училищем стало Севастопольское ВММИУ — «Голландия».

Конечно, курсантами, в конце 60-х годов прошлого века, обучаясь в стенах этого великолепного здания, мы практически ничего не знали о Морском корпусе Севастополя. Но меня всегда поражало место, выбранное для этого красивого, величественного здания, в плане напоминающего орла, раскинувшего свои крылья на высоком мысу Севастопольской бухты. Из окон училища открывался захватывающий вид на Севастопольский рейд, на крейсера и эсминцы, стоявшие на тех же исторических местах, что и легендарный линкор «Императрица Мария» — флагманский корабль Черноморского флота.

У меня, курсанта, всегда вызывало сомнение, что это огромное, длинной более полукилометра, белокаменное здание, спроектированное профессором архитектуры А.А.Венсаном в классическом стиле, с портиком и колоннадой, было построено просто так. Все, в этом здании, говорило о более высоком его предназначении, чем быть обычным утилитарным строением.

Теперь мы знаем, что в его стенах учились будущие офицеры Российского императорского флота, и должен был учиться наследник цесаревич Алексей.

После Февральской революции, Временное Правительство 22 июля 1917 года упразднило корпус. Он вновь открылся в октябре 1919 года, но в ноябре следующего был эвакуирован вместе с кораблями Черноморского флота и продолжил свою деятельность в далекой от России Бизерте, на берегу Средиземного моря, в Тунисе.

Но вернемся к приказу об отмене погон Временным правительством. Вице-адмирал А.С.Максимов, на просьбу делегатов от офицеров, разъяснить свою позицию по этому вопросу, сорвал с себя адмиральские погоны и объявил, что он издает приказ о немедленном снятии погон и введение нарукавных нашивок. После этого было получено распоряжение комфлота № 125, а за ним последовал приказ

№ 126:

15 апреля 1917 г. № 125

Ввиду того, что форма воинских чинов напоминает по наружности старый режим, предлагаю во всех подчиненных мне воинских частях теперь же снять погоны и заменить их нарукавными отличиями, образец которых будет разослан дополнительно.

Вице-адмирал Максимов

ПРИКАЗ

Командующего флотом Балтийского моря.

Посыльное судно «Кречет» № 126

го апреля 1917 года

Впредь до выработки общей для всех флотов новой формы одежды предписываю:

Офицерам иметь нарукавные отличия по прилагаемому описанию.

Кокарды временно закрасить в красный цвет, до тех пор, пока не будет выработаны фуражки нового образца, с новыми эмблемами.

Шарф отменить.

Пуговицы с орлами,… заменить пуговицами с якорем.

На оружии уничтожить вензеля.

Вице-адмирал Максимов

Приложение к приказу № 126

Таблица нарукавных отличий для офицерских чинов

Нарукавные отличия делаются из золотого или серебряного галуна трех ширин узкий в 1/4” (6,35 мм. — А.Л.), средний в 3/4” (19,05 мм. — А.Л.), широкий в 1” (25,4 мм. — А.Л.).

Нижний галун нашивается выше обшлага рукава на 1/2” (12,7 мм. — А.Л.).

Промежутки между галунами 3/4”.

Золотые галуны носят: флотские офицеры, инженер — механики…

В последующие дни, в Гельсингфорсе было много случаев, когда толпы солдат и матросов нападали на офицеров, не снявших погоны. Многие флотские офицеры прятали свои золотые погоны — мало кто верил, что их сняли навсегда. Может быть, еще вернется этот воинский символ, на офицерские плечи и погоны еще понадобятся… Пройдет немного времени, и в годы Гражданской войны во всех Белых флотилиях золотые офицерские погоны будут введены вновь. Этому придавалось большое значение, не только как символу преемственности русской государственности, а значит и законности существования части, соединения Белого движения, но и как самому яркому признаку возрождения одного из главных символов офицерской чести, поруганных революцией.

В трудные годы Великой Отечественной войны, в 1943 году, Народный комиссар обороны И.В.Сталин своим приказом ввел золотые погоны офицерам Красной армии и Рабоче-Крестьянского Красного флота:

П Р И К А З

Народного Комиссара Обороны

15 января 1943 года № 25 г. Москва О введении новых знаков различия и об изменениях в форме одежды Красной Армии

В соответствии с Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 6 января 1943 года «О введении новых знаков различия для личного состава Красной Армии» ПРИКАЗЫВАЮ:

Установить ношение погонов: ПОЛЕВЫХ — военнослужащими в Действующей Армии и личным составом частей, подготовляемых для отправки на фронт; ПОВСЕДНЕВНЫХ — военнослужащим остальных частей и учреждений Красной Армии, а также при ношении парадной формы.

Всему составу Красной Армии перейти на новые знаки различия — погоны в период с 1 по 15 февраля 1943 года.

Народный Комиссар Обороны И.Сталин

Погоны вернулись на советскую военную форму для того, чтобы показать историческую преемственность — перекинуть исторический мост, от Российской Армии к Красной армии, чтобы получить возможность воспитывать солдат и командиров, в годину тяжелейшей войны с германским нацизмом, в духе патриотизма, любви к своей стране на примерах исторической славы русских солдат прошлого и славы русского оружия.

Не случайно внешний вид погон так близко повторял погоны Российской армии и Российского императорского флота.

Через 23 года в СССР на плечи офицеров вновь вернулся тот символ, который большевиками отрицался как символ царской России — а на самом деле символ государственности.

В конце апреля у мичмана Садовинского состоялся разговор с командиром, старшим лейтенантом А.И.Баласом.

Кажется, в Финляндии не все благополучно, — говорил Балас. — Финский сенат разглагольствует о самостоятельности. Мало им, что в марте были восстановлены привилегии, утраченные Финляндией после революции 1905 года, был назначен новый генерал-губернатор и созван их Сейм. Вы знаете, Бруно, что финнов в русской армии очень мало. Обязанность проливать кровь за Россию, большинству военнообязанных финнов заменили денежной воинской повинностью. В Финляндии, в последнее время, нарастают антироссийские настроения и местные вожди социал-демократической партии Финляндии, все эти господа: Вийки, Токойи и Гюллинги всеми силами способствуют этому и, кроме того, всячески поддерживают прогерманские настроения.

Да, — согласился с этим Садовинский, — отношения финнов к русским за войну заметно ухудшилось. На любой вопрос они отделываются кратким «неомюра» — не понимаю, и все. Шведские и финские надписи на вывесках магазинов, на трамваях, на табличках с названиями улиц, шведская и финская речь в толпе на улице, марки и пенни сдачи в магазине — все это заставляет русского человека чувствовать себя в Гельсингфорсе, как в иностранном городе.

Я не об этом, — продолжил командир, — со свержением Николая II личная уния Финляндии и России была де-факто ликвидирована. Это значит, что отделись Финляндия от России, здесь сразу же появятся немцы, германские войска, и нам, флоту и офицерам флота, придется из Гельсингфорса выметаться… Весь вопрос в том — когда и куда?

Неужели все так серьезно? — спросил Бруно, и признался: — В кошмаре всего пережитого, я об этом как-то не задумывался…

Весеннее тепло разливалось над Балтикой. Принесенное ветрами с Атлантики, оно радовало обывателей Гельсингфорса, давая людям надежду и вселяя в них уверенность в будущем. Флот тоже чувствовал весну. И главным показателем этого, была телеграмма штаба командующего флотом, разрешающая ношение белых чехлов на фуражках и бескозырках:

30 апреля 1917 г.

ТЕЛЕГРАММА № 2092

ВСЕМ: Разрешается с первого мая ношение на фуражках белых чехлов.

Комфлота вице-адмирал Максимов

30 апреля 1917 года в Гельсингфорсе был создан и начал работу Центральный Комитет Балтийского флота — «Центробалт», куда входили выборные матросы с кораблей Гельсингфорса, Кронштадта и Ревеля. Имея энергичную поддержку в центральных петроградских революционных инстанциях, «Центробалт» стал понемногу захватывать административную часть управления Балтийским флотом.

Сначала скромно ютившийся на транспорте «Виола», Центробалт быстро разросся и забрал в свое распоряжение шикарную императорскую яхту «Полярная Звезда», а потом — и роскошную яхту «Штандарт».

Председателем Центробалта стал П.Е.Дыбенко. Как вспоминают очевидцы, матрос Дыбенко, был известен на флоте своей физической силой, высоким ростом, цинизмом, склонностью к дракам и пьяным дебошам.

В молодые годы судьба занесла Павла Дыбенко из города Новоалександровска в Ригу. Он работал грузчиком в порту. Сезонная работа грузчика не давала постоянного заработка, поэтому Дыбенко часто оставался без работы и без денег. С юности рослый и сильный, в рабочих бараках Риги научился Павел кулачному бою «до крови».

В 1911 году П.Е.Дыбенко около полугода уклонялся от призыва в армию. За неявку на призывной участок его арестовывают и насильственно направляют на Балтийский военный флот. Там он сначала попал на штрафной корабль «Двина», а через полгода оказался в Учебной минной школе, послужил матрос Дыбенко и баталером на транспорте «Щ» и на линейном корабле «Император Павел I». На линкоре он вступил в подпольную группу большевиков. Начавшаяся в августе 1914 года война задержала демобилизацию П.Е.Дыбенко.

События конца февраля 1917 года предоставили широкие возможности перед предприимчивым матросом. Матрос Павел Дыбенко входит в состав судового комитета, затем избирается депутатом Гельсинг0форского Совета депутатов армии и флота и рабочих Свеаборгского порта, а в мае 1917 года становится председателем Центробалта.

Очевидец, присутствовавший на одном из заседаний «Центробалта», вспоминал: «Мне пришлось быть на одном «пленарном» заседании Центробалта на “Штандарте”. В столовой яхты, еще недавно роскошной, а теперь уже сильно загрязненной, сидело около тридцати человек, весьма мало похожих на матросов. Это были какието дегенераты, с невероятными прическами, одетые, как придется: кто — просто в тельниках, кто — в синих фланелевых рубахах “навыпуск” и так далее. Часть из них сидела, развалясь, вокруг стола и нещадно дымила папиросами; другие же полулежали на диванах вдоль стен. Председатель, читая рассматриваемые вопросы, часто путал содержание и немилосердно коверкал сложные слова; произношение их, видимо, доставляло ему огромное удовольствие.

Когда дело шло о каком-нибудь сложном техническом вопросе, члены “собрания” слушали его очень рассеянно; такой вопрос проходил быстро, без всяких прений и споров, хотя и был чрезвычайно важен для флота. Но стоило только зайти речи о понятной сфере, как — о жалованьи, обмундировании, отпусках, кормлении и в особенности о политике, моментально из-за каждого пустяка поднимался настоящий “сыр-бор”: прения, споры и, в конце концов, личная перебранка отдельных членов комитета».

Судовые комитеты занимались чем угодно, только не повышением боеспособности кораблей, Любимыми темами были гражданские права и свободы матросов, в том числе, ношение гражданской одежды на берегу.

Командующий флотом адмирал А.С.Максимов находился под сильным влиянием Центробалта и во всем шел на встречу судовым комитетам. Во второй половине мая, под давлением комитетов, им был издан приказ, разрешающий ношение матросами вне службы гражданского платья.

ПРИКАЗ

Командующего флотом Балтийского моря.

№ 256

20-го мая 1917 года

На основании ст.7 положения об основных правах военнослужащих, объявленного приказом по армии и флоту 11 мая, разрешаю ношение гражданского платья в следующих городах вверенного мне театра военных действий: Гельсингфорс, Ревель, Гапсаль, Або, Николайштадт, Котка.

Разрешаю, в перечисленных городах, военнослужащим съезжать и приезжать на корабли согласно указанию статьи 1124 Морского Устава.

Вице-адмирал Максимов

Флотские офицеры, знакомясь с этим приказом, недоумевали и не понимали командующего. Офицеры не могли забыть поведение нового командующего во время февральских событий, когда он разъезжал на автомобиле, украшенном огромным красным бантом, окруженный вооруженными матросами.

Капитан 2 ранга Г.К.Граф, свидетель этого события, вспоминал:

«Вице-адмирал Максимов… стал немедленно величать себя первым революционным адмиралом… Команды приветствовали его громкими криками “ура”. Получалось впечатление, что это один из популярнейших вождей переворота и враг “старого режима”, но никак не вицеадмирал, проведший всю жизнь на службе его величества».

Вообще, выборный командующий А.С.Максимов не пользовался особым авторитетом у офицеров эскадры, не доверяла ему и Ставка главнокомандующего в Могилеве.

В конце мая, А.Ф.Керенский, став военным и морским министром, решил заручиться поддержкой генералов в Ставке, для чего задумал переместить адмирала А.С.Максимова на малозначимую должность начальника Морского отдела Ставки верховного командующего. Причинами для этого стали и пресловутая «выборность» А.С.Максимова, и зависимость его от судовых комитетов, и слишком большая независимость в действиях Центрального Комитета Балтийского флота.

1 июня 1917 года военный и морской министр А.Ф.Керенский своим приказом назначил адмирала А.С.Максимова начальником Морского отдела Ставки верховного командования.

Командующим Балтийским флотом стал контр-адмирал Д.Н.Вердеревский, который позже, с присущим ему флотским юмором, писал, что предложили назначение именно ему как: «по причине лодочной давки давно избавившемуся от крейсерского высокомерия».

В ответ на решение А.Ф.Керенского 2 июня на линкоре «Петропавловск» прошел матросский митинг с призывом: «Не подчиняться новому командующему». Большевистский судовой комитет «Петропавловска» ультимативно заявил, что они откроют огонь по штабному судну «Кречет», если в должность вступит новый командующий адмирал Д.Н.Вердеревский.

Начались длительные уговоры судового комитета линкора, и после оглашения 3 июня на «Петропавловске» телеграммы Керенского следующего содержания:

Товарищи, с великой скорбью узнал о том, что вы отказываетесь подчиняться Указу Временного Правительства, пользующегося доверием огромного большинства русской демократии. Не подрывайте силы революции и не играйте на руку врагов нашей свободы.

Призываю Вас, как товарищей, к исполнению долга, дабы не вынуждать Временное Правительство всей силой своей власти требовать подчинения его распоряжениям.

Керенский

Инцидент был исчерпан. 4 июня 1917 А.С.Максимов сдал, а Д.Н.Вердеревский принял должность командующего, о чем флот поставили в известность телефонограммой:

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Командующего флотом

№ 2409

14 час 50 мин Куйваст 4 июня 1917

ВСЕМ: По приказанию Морского министра я назначен Начальником Морского Штаба Верховного Главнокомандующего, куда ввиду важности настоящего момента срочно отбываю.

Командование Балтийским флотом по приказанию Министра сдал бывшему Начальнику моего Штаба, верному другу моему контр-адмиралу Вердеревскому.

Максимов

Командующий флотом контр-адмирал Д.Н.Вердеревский, вступив в командование Балтийским флотом, приказал разослать всем подчиненным частям телефонограмму следующего содержания:

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Командующего флотом

№ 2410

14 час 55 мин Куйваст 4 июня 1917

ВСЕМ: По приказанию Морского министра вступил в командование Балтийским флотом.

Надеюсь, что флот и все подчиненные мне части так же будут, не покладая рук работать на пользу Родины, как и при моем предшественнике, будущем и бывшем близким мне начальнике.

Вердеревский

Офицеры флота с надеждой встретили это новое назначение: Д.Н.Вердеревского знали на флоте.

Контр-адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский окончил Морской Корпус в 1893 году, 1898 году — Артиллерийские офицерские классы. В 1899 году совершил кругосветное плавание. В Русско-японскую войну командовал миноносцем на Черноморском флоте, после войны был известен своими выступлениями на страницах «Морского сборника» с требованиями прогрессивных преобразований в Морском ведомстве. Во время матросского восстания на крейсере «Память Азова» в 1906 году был ранен. В 1908 году назначен старшим офицером на броненосец «Петр Великий».

Командир броненосца «Петр Великий» капитан 1 ранга А.М.Герасимов дал своему старшему офицеру следующую характеристику:

«Способный работящий офицер, несколько теоретик. Доброе сердце, хотя старается быть строгим. Любим подчиненными офицерами и командой… О корабле… весьма попечителен».

В 1910–1911 годах Д.Н.Вердеревский командовал эсминцем «Генерал Кондратенко», во время Первой мировой войны — крейсером

«Адмирал Макаров». В ноябре 1916 году становится начальником Дивизии подводных лодок и производится в контр-адмиралы, в апреле 1917 года назначается начальником штаба Балтийского флота.

Дмитрий Николаевич был награжден орденами Святого Станислава 2-й степени, Святой Анны 2-й степени, Святого Владимира с мечами и бантом, Георгиевским оружием «За храбрость».

В кают-компании эскадренного миноносца «Расторопный», командир старший лейтенант А.И.Балас так прокомментировал назначение командующего флотом из Подплава:

— Подводники — народ демократичный, а Вердеревский, хотя и дворянин из многовекового рода, может быть, сможет наладить контакт и найти общий язык с председателем Центробалта матросом Дыбенко.

Мичман Б.Садовинский слабо верил в возможность такого рода контактов. Ему казалось, что все, все летит в пропасть, и с каждым днем все быстрее и быстрее…

Новый командующий хорошо понимал положение, в котором находился Балтийский флот. С первых же шагов ему было ясно, что едва ли, после хозяйничанья А.С.Максимова, можно что-нибудь на флоте изменить к лучшему.

Адмирал Вердеревский был сторонником компромиссов с матросскими организациями. Дни проходили за днями в постоянных переговорах, уговорах, в улаживании недоразумений и конфликтов с судовыми комитетами кораблей флота и их Центральным Комитетом.

С целью прекратить эту «мышиную возню» и упорядочить взаимоотношения судовых комитетов и командования флота, было разработано «Положение о корабельных комитетах для судов и частей военного флота» и 8 июня командующий флотом утвердил его.

«Согласен» Командующий Флотом

Контр-адмирал Вердеревский 8 июня 1917 г.

ПОЛОЖЕНИЕ

o корабельных комитетах для судов и частей военного флота

Декларативная часть.

Корабельный комитет есть орган внутреннего самоуправления личного состава и распорядительной части, исключая навигационной и оперативной и связанной с ней технической частью.

Корабельный комитет имеет право собираться и разбирать текущие вопросы в служебное и неслужебное время, кроме времени активных боевых операций и тревог.

Все постановления комитета приобретают законную силу, после объявления их по кораблю.

Сфера деятельности корабельных комитетов.

Урегулирование внутренней жизни корабля на началах признания гражданских прав каждого лица, входящего в состав корабля.

Наблюдение за добросовестным исполнением каждым чином своих служебных обязанностей и за соблюдением установленного порядка внутренней жизни.

Ведение очереди отпусков….

Распределение всякого рода льгот, представляемых всему личному составу.

Полный контроль над всеми отраслями хозяйственной и технической части корабля, за исключением части оперативной.

Борьба с провокацией и контр-революционными попытками.

«Положение…» ограничивало деятельность комитетов только внутренней жизнью кораблей, распределением льгот, отпусков и хозяйственной деятельностью экипажей, не допуская комитеты к оперативной части управления флотом. Но время было упущено. Комитеты все меньше и меньше подчинялись кому-либо. Моральное состояние команд русского флота становилось все слабее. Под влиянием агитации матросы перестали доверять офицерам.

Германская агентура и ее финские приспешники вели усиленную пропаганду среди матросских команд и солдат гарнизона. Распускались невероятные слухи о положении внутри страны, на фронтах, указывалась точная сумма, за которую русские генералы готовы продать Ригу. Настроение команд кораблей, отправляемых на защиту Рижского залива, катастрофически падало, что видно из резолюции команды линкора «Слава» от 13 июня 1917 года. Вот эта резолюция:

Р Е З О Л Ю Ц И Я

команды линейного корабля «Слава» 13-го июня 1917 года.

Весь личный состав команды линейного корабля «Слава» признает назначение нашего славного корабля с нами вместе в Рижский залив несправедливым, в виду того, что «Слава» и вся команда защищала Рижские воды 16 месяцев, о чем знает не только Балтийский флот, а вся Свободная Россия, и теперь находит справедливым, чтобы вошли в Рижский залив исполнить святой долг перед Свободной Родиной один из кораблей «Республика» или «Андрей Первозванный», так как они также могут пройти по каналу.

К тому же вся команда «Славы» никогда не отказывается хотя бы в любой момент пришло назначение идти в бой, который и выполнит насколько хватит наших сил, и насколько способна боевая мощь нашего славного корабля, но лишь только вне Рижского залива…

А так же вся команда «Славы» готова идти в Рижский залив, но лишь тогда, когда будем там защищать один из вышеназванных кораблей, и если ему будет нужна боевая помощь, тогда наш доблестный корабль пойдет и проявит свою боеспособность, как уже и проявлял во время 16-ти месячного защищения Рижского побережья, хотя и считают наш корабль вооруженным слабее других, и в виду этого посылают нас вторично в Рижский залив.

Нет, мы не допустим этого чтобы мы и наш корабль был слабее других, мы уверены, что и здесь сумеем проявить доблесть нашего корабля и будем стоять, а если будет нужно, то и помрем за свободу России.

Председатель КОНОВАЛОВ и Секретарь СОРОКИН СВЕРЯЛ: Старший Офицер лин. кор. «Слава»,

Старший Лейтенант Галлер

Как славно торгуется «революционная» команда линкора «Слава»! Какое словоблудие, и какое хвастовство прошлыми, чужими победами… Протест матросов «Славы» ни к чему не привел: команде линкора пришлось подчиниться флотскому командованию, но и при этом, она продолжала выторговывать свои условия:

Мы, вся команда лин. кор. «Слава», хотя и считаем назначение нас в Рижский залив несправедливым, но, считаясь с положением настоящего момента, мы идем исполнять наш святой долг перед свободной Родиной и повинуемся воле Центрального Комитета и Командующего флотом Балтийского моря, а также своих товарищей, которые, видя несправедливое решение, подтверждают, что должна идти в Рижский залив «Слава», и не отдают себе отчета, что они идут против совести и даже насильствуют.

Но мы, исполняя Ваше постановление, также в свою очередь требуем:

В Рижский залив мы идем лишь до окончания навигации 1917 года, но не на зимнюю стоянку.

Всех больных нашей команды, находящихся в продолжительных отпусках на поправке здоровья, исключить из списков состава команды и срочно заменить здоровыми.

Немедленно произвести медицинский осмотр все Славской команде и всех признанных неспособными нести корабельную службу так же заменить здоровыми.

Немедленно пополнить боевой комплект команды.

Отпуск остается на усмотрение команды, и требуем для проезда белые бланки литера А.

А так же требуем, что бы месячным и всем нужным довольствием, которым пользуются наши товарищи от Гельсингфорского порта, не были бы и мы умалены, а должны получать по курсу 266 марок за 100 рублей и платить финскими марками.

Какой позор! Какой торг «революционных братишек», «альбатросов революции», «героев Гельсингфорса и Кронштадта» с собственным командованием, за свой «Святой долг» в период войны с Германией, выраженный в текущем курсе финских марок!

История сохранила для нас ответ командующего Балтийским флотом на эту матросскую резолюцию:

Командиру «Славы».

Передайте команде благодарность за сознательное отношение к долгу. Зимовка не предполагается. Приготовиться к походу к 1 июля.

Вердеревский

Адмирал Д.Н.Вердеревский, с присущей ему внутренней иронией, называет весь этот торг «сознательным отношением к долгу».

Летняя жара накаляла гранитные мостовые Гельсингфорса, накалялась и политическая обстановка внутри Финляндии. Прогермански настроенные силы тянули Великое княжество Финляндское к отделению от России. В связи с обострением внутренней обстановки, 1 июля 1917 года новый командующий Балтийским флотом приказал разработать план действий флота на случай вооруженного восстания в Финляндии.

Начальник штаба Командующего флотом Балтийского моря.

«1» июля 1917 г.

Секретно Доверительно

№ 991/ОП Начальнику отряда судов охраны Ботнического залива

№ 992/ОП Начальнику Або-Оландской укрепленной позиции

Командующий флотом приказал Вам разработать план действий на случай вооруженного восстания в Финляндии и связанной с этим прекращения действий железных дорог.

План должен предусматривать меры необходимые для охраны батарей, баз, фарватеров, постов, радиостанций.

Если по условиям обстановки охрана последних невозможна, то надлежит разработать предложения для частичной эвакуации наиболее отдаленных постов и станций, усилив за их счет другие.

И. Д. Флаг-капитан по оперативной части Капитан 2 ранга…

Тоже в адрес: Начальника Службы Связи Балтийского моря.

Начальнику Тыловой Позиции.

По требованию Социал-демократической фракции Финский Сейм принял 5 июля «Закон о власти», ограничивавший компетенцию Временного Правительства вопросами военной и внешней политики.

В начале июля 1917 года обстановка в Петрограде резко обострилась. Сторонники большевиков и Петросовета проводили антиправительственные демонстрации с призывами к свержению как отдельных министров Временного Правительства, так и власти в целом.

В Гельсингфорсе так же было неспокойно. Штаб флота обменивался юзограммами с Морским Генеральным Штабом о положении в столице.

Юзограмма

4 июля 1917 г. 17-30

Переговоры Штаба флота с Начальником Морского Ген. Штаба. Здесь у аппарата Начальник Штаба.

В дополнение сообщению графа Капниста Комфлот желал бы знать были ли лозунги Долой отдельных министров, например Керенского, так же действительно ли он, Керенский уехал, здесь много всяких слухов, посему желательно несколько раз в день давать сведения о событиях, если у вас что-нибудь.

Повеяло очередным кризисом. Временное Правительство уже готовило пулеметы против своих недавних союзников — большевиков. 4 июля 1917 года в Гельсингфорсе стало известно, что правительство ввело в Петербурге военное положение. 5 июля основные газеты столицы, опубликовали статьи с обвинениями в адрес большевиков в получении последними немецких денег. В газете «Нива» была опубликована большая статья о связи германского Генерального штаба с большевиками, под заголовком: «Нити германского шпионажа».

Газета «Живое слово», за 5 июля 1917 года опубликовала материалы контрразведки под заглавием «Ленин, Ганецкий и Компания — шпионы». Газеты «Речь», «Русская воля» и другие напечатали статьи с обвинениями в адрес руководителей большевиков Ленина, Зиновьева, Ганецкого, Коллонтай, Парвуса, Семашко и других в государственной измене.

Начальник контрразведки Петроградского военного округа Б.В.Никитин в своих воспоминаниях «Роковые годы» в 1937 году писал об этих событиях следующее:

«Весть об измене большевиков вмиг облетела всех и вся до объявления в газетах. Она встряхнула население, как от разряда электричества. Петроградские солдаты перешли на нашу сторону только после того, как узнали об измене Ленина. Только после этих сведений солдаты вышли на улицу и стали на защиту Таврического дворца. После жуткого обвинения главари (большевиков) сразу попрятались по своим норам».

На следующий день, по распоряжению Временного Правительства, в Петроград прибыл 14-й гусарский Митавский полк для подавления выступления большевиков. Прибыв, полк разоружил 1-й и 2-й пулеметные полки, в большей степени подвергшиеся большевизации, и вооруженных рабочих-большевиков. Взвод гусар, под командованием штабс-ротмистра Я.Загоскина, быстро привел к повиновению кронштадтских «братишек» — матросов-большевиков, больше умеющих надрывать глотки и мародерствовать, чем воевать.

Когда Петроградские газеты дошли до Гельсингфорса, офицерам Балтийского флота, в том числе и мичману Б.Садовинскому стало известно, что русская контрразведка подтвердила факты получения большевиками немецких денег и, что деньги для финансирования их подрывной деятельности поступали в Петроград из Берлина через Стокгольм.

Прочитав, об этом, Бруно понял, что июльское восстание большевиков удалось остановить, лишь предав гласности данные контрразведки о прогерманской деятельности большевиков, в том числе телеграммы, которыми большевики обменивались с сотрудниками германского агента Парвуса.

Становились понятными источники денежных средств большевистской партии, и объяснялась высокая активность большевистских агитаторов — за деньги. Мичман Садовинский, держа в руке газету, думал о том, как беспринципно и как подло во время войны, получать деньги от врагов России и, одновременно кричать о благе народа! У Бруно это, просто не укладывалось в сознании. Большевики не вызывали у него ничего кроме отвращения и брезгливости. В его понимании, предательство было высшим человеческим грехом! Он отшвырнул газету и подумал:

— Какая грязь — эта политика!

В результате решительных действий Временного Правительства беспорядки в столице были подавлены.

Со второй половины июля флотские офицеры отчетливо почувствовали изменение матросских настроений на Балтийском флоте. Впервые матросы восприняли пораженческий лозунг «Долой войну!», чего не было весной 1917 года. Центробалт активно поддерживал эти настроения судовых команд.

В Гельсингфорс полетели шифровки Временного Правительства: в Кронштадт корабли не посылать, потому что корабли могут перейти на сторону большевиков. Если корабли выйдут туда по приказу Центробалта — топить их торпедами подводных лодок, в тоже время, немедленно отправить миноносцы в Петроград на защиту правительства. Командующий флотом Д.Н.Вердеревский, не желавший пачкаться в политических дрязгах, оглашал все эти секретные радиограммы Временного Правительства руководству Центробалта.

Июльские события в Петрограде, всколыхнули матросов и офицеров флота. Матросы эсминца «Расторопный» митинговали и оглашали резолюции в поддержку Кронштадтцев. Большевистски настроенный Центробалт энергично воспротивился поддержке Временного Правительства, и команды миноносцев отказались выйти в Петроград.

Офицеры миноносца «Расторопный» считали, что Временное Правительство оказалось в критическом положении и зашаталось. Мичман Садовинский понимал, что именно паника в правительстве заставила Керенского потребовать посылки миноносцев в Петроград и, в то же время, требовать расстрела торпедами, своих же кораблей, идущих в Кронштадт по приказу Центробалта. Среди офицеров быстро стала известна реакция комфлота на весь этот «бардак»:

— Мне, что своих же торпедами бить? — негодовал адмирал Вердеревский. 7 июля, после отставки Г.Е.Львова, Временное Правительство возглавил А.Ф.Керенский, главнокомандующим, вместо А.А.Брусилова, он назначил генерала от инфантерии Л.Г.Корнилова.

Генерал Л.Г.Корнилов был чрезвычайно популярен в войсках. Герой войны, талантливый военноначальник, решительный противник развала армии и страны. Вокруг него начали смыкаться армейские офицеры, казачество, самые широкие круги общественности. Либеральные политики, промышленники, торговая аристократия обещали генералу свою поддержку. Л.Г.Корнилов считал, что для победы России в войне с Германией необходимо «иметь три армии: армию в окопах, непосредственно ведущую бой, армию в тылу — в мастерских и заводах, изготовляющую для армии фронта все ей необходимое, и армию железнодорожную, подвозящее это к фронту».

Л.Г.Корнилов полагал, что «для правильной работы этих армий они должны быть подчинены то же железной дисциплине, которая устанавливается для армии фронта». Такая жесткая позиция привела генерала к конфликту с А.Ф.Керенским.

Не только армейские генералы вызывали неудовольствие А.Ф.Керенского. В Гельсингфорсе, после предъявления обвинений в предательстве дела революции, Временным Правительством был смещен с должности адмирал Д.Н.Вердеревский: он был вызван в Петроград и там арестован. Его арест возмутил не только офицеров, но и команды кораблей. Обстановку разрядило то, что на место Д.Н.Вердеревского был назначен популярнейший на Балтийском флоте офицер — начальник Минной дивизии капитан 1 ранга А.В.Развозов. 11 июля 1917 года А.В.Развозов получил звание контр-адмирала.

Журнал № 16 Входящих телефонограмм

Штаба Командующего флотом Балтийского моря за 1917 год. (11 июля по 18 июля)

ТЕЛЕФОНОГРАММА № 7139

11 час. 55 мин. 11 / VII

Комфлота Развозову

От имени Морского Министра Керенского поздравляю Вас с производством в контр-адмиралы.

Управление Морским Министерством

Александр Владимирович Развозов родился в семье морского офицера в 1879 году. В 1898 году окончил Морской корпус. В чине мичмана служил на крейсере «Герцог Эдинбургский». В 1901 году окончил Минные офицерские классы и получил назначение на должность младшего минного офицера броненосца «Ретвизан». С октября 1902 по апрель 1903 совершил на «Ретвизане» переход на Дальний Восток в Порт-Артур, во время перехода получил звание лейтенанта.

В ходе Русско-японской войне на броненосце «Ретвизан» отражает попытки японских брандеров закупорить Порт-Артурский рейд в ночь на 11 февраля 1904 года, участвует в сражении в Желтом море 28 июля 1904 года, сражается с японцами на суше при обороне Порт-Артура. За мужество и героизм, проявленные при защите Порт-Артура, Александр Владимирович был награжден орденами Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», Святой Анны 2-й степени с мечами и Святого Станислава 4-й степени с мечами.

По возвращению в Россию, А.В.Развозов преподает в Минной школе в Кронштадте. В 1907 году получает назначение старшим минным офицером на крейсер «Рюрик». В 1911 году принимает командование эскадренным миноносцем «Бурный», в 1912 году получает звание капитана 2 ранга. В 1913–1914 годах командует эсминцем «Уссуриец». К концу компании 1914 года А.В.Развозов становится начальником 5-го дивизиона эскадренных миноносцев, а в мае 1915 года назначается начальником 9-го дивизиона эсминцев. В конце 1915 года он был произведен в капитаны 1 ранга и награжден Золотым Георгиевским оружием. В кампании 1916 года принимает командование над 2-м дивизионом новейших эскадренных миноносцев типа «Новик». 6 марта 1917 года капитан 1 ранга А.В.Развозов становится начальником Минной дивизии.

Капитан 2 ранга Г.К.Граф, описывая назначение А.В.Развозова командующим флотом, вспоминал: «Вместо адмирала Вердеревского на должность командующего флотом был назначен самый популярный в то время адмирал — начальник Минной дивизии А.В.Развозов. Его назначению радовались все офицеры и команды, ибо он как нельзя лучше подходил для роли командующего флотом в такое тревожное время».

Мичман Б.Садовинский прекрасно знал А.В.Развозова — он был начальником 9-го дивизиона эскадренных миноносцев, когда Б.Садовинский в 1916 году, после службы в Морском корпусе, прибыл в 9-й дивизион на миноносец «Разящий». Эсминцы дивизиона постоянно участвовали в набеговых операциях на вражеские коммуникации, в постановках минных заграждений, в конвоировании судов и кораблей, в поддержке русских сухопутных войск в Курляндии. Выполняя эти задачи, А.В.Развозов постоянно сам выходил в море.

Не только молодые офицеры, но и матросы миноносцев с огромным уважением относились к А.В.Развозову. Это был настоящий офицер-миноносник. Смелый, решительный, великолепно знающий минное дело специалист, требовательный командир и вместе с тем заботливый начальник, одним словом — личность! Для мичмана Садовинского контрадмирал А.В.Развозов был эталоном старшего товарища и командира.

С фотографии Александра Владимировича Развозова, хранящейся в фотофондах ЦВММ на меня смотрел человек с умными, внимательными глазами — глазами русского интеллигента и, если бы не золотые погоны и боевые ордена на груди, можно было подумать, что этот спокойный, проницательный взгляд принадлежит видному ученому или профессору университета. И только в самых уголках глаз затаились жесткость и требовательность старшего офицера, привыкшего к быстрому и четкому исполнению любого его приказа. Такие люди, как Александр Владимирович Развозов, в какой бы сфере они ни работали, и в какое бы время, в истории своей страны, они ни жили, всегда пользуются уважением, авторитетом окружающих, за ними идут и их примеру следуют все, кто попадает под обаяние их личности. Как не удивительно, но вновь судьба связала прошлое и настоящее самым неожиданным образом. По окончанию Военно-Морской Академии, меня, инженер-механика, специалиста по корабельным ядерным энергетическим установкам неожиданно пригласили в 28 НИИ ВМФ в Управление минно-торпедного вооружения. Первая же встреча с начальником Управления контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым определила мою служебную и научную деятельность в области торпедного вооружения на все последующие годы моей службы на флоте. Ю.Л.Коршунов, контр-адмирал, доктор военно-морских наук, профессор, родился в семье морского офицера. Учился в Нахимовском училище, в 1952 году закончил ВВМУ им. М.В.Фрунзе., служил командиром минно-торпедной боевой части на эсминцах Балтийского флота, флагманским минером бригады кораблей Черноморского флота. В 1960 году закончил Военно-морскую академию им. А.Н.Крылова и с 1962 года служил в 28 НИИ ВМФ.

Судьба распорядилась таким образом, что после встречи с Ю.Л.Коршуновым я круто поменял свою флотскую специальность и начал работать в области энергетики тепловых торпед и, в конечном итоге, стал торпедистом, как и мой отец капитан 2 ранга В.К.Лоза, служивший когда-то командиром минно-торпедной боевой части на эскадренном миноносце «Вспыльчивый», как и герой этой книги, офицер Российского императорского флота лейтенант Б.-С.А.Садовинский. В ходе работы над книгой, я не раз мысленно ловил себя на том, что чувствую себя современником Бруно Садовинского. Через какое-то время я понял: ведь мы с ним действительно современники — по ХХ веку.

Удивительно, как переплетаются морские судьбы. По прибытии в 1986 году в 28 НИИ ВМФ я принимал дела начальника Отдельной научно-исследовательской лаборатории тепловой торпедной энергетики у капитан 2 ранга К.Ю.Берхина который, как оказалось, служил в лейтенантские годы в подчинении у моего отца на эсминце «Вспыльчивый» на Тихоокеанском флоте. Круг истории замкнулся.

Новый командующий Балтийским флотом контр-адмирал А.В.Развозов имел влияние не только на офицеров и матросов. Как вспоминал Г.К.Граф: «Адмирал умел влиять не только на команды, но даже и на демагогов различных комитетов и советов. Он как бы забирал комитеты в руки тем более, что им очень сильно импонировала та поддержка, которую находил Развозов в командах миноносцев».

17 июля 1917 года из штаба командующего флотом по кораблям и частям Гельсингфорса прошла телефонограмма:

Журнал № 16 Входящих телефонограмм

Штаба Командующего флотом Балтийского моря за 1917 год (11 июля по 18 июля) ТЕЛЕФОНОГРАММА

№ 7502

6 час. 35 мин. 17/VII

Всем судовым и ротным Комитетам

18-гo июля в 3 часа дня в помещении Матросского клуба назначено экстренное Собрание делегатов флота и членов судовых и ротных комитетов по заслушиванию докладов Командующего флотом и Комиссара Морского министра.

Местный флотский Комитет

Новый командующий флотом сразу стал заниматься тем, чем положено заниматься комфлота в военное лихолетье: укреплением боеспособности кораблей, налаживанием дисциплины нижних чинов и укреплением единоначалия. Адмирал А.В.Развозов понимал, что после взятия германцами Риги последует захват ими Моонзундского архипелага, а оттуда по Финскому заливу прямая дорога на Петроград, поэтому необходимо любой ценой не допустить прорыва кайзеровских дредноутов в Финский залив.

События начала июля в Петрограде эхом отозвались и в Финляндии. 18 июля 1917 года Сейм принял закон о восстановлении автономных прав Финляндии, однако этот закон был отклонен Временным Правительством, а финский Сейм распущен.

Приказом Временного Правительства в Финляндию отправились полки 14-й дивизии. В Гельсингфорсе 2-й эскадрон 14-го гусарского Митавского полка занял Сейм и не допустил возможности собраться местным депутатам, которые желали провозгласить независимость Финляндии от России (интересно отметить, что именно в этот полк в 1906 году были переведены для исправления 40 матросов, участвовавших в бунте на броненосце «Князь Потемкин-Таврический»)

Левое крыло Социал-демократической партии Финляндии, основанной в 1899 году, во главе с О.Куусиненом, К.Манером и Ю.Сиролой поддерживала тесные связи с большевиками. В промышленных центрах Финляндии начали создаваться Рабочие сеймы, Рабочая гвардия порядка и Красная Гвардия. Руководящим революционным органом были Гельсингфорсский сейм рабочих организаций, который сотрудничал с матросскими комитетами Балтийского флота и с Гельсингфорсским комитетом РСДРП (б).

В ответ на это, буржуазно-националистическая часть финского общества приступила к созданию вооруженных отрядов, получивших название «шюцкор» (от шведского слова Skyddskar — охранный корпус). В этом вопросе немцы отстали от финнов на 16 лет. У них Schutzstaffeln — охранные отряды, сокращенно — SS, появились только в

1934 году.

В Финляндии стали формироваться «красная» и «белая» гвардии…

«Красные» и «белые» — это изобретение финского народа. Эти термины, а вернее люди, стоявшие за ними, повлекли за собой большую кровь, как в Финляндии, в ходе гражданской войны 1918 года, так и залили за годы братоубийственной войны всю Россию кровью большевиков — «красных», и тех, кто защищал Россию от большевиков — «белых».

Ни офицеры, ни матросы Балтийского флота, базирующиеся в приморских городах Финляндии, почти не принимали активного участия во внутриполитических финских делах. Первые мало, что понимали в происходящем, а вторые не хотели проливать кровь за абсолютно чуждый им финский народ, даже под красным флагом революции.

В июле 1917 года командир эскадренного миноносца «Расторопный» старший лейтенант А.И.Балас был произведен в капитаны 2 ранга.

Приказом по Армии и Флоту от 28 июля 1917 года за № 117 Старший лейтенант Балас производится в Капитаны 2 ранга по линии (за выслугу лет).

Заранее осведомленные об этом событии, офицеры «Расторопного» — мичман Воронин, мичман Гуляев и мичман Садовинский поздравили своего командира и преподнесли ему «царский» подарок: флотские золотые погоны с двумя просветами и тремя большими серебристыми звездочками на каждом погоне. Правда, в ситуации, в которой все они находились, такой подарок мог стоить жизни, но Александр Иванович оценил его. Пожав руку каждому офицеру, он произнес с горькой иронией:

— Господа, не ко времени это звание, но я его заслужил… в боях шестнадцатого года.

Летняя военная кампания Балтийского флота продолжалась. Корабли выходили в море, выполняя боевые задания. 30 июля 1917 года миноносец «Лейтенант Бураков», следуя с миноносцами «Грозный» и «Разящий» из Дегебрю в Мариенхамн, подорвался на мине, поставленной германской подводной лодкой в районе Ледзунда и через 11 мин затонул. Погибли 1 офицер и 22 матроса.

На миноносце находились секретные документы, карты и командование флотом, опасаясь, что они могут попасть в руки противника, приказало водолазам достать их. В результате десятидневных работ в трудной обстановке, водолазам удалось проникнуть на миноносец, в помещение, где хранились секретные документы и карты, и полностью их извлечь.

10 августа погиб тральщик «Илья Муромец», подорвавшийся на немецкой мине во время траления у Штапель-Ботенского буя. При взрыве погибло 11 человек экипажа. Разваливающийся Балтийский флот нес потери и корабельные и человеческие, но продолжал борьбу с врагом на море…

В это же время на берегу большевики готовились к борьбе с Временным Правительством и с собственным народом… В начале августа 1917 года один из большевистских руководителей В.И.Ульянов (Ленин), опасаясь ареста Временного Правительства, покинул Разлив и со станции Удельная, в пригороде Петрограда, под видом помощника у машиниста-финна Гуго Ялаве на паровозе № 293, направился в Финляндию, в Гельсингфорс.

В годы первой русской революции В.И.Ленин часто бывал в Финляндии, в общей сложности он прожил в ней около полутора лет.

Социал-демократический Сенат Финляндии был не в ладах с Временным Правительством А.Ф.Керенского. Финские сторонники пассивного («конституционалисты») и активного («активисты») сопротивления политике Временного Правительства стремились к взаимодействию с любыми российскими оппозиционными силами, поэтому совершенно разные, по своим политическим взглядам, подданные Великого княжества Финляндского оказывали существенное содействие большевикам в их борьбе с Российским правительством.

В этот раз, находясь в Гельсингфорсе, В.И.Ленин, из конспиративных соображений, постоянно менял квартиры. Пожив на Хагнейской площади в квартире социал-демократа Г.Ровио, он перебрался на улицу Фредрикинкату, дом 64, в квартиру рабочего Усениуса, затем на квартиру четы Блумквистов в Тееле…

Конечно, никто из офицеров Балтийского флота, базировавшихся в Гельсингфорсе, в том числе и мичман Садовинский, не знали и не догадывались, что один из руководителей большевиков, человек по фамилии Ульянов и по партийной кличке Ленин, находится в это время рядом с ними в одном городе. Имя Владимира Ильича Ульянова (Ленина) в дальнейшем оказалось в центре большевистской историографии. Именно он стал главным символом советской политической памяти: множество картин и памятников, стихов и книг, фильмов и спектаклей, изображающих Ленина в октябре 1917 года, приведут к тому, что стало невозможно представить Октябрьскую революцию без Ленина.

В своих воспоминаниях Б.В.Никитин, в подчинении которого находилась русская контрразведка с марта по июль 1917 года, писал: «Ленин как догма необходим всем… В славе, создаваемой Ленину, они (большевики) видят историческое оправдание своих собственных преступлений. Отсюда, столица его имени, институты Ленина, библиотеки, заводы, ордена, ледоколы, портреты, дни, годовщины, уголки Ленина, языческий мавзолей, паломничество к мощам…». На самом деле, вождями большевиков в то время были и Л.Д.Троцкий и другие видные партийцы, потому что многие важные события по подготовке октябрьского переворота происходили вовсе без участия Ленина.

Парадокс или ирония судьбы, но в Гельсингфорсе — главной базе Балтийского флота, на конспиративных квартирах в подполье, в 1917 году скрывались не только агенты иностранных спецслужб, задачей которых был развал российского Балтийского флота, но и свои же — руководители большевиков, которые, чуть позже, придя к власти, развалили и уничтожили Балтийский флот окончательно.

В конце сентября 1917 года В.И.Ленин, с несколькими паспортами в кармане, маскируясь под кочегара, подбрасывал уголь в топку того же самого паровоза № 293, уже на обратном пути в Петроград.

Разгромленный в июле Временным Правительством Центробалт вновь стал усиливать свои позиции. 14 августа 1917 года прошли выборы в него. От 9-го дивизиона миноносцев выбрали машинного содержателя 1-й статьи С.Васянина с эскадренного миноносца «Видный».

ПРИКАЗ

Начальника 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Балтийского моря

эск. м. «Дельный» 14-го августа 1917 г.

№ 161

Объявляю, что от миноносцев 9-го Дивизиона выбран, большинством голосов, согласно протокола голосования, делегатом в Центральный Комитет Балтийского флота машинный содержатель 1-ой статьи Семен Васянин (эск. мин. «Видный») которого предлагаю командиру эск. мин. «Видный» командировать по назначению.

Капитан 1 ранга Якубовский

Русское военное командование понимало, что немцы реализовывая свое стратегически выгодное положение и пользуясь «революционной» смутой и разложением русской армии, попытаются захватить Ригу.

Так оно и получилось: в ночь на 21 августа 1917 года германские войска, обстреляв город тяжелой артиллерией, вошли в него.

В печати началась травля генерала Корнилова. Газета «Известия» напечатала выдержки из его записки Временному Правительству:

«В беседе со своим начальником штаба генералом Лукомским Корнилов пояснил, что эти акции необходимы в виду ожидаемого восстания большевиков и что пришла “пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать, да разогнать так, что бы он нигде не собрался”».

Все это позволило А.Ф.Керенскому объявить генерала «мятежником», который пожелал стать диктатором, и организовать его арест.

После ареста генерала от инфантерии Л.Г.Корнилова, на флот поступила следующая юзограмма:

Юзограмма № 10620

Срочно. Гельсингфорс. Командующему Флотом

Генерал Алексеев прибыл в Могилев сегодня, арестовал генерала Корнилова и прочих причастных к этому лиц.

Генерал Алексеев вступил в исполнение обязанностей Начальника моего Штаба. Мятеж подавлен. Предписываю флоту быть особенно бдительным и находится на своих постах, отнюдь не допуская коголибо из кораблей покидать свои позиции.

Следует быть готовым к попытке высадки в Мевнимуотто с целью поднять восстание в Финляндии

Верховный Главнокомандующий Керенский

По информации из Петрограда, которую довели до офицеров в Гельсингфорсе, вечером 26 августа Временное Правительство отказалось в угоду А.Ф.Керенскому объявить главнокомандующего генерала от инфантерии Л.Г.Корнилова бунтовщиком.

27 августа Л.Г.Корнилов отказался подчиниться указу А.Ф.Керенского о его смещении с должности верховного главнокомандующего. В ответ непокорный военноначальник был объявлен А.Ф.Керенским мятежником.

Мичману Садовинскому было понятно, что для А.Ф.Керенского это была лишь часть выполняемого им плана: сначала А.Ф.Керенский поменял либерального генерала А.А.Брусилова на сторонника жестких мер генерала Л.Г.Корнилова, затем согласился выдвинуть к Петрограду корпус генерал-лейтенанта А.М.Крымова, а после этого проводил переговоры со Ставкой, через князя Н.Н.Львова, с целью опорочить генерала Л.Г.Корнилова. А.Ф.Керенский распустил правительство и присвоил себе диктаторские полномочия, собственноручно отстранив Л.Г.Корнилова от должности…

— Несложно понять, — рассуждал Садовинский, — насколько противозаконны действия премьер-министра Керенского.

Мичман Садовинский понимал, что по существу, имел место не

«Корниловский», а «Керенский» мятеж, или точнее сказать, провокация со стороны А.Ф.Керенского с целью окончательно дезорганизовать армию и флот и укрепить собственную власть, стать диктатором. Конечно, Садовинский не знал, действовал ли А.Ф.Керенский в своих узколичных интересах или имел особые указания, но с помощью временных «союзников-большевиков» ему удалось остановить генерала Л.Г.Корнилова у стен Петрограда и, что будет дальше с этим «союзом» не мог сказать никто.

Эти события имели для морских офицеров в Гельсингфорсе самые тяжелые последствия. Фактически, флотские офицеры никак не участвовали в «Корниловском мятеже» и узнавали о происходящем в Петербурге, как и все, из газет. Но судовые комитеты потребовали от всех офицеров подписки о признании Временного Правительства и о непричастности их к корниловскому выступлению.

И опять не обошлось без офицерской крови! 30 августа на линейном корабле «Петропавловск» судовым комитетом, якобы за отказ дать подписку, были арестованы, а затем зверски убиты лейтенант Б.Тизенко, мичманы Д.Кандыба, К.Михайлов и М.Кондратьев. Очевидец этих событий пишет:

«Арестованных офицеров следовало доставить на Эспланадную пристань, где их должны были уже ожидать представители Центробалта. Однако, вместо того, чтобы идти туда, катер направился на Елизаветинскую пристань, в стороне от центра города.

Увидев это, офицеры стали требовать, что бы их везли именно на Эспланадную пристань, но конвой объявил им, что они приговорены к смерти и сейчас будут расстреляны! Когда офицеры были высажены, их выстроили спиной к морю… Им предложили проститься. Они только пожали друг другу руки. Раздался залп, и мичманы Кандыба и Кондратьев упали, а лейтенант Тизенко и мичман Михайлов остались еще стоять. Они были все в крови…

Матросы, как дикие звери, бросились на офицеров, стали их расстреливать в упор из револьверов, колоть штыками и бить прикладами. В результате вся грудь у них была изрешечена пулями, каждый имел не менее шестнадцати ран. Удары наносились в головы, от чего оказались пробиты черепа и выбиты зубы. Лейтенант Тизенко долго не умирал и просил скорее добить его. Несколько матросов прикладами выбили ему зубы, сломали нос и исковеркали все лицо. Потом их тела были… отвезены в покойницкую, где и брошены на пол. Вид убитых был ужасен: платье изодрано в клочья, некоторые были без сапог, все грязные и так изуродованы, что страшно было смотреть»…

Это убийство офицеров глубоко возмутило в Гельсингфорсе не только русских, но и местных жителей. Отдать последний долг погибшим явилось много совершенно посторонних флоту лиц. Могилы были сплошь усыпаны цветами».

Это зверское убийство ни в чем не повинных молодых офицеров в очередной раз ожесточило сердца офицеров флота. Но притупленное, за эти жуткие месяцы, сознание уже не воспринимало происходящее, как личную трагедию, и мичман Бруно Садовинский, продолжая служить на миноносце «Расторопный», лишь по тягучей боли в груди, почувствовал, что еще один рубец лег на его, уже такое измотанное сердце.

Очень тяжело переживали происходящее на флоте и другие офицеры. Несмотря на все усилия адмирала А.В.Развозова Балтийский флот продолжал катиться по наклонной плоскости.

Командир «Расторопного» капитан 2 ранга Александр Иванович Балас не выдержал, слег с болезнью сердца. 2 сентября 1917 года вышел приказ начальника 9-го дивизиона эскадренных миноносцев капитана 1 ранга Якубовского о назначении мичмана Воронина временно исполняющим обязанности командира «Расторопного», вместо заболевшего командира капитана 2 ранга А.И. Баласа.

ПРИКАЗ

Начальника 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Балтийского моря

эск. м. «Дельный» 2-го сентября 1917 г.

№ 175

На время болезни капитана 2 ранга Баласа мичман Воронин назначается временно командующим эскадренным миноносцем «Расторопный».

Капитан 1 ранга Якубовский

В другое время мичман М.М.Воронин этим назначением очень бы гордился, но сейчас друзья, проводив А.И.Баласа в госпиталь, собрались в кают-компании, как на поминки. Настроения не было никакого. Сидели за столом молча, ссутулившись, напоминая людей собравшихся помянуть только, что схороненного родственника.

Действительно, это и были поминки — поминки по флоту. Привычный им мир, мир флотской службы, продолжал стремительно рушиться…

Офицеры еще служили, но исполняли обязанности в соответствие с Корабельным Уставом с полным равнодушием, только по тому, что статьи Устава, с кадетского возраста, въелись в них на всю жизнь. Они сами порой удивлялись, почему они вообще выходят на службу, стоят вахты, в то время как все-все рушится…

Но войну никто не отменял. Германская армия наступала, фронт трещал по всем швам…

5 сентября 1917 года на миноносец «Расторопный» прибыл новый офицер — мичман А.А.Перротте, назначенный на эсминец приказом начальника 9-го дивизиона:

ПРИКАЗ

Начальника 9-го Дивизиона эскадренных миноносцев Балтийского моря

эск. мин. «Дельный» 5-го сентября 1917 г.

№ 178

Мичман Перротте (эск. мин. «Сильный») переводится на эскадренный миноносец «Расторопный».

Подписал: Капитан 1 ранга Якубовский

Александр Перротте родился 22 октября 1895 года в Санкт-Петербурге, в семье коллежского асессора. 6 сентября 1912 года его мама, Ольга Георгиевна Перротте, привела юного Александра в Морской корпус, и он был зачислен в средний общий класс по экзамену. Выпустился Александр Перротте из Морского корпуса корабельным гардемарином 27 июля 1916 года.

Исполняющий обязанности командира миноносца «Расторопный» мичман М.М.Воронин принял молодого офицера.

— Миноносец длительное время находился в заводском ремонте, — говорил он мичману Перротте, — и ваша задача, мичман, приложить все усилия для ускорения приведения миноносца в надлежащий флотский вид.

До назначения на «Расторопный» молодой мичман А.А.Перротте служил на эскадренном миноносце «Сильный», а до этого — на миноносце «Деятельный». Чехарда с назначениями и переводами младших офицеров, перетасовка командных кадров флота не способствовали усилению влияния офицеров на команды кораблей. Ни на «Деятельном», ни на «Сильном», где он находился с 23 августа, мичман Перротте пробыл недолго, и 5 сентября 1917 года его перевели на «Расторопный».

Мичман Перротте не успевал сдружиться с офицерами одного корабля, как его перебрасывали на другой, поэтому строевая служба на стоящем в базе эскадренном миноносце «Расторопный», достаточно однообразная и скучная для молодого мичмана, не увлекла его, зато он с головой окунулся в революционную, «преобразующую» деятельность матросского комитета, в деятельность «товарищей» матросов — «братишек».

Происхождение слов «товарищ», «братишка» весьма необычно. Уголовный жаргон России в конце ХIХ века постепенно оттеснил «мазовецкий» жаргон (от слова «маз» — «приятель», «пацан», «браток»). Этот термин был вытеснен на каторге жаргонным словом — «товарищ». Известный знаток блатного жаргона Сахалина В.Дорошевич писал: «Товарищ — на каторге великое слово. В слове “«товарищ” заключается договор на жизнь и смерть…». Слово «товарищ» перекочевало из языка каторжников в лексику революционеров и стало в их среде почетным обращением «своего» к «своему».

По этой же причине, уголовно-сентиментальное обращение — «браток», «братишка», «братва» переплелось с революционным понятием «всеобщего братства». В годы революции и Гражданской войны «братишками» называли себя представители передового отряда революции — красные матросы.

Несколько лет назад, когда я только начал изучать жизненный путь Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского и, в связи с этим, разыскивал любые материалы об эскадренном миноносце «Расторопный», в читальном зале Центральной Военно-Морской Библиотеки я обнаружил газету со статьей, которая называлась «Боевые курсы “Расторопного”». В ней, автор статьи, пожилой Александр Александрович Перротте вспоминал:

«Корабли Балтийского флота в труднейших условиях (лед в Финском заливе превышал 1 м) 12 марта—22 апреля 1918 года совершили переход из Гельсингфорса в Крондштадт… Еще на зимней стоянке в Финляндии, не желая служить молодой Советской Республике, с нашего миноносца сбежал командир. И корабль принял я, тогда молодой мичман…»

Я не историк и не архивист, поэтому мой поиск информации о службе мичмана Садовинского на эсминце «Расторопный» строился без плана, стихийно, по мере нахождения того или иного материала. На момент, когда я читал воспоминания А.А.Перротте, я знал только то, что эсминцем «Расторопный» в 1916 году командовал капитан 2 ранга В.В.Селитренников. То, о чем писал Перротте, в своих воспоминаниях, никак не вязалось с образом Василия Васильевичам Селитренникова. Интуитивно я понимал, что не такой человек капитан 2 ранга Селитренников, что бы сбежать с корабля, что-то здесь было не так.

Позже я выяснил, что В.В.Селитренников 7 декабря 1917 года был уволен в отставку и остался в революционном Петрограде. Капитан 2 ранга Селитренников принял Октябрьский переворот, в 1921–1922 году служил начальником штаба Морских сил Северного моря, с 1922 по 1924 год — начальником штаба Морских сил Дальнего Востока, с 1924 по май 1926 года — командующим Морских сил Дальнего Востока, в мае— декабре 1926 года — командующим Амурской военной флотилией. С декабря 1926 по сентябрь 1937 года В.В.Селитренников — преподаватель и начальник кафедры военно-морской организации Военно-Морской Академии.

В чем же дело? Или память подводит А.А.Перротте, или командиром «Расторопного» на тот период был другой офицер, более молодой, непримиримый и резкий в поступках. После тщательных архивных поисков, удалось выяснить, что в конце 1916 года новым командиром «Расторопного» был назначен старший лейтенант А.И.Балас. В «Списке личного состава Морского Ведомства» за 1916 год о А.И.Баласе указано следующее:

Старший лейтенант Балас Александр Иванович, 1-й Балтийский флотский экипаж, старший офицер эскадренного миноносца «Сибирский стрелок» (с 6 декабря 1915 года).

Родился 8 ноября 1883 года. Православного вероисповедания. В службе с 1904 года, мичман (с 1905 года), лейтенант за отличие (в 1909 году), в чине старшего лейтенанта за отличие (с 6 декабря 1915 года).

Ордена: орден Станислава 3 степени (1910), орден Св. Анны 3 степени с мечами и бантом (24 декабря 1914), орден Св. Анны 4 степени

«За храбрость» (16 марта 1915), орден Станислава 2 степени с мечами (29 июня 1915). Иностранные ордена: Шведский (1912). Знания языков: Французский, Английский, Немецкий.

Старший лейтенант А.И.Балас выслужил звание капитана 2 ранга в июле 1917 года. Александр Иванович Балас — образованнейший, боевой офицер русского флота, никак не мог смириться с кровью и смутой революции, развалом страны и позорным сговором с немцами… Да, капитан 2 ранга Балас мог принять, единственно верное для себя решение — оставить миноносец «Расторопный» в Гельсингфорсе зимой 1917/1918 года, и уйти воевать за свою Россию на Север.

На самом же деле, в жизни, все обстояло несколько иначе. Еще в сентябре 1917 года апитан 2 ранга А.И.Балас покинул «Расторопный» по состоянию здоровья. Временно вместо него был назначен исполнять обязанности командира мичман М.М.Воронин.

Ни мичман М.М. Воронин, ни мичман Б.-С.А.Садовинский, ни инженер-механик мичман Н.Т.Гуляев не приняли Октябрьскую революцию и в последующем оказались на фронтах борьбы с большевиками. В марте 1918 года, кроме мичмана А.А.Перротте, на «Расторопном» офицеров не было. Матросам не из кого было выбирать себе командира, знающего штурманское дело и могущего привести корабль в

Кронштадт.

Еще зимой 1917/1918 года миноносец покинули все офицеры, кроме мичмана Перротте.

Но вернемся в сентябрь 1917 года… Германский флот рвался в Рижский залив. Боевые действия на Балтике принимали все более ожесточенный характер.

Корабли флота Балтийского моря еще выполняли боевые задания, но все это давалось неимоверным напряжением сил. Пережившие неслыханные унижения, подвергаемые недоверию со стороны команд, флотские офицеры оставались, в те дни, единственными патриотами России, готовыми поддерживать боеготовность своих кораблей, добиваться которой от своих экипажей становилось труднее и труднее.

Все это многократно усугублялось и большой текучестью команд, утративших прежнюю спаянность и монолитность, и чехардой с перемещениями офицеров, командиров, флагманов. Преступно затеянные в разгар войны увольнения офицеров в резерв флота совершались сплошным потоком, и мешали комплектованию экипажей опытными офицерами…

К сожалению, архивных документов за 1917 год, по которым можно было бы точно проследить службу мичмана Садовинского в этот период, у меня не было.

Но, принимая во внимание известные мне черты характера Бруно, жизненные принципы, которым он следовал ранее, я не мог представить его находящимся в тылу, когда немцы перешли в наступление, предполагал, что молодой офицер приложил все усилия, чтобы оказаться на действующем, воюющем соединении флота. На мой взгляд, не могло быть иначе. Но факты, факты — их не было.

И вот, когда уже готовилась верстка этой книги, в РГАВМФ был обнаружен рапорт начальника 2-го дивизиона сторожевых катеров Балтийского флота капитана 2 ранга А.Кира-Динжана, в котором упоминается командир сторожевого катера С.К.17 мичман Садовинский. Все становилось на свои места. Командир Садовинского по эскадренному миноносцу «Разящий» старший лейтенант А.Д.Кира-Динжан, получив звание капитана 2 ранга, возглавил 2-й дивизион сторожевых катеров. Скорее всего, именно он помог мичману Садовинскому стать командиром катера у себя в дивизионе. Они опять воевали вместе.

Сторожевые катера различных типов, имевшие водоизмещение от 11 до 20 т, скорость хода 20–22 уз, вооруженные одним 47-мм орудием и одним пулеметом, построенные петроградскими фирмами — верфью А.Золотова, «Северным товариществом промышленности и торговли», а также Абосской и Боргосской судостроительными верфями, несли дозорную, разведывательную, противоминную и противолодочную службу на Центральной, Передовой и Ирбенской позициях.

Сторожевые катера 2-го дивизиона вели разведку в Рижском заливе, в Ирбенском проливе и в Моонзунде.

13 сентября в 11 ч 20 мин эскадренный миноносец «Охотник» подорвался на авиационной мине — их германские самолеты сбрасывали на протраленные нашими тральщиками фарватеры. Взрыв произошел у вехи № 4 в районе Церельского маяка в Рижском заливе. Очевидец писал: «как только раздался взрыв, команда стремглав бросилась спасаться: разбирались койки, спасательные пояса и начали спускать шлюпки».

Матросы первыми разобрали спасательные средства и больше средств для спасения не осталось. Ни офицерам, ни боевой смене места в шлюпках не хватило. Очевидец писал: «Миноносец быстро погружался, и скоро вода подступила к палубе, на которой стояли офицеры». Выборный командир старший лейтенант В.А.Фок был брошен, своей, так недавно дружно проголосовавшей за него командой. С ним погибли лейтенант В.К.Панферов, инженер механик старший лейтенант Бобылев, лейтенант Огильви, мичман Лебедев, мичман Лисоневич, доктор Смирнов. Во Флагманском историческом журнале штаба начальника Минной дивизии Балтийского моря, подробно описана, со слов спасенных, картина гибели миноносца «Охотник»:

Куйвасто

13 сентября, среда. 1917 год.

Около 23 ч 30 мин была получена юзограмма капитана 1 ранга Кнюпфера, что в 22 часа на мысе… выкинута шлюпка с эск. мин. «Охотник» взорвавшегося на мине к S от Цереля. Позже, ночью там же выкинуло вторую шлюпку. Всего 21 человек команды из них 4 раненных. На утро третья шлюпка выкинулась на Абро…

По рассказам спасенных, гибель «Охотника» представляется в следующем виде:

В 11 час. 20 мин. э. м. «Охотник», посланный на разведку… подходя к вехе № 4 взорвался на мине. Взрыв не очень сильный, под кормовой (4-ой) палубой, в которой ранило несколько человек. Вода быстро стала наполнять кормовые отсеки и машину. Взрывом сброшена 3-я пушка, борт разошелся по стыку листов длинной щелью до 2-ой трубы.

Сразу же арт. офиц. лейт. Панферов пришел в радиорубку, оттуда дал радио о взрыве. Однако радио никем не принята, видимо сеть была повреждена взрывам или остановилось динамо. Все спасшиеся уверены, что радио отправлена и скоро будет помощь. Стали спускать шлюпки, сначала часть команды бросилась в них, но по приказанию вышла и стала грузить сначала раненых. Доктор Смирнов, сам раненый в голову, перевязывал и помогал спускать раненых в шлюпки.

Когда миноносец стал погружаться, часть команды прыгала в воду, старые же матросы оставались на корабле и связывали пояса и койки. Этим руководил мичман Лисоневич. Старший офицер лейт. Огильви, уничтожал секретные документы. Командир, ст. лейт. Фок стоял на левом крыле мостика, на мостике же находился рулевой старшина и сигнальный. Мичман Лебедев руководил спуском шлюпок и когда они уже отошли, он дал им направление, махнув фуражкой. Механик, инж. мех. ст. лейт. Бобылев, по-видимому сильно контужен в голову, бегал по верхней палубе, как говорила команда «немного не в себе».

Шлюпки затем, по ошибке, пошли против волн на SW потом спохватились… сообразили направление и пошли назад к NW. Когда проходили обратно, около вешки, миноносца уже не видели, часть команды плавала в воде. Офицеров никого не было. Они отказались сесть на шлюпки. Все погибли, также и часть команды, преимущественно старой. В общем, порядок, по словам спасшихся, был полный. Всего спаслось 43 человека.

Флаг-офицер Штаба Начальника Минной Дивизии лейтенант Римский-Корсаков

Все офицеры миноносца «Охотник», погибли вместе с кораблем! Какой героизм и мужество проявили униженные, ошельмованные

«революционными» судовыми матросскими комитетами, офицеры эскадренного миноносца «Охотник». Вечная им память!

Из донесения видно, что в двух шлюпках спасся 21 матрос, из них раненных было лишь четверо, остальные были напуганы, но здоровы. Это значит, что в шлюпки вполне можно было погрузить хотя бы двух раненных офицеров: контуженого инженер-механика старшего лейтенанта Бобылева и раненного в голову доктора Смирнова. Но и этого милосердия, «революционные» матросы, своим раненным офицерам не оказали…

Архивы хранят не только документы, подтверждающие героизм и доблесть, но сохранились документы иного рода. Вот «Радио» с эскадренного миноносца «Стерегущий», матросы которого пытаются оправдать бегство и трусость своих товарищей-матросов, с эсминца

«Охотник»:

Радио

«Стерегущий»

00 час. 13 мин. 16/IX 1917 г.

ВСЕМ

Товарищи матросы 13 сентября в 11 часов 20 минут дня в Рижском заливе взорвался эскадренный миноносец «Охотник». Спаслось 40 человек, в числе их есть раненные. В сегодняшней Штабной сообщалось, что офицеры не хотели расстаться с судном и все погибли.

Товарищи, неужели эти слова не затрагивают гордости и самолюбия каждого матроса? Неужели, мы матросы не способны проявить доблесть в трудный момент?

Из Штабной видно, что офицеры оказались героями, а матросы трусы. Нет, товарищи, мы очевидцы всей катастрофы призываем Вас, не верьте этому Все вели себя, как требовал того долг.

Поэтому мы говорим, что если офицеры не спаслись, то только потому, что не пожелали. Спасшихся с «Охотника» просим товарищей распространить это заявление.

Какая низость — эта «Радио». Как подло поступили матросы, бросив своих офицеров, на гибнувшем эсминце. Вот оно — истинное лицо «альбатросов революции». Матросы, обыкновенную трусость и панику, пытались прикрыть высокопарными фразами о долге и чести… В хранящемся в РГАВМФ Историческом журнале, на той же странице, где и это матросское оправдательное «Радио», вклеено письмо родителей погибшего лейтенанта В.К.Панферова, с просьбой сообщить им все, что известно о последних минутах жизни их сына:

Вход. № 2167 от 26 сентября 1917 г.

Сын мой лейтенант Владимир Парфенов погиб на миноносце Охотник. Жена моя и я просим Вас не отказать сообщить нам все, что известно о последних минутах жизни нашего сына.

Прошу принять уверения в совершенном уважении и преданности.

20 сентября 1917 Генерал-Майор Панферов

О чем могло поведать командование Балтийского флота, убитым горем родителям погибшего лейтенанта В.К.Парфенова? О героизме, проявленном их сыном, при спасении корабля и нижних чинов, или о том, что, как только раздался взрыв, матросы стремглав бросились спасаться: разобрали пробковые койки, спасательные пояса, спустили шлюпки, которые переполненные здоровыми, не раненными «революционными братишками», в панике отгребали от тонущего корабля, бросив своих офицеров.

Матросы не подумали предложить место в шлюпках, даже раненным офицерам, офицеры, же считали для себя недопустимым просить об этом, оставаясь на миноносце, молча наблюдая за уходившими все дальше и дальше шлюпками…

Вы думаете, что это уже верх подлости, когда «революционные» матросы бросили всех своих офицеров, на тонущем корабле?

Нет, уважаемый читатель, впереди еще у «революционных» балтийских матросов предательство высшей пробы — отказ выполнить Боевой приказ, матросами минного заградителя «Припять», в момент наступления германского флота. Это позорное событие вообще не имеет аналога в истории Российского флота!

События в Рижском заливе приближались к развязке….

Германский морской штаб, разрабатывая операцию по захвату Моонзундского архипелага, под названием «Альбион», планировал ее начало на конец сентября 1917 года. Германское командование имело в своем распоряжении 320 кораблей, судов и катеров, девять дирижаблей и 94 самолета. Морские силы Рижского залива нашего флота были существенно меньше — около 116 кораблей и катеров и 30 самолетов.

сентября 1917 года отряд из четырех катеров 2-го дивизиона проводил разведку в районе мыса Церель. Еще в начале разведки на катере СК-19, на котором находился начальник дивизиона, забарахлил мотор и катеру прошлось вернуться. Капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан перешел на борт сторожевого катера СК-17, которым командовал мичман Б.Садовинский. Под берегом, в районе к W от маяка Михайловского, были обнаружены силуэты малых судов — ими оказались неприятельские катера. В Ирбенском проливе завязался неравный бой между тремя нашими и десятью германскими катерами.

Вот как докладывал начальнику Минной дивизии об этом бое своим рапортом начальник 2-го дивизиона сторожевых катеров капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан.

Начальник 2-го Дивизиона Сторожевых катеров

«26» сентября 1917 г.

№ 16

Рапорт

СЕКРЕТНО

Начальнику Минной Дивизии

Доношу Вашему Превосходительству

25-гo сентября в 15 ч. 12 м. вышел на разведку к неприятельскому берегу с четырьмя катерами:

«СК-19» — командир Мичман Крийск

«СК-17» — командир Мичман Садовинский

«СК-1» — командир Лейтенант Степанов

«СК-2» — командир Лейтенант Давыдов и Мичман Виленчиц. Цель разведки заключалась в определении типа судов дымы и мачты которых Церель видит на SW. Кроме того, по соглашению с кап. 1 р. Кнюпфер, предполагалась проверка возможности и действительности радиокорректировки стрельбы 43-ей батареи по невидимым целям.

В 15 ч. 30 м. из-за повреждения в машинах на «СК-19» пересел с Мичманом Крийск на «СК-17», а первый отправил в гавань. С уходом в гавань «СК-19», на котором имелась радиостанция, вопрос об испытании корректировки отпал.

В 16 ч. 13 м. идя курсом 200 и будучи в y=57 град. 75 мин. 05 сек. и l = 22 град. 00 мин. 45 сек. увидел 5 неприятельских аппаратов, вылетевших от Михайловского маяка на N.

В 16 ч. 19 м. — по направлению от Люзерорта — 2 наприятельских аппарата.

В 16 ч. 23 м. — оттуда же летят еще 2 аппарата.

Последние 4 аппарата летят на ONO на соединение с первыми, вылетевшими от Михайловского маяка и все 9 на высоте вероятно не более 1000 с небольшим метров. На нас они не обратили никакого внимания. Не имея в своем распоряжении радиостанции — я не мог предупредить Церель о готовящемся налете.

В 16 ч.25 м. по курсу, т. е. на SW от Цереля, увидели на горизонте 2–3 пары дымов, повидимому, больших тральщиков, работающих в районе плавучего маяка Люзерорт.

В 16 ч. 25 м. выяснилось, что дымы принадлежат судам типа коммерческих, очевидно морским тральщикам, идущим на S или около того. В 16 ч. 40 м. продолжая идти на открытые у Люзерорта тральщики будучи в y=57 град. 42 мин. и l = 21 град. 54 мин. заметили под берегом, к W от Михайловского маяка, приблизительно по пеленгу 190 гр. силуэты малых судов.

Пошли на сближение с ними.

В 16 ч. 45 м. 2 неприятельских аппарата, возвращаясь с налета на Церель, летят на пересечку нашего курса, на высоте не более 300 метров.

В 16 ч. 45 м. со «СК-17», единственного из трех, имевшего 47 мм орудие на противоаэропланной установке, открыли огонь по ним. Кроме того со всех трех катеров открыли стрельбу из пулеметов. Т. к. ни одна шрапнель не разорвалась, в 16 ч. 50 м. окончили стрельбу за бесполезностью. В промежетке между 16 ч. 49 м. и 16 ч. 51 м. оба аппарата обстреливали катера из пулеметов, причем оба наводили по видимому по «СК-17», бывшему головным, т. к. полосы всплесков от пуль прошли между «СК-17» м «СК-1» шедшим вторым.

За время борьбы с самолетами неприятельские катера, часть которых, по-видимому тралила в районе:

y=57 град.38 мин. 00 сек. и l = 21 град. 50 мин.

y=57 град.38 мин. 30 сек. и l = 22 град. 00 мин. ушли от нас несколько на W, т. к. мы потеряли время, ибо я изменил курс с таким расчетом, что бы курс самолетов пересек наш под прямым углом.

Окончив с самолетами, я вновь пошел на сближение с неприятельскими катерами.

Мичман Бруно Садовинский был в своей стихии. Куда-то вглубь сознания ушла вся революционная муть и лозунговая демагогия последних месяцев. Впереди по курсу — враг. Все было ясно и понятно.

Полчаса назад они отбились от двух германских аэропланов. Потерь не было… Начальник дивизиона, находившийся рядом на мостике, дал команду идти на сближение с германскими катерами. Бруно насчитал десять силуэтов.

Три против десяти, — промелькнуло в уме…

В этот момент дистанция между катерами уменьшилась до 28–30 кб.

Прицел…, целик… залп!

Носовая пушка гулко выстрелила и гильза во звоном покатилась по палубе. Снаряд лег перелетом и мичман скорректировал огонь.

В ответ открыли стрельбу и немцы, стреляя на недолетах. Уже все наши катера вели огонь.

Есть! Попадание! — не удержался от возгласа Садовинский. Было видно, как один из германских катеров задымил и, вывалив-

шись из строя, направился к берегу.

Кто из наших сторожевиков подбил немецкий катер, было не разобрать. Но это и неважно, — думал Бруно. — Главное, на одного врага стало меньше.

Бой продолжался, дистанция между катерами сократилась до 18–22 кб. осколки германских снарядов секли воду слева и справа от наших катеров.

Легкая рубка катера совершенно не защищала находившихся в ней офицеров и, казалось, лишь притягивала вражеские осколки. Но в пылу боя об этом никто не думал.

Подробно ход и результаты боя капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан описывал на приложенной к рапорту кальке маневрирования катеров.

Как видно из прилагаемой схемы маневрирования, из положения А перешел в положение Б. Это я сделал тогда, когда увидел, что 4 неприятельских катера направились на NO. Т. к. мы впервые встретились с ними и нам не были известны их боевые элементы — не исключалась возможность и того, что, идя этим курсом, они нас отрежут от Цереля.

Какое у них вооружение? Какой ход? — мы не знали, только видели, что они значительно больше наших катеров. Вероятно увидя, что мы легли на курс близкий к Осту, 4 неприятельских катера повернули на W и присоединились к остальным. Тогда из Б я перешел в В, идя опять на сближение с ними.

Сначала, до выяснения их намерений, нащупывая их, я сближался медленно. Но подходя к В я увидел, что они поворачивают на Ост и дают большой ход, что видно было по сравнительно крупным бурунам у форштевней и пене за кормою. Тогда я приказал открыть огонь из орудий на «СК-17», немедленно же, следуя моему движению, открыли огонь «СК-1» и «СК-4». Вместе с тем, я лег на 120 град., прибавив ход до полного.

Я намеренно привожу рапорт А.Д.Кира-Динжана полностью. Этот уникальный документ никогда ранее не публиковался и об этом бое мало кто знает. Но не это главное. Главное — стиль написания казалось бы сухой, официальной бумаги, благодаря которому рапорт Андрея Дмитриевича читается как увлекательное литературное произведение.

Эскадренный полный ход, уже с середины сентября, для моторов несших усиленную службу в Ирбенском проливе, был не больше 17 узлов. Принимая во внимание это, а также то, что при ветре и волне от WSW непр. катерам было легче идти и держать курс (при значительно большем, по-видимому, водоизмещении) и что мы их догоняли довольно медленно, надо заключить, что их ход близок к 14–15 узлам.

Первые же выстрелы, при установке прицела 30 каб. дали перелеты, а при 28 каб. снаряды ложились между катерами, шедшими вначале беспорядочною кучею, а к концу боя растянувшимися.

Вскоре после начала стрельбы на одном из непр. катеров, приблизительно на одной трети длины его от кормы, показался дым и пламя, и катер повернул в сторону почти противоположную курсу остальных. Полагаю, что это было сделано для того, чтобы, приведя катер к ветру не дать пожару распространиться. Однако это продолжалось недолго и, вероятно, не имея возможности справиться с огнем, катер направился прямо к берегу.

Одновременно за нами, неприятель также открыл по нам огонь. Вспышки мелькали на всех катерах, но их снаряды до нас не долетали. Вероятно у них были 37 мм пушки.

Перед началом стрельбы мы заметили под самым берегом, к W от Михайловского маяка, стоявшее, должно быть на якоре, двухмачтовое, однотрубное судно, вроде сторожевого. Это судно при начале боя направилось к катерам и сопровождало их приблизительно до меридиана Михайловского маяка, после чего легло на W, вероятно, чтобы оказать помощь горевшему катеру.

В 17 ч. 22 м. я изменил курс немного влево, чтобы дать возможность всем катерам спокойно стрелять. В 17 ч. 25 м., израсходовав весь боезапас, я повернул на WSW, а затем на WNW. 2 последних выстрела с

«СК-17» дали:

при установке прицела = 22 каб. — перелет.

при установке прицела = 18 каб. — недолет.

«СК-1» м СК-4» сделали последние выстрелы уже после поворота по сторож. судну.

В 17 ч. 30 м., видя, что большие неприятельские тральщики, работавшие на SW от Цереля, идя курсом S, скрываются за Люзерортским мысом, я повернул на Менто.

В 18 ч. 25 м. в районе маневренного мешка, подняв «Ч» я пошел на Ост, для испытания возможности сигнализировать днем с помощью пистолета Вери, т. к. сигнализируя флагами, хотя бы и однофлажными сигналами, неудобно на катерах, т. к. требуют времени. Опыт показал, что с помощью пистолета Вери можно удовлетворительно дать сигналы в пасмурную погоду и с расстояния не более 30–35 каб.

Поведение всего личного состава было доблестное.

Капитан 2-го ранга А. Кира-Динжан.

Германские дредноуты подходили на севере к проливу Соэло-Зунд и прикрывали своим огнем прорывы на Кассарский плес миноносцев. 29 сентября русское командование, для охраны пролива СоэлоЗунд, отправило туда эскадренные миноносцы «Генерал Кондратенко» и «Пограничник». Канонерская лодка «Грозящий» было послана на поддержку батареи № 34, у которой немцы высаживали десант Когда семь германских миноносцев вошли в пролив, командир канонерской лодки «Грозящий» капитан 2 ранга К.Д.Ордовский-Танаевский открыл по ним энергичный огонь своими 152-мм орудиями. Были повреждены два вражеских миноносца.

Нужно объяснить и напомнить, по прошествию 90 лет, какой была обстановка на кораблях Балтийского флота в сентябре 1917 года. Команды под влиянием «агитаторов», оплаченных спецслужбами союзнических и иных держав, не доверяли офицерам. При постоянной близости к неприятелю, результатом этого являлась сплошная нервотрепка и нервозность, в опасные минуты переходящая в растерянность, а в трудные минуты превращавшаяся в настоящую панику.

Дисциплина, говоря современным языком, отсутствовала. В командах распространилось сознание полной безответственности, безнаказанности и уверенности, что они все что угодно могут сделать со своими начальниками — офицерами.

Судовые комитеты вмешивались в чисто военную часть, и даже требовали своего присутствия при наборе и разборе оперативных телеграмм. На некоторых кораблях судовые комитеты даже требовали вскрытия при них секретных пакетов. После этого секретные сведения переставали являться секретом и попадали в руки вражеских агентур. Дело доходило до откровенной глупости, когда секретными шифрами передавались приветственные и подбадривающие телеграммы, посылаемые в район боевых действий, в которых «Желание лечь костьми в Рижском заливе» приходило от экипажей линкоров, заведомо, по своему водоизмещению, не могущих пройти Морским каналом в Рижский залив.

Телефонограммы и юзограммы политического и распорядительного, от разных комитетов, характера передавались в первую очередь, при этом чисто оперативные — задерживались.

Но и это еще не все. Приказания начальников обсуждались комитетами на кораблях, а то и общими собраниями команды и часто не исполнялись. Политиканство распространилось во-всю: чуть не ежедневные сборы делегатов кораблей, вечные переговоры по семафору и клотиковым лампочкам. При стоянках кораблей в маневренных базах, собирались частые митинги на берегу и общие собрания команд.

Еще 25 июля 1917 года начальник 1-ой бригады линейных кораблей в радиограмме отправленной в штаб флота ставил вопрос о небрежном, «наплевательском» отношении матросов к служебным обязанностям:

Замечается общее небрежное отношение к обязанностям службы и падение интенсивности занятий и работ в связи с постоянными митингами во время работ и занятий и неограниченного схода на берег.

Даже сами матросы начинали жаловаться на злоупотребления со стороны судовых комитетов.

Матрос Сальников, служивший в Гельсингфорсе осенью 1917 года на эсминце «Победитель», сообщал в редакцию «Известий Гельсингфорского совета депутатов армии, флота и рабочих» о злоупотреблениях со стороны судового комитета своего корабля, характеризуя «обратную сторону» демократизации — усиливавшееся разложение флота, который утратил единоначалие:

«Вот уже девять месяцев, как совершилось великое и славное дело — переворот, а у нас на “Победителе” выбранные пять революционеров много знают и говорят, а дело общее не делают для команд, а все для себя, чтобы больше в карман положить и в Петроград съездить несколько раз. Председатель “Победителя” то и дело ездит в Петроград — своего рода чистый доход в карман».

Падение дисциплины среди команд выразилось и в падении качества вахтенной службы на кораблях.

Сейчас, вообще непонятно, как в ужасных условиях общего недоверия и унижения офицеры русского флота выполняли поставленные задачи и уничтожали врага в море. Какие особые усилия, какие силы и средства, сколько нервов и здоровья прилагали флотские офицеры, что бы выполнять приказы и воевать на море.

В этом — вся драма русских флотских офицеров, которые самым низким и подлым образом были оскорблены, в своих высоких, воспитанных с кадетских времен, понятиях — любви к Родине, выполнении священного Долга защиты страны, офицерской Чести и человеческой Совести.

После боев в Моонзунде мичман Бруно Садовинский повстречал своего товарища мичмана Ляпидевского. Кают-компания эсминца

«Разящий» помнила Бруно, и он был радостно принят офицерами.

Мичман Ляпидевский понимал, что Бруно Садовинского интересует действия миноносцев в проливе и он стал вспоминать и заново переживать, последние бои в Моонзунде:

29 сентября нам было дано распоряжение забрать, ошибочно сброшенный немецким летчиком, на один из наших миноносцев, пакет с донесением о своей авиаразведке над островом Эзель, — начал свой рассказ Ляпидевский, — погода была пасмурная, видимость не более 40 кб, шел дождь. «Разящий» шел средним ходом, давая 150 оборотов машиной. Неожиданно из тумана выскользнули пять теней неприятельских миноносцев. Мы открыли огонь и стали маневрировать. В районе Сеанинского буя, мы встретились с нашими миноносцами 4-го дивизиона и канонерской лодкой «Грозящий».

Да, — припоминал Ляпидевский, — в этот момент германские миноносцы сосредоточили огонь по канонерской лодке. Наш «Разящий» шел немного впереди и левее «Грозящего». Мы видели, как канонерская лодка получила 3 попадания, но продолжала бой.

Я был на мостике «Разящего», — уточнил Ляпидевский, — и мне было хорошо видно, как первое попадание было в корму «Грозящего», немного ниже верхней палубы. Начавшийся пожар на палубе был быстро потушен. Сразу после первого, был виден разрыв второго снаряда, почти у ватерлинии. Третий снаряд, пройдя через ростры, разорвался на правом шкафуте «Грозящего», повредив дымовой кожух, вентилятор и сбив гафель. В наш миноносец попаданий не было.

А кто командир «Грозящего»? — спросил мичман Садовинский, извинившись, что перебивает.

Капитан 2 ранга Ордовский-Танаевский, — ответили сразу несколько голосов.

Так вот, — продолжал Ляпидевский, — в разгар перестрелки было получено радио с приказанием: «Всем кораблям отходить». Отстреливаясь, из кормовых орудий, от пяти германских миноносцев, наши корабли стали отходить. Отойдя недалеко от Сеанинского буя, мы встретили миноносцы «Новик», «Забияку», «Гром» и, — Ляпидевский задумался

«Изяслав», — подсказал кто-то из офицеров.

Точно, эскадренный миноносец «Изяслав», — продолжал Ляпидевский. — Эсминцы открыли огонь. Огонь был очень удачным, и после третьего или четвертого залпа, два германских миноносца выпустили дымовую завесу и, маневрируя, скрылись за нею на W. Стало темнеть. В дозоре на меридиане Раугенского буя остались эсминцы

«Забияка» и «Гром». Мы же получили приказание вернуться в Куйвасто. После нашего прибытия в Куйвасто, вечером, у адмирала Бахирева было совещание начальников дивизионов, на котором, — как нам стало известно позже, — было принято решение:

Первое — на следующий день, 30 сентября, с рассветом, миноносцам «Новик», «Изяслав», «Константин», «Победитель» и «Самсон» вытеснить с Кассарского плеса германские миноносцы.

И второе — поставить у Соэло-Зунда минное заграждение и затопить у начала углубления канала пароход «Латвия».

Мы получили приказание, — продолжал мичман Ляпидевский свой рассказ, — конвоировать минный заградитель «Припять». Минзагу «Припять» было приказано выставить минное заграждение у восточного входа в пролив Соэло-Зунд. На обратном пути, ночью, у Косарского буя, нас должны были ждать эсминцы «Новик» и «Самсон» и, после нашего радио, они должны были зажечь красные клотиковые огни, что бы подсветить нам фарватер, так как, накануне, было дано приказание потушить все створные огни, маяк Паппилайд и буи.

Так вот, — мичман Ляпидевский остановился, передохнул и продолжал, — к 17 ч, 30 сентября наш «Разящий», совместно с минным заградителем «Припять», прибыл на Кассарский плес. Было пасмурно, шел дождь. Сам, понимаешь, погода идеальная, для минных постановок.

Да, — поддержал друга мичман Садовинский, — такая погодка, что надо. Германцы тебя не видят, хотя ставишь мины у них под носом.

Но так не считал судовой комитет минного заградителя «Припять». Сволочи, предатели, «иуды революционные», — выругался Ляпидевский и замолчал…

Короче, — они отказались выполнить приказ и не заминировали пролив Соэло-Зунд. А транспорт «Латвия», полагаю, был посажен собственной командой на камни, специально, что бы не идти в пролив, — закончил свой тягостный рассказ мичман.

Все молчали, в кают-компании «Разящего» повисла гнетущая тишина…

Ну, а дальше? — рискнул нарушить ее мичман Садовинский.

Дальше, наш миноносец нес дозорную службу, помогал снимать людей с Моона… 5 октября, на рассвете, мы видели два взрыва, с большим промежутком времени, в районе минных полей, поставленных накануне минзагом «Бурея». Мы считаем, что подорвались два германских миноносца, потому что мачты и корпус одного были хорошо видны над водой, а второй, похоже, пошел на дно. При эвакуации людей с Моона, было задействовано много мелких и сторожевых судов, радиотелеграфа не имевших, поэтому командование оставило наш «Разящий», для передачи им приказаний и распоряжений с флагманского корабля. Но нам, чертовски не повезло. С наступлением темноты, около 21 ч, мы сели на мель.

Сам понимаешь, Бруно, сняться с мели собственными силами непросто, — продолжал Ляпидевский, — провозились мы до середины дня следующих суток. В общем, в 13 ч 6 октября «Разящий» благополучно снялся с мели и в 15 ч, приняв на борт флагманского штурмана Минной дивизии, мы пошли в Роггекюль. Флагманский штурман вез приказание начальнику 5-го дивизиона эсминцев о выводе из Роггекюля всех судов, и о начале уничтожения базы. Вместе с этим, наш командир получил приказание затопить в Роггекюльском канале баржи, что мы и выполнили поздно вечером, после того, как был выведен на буксире транспорта «Он» минный заградитель «Зея», у которого была повреждена машина. В 17 ч 15 мин наш командир дал условное радио, что все готово к уничтожению базы в Роггекюле. После переданной нами команды: «Начать уничтожение Роггекюля», партия добровольцев из 10 офицеров и 15 матросов приступила к уничтожению базы. Мы же получили приказание идти в Гельсингфорс. Вот и вся наша Моонзундская эпопея, — закончил свой рассказ мичман Ляпидевский.

Дальше, в кают-компании «Разящего» пошел общий разговор офицеров о положении на фронте с потерей Моонзунда и передовых баз…

Предательские действия команды заградителя «Припять» начались еще на подходе к месту постановки мин. Дойдя до траверза Павастерорта, подстрекаемая «революционным», судовым комитетом команда «Припяти», начала митинговать и требовать от своего командира, старшего лейтенанта С.И.Медведева 2-го, повернуть корабль обратно. Можно предположить, что происходило на мостике

«Припяти»:

«Стоп машины!» Судовой комитет минзага «Припять» решил: Дальше не идем. На борту 60 мин. Идет дождь, мины с завода, покрыты густой смазкой, работать с ними скользко, а значит опасно. Нет надежного артиллерийского прикрытия со стороны Минной дивизии. Один миноносец «Разящий» — не в счет. Немцы близко — мины ставить опасно. Все! «Стоп машины!»

Командир заградителя, опытный и смелый офицер старший лейтенант С.И.Медведев 2-й, вне себя от ярости и бессилия:

Я вам приказываю! Идти ставить мины! Ребята я вас прошу. Ведь мы работали и в худшую погоду. Вспомните, братцы! Постановка мин важна для флота, — уговаривал он судовой комитет. — Это важно для защиты Петрограда от немцев, для защиты вашей же революции!

Комитетчики упирались:

Никому неохота умирать! Мины скользкие, вдруг чего… рванет так, что мало не покажется. Да и дождь идет… Поворачиваем…

Ни просьбы командира, ни указания его на чрезвычайную важность для флота, операции по минированию Соэло-Зунда и на сложившиеся благоприятные обстоятельства постановки мин, так как была мгла с дождем, ни уговоры, сохранивших совесть и честь, старослужащих матросов, не подействовали на команду. «Припять» повернула и ушла обратно.

…возвращение… «Припяти» наступило гораздо раньше, чем можно было ожидать. Постановка мин не удалась, т. к. матросы по многим причинам отказывались идти; причины следующие, что дождь мешал готовить мины, что постановка должна была происходить вблизи неприятеля и что все миноносцы ушли на О-st.

Обороне Моонзунда был нанесен огромный урон…

Через несколько лет начальник штаба германского десантного корпуса адмирал А.Г. фон Чишвиц в своей фундаментальной работе «Захват Германией Балтийских островов в 1917 году», об этом предательстве революционного экипажа минного заградителя «Припять» напишет специальный абзац:

«Русский адмирал… считал условия плавания для германских миноносцев в Соэлозунде слишком трудными… поэтому минных заграждений здесь поставлено не было, да и вообще никаких заграждений в проливе не было сделано. Навигационные знаки тоже сохранились. Были разбиты только лампы на бакенах… 12 октября… русские решили наверстать упущенное. Но выполнить это им так и не удалось. В ночь с 13 на 14 октября команда минного заградителя отказалась выполнить приказ.

Итак, русские сделали крупную тактическую ошибку, упустив момент основательно заградить Соэлозунд».

Сохранилось секретное донесение начальника Минной дивизии командующему флотом Балтийского моря о боях в Рижском заливе с 29 сентября по 6 ноября 1917 года.

Секретно Командующему Флотом Балтийского моря

ДОНЕСЕНИЕ

29-гo сентября я находился на эск. мин. «Новик» на рейде Куйвасто около транспорта «Либава», который стоял на бочке соединенный проводами телефона и аппаратом Юза с берегом. Около 8-ми часов были получены телефонограммы, что у поста Ундва находятся 4 неприятельских корабля, 4 транспорта и несколько миноносцев и тральщиков и что пост Ундва обстреливается неприятельскими судами.

… Погода была пасмурная, дождь, видимость не более 40 кабельтовых.

…Чтобы выяснить состояние базы Рогокюль я перенес флаг на эск. мин. «Десна» и вышел около 10 час. в Рогокюль, однако, получив по пути радио Начальника 4-го дивизиона эскадренных миноносцев о том, что на Косарский плес прорвался неприятельский миноносец, я пошел туда на поддержку.

Подходя к Сеанинскому бую я встретил миноносцы 4-го дивизиона, кан. лодку «Грозящий» и миноносец «Разящий», идущие курсом …. и отстреливающиеся из кормовых орудий.

Вскоре показались 5 неприятельских миноносцев, сосредоточивших свой огонь по «Грозящему». За этими миноносцами были видны дымы. По моему приказанию командир «Десны» развернулся бортом к неприятельским миноносцам и открыл огонь. Огонь «Десны» был настолько действителен, что после третьего или четвертого залпа ДВА миноносца выпустили дымовую завесу и, маневрируя, скрылись за нею.

…За темнотою я не приказал преследовать скрывшегося на W неприятельские миноносцы вернулся в Кувасто, оставив в дозоре на меридиане Раугенского буя эск. мин. «Забияка» и «Гром»…

30-гo сентября с рассветом снялся с якоря с миноносцами «Новик»,

«Изяслав», «Константин», «Победитель», «Забияка», «Гром» и «Самсон» и пошел на Кассарский плес, решив дать бой и вытеснить оттуда неприятеля.

По пути передал приказание лин. кор. «Гражданин» переменить место и стать на якорь таким образом, чтобы иметь возможность обстреливать северную часть Малого зунда…

К 17 часам на Кассарский плес пришел загр. «Припять», которому были даны инструкции постановки мин у восточного входа в Соэлозунд, причем, как конвоир заградителю был мин. «Разящий»…

Однако, возвращение «Разящего» и «Припяти» наступило гораздо раньше, чем можно было ожидать. Постановка мин не удалась т. к. матросы по многим причинам отказались идти; причины следующие, что дождь мешал готовить мины, что постановка должна была происходить вблизи неприятеля и что все миноносцы ушли на O-st. Операция была отложена…

С рассветом 1-го октября я выслал в дозор на меридиан мыса Повастероро 11-ый дивизион эск. миноносцев в составе: «Победитель», «Забияка», «Гром» и «Константин» и кан. лод. «Хивинец» с остальными же миноносцами перешел в Куйвасто….

В этот же день адмирал Бахирев поднял флаг на крейсере «Баян» и вышел в море на Доменесскую позицию в сопровождении 3-х миноносцев…

Около 11-ти часов неприятельский линейный корабль открыл огонь… причем один снаряд 3-го залпа попал в машинное отделение эскадренного миноносца «Гром» и вывел из строя обе машины…. Часть неприятельских миноносцев сосредоточила свой огонь по поврежденному «Грому». Командир «Храброго» увидев беспомощное положение

«Грома», подошел к нему и взял его на буксир, причем в то же время вел бой с наступающими и свободно маневрирующими миноносцами. Волной… буксиры были оборваны и командир «Храброго» снова произвел маневр подхода к «Грому», рассчитывая ошвартоваться к нему и затем отправить к себе на палубу якоря «Грома» и, таким образом, продолжать буксирование. Неустойчивость духа части команды «Грома», бросившейся на палубу «Храброго», при его подходе, вызвало беспорядок и за первыми робкими, последовала остальная часть команды

«Грома».

Командир «Храброго» не имел времени и возможности продолжать выполнение своего маневра, а должен был спешно убрать с верхней палубы спасенную команду «Грома» и продолжать бой с наседавшими и сблизившимися уже почти на дистанцию минного выстрела неприятельскими миноносцами. Действительным огнем артиллерии «Храброго» удалось накрыть ближайший миноносец и утопить его. Другой неприятельский миноносец, подошедший к «Грому», был или сильно поврежден или так же утоплен и погиб рядом с «Громом».

Я не могу не отметить доблесть и хладнокровие командира кан. лод. «Храбрый» Старшего Лейтенанта РЕННЕКАМПФ, а также мужество и сознание своего долга всем личным составом лодки. Офицеры и команда «Храброго» во главе со своим командиром не забыли традиций Русского флота.

11-й дивизион миноносцев и кан. лод. «Хивинец» вели упорный бой с превосходящими силами неприятеля, имевших к тому же возможность маневрировать на более широком и глубоководном пространстве Коссарского плеса. Все миноносцы получили повреждения от попаданий неприятельских снарядов: у «Забияки» было сбито кормовое орудие, у «Победителя» и «Константина» — по одному орудию было выведено из строя…

В это время пасмурный день сменился мглою и дождем, неприятельские миноносцы стали отходить, за ними продвигались и наши миноносцы, наблюдая за неприятелем почти до самой темноты…

2 — го октября утром Начальник 13-го дивизиона эск. миноносцев на

«Изяславле» с «Автроилом» произвели разведку в районе Доменесской позиции.

Прибывший в Куйвасто из Менто на сторожевом катере прапорщик КРИЙСК доложил, что дальнейшая оборона полуострова Сворбе почти невозможна…

Одновременно с Цереля в ночь с 1-го на 2-е октября посылалось радио, что положение батареи и требуется помощь флота во чтобы то ни стало. Поэтому около 11-ти часов адмирал БАХИРЕВ послал к Церелю лин. кор. «Гражданин» с целью поддержать упавший дух личного состава на батарее…

3-гo октября, вторник. Лин. кор. «Слава» было приказано занять место с которого он мог бы обстреливать, увеличив дальность своих орудий креном в 5 градусов, весь Малый Зунд., о-в Кейнас и берега о. Эзеля.

Около 10 час. «Слава» открыла редкий огонь по квадратам… Неприятельские миноносцы были отогнаны огнем «Славы», один из них получил повреждение и сильно парил…

4-гo октября с рассветом, «Новик» снялся с якоря и перешел на рейд Куйвасто…. В 10 час.12 мин. видны два неприятельских корабля типа

«Кайзер» или «Кениг». В 10 час. 15 мин. неприятельские корабли открыли огонь, снаряды ложатся с недолетами… Превосходство артиллерии неприятеля было слишком велико и наши корабли получив несколько попаданий начали отходить, причем «Слава» шла с креном около 7 градусов и деферентом на нос…

В ночь на 5-е октября на миноносце «Разящий» находившемся в дозоре к югу от якорной стоянки канонерских лодок был виден двойной взрыв. С рассветом выяснилось, что в этом месте находится затонувший неприятельский миноносец, корпус которого был почти целиком над поверхностью воды…

Из опроса снятых с о. Моон офицеров выяснилось, что в этот день 5-го октября генерал Мартынов со своим штабом сдался, так же как и большинство войск…

6-е октября. Поход был назначен в 16 час., причем должны были выйти из Моонзунда все корабли. Погода была тихая и мглистая, горизонт не более 25–30 каб…

Миноносец «Разящий» был отправлен проверить, что все суда прошли Роггокюльский рейд, и затопить в канале баржи и пароход…

В заключении доношу о безукоризненном исполнении долга в период от 29-го сентября по 6-го октября личным составом Минной Дивизии. Миноносцы находились в полной готовности и с наступлением темноты до рассвета в двухчасовой. Офицеры и матросы спали не раздеваясь, прилагая все усилия, что бы их корабли каждую минуту были готовы к бою.

Начальник Минной Дивизии…………………

Флагманский Штурман…

Выводы флагманов Балтийского флота о результатах Моонзундской операции — лучшее документальное свидетельство, до какого состояния разрухи, дезорганизации и развала был доведен Балтийский флот всеми революционными маразмами.

Командующий флотом Балтийского моря

«18» октября 1917 г.

№ 1881/ОП

П.с. «Кречет»

В. Секретно Морскому министру

При сем, препровождаю протокол совета флагманов от 18 сего октября и сообщаю, что со своей стороны, вполне присоединяюсь к их мнению.

Начальник 1-ой Бригады линейных кораблей контр-адмирал Зарубаев и начальник 2-ой бригады линейных кораблей контр-адмирал Патон находившиеся во время совещания в Поркалаудда ознакомлены мною лично с протоколом совета флагманов, также вполне присоединяются к их мнению.

Соображения флагманов в настоящий момент приобретают особую остроту, ибо вся совокупность данных обстановки, как стратегической, так и политической, указывает на вероятие активных действий противника в сторону Финляндии и, в первую голову, высадке десанта и захвата острова Оланда.

Это обстоятельство побуждает меня просить Вас обратить самое серьезное внимание Временного правительства на создавшееся на Балтийском театре положение вещей. Катастрофа, как результат германского наступления или, как результат дальнейшего разложения флота не может быть предотвращена никакими мерами на местах, и я вижу вывод из этого положения лишь в создании действительно сильной, центральной государственной власти.

Контр-адмирал Развозов Начальник Штаба контр-адмирал князь Черкасский В.

Секретно

ПРОТОКОЛ

Совета флагманов

Гельсингфорс 18 октября 1917 г.

Обстоятельства взятия немцами Моонзундской позиции показывают, что сухопутные части потеряли всякую сопротивляемость воле противника: от начала до конца эта операция полна примеров полного упадка духа наших войск и чрезвычайной восприимчивости их к панике и бунту обезумевших от страха людей.

Только особые условия корабельной службы, в значительной мере способствующая порядку когда корабль в море или в бою, дали возможность морским силам Рижского залива оставаться в руках командования и причинить флоту противника известный ущерб. Однако большего флот не мог сделать и, с падением сухопутной позиции, должен прекратить борьбу и уйти. Подавляющее превосходство сил германского флота исключает возможность успешной борьбы с ним вне связи с укреплением сухопутных позиций, между тем мы видим, что на эти позиции фактически нельзя рассчитывать.

Все это приводит нас к убеждению, что всякая задуманная неприятелем операция, направленная к овладению любой частью Балтийского театра и проводимая планомерно и решительно, будет успешна. При создавшейся обстановке задачей Балтийского флота может явиться только нанесение противнику наибольшего вреда, ценою хотя бы собственной гибели; однако, фактически, при современной дезорганизации и расстройстве командования, едва ли можно рассчитывать на столь полное использование флота.

На основании изложенного, мы полагаем совершенно необходимым поставить в известность Временное Правительство о сложившейся на нашем театре коньюктуре:

Судьба Финляндии и подступов к столице преимущественно зависит от воли противника ибо надежное владение нами этим районом ничем не обеспечено.

В отношении флота надо еще добавить, что потеря опыта, недостаточная тренировка, необеспеченность ремонта и снабжения, упадочность материальной части — самым разрушительным образом влияют на боеспособность и, если даже неприятель не предпримет в эту компанию никаких операций на Балтийском театре, а, с другой стороны, не произойдет коренного и притом скорого улучшения общего положения в стране, то, и в этом случае, к началу компании 1918 года морской силы, как боеспособной части существовать не будет.

В заключении, считаем долгом засвидетельствовать, что со стороны команд мы постоянно слышим заявления о полной их готовности к бою, об одушевляющих их чувствах и желании послужить родине. Мы не сомневаемся в искренности этих заявлений, а опыт Моонзундской операции показывает, что подъем духа команд действительно достаточен, что бы выйти и вступить в бой.

Но команды в массе своей не сознают, что одного подъема недостаточно же, не сочетаясь с признанием необходимости строжайшей и планомерной военной организации, этот подъем может быть сломлен противником в самое короткое время.

Вице-адмирал Бахирев Контр-адмирал…………..

Контр-адмирал…………..

Контр-адмирал Старк Контр-адмирал Пилкин Капитан 1 ранга Беренс

Не надо было быть адмиралом, что бы в сложившихся условиях не понимать, что с потерей Моонзундских островов, морская война на Балтике по существу Россией проиграна. Это была агония Балтийского флота, героическая, но — агония. После всего случившегося война на море могла считаться законченной.

Осознание этого не принесло мичману Садовинскому ни облегчения, ни умиротворения, ничего — кроме злости.

Бывший начальник штаба германского десантного корпуса, участвовавшего в захвате островов, адмирала А.Г. фон Чишвиц в своей работе «Захват Германией Балтийских островов в 1917 году», подводя итог всей операции, пишет:

«После занятия Балтийских островов вообще коренным образом изменилась общая обстановка в восточной части Балтийского моря. Занятие балтийских островов означало не только утверждение господства в рижском заливе и обеспечение правого фланга Восточного фронта. Владея о. Даго, мы оказывались у входа в Финский залив, в котором находился русский флот, прикованный к Ревелю и Гельсингфорсу и значительно ограниченный теперь в свободе своих действий. Морская война в Балтийском море могла считаться законченной. Доставка из Швеции руды, необходимой для нашего народного хозяйства, в частности для военной промышленности, была теперь в значительной степени обеспечена».

Еще в середине октября 1917 года на общем совещании флагманов у адмирала М.К.Бахирева в Моонзунде, было принято решение в случае ухода комфлота контр-адмирала А.В.Развозова и введения большевистского «положения» оставить службу.

Осенний штормовой ветер с залива, разносил желтые листья по мокрой брусчатке улиц Гельсингфорса. Листья прилипали к стенам домов рядом с расклеенными листовками и призывами голосовать за новый финский Сейм.

После провинциального Або, где базировались на зиму сторожевые катера, Гельсингфорс не радовал Садовинского. Город показался ему серям, грязным и каким-то запущенным. Политические бури шумели и здесь.

В октябре 1917 года в Финляндии в Гельсингфорсе состоялись выборы, в результате которых, буржуазия и националисты получили в Сейме большинство. Финская буржуазия не скрывала, что свою независимость от России, она связывает с германскими дивизиями.

25 октября 1917 года, в ходе большевистского переворота в Петрограде, участь Временного Правительства была решена, Совет министров в полном составе арестован, власть Временного Правительства прекратила свое существование.

События конца октября 1917 года хорошо известны. О них, в советской истории, написано так много, как, наверное, не об одном другом событии в мире. Приведу лишь воспоминания офицера российского флота инженер-механика мичмана Н.Кадесникова. Об этих событиях он пишет со своей, флотской точки зрения:

«25 октября 1917 года в Петрограде состоялся последний большевистский переворот, после которого власть окончательно перешла в руки Ленина и Троцкого. Гнилая, мотающаяся во все стороны «керенщина» — как отметил адмирал Тимирев — почти без борьбы уступила место царству наглых и безжалостных авантюристов, ради личных, узких целей решивших проделать свой чудовищный эксперимент над живым организмом, обессиленным войной и, в особенности, революцией, России.

Все, сидевшие еще на ответственных местах деловые, разумные и опытные офицеры, не утратившие понятия чести и служебной порядочности, почувствовали, что при создавшихся невыносимых условиях дальнейшее пребывание у власти есть преступление перед Родиной и своей совестью. Из состава высшей административной власти Морского ведомства ушли: адмирал Д.Н.Вердеревский — министр, капитан 1 ранга граф А.П.Капнист — начальник Морского Генерального штаба и капитан 2 ранга Кукель — помощник Морского министра, которые открыто заявили о своем нежелании подчиняться новой власти, за что и были арестованы…».

октября 1917 года Правление Социал-Демократической партии Финляндии и Исполкома профсоюзов Финляндии приветствовали победу большевиков в России. Под влиянием революционных событий в Петрограде, 31 октября в Финляндии произошла всеобщая забастовка рабочих с лозунгами экономических и политических требований.

Одновременно Красная Гвардия разоружала отряды шюцкора, занимала административные здания, вокзалы, телеграфные и телефонные станции, брала на себя охрану общественного порядка.

Во многих городах Финляндии власть фактически перешла к рабочим. Особенно это чувствовалось в Гельсингфорсе. В городе мелькали красные флаги, транспаранты и лозунги. Забастовка продолжалась до 6 ноября, пока Центральный Революционный совет не призвал рабочих прекратить забастовку, после принятия Сеймом постановлений и законов о восьмичасовом рабочем дне, о демократизации системы коммунальных выборов.

После октябрьского переворота, как писал капитан 2 ранга Г.К.Граф: «…офицерство впало в полную апатию, так как рассчитывать было больше не на что, и всюду казалось непроглядно темно». Большевики кричали о конце войны и мире с немцами. Смысл пребывания офицеров на флоте после войны был совершенно не ясный…». Сдача Рижского залива и Моонзунда, потеря «Славы» и еще восьми боевых кораблей, что равнялось нашим потерям за все три года войны, стали горьким финалом боевых действий «революционного»

1917 года на Балтике…

Временами, в Гельсингфорсе сквозь низкое осеннее небо тускло просвечивало бледное чухонское солнце. Ноябрь моросил дождем и обдувал порывами ветра. Мокрые деревья Эспланады чернели на фоне серого осеннего неба.

Мичман Бруно Садовинский в шинели без погон, в накинутом поверх нее дождевике, надвинув глубоко фуражку-мичманку с «крабом» Керенского вместо кокарды, сидел на садовой скамье в начале Эспланады, на том самом месте, где они часто любили бывать с Ириной. Сегодня было 6 ноября — день корпусного праздника! С утра Бруно чисто выбрился, надел свежее белье, единственную свою тужурку с нарукавными галунами, на манер британского флота, которые хотя и заменили упраздненные погоны, но никогда не достигли вершин той гордости, которую вызывало злато сверкавших офицерских погон.

Служба в большевистском флоте его уже мало интересовала, встречаться ни с кем не хотелось.

В былые годы флотские офицеры, выпускники Морского корпуса, празднично отмечали этот день. После всего кошмара случившегося за этот год, воспоминания о корпусе были светлыми и спокойными. Мичману Садовинскому вспоминалось, с каким удовольствием и интересом он учился в Морском корпусе. Ему очень нравились лекции, проходившие в высоких светлых залах, и практические занятия, в прекрасно оборудованных, настоящими корабельными системами, артиллерийских и минных классах. Припоминались Бруно и сложные математические расчеты в девиационном кабинете, интересные опыты в физической и химической лабораториях.

Вспоминал он и летнюю морскую практику на учебных судах «Рында», «Воин», «Верный». Все это быстро пробегало перед мысленным взором Бруно, как в немом кино… А какие устраивались балы! На них кадеты и гардемарины танцевали с самыми красивыми девушками Петербурга.

Вспомнилось ему и то, как под звуки церемониального марша, он торжественно проходил в строю своих товарищей, под славным Андреевским флагом. Все это очень ярко, как будто было вчера, припомнилось Бруно. Теперь ничего этого нет… Отменены офицерские звания, сорваны погоны, нет и самого Андреевского флага… По существу, нет и флота…

Резкий, порывистый ветер продувал насквозь. Мичман ежился, но продолжал сидеть на скамье, привалившись к деревянной спинке. Воспоминания не отпускали Садовинского…

С трудом прервав их, мичман повел плечами, будто сбрасывая прошлые годы, задумался о ближайшем будущем:

— Итак, первое — служить у большевиков он не будет. Второе — надо обзавестись отпускными бумагами и двигаться в Петроград, отыскать там Ирину, потом забрать личные документы из канцелярии Морского корпуса и, наконец, третье — пробираться на Север, в Архангельск, вслед за своим первым командиром, капитаном 2 ранга Кира-Динжаном. Андрей Дмитриевич говорил, что на Севере будут формироваться флотские отряды для борьбы с большевиками, и что он сам направится туда.

13 ноября 1917 года Финский Сейм утвердил Сенат — правительство Финляндии, во главе с премьер-министром П.Э.Свинхувудом.

На следующий день, 14 ноября трагически погиб миноносец «Бдительный» — одна из последних жертв войны на Балтике. Миноносец подорвался на мине в районе города Раумо. Все офицеры остались на погибающем миноносце, который спустя полчаса затонул. Вместе с офицерами корабля погиб и начальник 7-го дивизиона эскадренных миноносцев капитан 1 ранга В.К.Кедров.

15 ноября 1917 года большевики приняли «Декларацию прав народов России», признающая право народов на самоопределение вплоть до отделения.

В тот же день Финский парламент заявил о принятии на себя верховной власти в Финляндии, через неделю Сейм в одностороннем порядке провозгласил Финляндию независимым государством, а 26 ноября Финляндия, объявив накануне этого о своей независимости, подняла вопрос незаконности нахождения разложившихся частей русской армии и флота на ее территории.

Офицеры русской армии и Балтийского флота, до этого пассивно относившиеся к политическим событиям, происходящим внутри Финляндии, почувствовали себя в положении людей, брошенных на произвол судьбы. Вместо того, что бы заниматься вопросами базирования военного флота на территории уже чужого государства, после отделения Финляндии от России, Центробалт в Гельсингфорсе обсуждал вопросы дележа флотских должностей.

В первых числах декабря большевистская Морская Коллегия, состоявшая из выборных матросов, ставшая во главе управления флотом после Октябрьского переворота, разослала Декрет «Об упразднении должности командующего флотом и передачи всей власти Центробалту». Очевидец событий вспоминал:

«Сегодня в 9 часов утра поднимали флаг с музыкой в честь перехода управления всеми силами Балтийского флота в ведение Центробалта. Флаг Развозова спущен, Развозов смещен…».

Н.Кадесников пишет: «В день ухода популярного адмирала Развозова с должности командующего Балтийским флотом, у начальника обороны Моонзунда и старшего в районе боевых действий адмирала Бахирева на “Чайке” состоялось собрание флагманов. Адмирал М.К.Бахирев напомнил об общем решении, принятом еще месяц назад, в случае ухода адмирала Развозова и введения большевистского “положения” оставить службу.

При обмене мнений произошел раскол, который разделил адмиралов на два противоположных лагеря.

К лагерю убежденных и твердых противников большевизма, не идущих ни на какие компромиссы и считающих несовместимыми со своей совестью, честью, понятием о служебном долге и пользой для Родины, оставаться добровольно на службе у большевиков, принадлежали адмиралы Развозов, Бахирев, кн. Черкасский, Патон, Старк, Мих. Беренс, Тимирев, Пилкин, Шевелев и другие».

Офицеры Балтийского флота заволновались. Адмирал А.В.Развозов — их надежда, покинул флот, а невежественные матросы становились во главе управления всем флотом. Это было уже слишком…

Капитан 1 ранга А.А.Ружек, до недавнего времени начальник 9-го дивизиона эсминцев, а ныне депутат Гельсингфорского совета, после этого решения Центробалта, первым обратился к офицерам Балтийского флота поддержать «преобразования на флоте».

Многие офицеры флота потеряли веру в идею службы и открыто устранялись от своих служебных обязанностей. Некоторые, их было меньшинство, перешли на службу к большевикам. Другие же, более крепкие духом, искали достойного выхода из гнетущего тупика.

4 декабря 1917 года, усилиями молодых энергичных офицеров в Гельсингфорском Морском Собрании, срочно был созван съезд флотских офицеров.

Еще со времен апрельских «кровавых праздников свободы» и разрушительных распоряжений Временного Правительства, разваливших флот, многие порядочные и здравомыслящие офицеры, не утратившие сознания чести и чувства долга, тяжело переживавшие гибель товарищей, разрушение флота и большевистские реформы, понимали, что необходимо объединиться и решительно противостоять большевистским методам управления флотом.

Гельсингфорское Морское собрание гудело многоликими и разношерстно одетыми группами офицеров. Находясь в зале, среди сотен собравшихся на съезд офицеров, мичман Садовинский, не столько искал знакомые лица, сколько поражался внешнему виду и форме офицеров. Кто был в старых кителях и тужурках без погон, кто с нарукавными нашивками, кто в белой рубашке с галстуком, кто в рубашке с отогнутыми уголками-лиселями. Среди старых потертых мундиров мелькали тужурки из нового добротного люстрина. Многие были в гражданском платье, а некоторые — в армейских френчах.

Насколько все это отличалось от офицерского собрания прошлого, 1916 года, — думал мичман Садовинский, — когда он, в этих стенах, познакомился с Ириной… При воспоминании об Ирине, сердце защемило… Щеголеватые флотские офицеры, в белых тужурках, с боевыми наградами на груди и золотом погон на плечах, скользили в танце по паркету этого зала. Одной рукой поддерживая даму, другой — придерживая кортик… Сколько здесь было великолепного, пьянящего светского духа…

С усилием, сбросив воспоминания, Бруно стал вслушиваться в выступления ораторов. Молодые флотские офицеры говорили бурно и остро: о выстраданном и наболевшем, о том, что пришлось пережить, и, что делать дальше.

Кто мне ответит, где сейчас место офицера? — бросал в зал вопросы молодой, энергичный офицер с Минной дивизии. — Место офицера — в рядах борцов с большевиками — германскими агентами!

Ему бурно аплодировали.

Россия занялась революцией, а германец-то все прет и прет. Наше место — на кораблях, наш долг — не пропустить его к Петрограду, — говорил следующий выступающий. — Большевики — губители Отечества, продались германскому Генштабу.

Выступающие были эмоциональны и решительны:

Почему матросы считают, что только они, да рабочие и крестьяне знают, как вершить судьбу России? Почему мы — офицеры, считаемся буржуями и врагами народа, если наши отцы: инженеры, врачи, педагоги, чиновники. Мы, что не народ? — задавал вопрос очередной оратор.

Были выступления и более конкретные:

Выборность командного состава привела уже к развалу и разрушению флота! Дальше некуда! Выборность во время войны — это прямая измена. Большевистская Морская Коллегия — изменники.

Хватит жить вчерашним днем, не допустим, предлагаемые большевистской Морской Коллегией реформы! Надо объединятся! В нашем объединении — наша сила!

Горячо поддержали в зале выступление с предложением предупредить Центробалт о том, что если должность командующего флотом будет уничтожена, все офицеры сложат с себя свои обязанности.

Офицеры выступали горячо, от всего сердца… Съезд офицеров флота единодушно вынес резолюцию: «Всем участникам собрания отказаться от службы новой власти и вступить на путь борьбы с большевиками». Среди офицеров поддержавших резолюцию были и мичман Воронин и мичман Садовинский и мичман Гуляев.

Участник этого собрания старший лейтенант Н.Н.Струйский, весной 1917 года, избранный командой старшим офицером линкора «Гангут», впоследствии, в советское время, в своей «Краткой автобиографии» осторожно вспоминал об этом собрании следующее:

«В декабре 1917 г. группа офицеров флота сорганизовалась и устроила ряд собраний. На этих собраниях выявилось чрезвычайно ярко настроение большей части офицерства против Советской власти. Несколько офицеров “Гангута” (6–7) оппонировала против вынесения сейчас же какого-либо мнения, так как по настроению массы видно было, что резолюция будет вынесена явно враждебного характера.

В результате наших реплик и некоторой части офицерства, примкнувшей к нам, было вынесено решение: всем кают-компаниям в отдельности проработать этот вопрос и резолюции своих каюткомпаний зачесть на следующем совещании. Я сам был на этом собрании, и именно в этом освещении и представляется мне этот вопрос по памяти.

Вернувшись на корабль, мы постарались воздействовать на остальных товарищей, и после общего собрания кают-компании была выработана резолюция, в которой говорилось, что все остаемся на своих местах и продолжаем свою работу (в противовес предложению общего собрания флота о том, чтобы немедленно покинуть свои корабли). Эту резолюцию я сам лично зачитал в следующем собрании офицеров флота…

Резолюция такого большого корабля как “Гангут”, зачитанная на втором собрании флота одной из первых, произвела должное действие, и в единство офицерской массы внесен был необходимый раскол, который в результате выразился полным падением единства этой массы».

В пылу выступлений, резолюцию съезда офицеры не подписали, что сделало ее, в дальнейшем, необязательной к исполнению, чем и воспользовались некоторые из присутствовавших тогда на съезде офицеров, перейдя на службу к большевикам. Свидетель и непосредственный участник собрания инженер-механик мичман Н.Кадесников, писал позже об этих событиях:

«По инициативе нескольких энергичных молодых офицеров в Морском Собрании было организовано общее собрание всех морских офицеров, находившихся в Гельсингфорсе. На этом собрании присутствовало около 200 офицеров. Обсуждался вопрос ухода со службы, после ухода Комфлота адмирала Развозова и введения большевистского “положения”.

Тогда же, после нескольких горячих и искренних речей, сказанных без цензуры и наэлектризовавших аудиторию, на словах была вынесена единогласная резолюция по всем присутствующим, отказаться от службы с большевиками. К сожалению, эта резолюция не была немедленно зафиксирована подписями, и под давлением разных обстоятельств в течение времени многие отказались от своего первого решения, оправдываясь тем, что они большую пользу принесут Родине, оставаясь на службе и участвуя в подпольной работе для сокрушения советского режима.

Так или иначе, но убежденно не примирившиеся с советским режимом офицеры пользовались всяким случаем и в разное время группами и в одиночку, часто с подложными документами и под гримом, разными путями, но всегда рискуя жизнью, просачивались через большевистские кордоны к окраинам империи, где организовывались открытые вооруженные фронты борьбы за “нашу» Россию”».

Инженер-механик мичман Н.Кадесников сам, через некоторое время, уже сражался на Южном фронте Белой борьбы.

Бруно Садовинский принял твердое решение пробираться на Север, в Архангельск, и с оружием в руках бороться с большевиками.

Тяжелые переживания всего произошедшего в стране и на флоте, поиск своего места в событиях весны, лета и осени этого чудовищного, кровавого 1917 года, привели Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского к продуманному, выстраданному и осмысленному решению, которое неумолимо вело его к трагическому концу… Но, смелые люди всегда надеются на лучшее. Его воля, его характер, его воспитание и понимание человеческой гордости и офицерской чести предопределили тот выбор, который он сделал.

Но был и другой путь. Путь, которым пошел его сослуживец по миноносцу «Расторопный», мичман А.А.Перротте. Путь служения большевикам, который довел Александра Александровича Перротте до глубокой, уважаемой старости в СССР.

Военный историк С.Волков в своей работе «Трагедия русского офицерства» всесторонне исследовав вопрос о причинах службы некоторых офицеров российской армии и флота у большевиков, писал:

«Служба офицеров партии (большевиков), проявившей себя как главный враг и ненавистник офицерства, была, конечно, явлением в принципе вполне противоестественным…

Для человека, воспитанного в понятиях русского офицерства, в принципе было невозможно полностью их отбросить и “переменить веру” в такой степени, что бы сознательно бороться за прямо противоположные идеалы, откровенно отрицающие не только престол, но и веру и отечество. Это ведь только через двадцать с лишним лет под давлением объективных обстоятельств новые правители (большевики) стали поговаривать о патриотизме.

Тогда же цели (большевиков) формулировались с предельной откровенностью и никого вводить в заблуждение не могли: разрушение исторической российской государственности “до основания” и построение на ее обломках путем мировой революции “земшарной” республики Советов. России совершенно определенно противопоставлялся Интернационал. Поменять искренне одно на другое настоящий русский офицер не мог, ни при каких обстоятельствах».

С.Волков различал четыре основные группы бывших офицеров служивших у большевиков, мотивы службы этих групп у красных:

«Первую — составляли лица, служившие по идейным соображениям, т. е. в той или иной степени разделявшие коммунистические убеждения. Но такие люди были в большей степени большевиками, чем офицерами, они придерживались своих, весьма левых убеждений и до того, как, попав во время войны в армию и имея соответствующее образование, получили офицерские погоны. Принадлежность к офицерству была для них лишь случайным и временным обстоятельством.

Вторая — представляла тип беспринципных карьеристов, почувствовавших в условиях дефицита специалистов возможность выдвинуться при новой власти.

Третья — включала в себя лиц испытывавших в отношении большевиков те или иные иллюзии, и считавших, что служа у большевиков, им удастся, овладев военным аппаратом, свергнуть их власть.

Четвертая группа, самая многочисленная, состояла из лиц, насильно мобилизованных большевиками и служивших под угрозой репрессий в отношении семей или просто, ввиду отсутствия средств к существованию… Поэтому далеко не все представители русского офицерства приняли участие в борьбе за российскую государственность против коммунистического Интернационала в годы гражданской войны, предпочтя по соображениям личного порядка отречься от своего прошлого и профессии и остаться в стороне от нее, а многие (пусть в большинстве и по принуждению) даже сражались на стороне разрушителей России против своих недавних сослуживцев».

Два офицера одного корабля, почти ровесники, оба выходцы из одного дворянского сословия, воспитанники одного Морского корпуса, но какие разные жизненные пути! Вы скажете — судьба, а я скажу — воспитание и характер. Воспитание нравственности, твердости духа, здорового честолюбия, гордости за свое офицерское звание. Воспитание понятий офицерской чести и долга, любви к Родине.

Нравственный, свой внутренний закон, был и у лейтенанта БруноСтанислава Адольфовича Садовинского: честь, отвага, верность…

В жизни всегда есть место выбору… В конце концов, каждый выбирает себе свой «крест» и несет его по жизни сам, до конца.

Дальше, дорогой читатель, судить вам…

В течении ХХ века Российский военно-морской флот вновь был поставлен в унизительное положение в конце 90-х годов. Через 90 лет, история чудовищным образом повторилась, когда в СССР началась мелкобуржуазная перестройка.

В массовом порядке открывались кооперативы, частные кафе и и рестораны, «теневая» экономика советского подпольного рынка, начинала выходить на свет.

Плановая экономика государства разваливалась, принося с собой пустые прилавки магазинов, потерю управления страной и отсутствие финансирования армии и флота. Могучий, океанский, ракетно-ядерный советский военно-морской флот разваливался на глазах…

Работая над этой книгой, я прикоснулся не только к судьбам некоторых офицеров Российского императорского флота, но и к истории кораблей, на которых эти офицеры служили. Читая вахтенные журналы эсминца «Расторопный», вглядываясь на фотографиях 1916 года в вязь букв названия на его борту, имя «Расторопный» врезалось в мою память. И вот, когда я находился по делам на судостроительном заводе «Северная верфь», и мне в глаза бросилось наименование стоящего у стенки боевого корабля — «Расторопный». Судеб морских таинственная вязь опять чудесным образом связала прошлое и настоящее, флот 1917 года и флот нынешний. Ведь на корме, стоявшего у стенки эскадренного миноносца «Расторопный», развивался, как и 90 лет назад, Андреевский флаг.

Сложной и тяжелой оказалась судьба последнего, из славной семьи миноносцев, с гордым именем «Расторопный». Корабль проекта 956, разработанного Северным проектно-конструкторским бюро, был заложен на Ленинградском судостроительном заводе имени А.А.Жданова. Спуск его на воду состоялся 4 июня 1988 года.

Эскадренный миноносец «Расторопный» вошел в состав Краснознаменного Северного Флота 28 февраля 1991 года. С этого времени за кормой «Расторопного» остались десятки тысяч океанских миль, не одна боевая служба, успешно выполненные ракетные и артиллерийские стрельбы, минные постановки. В период с 11 по 15 октября 1993 года эсминец «Расторопный» посетил с дружественным визитом порт Тулон во Франции.

«Расторопный» перешел с Северного флота и стал в плановый средний ремонт на судостроительный завод «Северная верфь» в начале ноября 2000 года. Это были годы, когда флот практически не финансировался. Экипаж «Расторопного» вел минимальные ремонтные работы собственными силами. Уже около десяти лет, некогда красавец, эсминец «Расторопный», весь в подтеках ржавчины и облезшей краски, находится у причала «Северной верфи» в Санкт-Петербурге. Корабль еще жив, на его кормовом флагштоке еще развевается Андреевский флаг, но он медленно умирает…

В декабре 1917 года зима разыгралась не на шутку. Корабли Балтийского флота, как и в прошлые годы, вмерзли в лед, но их базирование в Гельсингфорсе больше не было заслуженным отдыхом после боевых походов.

Финляндию лихорадило. Она болела революцией. И, хотя недавно была утверждена Декларация о независимости Финляндии от России, долгожданная независимость не принесла спокойствия и благополучия Финляндии и ее народу.

7 декабря, усиленно делавший карьеру у большевиков, капитан 1 ранга А.А.Ружек был назначен начальником Военного отдела (то есть стал главным военспецом) Центробалта. По постановлению большевистской Верховной Морской Коллегии капитану 1 ранга А.А.Ружеку был присвоен контр-адмиральский чин.

В этот же день, в Петрограде, под председательством Ф.Э.Дзержинского, была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с саботажем и контрреволюцией, недоброй памяти ВЧК. Тысячи и тысячи офицеров, в том числе и офицеров флота, пройдут через ее застенки и найдут там свою смерть…

В середине декабря, под аршинными заголовками газеты разнесли весть, что 16 декабря 1917 года большевистским правительством заключено перемирие с Германией.

В этот же день на основании Декрета Совета Народных Комиссаров, по флоту было объявлено, что звание офицера отменяется, равно как и ношение орденов, крестов и прочих знаков отличия. Российский военный флот терял свое лицо. В очередной раз офицеры флота были раздавлены морально.

18 декабря было подписано «Постановление Совета Народных Комиссаров о признании независимости Финляндской Республики».

Дата постановления: 18 декабря 1917 г. 23 часа 45 минут. Место постановления: Петроград, Смольный.

Содержание постановления:

В ответ на обращение Финляндского Правительства о признании независимости Финляндской Республики Совет Народных Комиссаров в полном согласии с принципами наций на самоотделение постановляет войти в Центральный Исполнительный Комитет с предложением:

а) признать государственную независимость Финляндской Республики и

б) организовать по соглашению с Финляндским Правительством особую Комиссию из представителей обеих сторон для разработки тех практических мероприятий которые вытекают из отделения Финляндии от России».

Постановление подписали:

В.И.Ульянов (Ленин) — Председатель СНК, Г.И.Петровский — нарком внутренних дел РСФСР,

И.З.Штейнберг — второй нарком внутренних дел, от левых эсеров, В.А.Карелин — нарком государственных имуществ, левый эсер, Л.Д.Троцкий — нарком по иностранным делам,

И.В.Сталин — нарком по делам национальностей, А.Г.Шлихтер — нарком продовольствия Постановление Совнаркома лично получил в Петрограде в Смольном П.Э.Свинхувуд, занимавший пост премьер-министра новообразованного государства. Финляндия ликовала, Гельсингфорс заполнили толпы манифестантов. 22 декабря независимость Финляндии была признана ВЦИК РСФСР. После этого большевистское правительство РСФСР стало обильно снабжать финских коммунистов оружием и денежными средствами, для осуществления в Финляндии социалистической революции. На эти деньги финские коммунисты и создавали отряды «красных» финнов. Финские рабочие, мастеровые, их жены и подруги, городской люмпен-пролетариат, опоясывались пулеметными лентами и обучались стрельбе из пулеметов и обращению с гранатами. В Гельсингфорсе флот, в лице Центробалта, поддерживал «красных» финнов не только материально, но и людьми. Революционные матросы, однако, не очень торопились вступать в «красные» финские войска. Имелись лишь единичные случаи.

В это же время, формировались и «белые» добровольческие отряды финнов, которые возглавил генерал-лейтенант русской армии Карл Густав Эмиль Маннергейм. Финские добровольцы из Королевского Прусского 27-го егерского батальона составили ядро «белой» армии. Они отошли на север, в город Васа (бывший Николайштадт), где располагался военно-политический центр буржуазии и финских националистов. Финские учителя, врачи, адвокаты, инженеры, купцы, студенты стекались под знамена Маннергейма со всей страны со своими охотничьими ружьями и острейшими финскими ножами — «пуукко». Финляндия, со скоростью курьерского поезда, неслась к братоубийственной гражданской войне.

Подавляющее большинство русских солдат и матросов, находившихся в это время в Финляндии, мечтало лишь о том, чтобы поскорей убраться из Финляндии домой, в Россию.

Снег все шел и шел. Балтийский ветер, по-волчьи завывая, свивал снег в тугие кольца метели. Под это тоскливое завывание вьюги заканчивался кошмарный и кровавый 1917 год…

Глава 3

Петроград. 1918 год

Зимние дни, тусклые, длинные и однообразные проходили серой чередой. На душе бывшего мичмана Российского императорского флота Бруно Садовинского было холодно и пусто…

От тоски, разочарования, неприкаянности, без службы и без перспектив, многие офицеры флота не выдерживали и начинали пить… Не крепко выпивать, что всегда было незазорно флотскому офицеру, а — пить, горько, глуша тоску, страх перед будущим, боль за своих близких и родных, отчаянье безысходности и потерю всех ориентиров в жизни. Многих угнетало еще и то, что на последнем общем собрании офицеров, в конце декабря прошлого года, в Мариинском дворце Гельсингфорса, из открытого протеста офицеров Балтийского флота ничего не вышло. Офицеры были неорганизованны, нерешительны и слабы. Как это ни горько звучит, но именно офицеры флота были мало сплочены между собой, и большинство из них финансово зависело от службы, ибо не имело других источников заработка.

Об этом тяжелейшем для офицеров периоде с болью свидетельствовал капитан 2 ранга Г.К.Граф:

«Что касается офицерства, то оно сильно изменилось к худшему. Далеко не все из него сохраняли свое достоинство. Несмотря на его тяжелое положение, на берегу сплошь и рядом происходили кутежи и скандалы… Были даже три случая, когда офицеры скрылись с солидными казенными суммами. Стало ясно… офицерство не может держаться и падает все ниже и ниже».

Большевистские указы лишили офицеров всех видов пенсий, в том числе и эмеритальных, состоявших из отчислений от жалованья в период службы и, тем самым, практически всех кадровых офицеров оставив без всяких средств к существованию.

Многие, прежде отлично служившие и воевавшие офицеры, поддались всепроникающему яду разложения. Слава Богу, это не коснулось Садовинского. Мичман сохранил достоинство и честь, но и его, оптимиста по натуре и просто психически крепкого человека, не обошла сильнейшая, душевная депрессия.

Мучаясь, переживая, перебирая в памяти все произошедшее, Бруно пытался понять и объяснить себе, что он и другие офицеры делали не так:

Да, офицеры, за редким исключением, не выступали на митингах и собраниях пред матросами. Большинство офицеров всегда стояло в стороне от всей этой митинговой говорильни, которая и ему самому претила до глубины души, — вспоминал Садовинский. — Конечно, офицеры понимали, что лозунги о «свободе, равенстве, братстве» дурманят головы нижним чинам, но, что бы обосновать матросам лживость красивой социалистической утопии, у офицеров часто не хватало политических знаний.

У самого Бруно, что греха таить, тоже не было большого политического опыта, и он совершенно не был подготовлен к роли митингового оратора. Теперь-то Садовинский понимал: будь офицеры более сведущи в политике, обладай они большими политическими знаниями, то могли бы бороться с проникавшими в матросскую среду «агитаторами», и, возможно, после переворота, они сумели бы удержать в своих руках матросов, с которыми не раз, в войне с германцем, вместе смотрели в лицо смерти.

Да, — соглашался с собой Бруно, — я не могу сказать, что плохо знал своих матросов. Я, и многие другие офицеры, особенно на миноносцах, ежедневно работали рука об руку с матросами и хорошо знали их. Эти матросы — городские и деревенские парни из самых разных губерний огромной страны, они и есть частичка российского народа, а, значит, мы, корабельные офицеры куда ближе к народу, — считал для себя мичман Садовинский, — чем все остальные: политики, юристы, врачи, актеры и прочие, не говоря уже о политиках-эмигрантах, прижившихся в Европе и многие годы отсутствовавших в стране.

Ведь это передо мной, — говорил себе Бруно, — ежегодно непрерывным потоком проходили матросы новобранцы — истинные представители народа. Я имел с ними дело всю свою офицерскую службу в течение нескольких лет, и я их ценил, да, я ценил и уважал толковых, сметливых, способных матросов своего корабля, а значит, я ценил и уважал в лице этих матросов свой народ. Разве это не так?

Через много лет, подтверждая подобные мысли, возникавшие, наверное, не у одного мичмана Садовинского, капитан 2 ранга Г.К.Граф писал: «Напрасно говорят, что офицеры не знали свой народ, что с ним их разделяло различие происхождения и социального положения.

В течение пяти лет все эти люди находились под непосредственным воспитательным влиянием офицеров, которые самым основательным образом знакомились с ними, узнавали их не только, в смысле пригодности к военной службе, но и просто как русский народ.

Матросы охотно несли офицеру все свои заботы, горе и радости, охотно делились полученными известиями из деревни, спрашивали совета, просили писать письма, прошения и рассказывали о своих семейных делах. Часто в часы досуга они говорили о жизни в деревне, о своем материальном положении и заработках.

Благодаря этому у офицеров составлялось определенное понятие о народе, о его положении в различных частях России, его интересах, характере и способностях».

Но я не понимаю, — злился на себя Бруно, — где, когда, на каком этапе оборвалась моя связь с матросами, уменьшилось мое влияние на подчиненных, и когда началось на них влияние агитации социалистов-революционеров?

Позже, Г.К.Граф обобщая с позиции прошедшего, причины успехов революционной социалистической агитации на флоте, делал следующие свои выводы:

«В машинные команды, то есть в машинисты и кочегары, чаще всего назначались молодые матросы из бывших заводских. Между ними сплошь и рядом попадались члены социалистических партий, которые на службе продолжали тайно поддерживать старые связи. Они-то и вели пропаганду среди команды. Времени для нее было много, подходящего места — сколько угодно. Матросы… все внимательнее и внимательнее вслушивались в сладкие речи о земле, воле, равноправии и других социалистических “благах”. Помешать такой агитации было почти невозможно, так как пришлось бы все время следить за командой, что сильно затруднялось условиями морской жизни, а сыск был противен всем традициям флота.

…За время войны большинство линейных кораблей так и не видело неприятеля и стояло на якоре в Гельсингфорсе… Команда отъедалась, отсыпалась и томилась однообразием. Не мудрено, что к началу революции на больших кораблях оказались целые ячейки революционно настроенных моряков».

Эти выводы Г.К.Графа подтверждает труд Ф.В.Винберга «Красный путь», где приведена речь революционера-эсера Лебедева:

«…в Балтийском море 1-я бригада линейных кораблей «Петропавловск», «Гангут», «Полтава» и «Севастополь» и часть 2-й бригады «Андрей Первозванный», «Император Павел I» не принимавшие участия в боях, стояли в Гельсингфорсе и были под непосредственным нашим влиянием. Именно тут мы делали последние приготовления тех борцов за свободу, которые по справедливости могут быть названы красой и гордостью революции».

Угнетала Садовинского и мысль о том, что, не являлась ли роковой для всех событий произошедших на флоте в феврале 1917 года, та нерешительность, с которой командование флота использовало в войне крупные линейные корабли. Мичман помнил, сколько об этом говорилось в среде флотских офицеров после смещения командующего флотом вице-адмирала В.А.Канина. Собственно, нерешительность командующего флотом в боевом применении крупных линейных кораблей против кайзеровского флота и послужила, в конечном итоге, причиной его отставки.

Именно отказ от перевода линейных кораблей на театр боевых действий, привел к тому, что линкоры, оставаясь в тыловом Гельсингфорсе, подверглись интенсивной агитации по разложению команд различными революционными, (только ли революционными?) подпольными организациями.

Бруно понимал, что нужна была длительная предварительная работа среди нижних чинов, что бы все корабли на рейде Гельсингфорса, все как один, последовали сигналу о начале мятежа данному вечером 3 марта, недоброй памяти 1917 года, с линкора «Император Павел I».

Значит, на кораблях — рассуждал он, — должны были находиться законспирированные ячейки матросов-руководителей, матросовбоевиков, которые по единому сигналу взяли на себя управление, подняли красные флаги на кораблях и организовали подачу боепитания в орудийные башни линкоров.

Но как это могло произойти на глазах офицеров и унтер-офицеров этих кораблей? — не понимал Бруно. — Эта организованность революционных матросов уже не могла быть объяснена только просчетами офицерской пропаганды среди экипажей, она требовала единого центра, значительного финансирования и серьезной конспирации, свойственным, пожалуй, только спецслужбам. Опять таки — чьим?

Исторический факт состоит в том, что руководители и организаторы бунта на линейных кораблях Балтийского флота в Гельсингфорсе в феврале — марте 1917 года пофамильно не названы до сих пор. Организаторы отсутствуют. Но ведь так не может быть! Это боевые корабли, где весь личный состав наперечет. Известны же историкам все руководители бунта произошедшего в 1905 году на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», известны имена и фамилии организаторов несостоявшегося бунта на флоте в 1912 году. Но, ни в период существования СССР, ни сейчас, историки не знают фамилий организаторов «революционных» выступлений на кораблях в Гельсингфорсе в марте 1917 года.

По меньшей мере, странно, что на такие благодатные для социалистической идеологии и пропаганды вопросы, как персоналии организаторов февральской революции на Балтийском флоте советские историки не смогли ответить. А может быть, им не дали такой возможности?

Гнетущие мысли и рассуждения о прошлом и полное бессилие что либо изменить, сейчас, нынешней зимой, душили мичмана Садовинского, не давали ему вздохнуть полной грудью и вгоняли в еще большую тоску. Одна надежда была на весну, на грядущие перемены…

С кем из офицеров, своих сослуживцев, ни говорил Бруно Садовинский в эту зиму, все сходились на одном — надо перетерпеть, надо дождаться весны. С весной, думали многие, наступит и определенность. Говорили с тайной надеждой: «Может быть, нынешний большевистский режим и не протянет дольше».

Тяжелую ситуацию в Гельсингфорсе подтверждают и донесения января — марта 1918 года А.Ф.Филиппова — одного из первых сотрудников Службы внешней разведки ВЧК, работавшего в Финляндии. В начале 1918 года А.Ф.Филиппов подробно изучал обстановку на флоте и в армейских гарнизонах русской армии в Финляндии и в одном из донесений докладывал:

Положение здесь отчаянное. Команды ждут весны, что бы уйти домой. Матросы требуют доплат, началось брожение, появляются анархисты, которые продают на месте имущество казны. Балтийский флот почти не ремонтировался из-за нехватки необходимых для этого материалов (красителей, стали, свинца, железа, смазочных материалов). В то же время эта продукция практически открыто направляется путем преступных сделок из Петрограда в Финляндию с последующей переправкой через финские порты в Германию.

Наступивший год не принес на заснеженные просторы независимой Финляндии спокойствия и мира. В стране, почти также как это было год назад в России в Петрограде, сложилось двоевластие: с одной стороны — законное буржуазное правительство страны, с другой — самопровозглашенный рабочий Совет.

Это противостояние недолго было мирным. Морозной вьюжной ночью 10 января, произошли первые вооруженные столкновения между финскими «красногвардейцами» и отрядами белофиннов «шюцкоровцев». Эти столкновения положили начало жестокой, братоубийственной гражданской войне «красных» и «белых» финнов.

В середине января финское буржуазное правительство признало

«шюцкор» правительственными войсками и Сенат, получив чрезвычайные полномочия от Сейма, назначил генерала К.Г.Маннергейма главнокомандующим этими войсками. Хотя род Карла Густава Эмиля Маннергейма происходил из Швеции, многие поколения его предков жили в Финляндии. Родился К.Г.Маннергейм в 1867 году, окончил Гельсингфорский университет, Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге и в русской армии выслужил чин генерал-лейтенанта. Этот боевой генерал, пользовался уважением и поддержкой большей части финского населения.

Газета Северо-Восточного пограничного управления береговой охраны ФСБ РФ «Пограничник Северо-Востока», № 44, 5—11 ноября 2008 года

Финляндия всегда была несколько чуждой и до конца непонятной ни мичману Садовинскому, ни многим другим флотским офицерам. Может быть, поэтому на Минной дивизии особенно не обсуждали финские дела и проблемы. Но двоевластие в стране не могло не волновать. Ведь похожая ситуация привела Россию к краху, и этот крах офицеры ощущали всем своим нынешним ужасным существованием. Двоевластие 1918 года в Финляндии, конечно же, отличалось от двоевластия в России 1917 года, хотя бы тем, что большинство населения Финляндии поддерживало законное буржуазное правительство и желало нормальной жизни. Именно поэтому в отрядах «белых» финнов под знаменами генерала Маннергейма собралось более ста тысяч человек.

23 января Партийный Совет Социал-Демократической партии Финляндии образовал Рабочий Исполнительный комитет, ставший высшим органом «красных» финнов. Через два дня Рабочий Исполнительный комитет приказал «Рабочей гвардии порядка» начать захват всех административных учреждений и стратегических пунктов в столице и по стране.

27 января Рабочий Исполнительный комитет обратился с «Революционным воззванием к финскому народу». В этот же день «Рабочая гвардия порядка» и «Красная гвардия» объединились, приняв общее название «Красная гвардия».

В ночь с 27 на 28 января 1918 года на улицах и площадях столицы Финляндии Гельсингфорсе зазвучала стрельба. Это отряды «Красной гвардии» начали занимать здания центральных столичных правительственных учреждений. Под напором бойцов «Красной гвардии» буржуазное правительство Финляндии было вынуждено бежать из Гельсингфорса. В городе началась неразбериха и паника.

На следующий день после этих событий, 28 января, в Гельсингфорсе было сформировано новое революционное правительство Финляндии — Совет Народных Уполномоченных, в составе социал-демократов Манера, Сироллы, Куусинена и других. Вместо разогнанного Сейма «красные» финны создали Главный Рабочий Совет в составе 35 человек: по десять человек от Партийного совета Социал-Демократической партии, от профсоюзов и от «Красной Гвардии» и пять человек от Гельсингфорского сейма рабочих организаций.

Рабочие Гельсингфорса, где силой оружия, где угрозами устанавливали свой контроль над промышленными предприятиями города, над железной дорогой и портом. В Гельсингфорсе звучали винтовочные выстрелы, временами была слышна стрельба из пулеметов…

Мичман Садовинский случайно оказался свидетелем перестрелки «красных» финнов и «шюцкоровцев», засевших в здании около порта. «Шюцкоровцев» было немного, те, кого успел заметить Садовинский — по виду совсем мальчишки-гимназисты. У них был пулемет и они поливали огнем красных, пока не кончилась лента. Затем прогремело несколько гранатных взрывов… Перестрелка оказалась скоротечной и жестокой. «Красногвардейцы» быстро захватили здание.

Все, что происходило на улицах Гельсингфорса, с приходом к власти «красных» финнов, не особенно влияло на жизнь матросов и офицеров Балтийского флота.

Но то, что объявили 29 января 1918 года в Петрограде большевики, касалось напрямую дальнейшей судьбы каждого из флотских офицеров.

Совет Народных Комисаров большевистского правительства, объявил демобилизацию царского флота и издал Декрет об организации нового «Красного флота» уже не под Андреевским, а под Красным флагом. Декрет начинался так:

Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазных режимов и тяжелой войной в состояние полной разрухи, а потому флот, существовавший на основании всеобщей воинской повинности царских законов, объявляется распущенным и организуется социалистический, рабоче-крестьянский флот…

«Какая специфическая клевета, жгучая ненависть и циничный подлог проглядывают в этих словах!» — восклицал, вспоминая об этом Декрете большевиков, капитан 2 ранга Г.К.Граф.

«Дай Бог, чтобы любой флот так рос и развивался, как русский царский флот в последние годы перед революцией», — писал он. «… Все было доведено почти до совершенства. …Через самый короткий промежуток лет, лет самой тяжелой войны, которую когда-либо вела Россия, флот имел уже и современные линейные корабли, и быстроходнейшие в мире эскадренные миноносцы, и новейшие подлодки; имел и целый ряд батарей самого крупного калибра на побережье заливов. Он рос не погодам, а по месяцам и дням: то в его строй входил какой нибудь дредноут, то — какой-нибудь «новик», то — подлодка… Каким усиленным темпом и как планомерно шло созидание морской силы, показывает хотя бы то, что заводы, заваленные работой, все же в 1917 году должны были сдать два линейных крейсера типа «Кинбурн» и два крейсера типа «Светлана».

Человек стойких убеждений, мичман Садовинский не менял их в угоду текущего момента и, приняв для себя еще в конце 1917 года решение не служить большевикам, совсем не удивился появлению этого декрета. Ничего другого, кроме дальнейшего слома остатков флотской организации, Бруно от большевиков не ожидал.

Да, — думал он, читая декрет, — недаром говорится: чем чудовищнее ложь, тем она правдоподобнее.

Из декрета следовало, что в новом Рабоче-Крестьянском Красном Флоте матросы и офицеры будут служить по контракту, декрет проводил коллективное управление флотом. Бруно усмехнулся:

Недавняя практика коллективного матросского управления флотом показала полную свою несостоятельность. Похоже, что большевики взяли за основу своей реорганизации довоенную организацию британского флота — подумал он.

И еще, мичман Садовинский c предельной ясностью понял, что демобилизация флота окончательно разделит флотских офицеров и разведет их по разные стороны…

1 февраля 1918 года большевистское правительство ввело в России новое летоисчисление: за 31 января сразу наступало 14 февраля. Ломая веками сложившуюся историческую традицию летоисчисления, большевики преследовали цель уничтожить и саму историческую память в народе Российской Империи.

В Финляндии продолжала разрастаться «красная революция»… В течение февраля рабочие городов Або, Таммерфорса, Пори, Котки, Лахти, Выборга установили свой контроль над основными промышленными предприятиями, железной дорогой, портами. Совет Народных Уполномоченных взял под контроль частные банки, учредил революционный суд и на захваченной территории страны закрыл контрреволюционные газеты.

Сеймы рабочих организаций фактически стали органами диктатуры пролетариата в стране, но при этом, предприятия и банки не были национализированы, не были конфискованы земельные угодья и леса у землевладельцев. В феврале 1918 года в руках финской «Красной Гвардии» находился и Гельсингфорс — главная база российского Балтийского флота, все основные промышленные центры и военные заводы. Подавляющее большинство военных складов русской армии так же контролировалось финской «Красной Гвардией». Это произошло потому, что основные военные склады были сосредоточены в южной части Финляндии на побережье Финского залива. Север и большая часть центральных районов Финляндии продолжали оставаться в руках буржуазно-националистического правительства.

В этот период руководство «Красной Гвардии» придерживалось оборонительной тактики и к середине февраля 1918 года война между «красными» и «белыми» финнами приобрела позиционный характер, причем сплошной линии фронта не было: отдельные отряды «шюцкора» и «красногвардейцев» противостояли друг другу в районе населенных пунктов и на стратегических дорогах. Линия фронта установилась по городам Бьернеборг — Таммерфорс — Вильмастранд — Иматра — Раутус.

Капитан 2 ранга Г.К.Граф, о событиях февраля 1918 года в Финляндии и Гельсингфорсе вспоминал следующее:

«К концу февраля стали доходить угрожающие слухи о неудачах финских красных, о продвижении армии генерала Маннергейма и предстоящем германском десанте. На кораблях среди команд началось беспокойство и недовольство Центробалтом. По инициативе команд Минной дивизии стали собираться митинги, на которых открыто говорили о необходимости возвращения адмирала Развозова на пост командующего флотом». «Белофинны» воевали не только с «красными». Они стали совершать нападения и на небольшие воинские части русской армии, остававшиеся в Финляндии. С крупными соединениями армии и флота «белофинны» старались в вооруженные конфликты не вступать, а вот с изолированными подразделениями чинили расправу как хотели… Так, в первой декаде января 1918 года, белофинны по льду прошли к нескольким островам Аландского архипелага и обстреляли находившиеся там русские подразделения. Революционные солдаты, деморализованных и разложившихся русских частей, практически не оказывали «белофиннам» никакого сопротивления.

Мичман Садовинский понимал:

Дни русской военно-морской базы в Гельсингфорсе сочтены. Нашим войскам и флоту придется убираться из Финляндии и очень скоро. Линия фронта междуусобной гражданской войны неуклонно приближалась к южным прибрежным областям страны. Как бы гражданская война, подобная идущей сейчас в Финляндии, не вспыхнула в России, — внутренне переживал Садовинский.

До русских офицеров в Гельсингфорсе доходили слухи о создании генералом М.В.Алексеевым русской Добровольческой армии для сопротивления большевистскому режиму в России. Говорили, что еще в конце осени прошлого, 1917 года атаман А.М.Каледин не признал советской власти на Дону.

Как ни размышлял Бруно над событиями последних нескольких месяцев, он никак не мог понять логики действий большевиков: придя к власти, они первым делом приняли «Декрет о мире» и «Декрет о земле». Декреты на первый взгляд «громкие», действующие на сознание народных масс наверняка. «Декрет о мире» провозглашал выход России из войны и «мир без аннексий и контрибуций», а это означает, понимал, как военный человек, мичман Садовинский, что, несмотря на потери миллионов человеческих жизней, Россия отказывается от любых результатов победы в этой войне. Но ведь это неприемлемо как для него, кадрового офицера, так и для десятков тысяч других офицеров и огромного числа рядовых, проливавших свою кровь за победу России.

Получается, что этим декретом большевики сами создавали себе противников из своих же вооруженных солдат и офицеров, из своего же народа. Теперь, «Декрет о земле», — рассуждал дальше Бруно. — Декрет предусматривал «полную национализацию» всей земли в России. Но ведь это полный абсурд! В России землей уже владели десятки миллионов людей. Кто огромным имением, кто землей, которую сам и обрабатывал, а кто большим или меньшим участком для дома или дачи. И все они являлись собственниками этой земли и теперь этим декретом лишились своей законной собственности. Таким образом,

«Декрет о земле» вынуждал собственников земли браться за оружие и с этим оружием в руках бороться с теми, кто эту землю у них отнимал. То есть, этим декретом большевики сами создавали себе противников из своих же граждан. Неужели большевики готовы и хотят бороться со своим народом? — не укладывалось в голове Садовинского. — А эти декреты: об упразднении сословий, об отмене званий, орденов и знаков отличия, — вспоминал Бруно, — об отделении церкви от государства и отделении школы от церкви. Все эти скороспелые декреты также породили миллионы противников большевиков среди российского народа. Ведь это прямой путь к вооруженному противостоянию людей внутри страны. Неужели большевики сознательно подталкивают и навязывают стране Гражданскую войну? — содрогнулось сердце Бруно. Это же смертельно губительно для ослабевшей, разоренной и уставшей от мировой войны и революций России.

Конечно, мичман Российского императорского флота Б.-С.А.Садовинский, воевавший с врагом, и не интересовавшийся политикой, понятия не имел, что еще в 1915 году, в разгар тяжелейшей войны России с Германией, большевик В.И.Ульянов (Ленин) выступил с программной статьей: «Превратить войну империалистическую в войну гражданскую» Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т.49. М.: Политиздат. 1954. стр. 14).

Этот призыв о неизбежности, желательности и полезности для России гражданской войны, произносился большевиками открыто множество раз. Этот ленинский лозунг восприняли миллионы вооруженных солдат, бежавших с развалившегося фронта, солдат тыловых гарнизонов и матросов флота. В стране, наводненной оружием и людьми, привыкшими убивать, в которой после гибели в Мировой войне миллионов людей, ценность отдельной человеческой жизни стала равной «нулю», большевики способствовали превращению разгоравшегося революционного пожара в невиданную прежде Гражданскую войну, приведшую к расколу нации и истреблению целых сословий и слоев населения.

Бруно Садовинский презирал большевиков за их призывы к поражению России в войне с Германией. В его понимании, это было изменой и предательством высшей пробы. Он тяжело переживал полный развал флота, к чему приложили руки и большевики. Но он чувствовал, что начинает ненавидеть большевиков. Ненавидеть яростно — за их стремление превратить империалистическую войну в гражданскую бойню. Развязать войну брата против брата, отца против сына, войну против своего же народа, против того, что всегда было дорого и свято для него. И эта ненависть — ненависть, медленно рождавшаяся и долго томившаяся в глубине его души, требовала действий…

Зима на Балтике выдалась суровой. Финский залив лежал под сплошным слоем льда, достигавшем толщины 70–75 см, а местами и более. Из газет на флоте стало известно, что 11 февраля 1918 года советская делегация прервала мирные переговоры с Германией.

17 февраля Коллегия Морского комиссариата от имени Совета Народных Комиссаров РСФСР направила директиву Центробалту в Гельсингфорс, в которой предлагалось:

«Сосредоточить в районе Ревеля и Гельсингфорса ледокольные средства; перевести наименее боеготовые корабли из Ревеля в Гельсингфорс; усилить береговую оборону в Финском заливе, Або-Аландскую укрепленную позицию и Приморский фронт Морской крепости Петра Великого; подготовить к переводу в Кронштадт корабли 2-й и 3-й категории …».

Корабли 2-й и 3-й категории — это корабли, подлежащие списанию и утилизации.

После срыва большевиками переговоров 18 февраля 1918 года германские войска вновь начали боевые действия против большевистской России. На следующий день, 19 февраля Центробалт принял постановление о подготовке и переводу боевых кораблей и вспомогательных судов из Гельсингфорса в Кронштадт.

Наступление германцев подтолкнуло и всколыхнуло флот. Но деградация флотской власти, повлекшая за собой развал военной базы Гельсингфорса, разворовывание и распродажу военного имущества, а зачастую и военной техники представителями революционных судовых комитетов и ловким жульем, не позволяла даже надеяться на организованную эвакуацию кораблей.

Произошла полная дезорганизация флотских и армейских властей. Г.К.Граф писал об этих событиях следующее:

«Дезорганизация власти сказывалась на флоте во всем… В Гельсингфорсе повсюду шла бойкая распродажа различного казенного имущества с кораблей и из порта. Продавались: продукты, материалы, масла, мебель кают-компаний, револьверы, винтовки и пулеметы. Бывали случаи, когда судовые комитеты продавали даже шлюпки. Никому и в голову из них не приходило, что они совершают преступление; Все казалось в порядке вещей. «Ведь это — все наше, народное» — говорили матросы, когда кто-либо из офицеров пытался остановить грабеж».

В среде офицеров это обогащение матросов и комитетчиков не вызывало ничего кроме негодования, отвращения и чувства брезгливости. Подтверждением слов Г.К.Графа о разворовывании флота, служит документ германского Генерального штаба, адресованный большевистскому правительству цитируемый в труде В.Е.Звягинцева и А.В.Сапсай «Балтийская Голгофа или как узаконили беззаконие»:

Герм. Ген. Штаб. Абтайлунг, секцион М

№ 389

(Доверительно) 24 февраля 1918 г.

Господину Народному Комиссару по Иностранным Делам

…Вместе с тем довожу до Вашего сведения, что на Балтийском флоте Ваши матросы распродают с военных кораблей катера, мелкие механизмы, медные и бронзовые части машин и прочее. Не было ли бы по сему своевременным поднять вопрос о продаже Германии этих расхищаемых и разоряемых военных кораблей? Решение Правительства благоволите мне сообщить.

Начальник Русского Отдела германского Генерального Штаба

О. Рауш Адъютант Ю. Вольф

В лихие 1990-е годы, в период развала СССР, после отделения бывших союзных республик в независимые страны, советский флот, оставшийся в базах на территории этих государств, разорялся точно так же. На Украине была разграблена уникальная подскальная база-укрытие подводных лодок Черноморского флота в Балаклавской бухте, в Прибалтике с кораблей и судов растаскивались ценные приборы, медные кабели и бронзовая арматура…

Надо было что-то делать! Флоту нужен был человек, способный объединить и направить общие усилия на выправление ситуации.

В условиях полной анархии и развала Балтийского флота в начале 1918 года все-таки было созвано общее собрание команд и членов Центробалта, которое постановило просить адмирала А.В.Развозова вернуться. Адмирал дал свое согласие, но при этом заявил, что советской власти он не признает.

Как пишет Г.К.Граф: «Скрепя сердцем, адмирал согласился, но предупредил собрание, что советской власти он все же не признает. Такой неожиданный поворот сильно обеспокоил Смольный, который немедленно послал на флот комиссара Раскольникова с тем, что бы он так или иначе, но убрал Развозова».

Под давлением Ф.Ф.Раскольникова Центробалт принял новую резолюцию о смещении адмирала А.В.Развозова.

Комиссар Ф.Ф.Раскольников, он же Ф.Ф.Ильин, окончил Отдельные гардемаринские классы в 1917 году и в 1918 году был фактически одним из главных организаторов и руководителей Красного флота.

Как Федя Ильин попал на флот, подробно описывает в своих воспоминаниях его мать — Антонина Васильевна Ильина. Она вспоминает:

«Старший сын (Федор), желая оттянуть время своего призыва и вообще уклониться от царской военной службы, подал заявление в отдельные гардемаринские классы, учрежденные по мысли морского министра И.К.Григоровича, исключительно для студентов высших учебных заведений, куда и был принят… В начале февраля 1917 года. Департамент полиции, неуклонно следивший за старшим сыном, прислал директору Гардемаринских классов уведомление, чтобы кончающий классы старший гардемарин Ф.Ф.Ильин не был допущен в действующий флот, а зачислен в чиновники по Адмиралтейству… Но случилась Февральская революция, перемешавшая все карты и переменившая все обстоятельства. 25 марта 1917 года сын был выпущен мичманом флота…»

Ф.Ф.Раскольников (Ильин) верой и правдой служил большевикам. Прозрение пришло к нему лишь тогда, когда над ним навис меч сталинских репрессий. Ф.Ф.Раскольников остался за границей и написал «Открытое письмо Сталину». За это советские власти в 1939 году лишили его советского гражданства и объявили «вне закона».

Приняв постановление о подготовке и переводу кораблей и судов Балтийского флота в Кронштадт, Центробалт даже не представлял, как это осуществить. Члены Центробалта, матросы, не имели никакого опыта и знаний и были совершенно не пригодны для управления Балтийским флотом в сложной обстановке германского вторжения в Финляндию и организации эвакуации флота из базы в чужой стране. Как вспоминал Г.К.Граф: «Оперативная часть перешла к капитану

1 ранга А.Н.Щастному, как к старшему, в бывшем штабе командующего флотом… Капитан 1 ранга Щастный решил во что бы то ни стало вывести все корабли в Кронштадт».

Некоторые офицеры на время прониклись заботами А.Н.Щастного по эвакуации флота, по наведению порядка и приведению кораблей к готовности к выходу в море. Они прикладывали неимоверные усилия для комплектования команд и обеспечения своих кораблей всем необходимым на переход. Предстоящий выход в море, пусть в сплошные льды, но все же в море — подстегивал и ободрял их.

Флот как будто очнулся и ожил! Но это не обмануло Бруно Садовинского. Все это было лишь видимостью оживления. Душа флота умерла, умерла еще в 1917 году.

Вспоминая, что происходило во время подготовки к эвакуации кораблей Балтийского флота в порту Гельсингфорса, Г.К.Граф писал:

«В порту творилось что-то невообразимое. День и ночь грузились баржи и подводы; грузились провизией, углем и всем, что только можно было захватить на корабли. Это делалось без всякой системы и учета: масса продуктов пропадала, многое раскрадывалось и под шумок продавалось на сторону частным лицам. Все думали только о том, как бы побольше захватить и награбить».

В середине февраля 1918 года к острову Аланд подошел отряд шведских военных кораблей. Шведы предъявили русским войскам ультиматум — до 6 часов утра 18 февраля эвакуировать с Аланда русские войска, а военное имущество оставить на месте. Пришлось отдать шведам все, в том числе и береговые крупнокалиберные батареи Або-Аландской позиции.

28 февраля 1918 года из Данцинга вышла в море германская эскадра контр-адмирала Майера в составе дредноутов «Вестфален», «Рейланд», «Позен», нескольких крейсеров и тральщиков, конвоировавших 17 транспортов с войсками. Когда об этом стало известно на флоте, мичман Бруно Садовинский припомнил, что это однотипные линкоры водоизмещением 19 000 т, несущие на борту по 12 280-мм и 150-мм орудий.

— Обстрел такими орудиями нанесет Гельсингфорсу тяжкие разрушения, — понимал Садовинский. Так оно и случилось позже: 13 апреля 1918 года германский броненосец береговой обороны «Беовульф», встав на внутреннем рейде Гельсингфорса, начал стрелять из своих 240-мм орудий по позициям «красных» финнов, нанеся городу серьезные разрушения.

Первый весенний месяц — март, не порадовал теплом. Было попрежнему холодно и Финский залив покрывал лед.

В Финляндии уже в течение нескольких месяцев существовали два враждебных друг другу правительства: законное буржуазное правительство Финляндии и созданное явочным порядком правительство Финляндской Социалистической Рабочей Республики (ФСРР).

1 марта 1918 года В. Ленин и вице-премьер Совета Народных Уполномоченных ФСРР Э.Гюллинг подписали в Смольном Договор об укреплении дружбы и братства между РСФСР и Финляндской Социалистической Рабочей Республикой». Совнарком быстро признал правительство «красных финнов», которого не признало ни одно правительство мира.

Вскоре после этого, законное буржуазное правительство Финляндии подписало договор с правительством Германии. Большевики поддерживали правительство «красных» финнов, но были вынуждены официально заявить о своем нейтралитете в борьбе «красных» и «белых», опасаясь Германии. По этой же причине В.И. Ленин и Л.Д.Троцкий боялись применить силу даже для защиты жизни русских солдат и матросов, не говоря уже о военном имуществе в Финляндии.

3 марта 1918 года представители Советского правительства подписали в Брест-Литовске Брестский мирный договор советской России с центральноевропейскими державами: Германией, Австро-Венгрией и Турцией. По Договору Россия теряла Польшу, Финляндию, Украину, часть Белоруссии, Привисленский край, Литву, Курляндию и Эстляндию, а также уступала Турции Карс, Ардаган и Батум. В целом потери страны составили четверть населения, четверть обрабатываемых земель, около трех четвертей угольной и металлургической промышленности. Читая об этом в газетах, Бруно Садовинский с горечью понимал, что его родные места находятся под германцем. Его родной город Славута оказался в зоне оккупации германских войск… Уже много месяцев Бруно ничего не знал о судьбе свих близких, и возможности узнать, живы ли они, не было никакой.

Статья V Брестского мирного договора требовала немедленного ухода русских войск из Финляндии и с Аландских островов. Все русские военные корабли и суда должны были покинуть порты Финляндии: Гельсингфорс, Свеаборг, Турку, Котку, Выборг.

После подписания «похабного» Брестского мирного договора Л.Д.Троцкий оставил пост Наркома иностранных дел РСФСР.

5 марта 1918 года германская эскадра встала на якорь в западной части Аландских островов в районе местечка Экерэ. При подходе к Аландским островам подорвался на мине и погиб германский ледокол «Гинденбург». Немцы высадили десант на Аландских островах, но к материковой части Финляндии германские корабли не могли подойти из-за толстого льда.

«Белофинны» делали все, чтобы попытаться завладеть русскими кораблями и судами, находившимися в Гельсингфорсе… Еще в бытность командующим Балтийским флотом адмирала А.В.Развозова, к нему обращались представители консолидации финских банков с предложением продать часть судов Балтийского флота Финляндии. На вопрос командующего флотом, о какой Финляндии идет речь, представители банков заявляли, что они подразумевают «законное правительство Финляндии», но что переговоры они ведут самостоятельно, без официальных полномочий со стороны «белого» правительства.

По Гельсингфорсу распространялись воззвания, якобы от лица командующего германскими военными силами в Финляндии, с обещанием денежного вознаграждения за сдачу судов.

Выполняя постановление Центробалта от 19 февраля о переводе кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт, капитан 1 ранга А.Н.Щастный с трудом организовывал подготовку кораблей Балтийского флота к эвакуации. Эта эвакуация в последствие, в советское время, получившая название «Ледовый поход Балтийского флота», стала тяжелым испытанием для остатков русского флота.

Германские войска приближались к Финляндии, и «клешники» анархисты и франтоватые члены судовых комитетов и разленившиеся матросы — все вдруг заработали во всю — их подстегивал страх. Этот страх рождали слухи о том, что немцы, войдя в Финляндию, будут расправляться с комитетчиками и всеми сочувствующими советской власти без разбора.

Г.К.Граф писал: «Началась лихорадочная подготовка… Было решено выводить даже те корабли, которые стояли с разобранными машинами. Они должны были идти на буксирах у ледоколов… Работа кипела… Матросы, напуганные слухами о том, что немцы будут вешать матросов без суда и следствия, работали как в старое время и даже лучше…»

О «Ледовом походе» кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт в советское время много писалось. Но в этих работах зачастую переписывались идеологические материалы, которые кочевали из одного издания в другое, в основном описывая героизм матросов-большевиков. Поэтому отметим основные не идеологические, а метеорологические условия перехода: погоду, состояние льда, величину торосов, температуру воздуха, сроки сдвижки льдов и их распространение по акватории Балтийского моря. Именно эти условия во многом, если не в главном, определяли время и маршруты движения отдельных отрядов русских кораблей, эвакуируемых из Финляндии, и успех самой эвакуации.

В марте 1918 года замерзание Финского залива достигло своего апогея — ледовые условия очень осложнились. Толщина льда составляла 75 см, а высота ледяных торосов достигала 3–5 м. Температура доходила до -11о… Обстановка обострялась еще и тем, что в период с 7 по 13 марта «белофинны» заняли острова Гогланд, Соммерс, Лавансари и Сескар, лежащие на пути эвакуации кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт.

12 марта 1918 года из Гельсингфорса вышел первый отряд эвакуируемых кораблей Балтийского флота под командованием начальника 1-ой бригады линейных кораблей С.В.Зарубаева. Линкоры «Петропавловск», «Севастополь», «Гангут», «Полтава», крейсера «Рюрик»,

«Адмирал Макаров», «Богатырь» шли в сопровождении больших морских ледоколов «Ермак» и «Волынец». В тяжелом льду «Ермак» продвигался с большим трудом. Временами «Ермак» брал «Волынца» носом в свой кормовой вырез и оба ледокола объединяли свои усилия, работая машинами одновременно преодолевая льды. Спустя пять дней отряд прибыл в Кронштадт.

Для оставшихся в Гельсингфорсе кораблей русского флота положение осложнялось с каждым днем. 20 марта 1918 года «белофинны» заняли город Таммерфорс. Русские корабли не могли выйти из гавани Гельсингфорса, так как в порту отсутствовали крупные ледоколы. Еще в январе 1918 года экипаж ледокола «Сампо» увел его в Швецию. 21 марта финские «белогвардейцы» захватили в море ледокол «Тармо», а 29 марта «белофинны» овладели морским ледоколом «Волынец», отбив его у большевиков. В начале апреля 1918 года оставшиеся корабли Балтийского флота все еще находились в финляндских водах. Положение их было отчаянное.

Старший лейтенант Н.Н.Струйский, после февральской революции избранный командой старшим офицером линкора «Гангут», впоследствии, в советское время в своей «Краткой автобиографии» осторожно вспоминал об этих событиях в Гельсингфорсе:

«В апреле (1918 г.) прошел слух, что на помощь белофиннам германцы снаряжают эскадру для занятия Гельсингфорса, и флоту надо было во чтобы-то ни стало покинуть воды Финляндии. К этому времени наши дредноуты и крейсера были уже отосланы в Кронштадт. Эти суда шли открытым морем и вследствие крепости своих корпусов могли совершить ледяной переход; все же малые суда должны были спешно сниматься и идти шхерами. В шхерах был еще лед, но уже довольно слабый. Первая партия мелких судов, имея в голове ледокол, отправилась… 8—10 апреля.

Первая партия… пошла 18-ти футовым (5,49 м. — А.Л.) фарватером, почему суда, сидевшие глубже 18 футов, были обречены на оставление в руках бело-финнов. Среди этих судов были яхты “Штандарт”, “Полярная Звезда”, на которых размещался Центробалт, мастерская “Ангара” и посыльное судно “Кречет” со штабом командующего. После переговоров с Центробалтом была выявлена возможность вывода этих судов, но другим фарватером, который не использовался из-за его трудности и малой обследованности. Однако операция удалась… Переход всей массы судов сопровождался большими трудностями и совершен был в 10–12 суток. В результате было выведено из Гельсингфорса около 160 судов без потерь и лишь с некоторыми повреждениями из-за передвижки льдов… В момент, когда суда должны были выходить из Гельсингфорса, масса командного состава покинула свои суда…».

Начальник 1-й бригады линейных кораблей контр-адмирал С.В.Зарубаев докладывал 23 мая 1918 года А.Н.Щастному, что причинами ухода офицеров являются: «полная неопределенность, травля, бесправие офицеров, наряду с остающейся громадной ответственностью».

Возможно в этот же период покинул флот, не желая служить большевикам, и мичман Б.-С.А.Садовинский.

Среди флотских офицеров в Гельсингфорсе уже давно ходили разговоры о подпольных офицерских организациях, созданных в Петрограде и Москве. Упоминалась фамилия капитана 2 ранга Чаплина, как одного из организаторов подпольного сопротивления большевикам. Говорили и о Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, организованной большевиками в Петрограде еще в конце прошлого года, и о жестоких методах ее работы — массовых арестах и расстрелах. Доходили до офицеров слухи и о страшном голоде в Петрограде, об облавах ЧК, о разгуле бандитизма и эпидемии тифа. В Финляндии, в разгар между усобной войны «красных» и «белых» финнов тоже было голодно, но вопрос о смерти от голода никогда не стоял.

Бруно Садовинский со страхом, не свойственным его натуре, беспокоился о судьбе Ирины, находившейся в Петрограде.

— Господи, что же в Питере теперь творится? — с тревогой думал Садовинский. — Как там Ирина? — Он ничего не знал о ее судьбе и надеялся, вскоре пробравшись в Петроград, разыскать ее.

Боевые, сплоченные и сплававшиеся офицеры эскадренного миноносца «Расторопный» — исполняющий обязанности командира корабля мичман М.М.Воронин, инженер-механик мичман Н.Т.Гуляев — не приняли большевистскую революцию и в дальнейшем воевали с большевиками.

Лишь, не так давно прибывший на «Расторопный», молодой офицер мичман А.А.Перротте, остался на корабле. В отсутствие других офицеров, он был избран матросами выборным командиром эсминца и приложил много личных усилий и трудов для того, чтобы миноносец

«Расторопный» смог отойти от стенки Гельсингфорса и совершить переход в Кронштадт. О таких офицерах контр-адмирал С.В.Зарубаев докладывал А.Н.Щастному:

«В настоящее время на службе остались те из офицеров, которые, сознавая, что присутствуют при агонии флота… решили остаться до полной его ликвидации, которая, по-видимому, уже недалеко, и таким образом исполнить свой долг до конца. Трагическое положение этого немногочисленного офицерства, несущего на себе всю тяготу службы, должно быть по заслугам оценено государством и обществом».

Много лет спустя, в газетной статье «Боевые курсы “Расторопного”», Александр Александрович Перротте писал:

С большой гордостью вспоминаю миноносец «Расторопный». Это был трудный год, когда империалистическая Германия наступала на Прибалтику и Финляндию, и нам, балтийским морякам, пришлось принимать экстренные меры по спасению флота от немецких захватчиков.

Корабли Балтийского флота в труднейших условиях (лед в Финском заливе превышал 1 м) 12 марта—22 апреля 1918 года совершили переход из Гельсингфорса в Кронштадт.

Еще на зимней стоянке в Финляндии, не желая служить молодой Советской Республике, с нашего миноносца сбежал командир. И корабль принял я, тогда молодой мичман…

В дальнейшем, сослуживец Б.Садовинского по эскадренному миноносцу «Расторопный», бывший мичман Российского императорского флота А.А.Перротте продолжил службу у большевиков на Каспийском море, воевал на эсминце «Расторопный» под красным флагом в составе Азовско-Каспийской военной флотилии.

С улучшением ледовой обстановки в Финском заливе, немцы продолжили высадку на побережье. В ночь на 3 апреля 1918 года германский флот появился перед Гангэ и высадил десант. К полуострову подошла эскадра в составе 30 боевых кораблей и транспортов. Впереди шел ледокол и десять тральщиков. Немцы высадили десант и захватили город Гангэ.

Сохранились записи событий этого дня в Гангэ, сделанные женой командира русской подводной лодки «Гепард» А.Н.Бахтина, Ольгой Петровной Бахтиной:

«В ночь на 3 апреля 1918 года я была разбужена каким-то страшным шумом и голосами за окном… Мне бросились в глаза в розовой морозной предрассветной дымке черные незнакомые силуэты кораблей; их было так много, что они растянулись по всему горизонту, четко выделяясь на белоснежном фоне.

Первую минуту я забыла о существовании ледоколов, и эта картина мне показалась какой-то нереальной, я даже подумала что это сон. Наскоро одевшись, я выбежала на улицу и остановилась у стены нашего дома. Люди продолжали суетиться, и я ясно услышала: “Немцы!”

… Вдруг раздалась противно-неприятно-назойливая музыка, и появилось немецкое войско. После оркестра, впереди которого ехал на лошади какой-то самодовольный немецкий начальник, размахивая шашкой. Потом шла пехота, затем конные войска, шеренги коней, которых были на уровне наших окон. Пролетела туча велосипедистов и мотоциклистов в железных касках. Затем медленно поползли гусеничные танки, грузовые автомобили, пушки, полевые кухни и еще какие-то непонятные машины. Все это дребезжало, стучало, лязгало и гремело…

Казалось, не будет конца этому железному проклятому шествию и, что оно вот-вот все раздавит и задушит… Наконец окончилось это страшное шествие, и наступила мертвая тишина. Наши улички, всегда такие чистенькие и беленькие от снега были черны от немецких грязных сапог, копыт и колес».

Четыре русских подводных лодки 4-го дивизиона АГ-11, АГ-12, АГ-13 и АГ-14, чтобы не попасть в руки немцев, были взорваны своими экипажами. По приказу командира русской береговой батареи в Хесте-Бюссе орудийные расчеты взорвали свои орудия. После захвата Гангэ, германские войска двинулись к городу Тавасгусу.

Тем временем в Финском заливе началась подвижка льда. В западной части залива от острова Гогланд на запад лед был уже в движении. Это еще больше усложняло обстановку на предстоящий переход второго отряда русских кораблей.

4 апреля 1918 года (по другим источникам 5 апреля) второй отряд русских кораблей покинул Гельсингфорс. Отряд состоял из линкоров «Андрей Первозванный», «Республика», крейсеров «Баян», «Олег», подводных лодок «Тур», «Тигр», «Рысь» под флагом начальника 2-й бригады линейных кораблей Е.И.Паттона. Проводку кораблей во льдах обеспечивали два портовых ледокола «Силач» и «Город Ревель». На переходе лед образовывал при своем движении торосы, поэтому роль ледокола-лидера взял на себя флагманский линейный корабль

«Андрей Первозванный». К 8 апреля отряд подошел к маяку Родшер, где его встретил ледокол «Ермак» и довел отряд до Кронштадта.

В этот же день, 8 апреля 1918 года в большевистском правительстве произошли перемены. Л.Д.Троцкий возглавил Наркомат военно-морского флота Советской России. Именно он, будучи наркомом иностранных дел РСФСР, подписал с Германией Брестский договор на условиях, что советская Россия не будет активно помогать «красным» финнам.

На этом основании было достигнуто соглашение, по которому германское военное командование давало гарантии сохранения российского флота в Финляндии, но на условиях невмешательства в финские дела и разоружения русских военных кораблей, на которых могли остаться только немногочисленные команды для охраны.

В Гельсингфорсе экстренно продолжали начатую эвакуацию. В период с 7 апреля по 12 апреля (по другим источникам с 10 по 19 апреля) начался вывод кораблей третьего отряда.

Ледовая обстановка в Финском заливе оставалась тяжелой. Море было покрыто движущимся льдом, особенно опасным для мелких судов. Бруно Садовинский, как моряк, по достоинству оценил, когда узнал остроумный маршрут движения кораблей третьего отряда, предложенный флагманским штурманом Балтийского флота Н.Н.Крыжановским.

Какой умница Крыжановский, — думал Бруно, — что для движения всех групп кораблей избрал Северный фарватер, проходивший по опушке шхер. К моменту выхода отряда море уже было покрыто движущимся льдом, представлявшем большую опасность для тонких корпусов миноносцев и других небольших судов, и чрезвычайно осложнявшим их проводку. В шхерах же лед ослабел, но в то время еще не тронулся, и его можно было пройти, не опасаясь критических повреждений обшивки кораблей.

Да, чертовски умно! Но этот чрезвычайно сложный фарватер, вспоминал лоцию Садовинский, — изобилует навигационными опасностями и, к тому же, он недостаточно обследован. Только очень опытный штурман сможет осуществить проводку кораблей по такому фарватеру. Таким штурманом и был Н.Н.Крыжановский.

Первыми 7 апреля из Гельсингфорса вышли восемь подводных лодок с транспортом в сопровождении ледокольного парохода «Ястреб». Начальником группы был командир подводной лодки «Ягуар» Е.С.Крагельский. 9 апреля на буксирах транспорта и плавбазы вышли две подводные лодки, за ними первый эшелон эсминцев, состоявший из восьми кораблей и гидрографическое судно «Азимут».

апреля покинули Гельсингфорс еще четыре группы кораблей, состоящие из 29 эсминцев, трех тральщиков, четырех минных заградителей, 15 сторожевых судов и 50 вспомогательных судов различного назначения под общим командованием начальника Минной дивизии А.П.Екимова.

И утром 12 апреля вышли посыльное судно «Кречет» под флагом начальника Морских сил республики А.Н.Щастного, 10 эсминцев, два сторожевых судна, сетевой заградитель, тральщик, гидроавиатранспорт и 20 вспомогательных судов. Переход обеспечивали ледокольные суда «Огонь», «Черноморский-2» и «Черноморский-3».

Последние корабли третьего отряда уходили уже тогда, когда в окрестностях Гельсингфорса шел бой, слышались орудийные выстрелы и пулеметная стрельба. В город входили германские войска и отряды финской «белой» гвардии.

Ледовая обстановка при переходе третьего отряда была очень тяжелая. Ледяные заторы и торосы высотой до 1,1 м создавали большие трудности и замедляли движение. С 15 апреля началась подвижка льда и в восточной части Финского залива, при этом условия еще усложнились. На оставшемся участке ледовый переход обеспечивали ледоколы «Ермак», «Силач» и «Город Ревель».

Среди эсминцев третьего отряда кораблей шел и «Расторопный», который совершил переход из Гельсингфорса в Кронштадт под начальством А.А.Перротте.

Судьбы кораблей, как и судьбы людей, складываются по-разному. Первый боевой корабль мичмана Б.С.-А.Садовинского — эскадренный миноносец «Разящий» 12 апреля 1918 года из-за невозможности быстро завершить ремонт, был оставлен в Гельсингфорсе, где его интернировало германское командование. В конце апреля по условиям Брестского мирного договора и Гангеуддского соглашения, эсминец

«Разящий» вернули России, и с 5 по 7 мая он совершил переход в Кронштадт. С этого времени корабль находился в Кронштадтском военном порту на долговременном хранении.

21 апреля 1921 года эсминец «Разящий» вновь вошел в состав Морских сил Балтийского моря, а в 1924 году был сдан Комгосфондов для утилизации. 21 ноября 1925 года эскадренный миноносец с гордым именем «Разящий» исключили из состава флота.

Судьба второго корабля, на котором служил и воевал мичман Садовинский, эсминца «Расторопный», сложилась иначе. С 10 по 19 апреля 1918 года он совершил «Ледовый переход» из Гельсингфорса в Кронштадт. 23 сентября 1918 года по распоряжению большевистского правительства миноносец «Расторопный» отправился по Мариинской водной системе из Петрограда в Астрахань и 18 ноября 1918 года вошел в состав Азовско-Каспийской военной флотилии красных. В декабре 1918 года корабль участвовал в обороне северной части Каспийского моря, в мае 1919 года вел бои с белогвардейцами у острова Чечень, а летом 1919 года — под Царициным. С 31 июля 1919 года «Расторопный» входил в состав Волжско-Каспийской военной флотилии, в мае 1920 года участвовал в Энзелийской операции и с 5 июля 1920 года находился в составе Морских сил Каспийского моря.

В августе 1922 года корабль разоружили и сдали Бакинскому военному порту на хранение, а 21 ноября 1925 года «Расторопный» исключили из состава флота с передачей Комгосфондов для утилизации.

Судьба третьего корабля, сторожевого катера С.К.17 еще короче: вместе с другими катерами он был захвачен в Або германскими войсками весной 1918 года и передан финнам.

После ухода третьего отряда кораблей Балтийского флота в Гельсингфорсе остались 37 русских кораблей и судов под военным флагом, 10 судов под флагом Красного Креста и 38 судов под коммерческим флагом. 11 апреля в командование русским морскими силами в Финляндии вступил А.П.Зеленой, о чем он объявил в приказе, подняв свой флаг на учебном судне «Память «Азова». А.П.Зеленой организовал регистрацию оставшихся судов, их разоружение и регистрации личного состава.

С утра 12 апреля в Гельсингфорсе началась перестрелка между отрядами «белых» и «красных» финнов. К полудню германские войска были уже в предместьях Гельсингфорса. 13 апреля 1918 года германская эскадра вошла на Гельсингфорский рейд, и десант занял город. Финская «Красная гвардия» упорно сопротивлялась немцам, но к вечеру большая часть зданий, где засели красногвардейцы, были взяты штурмом. На рейде Гельсингфорса обосновались германские корабли: линкоры «Вестфален» и «Позен», броненосец береговой обороны

«Беовульф». В тот же день, несмотря на протесты русского командования, немцы заняли Свеаборгскую крепость. Оставшиеся в Гельсингфорсе моряки Балтийского флота соблюдали полный нейтралитет.

Необычайно трагичной стала судьба большинства офицеров, оставшихся в Финляндии по окончанию эвакуации флота. После победы финских «белогвардейцев» и прихода к власти национального правительства, значительная часть русских офицеров, оставшихся в финских портах, оказалась просто не нужна новой стране.

14 апреля в Гельсингфорсе начались бесчинства и репрессии финской «Белой гвардии» как по отношению к «красным» финнам, так и к русскому населению. С этого момента русофобия в Финляндии начала принимать все более и более радикальные формы. В книге «Гражданская война. Боевые действия на морях речных и озерных системах» об этих событиях пишется следующее:

«14-го апреля по городу были расклеены объявления о предполагавшемся срочном выселении русско-подданных из Гельсингфорса. Затем начался захват белой гвардией русских судов под коммерческим флагом… Захватывались главным образом буксиры и тральщики… В городе и на кораблях германскими и финляндскими войсками производились аресты русских офицеров и матросов по самым нелепым предлогам. Местные газеты проявляли по отношению к России исключительную злобность… На госпитальные суда финляндское правительство наложило эмбарго и совершенно не считалось с флагом Красного Креста…».

О причинах, происходивших в Финляндии в апреле 1918 года притеснений и гонений русских, финский историк О.Каремаа в работе

«Русофобия в Финляндии 1917–1923 г.г.» писал:

«Во время гражданской войны в Финляндии за разжигаемой русофобией, как представляется, стояло желание белых сделать русских козлами отпущения за все жестокости и тем самым обосновать собственные идеи… по психологическим причинам жестокую правду о братоубийственной войне пытались замаскировать якобы идеологической борьбой в защиту западной культуры от русских, объявленных заклятыми врагами… без внешнего врага поднять массы на войну было бы сложно».

В Финляндии русские подвергались уничтожению безотносительно того, служили ли они добровольцами в «Красной гвардии» или были сочувствовавшими «Белым» гражданскими жителями.

Тот же историк О.Каремаа в исследовании «От национального возмущения до национальной программы» приводил следующие данные:

«В Таммерфорсе после его взятия белыми 6 апреля 1918 года в нем было уничтожено около двухсот русских, в том числе офицеров. Число казненных русских в городе Выборге 26–27 апреля 1918 года оценивается в 1000 человек, в том числе женщины и дети».

Один из русских эмигрантов, живших в то время недалеко от Выборга, С.Р.Минцлов в книге «Трапезондская эпопея», изданной в Берлине в 1927 году, о событиях, происходивших в городе, писал следующее:

«Решительно все, от гимназистов до чиновников, попадавшиеся в русской форме на глаза победителей, пристреливались на месте; неподалеку от дома Пименовых были убиты два реалиста, выбежавших в мундирчиках приветствовать белых; в городе убито 3 кадета; сдавшихся в плен красных белые оцепляли и гнали в крепостной ров; при этом захватывали и часть толпы, бывшей на улицах, и без разбора и разговоров приканчивали во рву и других местах. Кого расстреливали, за что, все это было неизвестно героям ножа! Расстреливали на глазах у толпы; перед расстрелом срывали с людей часы, кольца, отбирали кошельки, стаскивали сапоги, одежду и т. д.

Особенно охотились за русскими офицерами; погибло их несть числа и в ряду их комендант, интендант, передавший перед этим свой склад белым, и жандармский офицер; многих вызывали из квартир, якобы для просмотра документов, и они домой уже не возвращались, а родственники потом отыскивали их в кучах тел во рву: с них оказывалось снятым даже белье».

Петроградские газеты 10 мая 1918 года сообщали о расстреле в Финляндии в Николайштадте 11 русских офицеров.

Русские граждане побуждались к скорейшему оставлению Финляндии бойкотом, публичными оскорблениями, газетной травлей и условиями жизни, близкими к полному бесправию. Ввиду спешности они при этом теряли все свое имущество, которое за бесценок распродавалось.

Подобное отношение к русским наблюдалось в Прибалтийских государствах, образовавшихся после распада СССР в конце ХХ века. Так же, как в 1918 году большевистское государство бросило своих сограждан на произвол судьбы в Финляндии, так и в 90-е годы ХХ столетия наши соотечественники оказались бесправными и брошенными «демократическим» правительством России в новоявленных странах Прибалтики.

Высадившаяся германская дивизия генерала фон Дер Гольца вместе с частями «белых» финнов генерала К.Г.Маннергейма в апреле 1918 года подавили революцию в Финляндии и за месяц очистила страну от остатков финских «красногвардейцев». Скоротечная, но кровопролитная Гражданская война в Финляндии закончилась…

С окончанием гражданской войны физическое уничтожение русских в Финляндии прекратилось, но в апреле 1918 года Сенат Финляндии принял решение о высылке из страны всех бывших русских подданных. В мае 1918 года на транспорте «Рига» и еще 17 русских кораблях и судах из Гельсингфорса в Советскую Россию ушли около 20 тысяч русских людей.

В Гельсингфорсе остались лишь лица, поступившие на службу в новообразованный финский флот и те, кто смог каким-либо путем получить вид на жительство в Финляндии…..

Южные районы Финляндии всегда были любимыми дачными местами многих петербуржцев. С отделением Финляндии в одночасье, многие русские люди «эмигрировали», буквально не покидая своих собственных домов. В их числе был и известный художник Илья Ефимович Репин. Он жил на своей даче в Куоккале, и остался на территории уже отделившейся Финляндии.

Вскоре, с целью формирования благоприятного международного имиджа страны, финское правительство отказалось от практики высылки русских и стало предоставлять бежавшим из большевистской России людям возможность попасть в Финляндию. Финляндия превратилась в один из центров эмиграции, куда устремился поток беженцев, в том числе и сотни офицеров из Петрограда.

Подводя итог «Ледового похода» кораблей Г.К.Граф писал:

«Это был исторический, но вместе с тем глубоко трагический поход русского флота, так недавно мощного, в блестящем состоянии, а ныне разрушенного, не пригодного ни к какой борьбе. Во время этого последнего похода на флоте еще раз вспыхнула искра прежней энергии, прежнего знания дела, и личный состав сумел привезти его развалины в последнюю базу… Флот окончательно замер, то есть стал только сборищем кораблей, без руководителей и личного состава. Кронштадт и Петроград превратились в кладбище его прошлой мощи и славы, а сами корабли — в живые трупы…».

Бруно Станислав-Адольфович Садовинский отказался быть участником этой последней драмы Балтийского флота. Он не принял участия в «Ледовом походе». Тяжелейшее решение, принятое от боли за гибнущую страну, от горечи поражения в войне, от мерзости открытого предательства большевиками интересов России в войне с Германией, от недовольства развалом флота и отвращения к распоясавшимся «братишкам-матросам», от возникшей ненависти к большевикам за развязывание террора против своего же народа — это тяжелейшее внутреннее решение, решение о вооруженной борьбе с большевистским режимом, было принято Садовинским еще в Гельсингфорсе. Он был холост, молод, силен, и терять ему было нечего…

После «Ледового похода» А.Н.Щастного, организовавшего эвакуацию основных сил Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт и спасшего около 200 вымпелов, Л.Д.Троцкий обвинил в «саботаже — невыполнении приказов Советской власти», что выразилось в разглашении А.Н.Щастным Центробалту телеграммы Л.Д.Троцкого, предписывающей приступить к срочной подготовке взрывов кораблей.

То, что именно Л.Д.Троцкий приказывал организовать, за денежное вознаграждение, уничтожение боевых кораблей Балтийского флота свидетельствует юзограмма Морского комиссариата от 21 мая 1918 года:

Юзограмма из Москвы, Морского комиссариата, 21/ V 19 ч. 20 м.

На номер 803/ОП Нарком Троцкий наложил следующую резолюцию:

«Весьма вероятно, что отъезд немецких офицеров и передача всего касающегося флота Финляндии означает угрозу удара нашему флоту якобы от имени Финляндии.

Необходимо поэтому принять все возможные меры предосторожности. Приняты ли все необходимые меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом.

Троцкий

Сообщая это, прошу срочно сообщить, составлены ли списки личного состава, кому поручено уничтожение судов. Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения, выдавать денежные награды.

О способе, как лучше организовать выдачу, распределение и условия таких наград, прошу Наморси дать заключение, сговорившись с Л.Гончаровым для предъявления проектов в Коллегию и Высший военный совет.

Беренс

По приговору Революционного трибунала ВЦИК капитана 1 ранга А.Н.Щастного спешно расстреляли в 5 ч 21 июня 1918 года в Кремле на территории Александровского училища, хотя официально смертная казнь в большевистской России была отменена.

В своей книге «В огне государственного катаклизма» И.Л.Бунич об аресте ВЧК капитана 1 ранга А.Н.Щастного пишет:

«ВЧК не медлила: 27 мая 1918 года комфлота Щастный был арестован и немедленно препровожден в Москву. В сопроводительной к арестованному чекисты указали, что взят он “по подозрению в контрреволюционной агитации, попустительстве таковой на флоте, невыполнении приказов Советской власти и злонамеренном дискредитировании ее в глазах матросов с целью ее свержения”».

О последних минутах жизни А.Н.Щастного сохранились записки Андриевского, командира команды китайцев, расстрелявших капитана 1 ранга. Адриевский вспоминал:

«Вижу — стоит одинокая фигура… Лицо симпатичное, взволнованное… Понравился он мне. Я говорю:

У меня маузер. Видите — инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам…

Нет! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреляют китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, что бы целились в нее.

Китайцы зарядили ружья. Подошли поближе. Щастный прижал фуражку к сердцу. Была видна только его тень да белое пятно фуражки… Грянул залп. Щастный как птица взмахнул руками, фуражка отлетела, и он тяжело рухнул на землю. Китайцы всунули его в мешок…

Послали в Кремль, доложить. Привозит ответ: “Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти”. Начали искать место… В одной из комнат… остановились и решили закопать здесь… Вскрыли паркет. Вырыли яму, опустили мешок, зарыли, заделали паркет. Так и лежит он там под полом…».

После расстрела А.Н.Щастного его жена просила большевистское руководство выдать тело супруга «для погребения по христианскому обычаю». Но Председатель Малого Совнаркома Я.М.Свердлов со свойственной большевиками бесчеловечностью, наложил запрет на выдачу родственникам тела А.Н.Щастного.

Убийство, а иначе этот скорый расстрел и не назовешь, одного из самых уважаемых офицеров Балтийского флота капитана 1 ранга А.Н.Щастного, лишь прибавил ненависти к большевикам в душе мичмана Садовинского.

Этот подлый расстрел окончательно «раскрыл глаза» на большевистский режим, еще многим колебавшимся флотским офицерам.

Н.Кадесников писал: «В первые месяцы того же 1918 года, после “Ледового похода” балтийских кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт под флагом капитана 1 ранга А.Н.Щастного, более смелые и пылкие головы (и преимущественно несемейные) мичманы, лейтенанты и гардемарины разогнанных уже приказом тогдашнего военно-морского комиссара Льва Троцкого-Бронштейна — Морского училища, Морского инженерного училища и Отдельных гардемаринских классов, с подложными документами и разными нелегальными путями, ежечасно смотря в глаза подстерегающей их смерти, стремились… в Архангельск и Мурманск, к Онежскому озеру… где уже создавались противобольшевистские флотилии.»

Расправа над капитаном 1 ранга А.Н.Щастным поразила и возмутила даже матросов-большевиков. П.Е.Дыбенко — председатель Цетробалта в 1917 году, а потом, некоторое время, Нарком по морским делам, опубликовал письмо протеста 30 июля 1918 года в газете «Анархия». В нем, в частности, говорилось:

«Мы не повинны в этом позорном акте восстановления смертной казни и в знак протеста выходим из правительственных партий…».

И до расстрела А.Н.Щастного и после, ВЧК производила аресты флотских офицеров, но эта казнь стала первой на Балтийском флоте, санкционированной Советской властью на высшем уровне.

Можно предположить, что, еще находясь в Гельсингфорсе, мичман Садовинский получил сведения о том, куда и к кому необходимо обратиться в Петрограде за помощью в организации отправки на Север. Жизненный путь мичмана Садовинского, после того как он оставил эскадренный миноносец «Расторопный» и покинул Гельсингфорс, приобретает для исследователя ломкие, во многом пунктирные очертания… Неизвестно через какую офицерскую организацию и через какой нелегальный канал действовал мичман Б.-С.А.Садовинский, но сохранились воспоминания офицера Балтийского флота, также находившегося в этот период в Гельсингфорсе, капитана 2 ранга А.П.Ваксмута об организации отправки его самого и еще двух офицеров флота для борьбы с большевиками в Новочеркасск к генералу А.М.Алексееву.

А.П.Ваксмут вспоминал:

«Я, будучи почти не у дел в Гельсингфорсе, решил обратиться за советом к контр-адмиралу М.А.Беренсу. Тогда же М.А. рекомендовал мне, не теряя времени и с соблюдением крайней осторожности, ехать в Петроград, найти названное кафе на Морской, где встречу капитана 1-го ранга П.М.Плена (бывшего командира “Славы”), и он расскажет, как надежнее доехать до Новочеркасска.

И действительно, придя в кафе, я сразу увидел П.М., сидящего за столиком в штатском платье. Для тех же, кто лично не знал его, был дан условный знак. П.М.Плен дал мне свой адрес и просил зайти на следующий день за документами и пропуском. Придя к нему в условленное время, я застал там двух молодых офицеров: лейтенанта С. и мичмана И. с миноносца “Изяслав”.

П.М. выдал нам троим удостоверение, что мы рабочие и едем на Кавказ строить какую-то дорогу. Документы были со всеми нужными печатями Советов. Где на площадках поездов, где на лошадях, а нередко и пешком по шпалам добрались до Новочеркасска… где были устроены общежития, в которых, к общей радости, встретились с ранее прибывшими моряками».

Мичман Б.Садовинский, с выправленными документами, выбрался из Финляндии в Петроград. Часть пути он проделал в вагоне еле тащившегося поезда. Три теплушки, один пульман и несколько дачных вагонов. Бруно внутренне негодовал:

До какого состояния мародерство и бесхозяйственность довели обычный пульмановский вагон! Кожа с сидений была срезана, стены и скамейки исцарапаны, зеркала разбиты, пол покрыт таким слоем мусора, будто хлев, который нерадивые хозяева никогда не убирали. Это хлев-вагон дрожа на каждом стыке, едва тащился за паровозом. Вагон был забит до отказа, заняты все полки, люди набились в проходах, в тамбурах, всюду, где можно было приткнуться.

Хорошо хоть окна давно выбиты, — думал Садовинский, — пытаясь придвинуться к окну, через которое внутрь вагона проникал воздух. Запах давно не мытых тел, нестиранных портянок и махорки, загустев, плотно стоял в вагоне. На мгновение он вспомнил их с Ириной поездку в августе 1916 года в Петроград. Как они были счастливы! Радость мелькнувшего воспоминания, сразу сменилась тревогой за судьбу Ирины. Почти год, Бруно ничего не знал о ней…

Финляндский вокзал Петрограда встретил Садовинского пустыми глазницами окон. Стекла все были выбиты. Грязь на перроне стояла непролазная. Глядя на все это, Бруно с сарказмом и горечью думал:

Неужели революционная свобода и стекла, революционная свобода и чистота — понятия изначально несовместимые?

В Петрограде мичман Садовинский жил по знакомым, не задерживаясь долго у одних и тех же, чтобы не подвергать приютивших его людей опасности ареста чекистами. Он жил одним днем, ожидая скорой переброски на Север…

По прибытию в Петроград, Бруно начал разыскивать Ирину. Сначала он решил побывать в доме, где до войны жили родители Ирины. Пройдя по набережной реки Фонтанки, Садовинский дошел до Невского проспекта. По пути, то тут то там на стенах домов, ему попадались футуристические черно-красные плакаты: «Беспощадная борьба с контрреволюцией!», «Шагайте без страха по мертвым телам, несите их знамя вперед!», «Через трупы борцов коммуны вперед, к коммунизму!»…

Пересекая уходящий вдаль в оба конца Невский, мичман с удовлетворением подумал:

Слава Богу, регулярности Петербурга не могут изменить никакие революционные бури. Как был он задуман Великим Петром городом линейным, парадным, так и останется вопреки всему и на века.

Наконец, Бруно подошел к знакомому дому. В нем они останавливались с Ириной в свой приезд в конце лета 1916 года. Квартира ее родителей была на третьем этаже. Поднимаясь по лестнице у Бруно резко заколотилось сердце… Он остановился, оперся на перила лестницы… Постоял пол-минуты, пока успокоилось сердце и стал подниматься дальше.

Предчувствие не обмануло его: Ирины не было. Осторожно, через соседей, Бруно выяснил, что они с матерью выехали из города еще голодной весной куда-то в деревню, на пропитание. Дальше следы Ирины терялись в смуте, в разрухе, среди разбитых российских дорог.…

Господи, спаси и сохрани ее, помоги ей, — шептал Бруно, целуя образок Николы Угодника, подаренный ему Ириной.

Первые офицерские антибольшевистские организации начали создаваться в Петрограде еще осенью 1917 года. В конце 1917 — начале 1818 года уже действовали «Русское собрание», Петроградское отделение «Союза Георгиевских кавалеров», «Организация борьбы с большевиками и отправки войск Каледину», «Союз реальной помощи», «Черная точка», «Все для Родины», «Белый крест», «Всероссийский монархический союз», «Гвардейская офицерская организация» и другие.

Петроградское отделение «Союза Георгиевских кавалеров» возглавляли капитан А.М.Зинкевич и подпоручик Г.Ушаков, «Организацию борьбы с большевиками и отправки войск Каледину» — полковник Н.Н.Ланской и поручик А.П.Орлов.

Руководитель одной из тайных офицерских организаций, которая работала в 1918 году в Петрограде в основном с флотскими офицерами, капитан 2-го ранга Г.Е.Чаплин впоследствии вспоминал:

«Должен сказать, что к маю 1918 года я не избег общей участи и состоял в рядах “тайной” офицерской организации, коим в те дни в одном Петербурге имя было легион. Состоя даже в рядах ее “штаба”, я прекрасно сознавал всю беспомощность нашего положения, главным образом, в силу полного нашего безденежья, и вся наша деятельность в те дни выражалась в переправе лиц … к союзникам на Мурман. В те дни во главе этой организации состояло, кроме меня, еще три лица: военно-морской врач, гвардейский полковник и полковник Генерального штаба».

Большевистское правительство, отменив пенсии, заработанные на службе в дореволюционной России, всем кадровым офицерам, в том числе и флотским, бросило их на произвол судьбы, поставив офицеров и их семьи на грань выживания. В условия, когда квартиры и дома многих офицеров были разграблены или реквизированы большевиками, офицеры с семьями были вынуждены ютиться по чужим углам. Чтобы прокормить свои семьи, офицерам приходилось устраиваться работать грузчиками, чернорабочими, торговать гуталином и спичками, продавать домашние вещи…

В первой половине 1918 года многие молодые, здоровые офицеры торговали газетами или служили на посылках. Они не верили в долговечность большевистского строя, еще меньше они верили, понимая свою разобщенность и отсутствия денежных средств, в успех предстоящего противобольшевистского восстания в Петрограде и, по примеру Финляндии, возлагали надежды, как ни прискорбно это звучит, на… германскую армию, которая в течение двух недель очистила от красных Финляндию.

По воспоминаниям очевидцев, в те дни обывательская масса Петрограда представляла собой толпу, полную апатии, забитости и страха. Жутко было в Петрограде — оборванные провода, черные провалы выбитых стекол, разграбленные, заколоченные досками магазинные витрины. В некоторых из витрин сохранились еще жестяные рекламные щиты со следами нарисованного былого изобилия.

Глядя на окружающую его разруху, Бруно Садовинский не верил, что магазины эти когда-нибудь откроются вновь…

Город окутывала зловещая тишина, лишь иногда нарушаемая звуком далекого выстрела или гулом бьющегося на ветру оторванного кровельного листа…

Все, что раньше говорилось в Гельсингфорсе о положении в Петрограде и во что не верилось в относительно благополучной Финляндии, теперь Бруно видел своими собственными глазами. Транспорт города был парализован, система снабжения рухнула. Фактически, Петроградом правили бандиты и налетчики, а единственно реальной силой в городе были отряды матросско-солдатской анархической вольницы, изрядно поднаторевшие в обысках и реквизициях, но не в борьбе с бандитами. Да и эти отряды сплошь и рядом состояли из уголовных элементов, которым просто нравилось «форсить» в матросской форме: «Ша, анархия — мать порядка!».

Почта и телеграф в городе не работали. Совет Народных Комиссаров большевиков передавал свои директивы только через Царскосельскую радиостанцию или через радиостанции кораблей….

Садовинский видел, что, взяв осенью прошлого года власть, большевики не дали народу ни мира, ни хлеба, ни порядка. Все обещания большевиков оказались блефом, а все их «громкие» декреты — пустыми бумажками!

Косвенно, критическое положение в Петрограде зимой 1918 года подтверждает и бывший матрос крейсера «Диана», ставший в последствии комендантом Кремля, П.Мальков в своих воспоминаниях «Записки коменданта Московского Кремля», где он приводит обращение по радио (радиограмму) от 22 января (4 февраля) 1918 года Совета Народных Комиссаров:

Всем, всем, всем!

Ряд заграничных газет сообщает ложные сведения об ужасах и хаосе в Петрограде и пр.

Все эти сведения абсолютно неправильны. В Петрограде и в Москве полнейшее спокойствие. Никаких арестов социалистов не произведено…

С продовольствием в Петрограде улучшение; сегодня, 22 января 1918 года старого стиля, петроградские рабочие дают 10 вагонов продовольствия на помощь финлянцам.

Текст этой радиограммы облетел весь мир.

Большевики, не стесняясь, отнимали у людей в Петрограде последнее, вывозили продовольствие за границу, и делали вид, что в городе все спокойно! Далее матрос П.Мальков сам же пишет об этом, правда очень аккуратно и малословно:

«По-прежнему не хватало продовольствия, топлива, одежды. Многие фабрики и заводы стояли».

А по поводу отсутствия арестов, это обращение Совета Народных Комиссаров вообще лукавит. Тот же П.Мальков пишет:

«Начало января ознаменовалось раскрытием крупного контрреволюционного офицерского заговора в Петрограде, приуроченного к 5 (18) января 1918 года — дню открытия Учредительного собрания. Заговор был своевременно ликвидирован ВЧК».

Какая же ликвидация заговора без арестов. Понятно, что аресты были. К тому же, 7 января 1918 года, в воскресенье, Исполком Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов опубликовал на страницах газеты «Известия» воззвание:

Ко всему населению Петрограда!

Враги народа, контрреволюционеры и саботажники распространяют слухи о том, что в день 5 января революционные рабочие и солдаты расстреливали мирные демонстрации рабочих.

Делается это с одной целью: посеять смуту и тревогу в рядах трудовых масс, вызвать их на эксцессы …

Уже установлено, что имели место провокационные выстрелы в рабочих, солдат и матросов, охранявших порядок в столице.

Исполнительный комитет Петроградского Совета Рабочих и Солдатских Депутатов предпринял самое строгое расследование событий 5 января. Все виновные в пролитии крови революционных рабочих и солдат, буде таковые имеются, будут привлечены к ответственности…

Исполнительный комитет Петроградского Совета Р. и С. Д.

В этом воззвании большевиков прямо говорится о привлечении к ответственности противников советской власти — контрреволюционеров. И опять аресты, аресты…

Послереволюционная зима в Петрограде не была ни особенно снежной, ни особенно морозной. Зима как зима. И в тоже время она разительно отличалась от всех предшествующих петербургских зим…. Заводы Петрограда останавливались один за другим. Прекратили работу завод «Леснера», завод «Нобеля», Трубочный завод, фабрика

«Скороход», завод Розенкранца, завод Печаткина, завод Брусницына, Кабельный завод, Механический завод, Невская ниточная фабрика, Путиловский завод, Обуховский завод, завод «Русский дизель» и многие другие. Тушились заводские печи, останавливались станки, тубы прекращали дымить….

Шоколадная фабрика «Жорж Борман» за неимением шоколада остановилась одной из первых. В керосиновых лавках города внезапно пропал керосин. Квартиры петроградцев стали медленно погружаться во тьму…

Вслед за этим в городе стало катастрофически не хватать угля и дров, а потом и продовольствия…

По вечерам все меньше на улицах города было прохожих. Гасли витрины магазинов.

Власть в заснеженном городе перешла к новым хозяевам — разрухе, сыпному тифу и шайкам уголовников…

Разруха города началась с того, что революционные массы принялись беспардонно сорить на улицах. Мало-помалу к революционным массам присоединились и дворники — перестали убирать мусор на улицах и во дворах, снег зимой тоже не убирали… Город утонул в грязных сугробах, мостовые заледенели, над карнизами домов угрожающе нависли снежные шапки и гигантские сосульки. Городские фонари светили все реже и тусклее.

В угасающем городе вольготно чувствовали себя только грабители, налетчики и убийцы… Преступность, расцветшая в революцию пышным цветом, приобрела открытый и массовый характер… Грабить и убивать в Петрограде стали теперь среди бела дня, на глазах у всех.

Открыто громили винные погреба на Васильевском острове, на Вознесенском проспекте, на Галерной и Пантелеймоновской улицах и в других местах города, громили и городские аптеки…

Этот криминальный разгул в Петрограде стал возможным потому, что фактически получил от властей морально-политическую санкцию: идеологи большевиков, левых коммунистов, эсеров и анархистов усмотрели в грабежах стихийное проявление классовой борьбы. Воровство и разбой именовались ими революционной «экспроприацией» и «реквизицией».

Бандиты и грабители чувствовали себя героями революции… Еще бы, когда революционеры-анархисты в своем манифесте обращались к преступному миру России с призывом:

«Заключенные, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место.

Вы были последними — станьте первыми. Сыны темной ночи, станьте рыцарями светлого дня, дня угнетенных!»

Весной Петроград захлестнула новая волна грабежей и насилия. Товарный голод и продовольственный дефицит породили новый вид грабежей — крали мешки с мукой, рисом, чаем.

Петроградская «Красная газета» весной 1918 года писала:

«На Выборгской стороне с продовольственных складов украли 21 мешок риса, 11 ящиков чая», «Грабители напали на колбасную лавку и вынесли… самые соблазнительные для нынешнего времени вещи: 51 фунт колбасы, 5 пудов сливочного масла, 41 пуд сала», «В колбасной Шумилова на 9-й линии Васильевского острова грабители вывезли весь товар»… Снабжение Петрограда необходимыми товарами, в том числе и продовольствием катастрофически ухудшилось.

Грабители анархисты захватывали и грабили кожевенные склады. В условиях разрухи и товарного голода кожаные сапоги и куртки были дороже золота и бриллиантов. В эти дни были ограблены кассы Народного комиссариата юстиции. Грабили иностранные посольства и их дипломатических работников.

Город Петроград превратился в каменные, дремучие джунгли, где каждый был за себя, и никого не было за всех А.Иконников-Галицкий в своей «Хронике петербургских преступлений» писал:

«В феврале 1918 года управляющий делами Совета Народных Комиссаров получил докладную записку о невозможности ни коим образом остановить дикую волну преступного насилия и грабежей в городе. Это объяснялось следующими причинами: “первое место должны занимать разгром и сожжение в первые дни революции архивов, регистрационных и дактилоскопических карт на уголовный рецидив, а так же альбомов фотографических снимков; вторым — была ошибка освобождения одновременно всех уголовных преступников с мест заключения; третьим — отмена изоляции столицы от уголовного рецидива; четвертым — огромный наплыв в столицу уголовных преступников из Прибалтики и польских губерний. Наконец, пятым — признать отсутствие правильно организованной наружной и внутренней охраны столицы как на улицах, так и в домах”».

10—11 марта 1918 года Советское правительство покинуло наводненный бандитами и грабителями загнивающий, умирающий Петроград и переехало в спокойную и сытую Москву. Позже об этом событии газеты напишут: «Уезжая из Петрограда, Совет Народных Комиссаров одновременно защищает и позицию революционной власти, покидающей сферу, слишком подверженную немецкой военной угрозе, и одновременно тем самым защищает Петроград, который перестает быть в значительной степени мишенью немецкого удара».

Официальным поводом для перевода большевиками столицы России из Петрограда в Москву стала, якобы, необходимость отодвинуть столицу подальше от русско-германского фронта. Но это был лишь предлог. Слом большевиками старого мира продолжался, и исчезновение из памяти народной столицы Российской империи Санкт-Петербурга, входило в планы большевиков.

Подготовка и сам переезд осуществлялись в обстановке строгой секретности. Все это больше напоминало тайное бегство. Когда решался вопрос, куда переезжать из Петрограда правительству большевиков, управляющий делами Совета Народных комиссаров В.Д.Бонч-Бруевич предложил — в Москву. В.И.Ленин согласился, но выдвинул условие: «в Москву не сообщать, переезд организовать внезапно».

Вопрос обсуждался на заседании Совета Народных Комиссаров в ночь с 24 на 25 февраля 1918 года. Конспирация была строжайшей. Только избранные были посвящены в реальные планы по переезду. Остальным сообщили, что правительство и партийное руководство переедут в Нижний Новгород.

Свидетель и участник тех событий, бывший матрос Балтийского флота П.Мальков, в то время исполняющий обязанности коменданта Смольного, вспоминает:

«В первых числах марта, как-то ночью меня вызвал Яков Михайлович Свердлов и сообщил, что по предложению Ильича принято решение о переезде Советского правительства из Петрограда в Москву. Сначала переедет ВЦИК, сказал Яков Михайлович, следом — Совнарком. В дальнейшем постепенно будут переведены все правительственные учреждения».

9 марта 1918 года Управление делами Совнаркома издало секретный приказ:

УПРАВЛЕНИЕ ДЕЛАМИ КРЕСТЬЯНСКОГО И РАБОЧЕГО ПРАВИТЕЛЬСТВА РЕСПУБЛИКИ РОССИИ

«9» марта 1918 г. г. Петроград

Коменданту Смольного товарищу М а л ь к о в у.

ПРИКАЗ

Предписывается Вам сдать Ваши обязанности коменданта Смольного… Завтра, 10 марта с.г. к 10 часам утра Вы должны прибыть по адресу: станция «Цветочная площадка». Эта станция находится за московскими воротами. Пройдя ворота, надо свернуть налево по Заставской улице, и, дойдя до забора, охраняющего полотно железной дороги, у полотна свернуть направо по дороге, и тут вблизи будет железнодорожная платформа, называющаяся «Цветочная площадка».

Здесь стоит поезд, в котором поедет Совет Народных Комиссаров. Поезд охраняется караулом из Петропавловской крепости. Этот караул должен быть заменен караулом латышских стрелков, который по особому приказу в числе 30-и человек должны будут выступить из Смольного с двумя пулеметами в 8 часов утра. После принятия караула латышскими стрелками Вы должны немедленно вступить в отправление обязанностей коменданта поезда. Охранять весь поезд вместе с паровозом, на тендере которого должен быть поставлен караул.

Кругом поезда и все подходы к нему должны охраняться. Никто из посторонних не должен быть допускаем в поезд….

Управляющий Делами Совета Народных Комиссаров

Влад. Бонч-Бруевич

Весьма любопытный документ цитирует П.Мальков. В приказе все эти объяснения: «куда свернуть вдоль забора, и в какую сторону пройти по дороге» больше напоминают конспиративные встречи налетчиков, чем организацию дела представителями правительства страны… Читая этот приказ, создается впечатление, что поезд должен был следовать через вражескую территорию, а не проехать из одного города в другой…

Большевики опасались не столько терактов, сколько массовых беспорядков в Петрограде после того, как станет известно, что в столь критический момент все большевистское руководство Советской республики сбежало из Петрограда, бросив город на произвол судьбы.

Уже после того, как ВЦИК и Совнаркома благополучно покинули Петроград и перебрались в Москву, газета «Правда» опубликовала:

Обращение Военно-Революционного комитета при Петроградском Совете к гражданам Петрограда

СНК и ЦИК выехали в Москву на Всероссийский съезд Советов. Уже сейчас можно с полной уверенностью сказать, что на этом съезде будет решено ВРЕМЕННО перенести столицу из Петрограда в Москву… Германские империалисты… остаются смертельными врагами Советской власти…

При этих условиях СНК невозможно дольше оставаться и работать в Петрограде в расстоянии двух дневных переходов от расположения германских войск. Но для безопасности самого Петрограда необходимо переселение столицы в Москву.

Захват Петрограда представляется до сих пор германским империалистам, как смертельный удар по революции и Советской власти. Перенесение столицы в Москву покажет им, что Советская власть одинаково прочно чувствует себя по всей стране, и обнаружит таким образом бесцельность похода на Петроград… Незачем говорить, что и после ВРЕМЕННОГО переселения столицы Петроград остается первым городом русской революции…

Хотя перед этим, 1 марта 1918 года, та же газета «Правда» опубликовала следующее, полностью противоположное заявление ЦИК Советов:

Все слухи об эвакуации из Петрограда Совнаркома и ЦИК совершенно ложны. СНК и ЦИК остаются в Петрограде и подготавливают самую энергичную оборону Петрограда.

Вопрос об эвакуации мог бы быть поставлен в последнюю минуту в том случае, если бы Петрограду угрожала бы самая непосредственная опасность — чего в настоящий момент не существует.

На самом же деле в это время формирование поезда № 4001, в котором в Москву должно было переправиться руководство большевиков, шло полным ходом с соблюдением всех правил конспирации. Состав формировался не на Николаевском вокзале, а на пустыре за Московской заставой на так называемой Цветочной площадке.

В это же время с большой помпой был организован отъезд с Николаевского вокзала двух бывших царских поездов с членами ВЦИК, направляющимися в Москву на съезд Советов. Также шумно отметили и отъезд в Москву главы ВЦИК Я.М.Свердлова: все видели, как он вошел в первый вагон первого состава, но никто не видел, как он вышел из тамбура последнего вагона и пересел во второй поезд. Конспирация!

9 марта на Николаевский вокзал без особой шумихи подали два экстренных поезда в Москву с работниками комиссариатов и служащих Управделами СНК. Между этими двумя поездами и вклинился секретный состав, с Цветочной платформы, увозивший в Москву большевистских руководителей. Он вышел 10 марта в 22 ч в абсолютной темноте с потушенными огнями.

Вечером 11 марта в Москве советским властям стало известно, что поезд № 4001 прибывает в 20 ч 45 мин. Сообщение вызвало переполох, так как в этот же день Петроградское телеграфное агентство сообщило, что прибытие правительства в Москву ожидается только завтра — 12 марта. Это было последнее сообщение из длинной вереницы лжи и дезинформации, связанных с бегством руководства большевиков из Петрограда.

Отношение граждан к этим события хорошо отражают газетные хроники тех дней:

Переезд правительства в Москву

В Смольном деятельно готовятся к эвакуации различных правительственных учреждений в Москву… Многим служащим Смольного предполагается объявить расчет…

На вопрос журналистов, чем объясняется решение Смольного, непонятное особенно теперь, когда в виду заключения мира с Германией Петрограду как будто никакой опасности не угрожает, один из видных членов правительства ответил, что перенесение столицы в Москву мотивируется тем, что главный город государства не может находиться в 200 верстах от местности, занятой неприятелем…».

Газета «Новое Слово», 9 марта 1918 года.

Бегство

Уезжают, уходят, убегают. Петроград с каждым днем все больше пустеет и пустеет… Уезжают, уходят, убегают и хотят даже улететь все кому нужно и кому вовсе не нужно, у кого есть определенные планы на будущее и у кого никаких планов, кроме нашего пресловутого «авось», нет…

Едут большей частью в Москву… Что такое Москва? — провинциальный город с двухмиллионным населением, живущий своей жизнью, куда явятся тысячи пришельцев из Петрограда, чтобы править не только Москвой, но и всей Россией».

Начиная с 11 марта, в течение двух недель, с Николаевского вокзала Петрограда один за другим отходили правительственные поезда, увозя в Москву комиссаров, совработников, служащих Народных комиссариатов, работников вновь созданных управлений и не до конца упраздненных департаментов.

— Какая липа! — чертыхнувшись, подумал Б.Садовинский, прочитав в газете: «Уезжая из Петрограда, Совет Народных Комиссаров одновременно защищает и позицию революционной власти… и одновременно тем самым защищает Петроград, который перестает быть в значительной степени мишенью немецкого удара». — Какое вранье! Он скомкал и отшвырнул газету.

12 марта 1918 года Москва становится столицей советского государства. Петроград из столицы великой Российской империи в одночасье превратился в заштатную столицу Союза Коммун Северо-Западной области.

Действительно, на протяжении всего времени существования советской власти, существования СССР, Ленинград был городом с провинциальной судьбой.

И как не чудом, можно назвать возвращение ему величественного исторического имени — Санкт-Петербург, возрождения Северной столицы, перевода в нее Конституционного суда и возвращения городу некоторых столичных функций.

В Петрограде власть отсутствовала. Городской голова М.И.Калинин и председатель Петросовета Г.Е.Зиновьев были бессильны в обстановке полного произвола и анархии. Криминальная волна продолжала нарастать, город падал в бездну. Жизнь человеческая и права личности не стоили и «ломаного гроша» и стремительно обесценивались… Город голодал. В «Хронике петербургских преступлений» Иконников-Галицкий писал о голоде в Петрограде в 1918 году следующее:

«Хуже всего дело обстояло с хлебом. Мартовская норма выдачи по карточкам: четверть фунта, 100 граммов на едока. В середине апреля

Газета «Новая жизнь», 9 марта 1918 года

норма еще снизилась: до 1/8 фунт. К майским праздникам — подарок: снова четверть фунта».

Люди массово голодали, особенно страдали дети. С 1 марта 1918 года в Петрограде был запрещен оборот золотых изделий. Согласно постановлению властей все золотые вещи в ювелирных магазинах, на рынках и улицах изымались из продажи. В связи с этим в Питере закрылись все ювелирные лавки и мастерские.

По существу, после отъезда Советского правительства Петроград был отдан большевиками на откуп и на кормление бандам солдат-дезертиров, матросским отрядам, занимавшимся под видом реквизиций грабежом, бандитам и уголовникам всех мастей…

9 марта 1918 года народный комиссар по военным и морским делам Л.Д.Троцкий издал приказ о разогоне Морского Кадетского корпуса (Морского училища). Последние 208 выпускников получили свидетельства об окончании училища и звание «военных моряков». Одновременно старшим кадетам выдали аттестаты об окончании курса соответствующего общего класса.

Очевидец событий, выдающийся советский писатель-маринист Л.С.Соболев, сам учившийся в Морском корпусе, писал об этом:

«В один мартовский день те из гардемаринов, которые за это время не смылись к Каледину на юг или к Миллеру на север, вышли на набережную с буханкой хлеба и фунтом масла, отпущенными комитетом на первое время, и, разделившись на две неравные части: большая подалась по семьям, где их через родных пристроили по продкомиссиям, по службам, по университетам — доучиваться, а меньшая, бездомная и не имеющая в Петрограде теток, скромно пошли по судовым комитетам “наниматься в бывшие офицеры”».

Прекрасному флотскому писателю Л.С.Соболеву, можно простить его «смылись». Это дань советскому времени и цензуре, а вот его фраза «наниматься в бывшие офицеры» звучит по-настоящему горько и через 90 лет.

Действительно все так и было… Как писал Н.А.Черкашин «Белосиние цвета гардемаринской жизни сменились на бело-красные. Последний — “ленинский” — выпуск был втянут в огненную круговерть Гражданской войны».

В начале мая на улицах Петрограда потеплело. Небо сочилось влагой, под ногами «чавкало» слякотное месиво. Странное и жуткое зрелище представлял собой когда-то великий, имперский город Петроград в 1918 году после пережитых им революционных бурь… Полупустые улицы, замусоренные дворы, выбитые стекла, расквашенные фонари, обваливающаяся лепнина роскошных особняков и дворцов, заколоченные досками крест на крест парадные подъезды…

Город — призрак, город — труп…. Обитатели этих сумрачных полуруин сами походили на призраков — худые, бледные, оборванные.

Они скользили вдоль домов опасливой походкой, озираясь — нет ли облавы, не гонятся ли грабители.

Английский журналист А.Рэнсон, побывавший в Петрограде в 1918 году писал: «Улицы были едва освещены, в домах почти не было видно освещенных окон. Я ощущал себя призраком, посетившим давно умерший город».

На мой взгляд, весь ужас, происходивший в Петрограде в 1918 году, сумел запечатлеть и передать потомкам свидетель событий, сам переживший этот год в Петрограде, художник К.С.Петров-Водкин в своей картине «1918 год в Петрограде». В тяжелый, голодный год в Петрограде Кузьма Петров-Водкин пишет образ Богоматери, названный им

«Петроградская мадонна».

В этом образе художнику удалось гениально воплотить и строгий колорит фресок Джотто и вопрошающие глаза новгородских древних икон.

За спиной мадонны — Петроград, торговые ряды на Невском, оклеенные листовками, длинные людские очереди за хлебом. Молодая работница с младенцем на руках стоит на балконе. Она смотрит не на улицу заполненную голодными очередями, а на нас — будущих зрителей. Лицо ее измождено. Лицо же младенца художник вообще изобразил в пол-оборота, что бы зритель не видел следов голода на лице ребенка и лишь тоненькие ручки младенца, которые сжимает мать, выдают это.

Первый и второй планы на картине максимально противопоставлены пространственным решением. Первый план приближает фигуру женщины с ребенком к зрителю, а город показан сверху, словно с птичьего полета, в сильном масштабном сокращении и искривлении. Когда смотришь на картину, на этот искривленный и исковерканный, некогда прямолинейный и блистательный город, невольно охватывает непонятная тревога… Чем больше смотришь, тем больше начинает казаться, что на картине беззвучно, как в безвоздушном пространстве ломаются на куски длинные улицы, что дома колеблются и вот-вот осядут и развалятся. На мгновение кажется, что город на картине сжимается в гармошку, свивается в спираль и раздувается в кособокий энтелехический объем, бессмысленной, мертвой, бездуховной материи мертвого города…

Картина «1918 год в Петрограде» — сильное художественное полотно, документально засвидетельствовавшее ужасы Петрограда в 1918 году, после прихода к власти большевиков.

Об этом жутком времени писала жена русского офицера лейтенанта Бахтина, Ольга Бахтина, оказавшаяся в 1918 году в Петрограде с маленькой годовалой дочерью Нелли на руках:

«…Когда мы вернулись в Петроград… в Петрограде — голод и разруха. Невозможно было достать молока для ребенка… Но выхода не было, надо было выживать…».

По весне начался исход жителей из города… Простым обывателям было страшно и обреченно в голодном, промерзшем за зиму, опустошенном грабежами и реквизициями Петрограде. Продовольственный дефицит весной обернулся настоящим голодом. Исчезли пресловутые «хвосты» — очереди, появлявшиеся раньше у дверей продовольственных магазинов. Исчезли — потому, что покупать больше было нечего.

Основные продукты, а именно хлеб, капуста, огурцы, изредка солонина, распределялись большевиками в ничтожных количествах по карточкам. Мыло, свечи, керосин с началом лета также распределялись по карточкам. В городе процветала спекуляция

В июне, почти в то же время когда в Петрограде находился и Садовинский, в город вернулась княгиня Лидия Васильчикова. В своих воспоминаниях «Петроград. 1918» она передает весь ужас доведенного до крайности, разрушающегося и умирающего города:

«Мы приехали в Петербург рано утром… У выхода из вокзала мы заметили красноармейца, проверявшего документы у всех приезжающих. Стоявшую перед нами крестьянку с мешком картошки он заставил повернуть обратно. Когда пришла моя очередь, он меня сурово оглядел, развернул мой немецкий “ausweis”, увидел немецкую печать и буркнул: “Можете пройти”.

Я никогда не забуду моих первых впечатлений. Ведь мы покинули Петербург лишь год с небольшим тому назад! На главной улице города, Невском проспекте, я насчитала одиннадцать мертвых лошадей, которых никто даже не потрудился убрать. Запустение было так поразительно, что оно казалось искусственным. Я никогда не поверила бы, что буквально за несколько месяцев город смог так драматично измениться. Когда мы поехали вдоль обычно шумной набережной, безлюдность была еще более ужасающей».

Пробираясь 25 июня 1918 года по заброшенному и грязному Петрограду на Васильевский остров, на бывшую Николаевскую набережную, в здание Морского корпуса, в его родной и навсегда оставшийся в памяти светлой и яркой страницей учебы корпус, Бруно Садовинский узнавал и одновременно не узнавал любимый город. Контраст с дореволюционными временами, с тогдашним блеском и великолепием, чопорностью и торжественной яркостью, богатством и деловитостью столицы Российской империи был неизмерим.

Офицер Российского императорского флота А.Гефтер в своей книге «Секретный курьер», следующими словами вспоминал в недавнем прошлом блестящую столицу:

«Рысаки и… автомобили проносились полным ходом по широкой торцевой мостовой, взлетая как на трамплин, на крутую арку мостика у Зимнего дворца. Проносилась придворная карета. Медленно, небрежно волочили сабли гвардейцы, проходили стройные правоведы в треуголках и пажи в лакированных касках с медным шишаком. Шли девушки с гувернантками, держа на ремешке породистую собачку, стуча сапогами проходили разводящие караул огромные и серьезные гвардейцы, проносилась коляска вдовствующей государыни с седобородыми конвойцами на запятках…

Проносилась карета посла. В Зимнем дворце горели ярко зеркальные стекла, отражая лучи заходящего солнца».

Садовинский шел вдоль фасада Морского Корпуса, который выходил на Неву, ограниченный с одной стороны 11-й, с другой 12-й линией Васильевского острова. Бруно вспомнил, что до революции против крыла здания, выходящего на 11-ю линию, размещался женский Патриотический институт, а со стороны 13-ой линии размещался женский Елизаветинский институт. В его время по этому поводу кадеты шутили: «Среди двух роз сидел матрос».

По фасаду здания Морского Корпуса тянулась колоннада — белые колонны на желтом фоне. Он прошел к левой стороне здания, к парадному подъезду — подъезд был заколочен. Пришлось поворачивать за угол и идти через боковой служебный вход.

Наконец, Садовинский вышел на широкую лестницу, поднимающуюся на второй этаж в приемный зал, где прежде, располагались в ожидании, пришедшие в корпус проведать кадет, их родные и знакомые. Вдоль невского фасада здания размещался большой кабинет, бывший раньше кабинетом дежурного по корпусу. В конце коридора, он хорошо помнил, размещалась лавочка, а после поворота вдоль 11-й линии были классы и кабинет физики. Против него в коридоре — Компасный зал. Пол в этом зале выполнен из паркета в форме картушки морского компаса с указанием сторон света.

С другой стороны от фасадного коридора, вдоль крыла, идущего по 12-й линии, куда он и повернул, шел узкий «звериный коридор» с барельефами зверей, украшавших некогда носовые части парусных кораблей. Коридор этот огибал зал музея и библиотеки и соединялся с другим коридором, ведущим в Столовый зал.

С волнением в сердце Бруно вошел в Столовый зал. Сколько с ним связано воспоминаний о торжественных и радостных минутах жизни гардемарин Морского корпуса! Столовый зал занимал пространство второго и третьего этажей и имел высоту около 12 м при длине около 70 м и ширине примерно 40 м. Зал был двухсветный. Один ряд огромных окон выходил на 12-ю линию. Другой ряд окон находился напротив и выходил во внутренний двор корпуса. Пустой и запущенный ныне зал когда-то блистал нарядами первых красавиц Петербурга. Бруно вспомнил последнюю парадную встречу праздника Морского корпуса 6 ноября 1913 года. Этот яркий праздничный день запомнился ему во всех деталях.

Торжественная часть началась с парада. Весь корпус был выстроен поротно в Столовом зале. Мундиры кадет и гардемарин были начищены и блестели золотом. Винтовки, подсумки, бескозырки с ленточками — все сияло чистотой и порядком. Офицеры, стоявшие в строю, были в полной парадной форме с палашами. Перед фронтом, с противоположной стороны находились высшие чины флота и гости.

Начальник строевой части корпуса командовал: «Смирно! Для встречи слева. Слушай, на караул! Господа офицеры!». Взлетали на грудь винтовки кадетов и гардемаринов. Офицеры вздергивали «под высь» свои палаши и одновременно опускали их, и под звуки «встречного» марша все поворачивали головы налево.

Резко обрывались звуки оркестра, и звучал голос директора корпуса: «Здравствуйте гардемарины и кадеты!». Строй на мгновение замирал, набирая в легкие воздух и выдыхал: «Здравия желаем, ваше превосходительство!».

«К церемониальному маршу, на дистанцию двух линейных. Первая рота…» — раздавалась команда командующего парадом. Затем:

«Первая рота, — раздавался голос уже ротного командира, и, наконец, голос отделенного начальника: «Первый взвод, равнение направо, шагом… марш!».

Бруно почувствовал, как содрогнулся пол Столового зала от первого шага сотен человек, и в ушах, зазвучала музыка корпусного марша. Он вздрогнул, сбрасывая такое явственное наваждение. Именно под звуки марша Морского корпуса взвод за взводом проходили гардемарины, кося глазами направо — на начальство. В этот момент офицер перед взводом вздергивал ввысь палаш и потом опускал его перед собой. Такие минуты кадетам и гардемаринам запоминаются на всю жизнь! Бруно не являлся исключением.

Сохранились воспоминания нескольких выпускников Морского корпуса об этом последнем, торжественном праздновании Дня корпуса в предвоенном 1913 году.

Участник этих торжеств кадет 6-й роты С.С.Шульц, исключенный в последствии за снятие красного флага со здания корпуса 24 апреля 1917 года, вспоминал этот праздничный день (воспоминания написанный в 70-е годы, изданы в сборнике «Морской кадетский корпус в воспоминаниях воспитанников». А.Ю.Емелин. СПб.: БЛИЦ, 2003):

«После парада… традиционный обед. На столах около каждого прибора красиво отделанное меню. С одной стороны список блюд: суп консомэ с пирожками, пожарские котлеты, гусь с яблоками, мороженное. С другой стороны меню — музыкальная программа, исполняемая оркестром во время обеда. А на столе кружки и серебряные кувшины с гербами морского корпуса. Они, правда, на кадетских столах, в отличие от офицерских, содержат не шампанское, а квас. Но его много и он очень вкусный.

Рядом со столами кадетов и гардемаринов офицерские столы многочисленных гостей. А дальше близ брига блистают звезды и орденские ленты адмиралов.

Во время обеда произносятся соответствующие общие тосты, музыка сопровождает их тушами. Но потом все сливается в сплошной гул голосов и частные выступления за отдельными столами. Наконец мы уходим по свои ротам… и готовимся к балу.»

Бал в Морском Корпусе! Сколько петербуржских барышень и молодых женщин мечтали попасть на этот бал! Столовый зал, где стоял сейчас Садовинский, был одним из самых больших и парадных залов Петербурга и самым большим открытым залом столицы. Например, зал Дворянского собрания отделялся от стен колоннами, и помещение для танцев там было меньше. Как давно и как недавно это было!

Описывая этот корпусной бал, бывший гардемарин Сергей Сергеевич Шульц вспоминал:

«Начинался съезд. Кроме морских и военных мундиров и штатских фраков появляются разнообразные красивые бальные платья женщин, холеные обнаженные плечи и шеи, сверкающие украшения.

Мы проинструктированы как любезные хозяева. Должны проводить… показать… помочь… рассказать, что просят, и так далее… Но главное, как говорили, было морское гостеприимство, богатство, любезность хозяев и продуманная организация.

Любопытно, что несмотря на обилие вин (все это, конечно, было бесплатным), не было пьяных. Кадеты и гардемарины в буфетах могли съесть пару бутербродов, выпить лимонаду. Но вина — ни-ни! Категорически воспрещалось. При этом обилие офицеров делало нарушение этого правила немыслимым.

Но и офицеры, и штатские вели себя образцово. Вероятно, на балах, в соответствующем обществе, в присутствии дам не было принято напиваться. Но маленький «подогрев» поднимал настроение, и действительно было очень оживленно и весело.

Танцевали падекатр, падепатинер, венгерку, польку, наконец, мазурку. Но, конечно, венцом танцев был вальс. Мы умели танцевать, у нас танцы преподавались обязательно придворным балетмейстером. И мы танцевали. Танцевали вовсю».

Пройдя Столовый зал, Бруно прошел по опустевшему, со следами запустения, зданию бывшего «рассадника» блестящей плеяды флотских офицеров, сделавшихся за две сотни лет гордостью и славой своего Отечества не только в военном, флотском ратном деле, но и в науке, живописи, музыке…

Получив на руки личные документы, мичман Садовинский шагнул за порог родного корпуса.

В РГАВМФ хранятся документы подтверждающие, что действительно мичман Б.Садовинский 25 июня 1918 года в Морском училище забрал свои личные документы. Сохранилась расписка в получении документов, подписанная уже знакомой мне энергичной подписью Б.Садовинский.

Сумской Кадетский Корпус Опись документов Бруно Садовинского

Метрическое свидетельство за № 1278–3718.

Медицинское свидетельство за № 135. 3). Свидетельство о дворянстве за № 772.

4). Свидетельство о приписке к призывному участку за № 5218.

Опросный лист (медицинский).

Аттестационная тетрадь кадета.

«Все документы обратно получены 25 июня 1918 года»

Мичман Б.Садовинский

Когда я прикоснулся к судьбе выпускника Морского корпуса 1915 года мичмана Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского, свой поиск я начал именно с исторического музея Высшего Военно-Морского училища им. М.В.Фрунзе, которое находилось в исторических стенах Морского Корпуса и которое, после ряда реорганизаций, было переименовано в 2001 году в Морской корпус Петра Великого.

Я понимал, что мне просто необходимо побывать в стенах, где жил, учился и служил мичман Российского императорского флота Б.-С.А.Садовинский.

Договорившись с директором музея училища о встречи, я с волнением подходил в назначенное время к старинному зданию Морского Корпуса.

Зрительно мало что изменилось в этой части Васильевского острова за последние 90 лет: та же гранитная набережная, та же величавая Нева, все также стоит на своем месте памятник адмиралу И.Ф.Крузенштерну — «первому русскому плавателю вокруг света», а на противоположном берегу все так же возвышается громада Исаакиевского собора…

Вот только на стенах здания добавились мраморные доски с именами знаменитых адмиралов-флотоводцев, мореплавателей, кораблестроителей, деятелей науки и культуры, вышедших за эти годы из стен как Морского корпуса: Г.А.Спиридов, Ф.Ф.Ушаков, Д.Н.Сенявин, П.С.Нахимов, Г.И.Бутаков, В.В.Верещагин, А.Д.Можайский, А.Н.Крылов, Ю.М.Шокальский, В.И.Даль, так и Высшего Военно-Морского Училища им. М.В.Фрунзе: Н.Г.Кузнецов, В.Ф.Трибуц, Ф.С.Октябрьский, С.М.Лобов, Л.М.Галлер, Г.И.Левченко, В.А.Алафузов, Л.А.Владимирский и многие другие.

Директор музея училища встретила меня в зале музея. Она посетовала на то, что у них в музее очень мало материалов о дореволюционной жизни Морского корпуса, но для меня боле важным было почувствовать и прочувствовать дух самого Морского корпуса — именно исторические стены сохранили этот дух. Дух, который оказался не сломлен и не исчез за это время. Он остался в стенах Звериного коридора, Компасного зала, Картинной галереи. Он витал в развешанных по стенам в тяжелых позолоченных и потемневших от времени рамах полотнах знаменитых морских сражений Российского флота.

Это же почувствовал и об этом написал Н.А.Черкашин в своем романе «Судеб морских таинственная вязь»:

«И доныне эти старые стены на Васильевском острове передают

РГАВМФ. Ф.432. Оп.7. Д.2923.

что-то такое своим питомцам, что долго отличает их потом от выпускников всех прочих училищ страны…».

Я шел по коридорам, заполненным курсантами Морского корпуса Петра Великого. Молодые люди в форменках, с погонами и нарукавными нашивками — курсовками, как назывались они в наше время, указывающие на число курсов (от первого до пятого). Первокурсники были более скованы и озабочены. Пятикурсники следовали спокойно и размерено — они без пяти минут офицеры флота!

Как будто не было этих 90 лет и коридоры полны кадет и гардемарин, готовящихся к летним экзаменам и морской практике на Балтийском море. Нет, не исчез морской дух, морские традиции и морская романтика из этих стен. И так же развивается над ними на флагштоке здания гордый и славный Андреевский флаг. И не даром мальчишки-кадеты Сергей Шульц, Борис Лобач-Жученко, Коля Петров и Женя Крюгер в одну из ночей середины апреля 1917 года, рискуя, пробрались к окну, вылезли на барьер второго этажа и сняли огромный красный флаг со стены корпуса, который вывесили восставшие, взамен развевавшегося более ста лет Андреевского флага.

Их судили. Кадет Лобач-Жученко и Крюгера, как не достигшие призывного возраста уволили из училища, а Шульца и Петрова отправили служить в инженерную маршевую роту. Но история расставила все по своим местам…

С грустью в душе и затаенной болью в сердце вышел бывший мичман Российского императорского флота Бруно Садовинский из стен родного училища. Прошел, слегка ссутулившись, по набережной, дошел до 11-й линии и вспомнил, как гардемаринами, забегали они со знакомыми барышнями в кафе-кондитерскую на первом этаже одного из зданий этой линии. В памяти возникло прохладное царство мороженного и птифуров. Бруно показалось, что он почувствовал на языке сладость яблочного безе, нежность кремовых и кофейных трубочек, вязкость наполеона, отягощенного жирной сладостью крема и хруст воздушной слоенки…

Сбросив воспоминания, Бруно Садовинский зашагал в сторону Благовещенского моста. Он остановился на минуту у холодного красно-серого гранитного парапета, недалеко от въезда на мост и посмотрел вниз. Нева несла свои полные, стремительные воды. Они мчались и мчались вдаль, в Финский залив, как и сотню и тысячу лет назад.

Набережные Невы были пусты и унылы. Все было гнетуще и мрачно. Мысли, подобные тем, что обуревали мичмана Бруно Садовинского, очень точно описал человек, который сам находился в то же время в Петрограде, мичман Александр Гефтер, в романе «Секретный курьер», изданном в Париже в 1938 году. Он вспоминает о Петрограде 1918 года следующее:

«Сейчас все было пусто. Печать отверженности и уныния лежала на набережных. Не могло быть, что бы эти огромные, изящные и прекрасные строения были необитаемы. Вероятно, в них скрывались люди, не решаясь только показаться наружу. И от этого… казалось, что набережные покрыты призраками, невидимыми прохожими. Несказанная печаль повисла над этим местом.

Шпиль Петропавловской крепости, прорезавший неясную пелену тумана, был ясно виден. Черные точки вились вокруг. Галки. Тоска…

…Дух Петра витал над созданным его волей городом… Казалось, он притаился здесь огромным костлявым призраком, с грозным взором круглых глаз, с длинными, прямыми, развевающимися волосами, в синем кафтане с Андреевской звездой, в чулках и больших башмаках голландского покроя с пряжкой. Притаился и смотрит, затаив стенание, как гибнет его чудесное детище».

Бруно перешел по мосту на другую сторону Невы. Впереди, за Сенатской площадью и памятником Петру, высился огромный купол Исаакиевского собора, слева — Адмиралтейство с золоченой иглой и еще левее, вдали, на другой стороне Невы, виднелись Ростральные колонны — великолепный памятник морским победам русского оружия. Тяжесть, сковавшая его сердце или какое-то другое, глубоко внутреннее чувство, подсказывало мичману Садовинскому, что видит он все это в последний раз! И Бруно, как жаждущий в пустыне, торопился насытить свою память образами любимого им города…

Мичман Садовинский шел по пустынным улицам. Он пересек площадь, оставил справа здание Мариинского театра, и оказался в сквере у Морского Богоявленского Никольского собора. Бело-голубой цвет здания и якоря на столбах ворот, ведущих к храму, любому горожанину говорили о том, что это Морской собор. Проходя мимо памятника офицерам и матросам, погибшим на эскадренном броненосце «Император Александр III» в Цусимском бою, мичман Садовинский невольно задержал шаг, взглянув на орла с крестом, скорбно венчающего монумент. Перекрестившись, мичман вошел в нижнюю церковь собора. В храме было немноголюдно…

Освященный 20 июля 1762 года Богоявленский собор, императрица Екатерина Великая «изустно повелела новоосвященную церковь Именовать Морским собором».

Великолепный храм стал памятником славы русского флота. Именно в нем 14 сентября 1770 года в присутствии Екатерины II состоялся благодарственный молебен по случаю победы под Чесмой. В Хиосском проливе, у крепости Чесма российский флот под флагом графа А.Г.Орлова, при командовании авангардом адмиралом Г.А.Спиридовым, одержал одну из крупнейших своих побед: русские моряки совершенно истребили весь турецкий флот, состоявший из 72 судов под командованием Капудан-паши.

Очевидец описывал этот молебен следующими словами: «Литургия начиналась в 8 часов, но уже задолго до этого были построены шеренги юных кадетов и моряков в красивых парадных мундирах. Наконец, прибыла сама императрица, и все расступились, пропуская ее в верхний храм на красиво убранное Царское место. За ней последовал великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I, тогда носивший высший офицерский чин фло-та — генерал-адмирал, следом флагман-офицеры, видные флотоводцы.

Весь цвет столичного духовенства участвовал в торжественном служении. После литургии пели благодарственный молебен за одержанную победу и «совершенное истребление» неприятельского флота. Выходящую из храма императрицу моряки встретили громогласным одиннадцатикратным «Ура!». И тотчас, по особому сигналу, над стенами Адмиралтейской крепости взвился штандарт и началась пальба из 101 пушки».

Бруно Садовинский купил свечи и подошел к иконе Святого Пантелеймона Целителя. На ней была укреплена бронзовая табличка с надписью: «Сия икона сооружена усердием команды Гвардейского экипажа крейсера 1-го ранга “Рында” и привезена и освящена с Святой Афонской горы по окончании дальнего плавания в 1896 годе».

Прочитав табличку, мичман вспомнил, как будто это было вчера, свою кадетскую морскую практику на учебном корабле «Рында». Да, это был тот самый прославленный крейсер I ранга, ставший к 1912 году учебным кораблем Морского Корпуса.

Бруно помолился о здравии — оно ему очень понадобится на Севере. Затем он подошел к главной святыне храма — небольшому образу Святителя Николая Чудотворца. Икона эта — греческого письма XVII века. Она хранилась еще в первоначальной деревянной церкви. Образ Николая Чудотворца украшала богатая серебряная золоченая риза, серебряный венец с драгоценными каменьями — изумрудами, бриллиантами, аметистами — и надпись «Святой Николай Чудотворец», тоже сделанная из аметистов, оправленных в серебро.

Засветив свечу, Бруно начал молиться… Молился он истово, вкладывая в знакомые с детства слова молитвы всю свою израненную душу и измотанное сердце. Постепенно облик святого стал расплываться и проникать в душу молящегося… Сколько простоял Бруно у образа Николая Чудотворца, он сказать бы не смог. Ему показалось, что прошло очень много времени… В душе что-то изменилось. Он чувствовал это, но не мог объяснить. Его путь лежал на Север. И хотя Садовинский не бывал на Крайнем Севере, он прекрасно представлял себе и холод, и снега, и льды за Полярным кругом. Все это представилось ему так ярко, что он почувствовал, как повеяло ледяным холодом. В это мгновение Бруно увидел и нечто иное — ему провиделся его терновый венец. Чудесным образом провиделось ему его трагическое будущее…

Бруно не струсил и не ужаснулся: — Будет, как будет! — Он только крепко сжал зубы и повел головой, сбрасывая видение. Через несколько минут мичман вышел из храма и зашагал по одной из улиц в сторону от центра. Ему надо было выбираться из города.

Первый раз, по велению судьбы, я оказался в Никольском Морском соборе в июне 1980 года, после перевода с Севера к новому месту службы в Ленинград. В назначенное время я прибыл в бывшие казармы Гвардейского Флотского экипажа, на улицу Римского-Корсакова, дом 22 для представления своему новому начальнику — контр-адмиралу И.И.Петию. Дежурный офицер предупредил меня, что адмирал будет занят еще не менее получаса.

Я вышел на улицу, прошел в сторону Крюкова канала и увидел прекрасный бело-голубой храм с пятью золотыми куполами. Перейдя через мост и пройдя небольшим тенистым парком мимо памятника офицерам и матросам броненосца «Император Александр III», я остановился у входа в храм. На мне была флотская офицерская форма, погоны капитан-лейтенанта, во внутреннем кармане тужурки — партбилет. Постояв немного, почему-то от волнения задержалось дыхание, я снял фуражку и вошел в полутьму собора. После яркого солнечного света, в храме казалось темно…

Тут я почувствовал прикосновение, и какая-то старушка подвела меня к старинной иконе со словами: «Это ваш покровитель — Никола Морской, господин офицер». Такие слова, в советское время, по отношению к себе я слышал впервые.

Или глаза привыкли, или в этот момент в открытую дверь храма заглянуло солнце, но лик иконы Святого Николая Чудотворца просветлился. Я стоял в смущении в тени у колонны, а лик старца был ясно виден и, казалось, он смотрит на меня в упор. Постояв немного, я вышел из храма…

С тех пор, вот уже 30 лет я и моя семья являемся прихожанами Морского Богоявленского Никольского собора. Не чудесным ли образом судеб морских таинственная вязь связала время и человеческие судьбы. Теперь и я молюсь у тех же икон, у которых молились офицеры Российского императорского флота, в том числе и мичман Б.-С.А.Садовинский.

И я задерживаю свой взгляд на той же бронзовой табличке иконы Целителя Пантелеймона — «Сия икона сооружена усердием команды Гвардейского экипажа крейсера 1-го ранга “Рында” и привезена и освящена с Святой Афонской горы по окончании дальнего плавания в 1896 годе». Круг истории замкнулся.

Весной и летом 1918 года жизнь в Петрограде почти замерла. А.Иконников-Галицкий в «Хронике петербургских преступлений» писал об этом следующее:

«Великое народное бедствие явилось на опустевшие улицы Петрограда прозаично и обыденно: очереди за пайками, нетопленные жилища, толпы мешочников на вокзалах.

Городских жителей обуял смертный страх: не получить четвертушку хлеба и ржавую селедку по карточке. Главный враг — платяная вошь — распространитель сыпного тифа. Самые массовые преступления — подделка продовольственных карточек и подпольная торговля самогоном и спиртом, и чтобы забыться обо всех бедствиях — кокаин, морфий, гашиш».

Промышленное производство в Петрограде упало почти до нуля. По данным А.Иконникова-Галицкого продовольственные карточки в июне 1918 года в Петрограде отоваривались следующим образом:

«на месяц по жировому купону 1/ фунта масла, по мясному купону

1 фунт солонины и, по так называемому свободному купону — 1 селедка; хлебная норма — от 1/фунта до 1/фунта в день… При этом принудительному изъятию у населения подлежали все запасы, превышающие норму, а именно: хлеб, мучные изделия и мука, остатки мукомольного производства (пыль, сметки) — более 10 фунтов; мясо всех видов, солонина, сало — более 3 фунтов; жиры, масло коровье и растительное — более 2 фунтов; сахар во всех видах, крупы, молоко, чай, жировые суррогаты — более 20 фунтов; также сено, овес, комбикорма…».

В одном из своих писем из голодного Петрограда, бывший офицер флота подводник А.П.Бахтин рассказывал о катастрофическом положении в городе: «…В Петрограде сейчас вместо хлеба дают овес. Кошка стоит 17 руб. за фунт, а собачье мясо — 5 руб. за фунт».

О гибели красного Питера гневно писала Зинаида Гиппиус: «Не бывало в истории. Все аналоги — пустое. Громадный город — самоубийца. Жизнь все суживалась, суживалась, все стыла, каменела… Если ночью горит электричество — значит, в этом районе обыск… Платят ровно столько, что бы умереть с голоду медленно, а не быстро…».

Антинародная политика большевиков привела к тому, что население Петрограда, составлявшее перед революцией 2 миллиона 500 тысяч человек, к концу 1920 года сократилось до 722 тысяч жителей, то есть за время революции, разрухи, голода, «красного террора» и Гражданской войны население Северной столицы сократилось более чем на 1 миллион 700 тысяч человек. Да, дорогую цену заплатил СанктПетербург — Петроград, что бы именоваться Ленинградом!

Но и советский Ленинград, не избегнул кошмарной участи красного Петрограда. Огромный город жутко умирал лютой блокадной зимой 1942 года. Сохранилось письмо от 18 февраля 1942 года бывшего мичмана русского флота Бориса Александровича Пышнова, старшего брата кадета Александра Пышнова, воевавшего на Севере в 1919 году в пулеметной команде Б.Садовинского. Борис Александрович Пышнов писал о страшном голоде в Ленинграде:

«Одно время еда составляла 125 граммов хлеба и немного воды или талого снега… столовые не действуют, а если есть, то только мутная вода с солью, но это счастливцам. Водопровод не работает, свету нет, трамвай стоит, в квартирах мороз, канализации нет…

Детей на улицах нет, ибо их не выпускают. Они исчезают, а их судьба тогда — судьба Гульки (его сварили и съели)… Если… ты упадешь, хотя бы у порога своего дома… тебя не только не поднимут, но даже не оглянутся: нет сил. Упавший — это верный покойник».

20 июня 1918 года в Петрограде был убит комиссар по делам печати, пропаганды и агитации В.Володарский. «Черный» гардемарин П.Репин писал об этом в своем дневнике: «Петроград вымирает от расстрелов и от голода, и об этом даже не дают свободно говорить — как раз на первое мая позакрывали все несоветские газеты: де, они воры — крадут народное спокойствие, сея ложь и панику. Страшная, жуткая публика обосновалась в Смольном и в Совдепах. Стоило ли удивляться тому, что в июне некий отчаянный безумец застрелил наркома печати Володарского — чем навлек еще большие бедствия на интеллигенцию, бывших офицеров, священнослужителей и прочих “недорезанных буржуев”…

Настоящая фамилия Володарского была Гольдштейн. Молодой человек ничем особенным не успел проявить себя. Он не был самостоятельным политическим лидером, не обладал реальной властью. Но именно после гибели Володарского большевистские власти объявили о начале массового террора. 26 июня 1918 года, еще до Постановления Совета Народных Комиссаров о «красном терроре», В.И.Ленин шлет телеграмму вождю петроградских большевиков Г.М.Зиновьеву:

Только что сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не лично вы, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс…

Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример которого решает.

Накануне этих событий, 14 июля 1918 года в газете «Правда» писалось о необходимости истреблять всех «гадов и паразитов». Газета писала: «Поп, офицер, банкир, фабрикант, монах, купеческий сынок — все равно. Никакой пощады».

В.И.Ленин сам пугал соратников по Центральному Комитету партии:

Я лично буду проводить в Совете Обороны и в ЦеКа не только аресты всех ответственных лиц, но и расстрелы…

Большевики, с приходом к власти осенью прошлого года, сразу столкнулись с массовым сопротивлением служащих различных государственных учреждений и организаций и их нежеланием служить новым властям. Не проявили желания служить в большевистском Красном флоте и большинство молодых морских офицеров.

Этому стойкому нежеланию людей сотрудничать с новой властью, большевики быстро нашли подходящее определение — саботаж.

7 декабря 1917 года Ф.Э.Дзержинский подал в Совет Народных Комиссаров записку с предложением создать Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с саботажем (ВЧК). В этой записке он писал:

«Мы должны принять сейчас все меры террора, отдать ему все силы! Не думайте, что я ищу формы революционной юстиции; юстиция нам сейчас не к лицу.

У нас не должно быть долгих разговоров!.. Я предлагаю, я требую одного — организации революционной расправы над деятелями контрреволюции».

Согласно постановлению Совета Народных Комиссаров Всероссийская Чрезвычайная Комиссия «ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения» саботажа.

Первоначально арсенал карательных средств ВЧК был следующий: лишение продуктовых карточек;

высылка за пределы Советской республики; конфискация имущества;

публикация фамилии в списках «врагов народа».

Перечень карательных мер для органа, ведущего только расследование небывалый, а лишение человека продуктовых карточек в Петрограде голодной зимой 1918 года, фактически вело к его смерти.

Петроградская ЧК была образована в дни отъезда Советского правительства из Петрограда в Москву 10–13 марта 1918 года. ВЧК во главе с Ф.Э.Дзержинским убыла в след за правительством в Москву, а в Петрограде ПетроЧК возглавил Моисей Урицкий.

Фактически начатый сразу после захвата большевиками власти и организации ВЧК, чекистский террор всей своей силой обрушился, прежде всего, на офицеров.

«Расстрельные» телеграммы рассылаемые руководителем большевиков В.И.Лениным (В.И.Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 50) по городам России напрямую свидетельствуют об этом.

Телеграмма от 9 августа 1918 года в Нижний Новгород:

Г.В.Федорову. В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов, навести тотчас массовый террор, расстрелять… бывших офицеров и т. п. Надо действовать вовсю: массовые обыски, расстрелы за хранение оружия, массовый вывоз… ненадежных…

Телеграмма от 9 августа 1918 года в Вологду:

Вологда. Метелеву. Необходимо оставаться в Вологде и напрячь все силы для немедленной, беспощадной расправы с белогвардейством, явно готовящим измену в Вологде.

Телеграмма от того же числа в Пензу:

Пензенскому Губисполкому. Необходимо провести беспощадн’ ый массовый террор против попов, кулаков, белогвардейцев.

Телеграмма в Саратов от 22 августа 1918 года:

22.08. Саратов. Пайкесу. Советую назначить своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты.

Позже, после официального объявления большевиками «красного террора», в приказе Наркомата внутренних дел, разосланном телеграфом по всем губерниям, говорилось: «Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников.

При малейших попытках сопротивления или движения в бе’логвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел. Местные Губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу. Все означенные меры должны быть проведены незамедлительно».

А в циркулярном письме ВЧК от 17 декабря 1918 года, предписывавшем взять на учет все «буржуазное население», могущее быть заложниками, видное место занимали офицеры и их семьи.

Причем уничтожению офицеров большевиками придавалось большее значение, чем даже их использованию в целях сохранения своей собственной власти. Когда отвечавший за комплектование армии Л.Д.Троцкий в октябре 1918 года потребовал освободить всех офицеров, арестованных в качестве заложников, Центральный Комитет большевиков 25 октября отверг это требование.

Хотя террор был официально объявлен большевиками 2 сентября 1918 года, массовые расстрелы начались еще раньше. В газетах того времени очень мало сообщений, где встречались бы прямые указания на расстрелы офицеров. Абсолютное большинство газет не называли состав расстрелянных, а только писали общую цифру и общую характеристику расстрелянных, типа: «заложники», «буржуи», «контрреволюционеры», «враги пролетариата».

В это время офицеры составляли среди расстрелянных больший процент, чем в дальнейшем, ибо их арестовывали и расстреливали в первую очередь. Передовая статья газеты «Известия ВЦИК» откровенно и с гордостью писала об этом:

Со всех концов поступают сообщения о массовых арестах и расстрелах. У нас нет списка всех расстрелянных с обозначением их социального положения, чтобы составить точную статистику в этом отношении, но по тем отдельным, случайным и далеко не полным спискам, которые до нас доходят, расстреливаются преимущественно бывшие офицеры…

Представители буржуазии в штатском платье встречаются лишь в виде исключения.

В своей работе «Красный террор» историк С.П.Мельгунов пишет:

«В Петрограде с объявлением “красного террора” 2 сентября 1918 г. по официальному сообщению было расстреляно 512 человек, почти все они были офицерами. Но в это число не вошли те сотни офицеров, которых расстреляли в Кронштадте (400) и Петрограде по воле местных советов и с учетом которых число казненных достигает 1300 человек».

В этой же работе С.П.Мельгунов приводит сообщение английского священника Ломбарда лорду Керзону о положении в Петрограде:

«В последних числах августа две барки, наполненные офицерами, потоплены и трупы их были выброшены в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе; многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой».

Очевидцы этих событий вспоминали, что по кораблям Балтийского флота ходили агенты ЧК и по указанию команды выбирали офицеров, которых уводили на расстрел. Один из уцелевших офицеров позже писал:

«Когда утром я поднялся на мостик — я увидел страшное зрелище. Откуда-то возвращалась толпа матросов, несших предметы офицерской одежды и сапоги. Некоторые из них были залиты кровью. Одежду расстрелянных в минувшую ночь офицеров несли на продажу».

Маховик «Красного террора» набирал обороты по всей стране, унося тысячи и тысячи человеческих жизней…

В.Е.Шамбаров в исследовании, посвященном Белому движению

«Белогвардейщина» пишет о том, что Революция и Гражданская война в России унесли, по разным оценкам, от 14 до 15 миллионов жизней. Потери России в Первой мировой войне достигли 2 миллионов человек. Боевые потери Красной армии разные авторы оценивают от 800 тысяч до 1 миллиона убитых и раненых. Если предположить, что и со стороны белых частей потери были сопоставимы, то страна потеряла в боевых действиях в Гражданскую войну порядка 2 миллионов человек.

Остальные миллионы загубленных жизней — это жертвы голода, эпидемий тифа и других болезней, разрухи и жертвы террора. Сегодня практически невозможно установить, в каких пропорциях голод, эпидемии, разруха и террор в те годы соотносились между собой.

Да это не так и важно. Эпидемии были вызваны разрухой. Смерти от болезней наступали в результате недоедания, голода. Разруха и голод в стране были вызваны сломом большевиками хозяйственного аппарата, промышленности, транспорта и крестьянских хозяйств, исторически возникших в России, и являлись результатом большевистской национализации, политикой хлебной монополии и продразверстки. Все это иначе как террор против собственного народа не назовешь!

Адская машина «Красного террора» работала безостановочно. О механизме работы большевистского террора А.И.Солженицын писал:

«Большинство их (большевиков), стоявших у власти, до самого момента собственной посадки безжалостно сажали других, послушно уничтожали себе подобных по тем же инструкциям, отдавали на расправу вчерашнего друга или соратника. И все крупные большевики, увенчанные теперь ореолом мучеников, успели побыть и палачами других большевиков (уж не считая, как прежде того все они были палачами беспартийных).

…Как мало стоит все их (большевиков) мировоззрение, которым они так бодро хорохорились, разворашивая Россию, громя ее твердыни, топча ее святыни. Россию, где им самим такая опасность не угрожала. Жертвы большевиков с 1918 года… никогда не вели себя так ничтожно, как ведущие большевики, когда пришла гроза для них. Если подробно рассмотреть всю историю посадок и процессов 1937–1938 гг., то отвращение испытываешь не только к Сталину с подручными, но к унизительно гадким подсудимым, омерзение к душевной низости после прежней гордости и непримиримости».

В последствие, вступление в активную жизнь нового поколения, не видевшего Гражданской войны, голода и жестокостей «классового подхода» к уничтожению врагов, потребовало от партии большевиков создания новой истории — чистой, светлой и благородно-героической.

Создание новой истории требовало устранения самых активных исполнителей «Красного террора» — матроса Дыбенко, краскома Бела Куна, чекистов Лациса, Петерса, Уншлихта и других. Они и были уничтожены.

К сожалению, и мое поколение воспитывалось на этой героизации комиссаров Гражданской войны, на героической и справедливой борьбе Красной Армии «в пыльных шлемах» и ВЧК во главе с человеколюбивым Феликсом Эдмундовичем Дзержинским.

. . . . .

За время, что Садовинский находился в Петрограде, Бог отвел его от встречи с чекистами.

Перед уходом на Север Садовинский не мог не проститься со своим старым учителем. В дверях мичмана встретил пожилой офицер, в прошлом преподаватель Морского корпуса. Бруно поздоровался и вошел. Они сидели в комнате, не зажигая огня. Разговор был последним, оба понимали это и, может быть, именно поэтому говорили откровенно:

Весной прошлого года, вы Бруно этого не видели, Петроград гудел как раскаленный паровой котел: все упивались долгожданной свободой. Люди приветствовали революцию и верили, что она приведет к вершинам вечного счастья свободы. Но с приходом к власти большевиков, сразу после переворота, петроградцы, по моему, начали охладевать к революции. Они первыми поняли, что революция — это гулящая девка — вечно пьяная, немытая и бестолковая. Свобода, равенство, братство — это одно, это для толпы, а большевики — это другое. В их цинизме, беспринципности, наглости — их сила, мичман. Да, ЧК в городе зверствует. Арестовывают и расстреливают людей сотнями. Это террор Бруно. Вы же помните: «террор» — по французски «ужас». Обстановка ужаса и страха специально создается властями, чтобы парализовать у людей волю к сопротивлению. Вашу волю, Бруно, в том числе. Еще во времена Французской революции Робеспьер обосновал необходимость террора. По памяти могу и ошибиться, но, по-моему, он говорил: «В революции народному правительству присущи одновременно добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен и террор, без которого добродетель бессильна».

Добродетелью большевиков в Петрограде и не пахнет, — с горечью проговорил Бруно.

Учтите, мичман, террор всегда является прологом к гражданской войне. Так сказать созданием «кровавой круговой поруки» у своих сторонников и «кровавой мести» — у своих противников.

У меня, — с ожесточением проговорил Садовинский, — эти зверства большевиков вызывают только одно желание — желание бороться с ними. Парализовать наше сопротивление с помощью страха им не удастся.

Вот-вот, я об этом и говорю.

Думаете трудно будет справиться с этой большевистской швалью? — горячился Бруно. — Да кто у них есть? Их главная сила — матросы. Да видел я в Гельсингфорсе этих матросов-анархистов — пьяницы и кокаинисты. Могут убивать только толпой, да и то из-за угла… дрянь!

У них, Бруно, есть еще наемники: латыши, китайцы.

Китайцы вообще не вояки. Их большевики нанимают для расстрелов и пыток. Латышей же немного, несколько сотен.

Это так, но не забудьте Бруно, что Лев Троцкий талантливый военный организатор. Он объявит мобилизацию, за деньги наберет еще наемников из сербов, чехов, венгров, австрийцев…

Большой экспедиционный корпус англичан идет на Север. С их помощью Мурманск и Архангельск будут освобождены от большевиков, да и наши подпольные офицерские организации готовы выступить в поддержку союзников. А там развернется наступление на Петроград с Севера.

Не обольщайтесь насчет английской помощи, мичман. Британии вовсе не нужна единая и крепкая Россия. По всему миру они действуют по принципу: «Разделяй и властвуй» — помните об этом.

Я это помню, но готов принять помощь хоть дьявола, лишь бы уничтожить большевиков. Слишком много крови и страданий принесли они людям.

Хочу предостеречь вас, Бруно! То, что происходит сейчас — это стихийный, страшной силы бунт Хама. А для Хама одинаково чужды и «красные» и «белые». Потому что Хаму чужд любой порядок!

Я верю, мы наведем порядок.

Повторяю, Бруно, — для Хама чужд любой порядок! И порядок «белых» и порядок «красных».

Белая армия имеет поддержку во всех слоях населения России.

Так ли это? А миллионы крестьян, пойдут ли они за вами? Ведь армию, что «белую», что «красную», надо кормить. Хлеб, лошади, фураж… А ведь армия в своей стране кормится только тем, что удастся в лучшем случае купить, в худшем случае отнять у своих же крестьян. Да, на знамени «Белого движения» начертано «За Свободу и Россию!». За чью свободу? За чью Россию? Нет ли в этой неопределенности обреченности «белого» движения?

Я тоже чувствую это. Даже если и так! Я все равно буду драться с «красным хамом». Я знаю, я чувствую, мне суждено в этой борьбе погибнуть. Пусть. Но я буду драться до конца.

Вы, Бруно сильно изменились с гардемаринских времен.

Это происходило постепенно. Может быть, когда первая германская бомба ухнула на «Разящий», и я понял, что, если мои артиллеристы не будут стрелять метко, мы все погибнем. Может, когда пьяные матросы напали на меня в Гельсингфорсе и не убили лишь потому, что получили отпор. Не знаю… Время такое. Идет война, уже гражданская. Если не убьешь, убьют тебя. Хотя, вы правы, мы не только защищаемся. Но сейчас иначе нельзя. Либо стоять в стороне, либо драться. И уж если драться, то до конца.

Сражаясь с красным чудовищем, вы можете превратиться в белое чудовище, столь же кровавое и ужасное. Помоги вам Господь избежать этого!

Завтра я ухожу на Север, скорее всего через Финляндию… Через реку Сестру… В Райороки, оттуда в Гельсингфорс, далее на Мурман. У Чаплина каналы налажены…

Будьте осторожны, Бруно. Финнам особенно не доверяйте.

Да, я понимаю… Для меня, чем хуже погода — тем лучше… Как все сложится, пока не знаю, но это мой путь. Я принял решение, буду воевать с большевиками на Севере. Там мой командир Кира-Динжан, там мои сослуживцы по Минной дивизии. Там моя судьба. Я знаю…

Ну что же, Бруно, прощайте. Да сохранит вас Господь!

О бунте «Грядущего Хама» еще в 1906 году предупреждал русский философ и писатель Д.С.Мережковский. В своей работе «Грядущий хам», он писал:

«Мироправитель тьмы века сего и есть грядущий на царство мещанин, Грядущий Хам. У этого Хама в России — три лица.

Первое, настоящее — над нами… мертвый позитивизм казенщины…

Второе лицо прошлое — рядом с нами… мертвый позитивизм православной казенщины…

Третье лицо будущее — под нами, лицо хамства, идущего снизу — хулиганства, босячества, черной сотни — самое страшное из всех лиц.

Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос».

В конце июня 1918 года флотских офицеров оглушила новая неслыханная подлость большевиков. 24 июня комиссар Ф.Ф.Раскольников по приказу В.И.Ленина в Новороссийске добил артиллерией и торпедами остатки боевых кораблей Черноморского флота.

После этого, 27 июня в Новороссийск «победоносно» вошел германский линейный крейсер «Гебен». Это было полное крушение русского Черноморского флота. Историк российского флота Н.Кадесников писал:

«Высшие чины флота были раздавлены морально. Флотская молодежь кипела праведным гневом отомстить большевикам. Отныне путь в Добровольческую армию белых становился для морских офицеров делом чести. Флотская молодежь — молодые, энергичные офицеры жаждали возмездия большевикам».

Летом въезд в Петроград и выезд из города были еще больше ограничены. А.Иконников-Галицкий в «Хронике петербургских преступлений» писал об этом следующее:

«Весной 1918 года ежедневно на Москву продавалось не более 1500 билетов, на Вологду — Вятку — Пермь — 1000 билетов, на Мурманск — 300 билетов и то только по предъявлению разрешения от Центральной Коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда при Петросовете».

Въезд и выезд из города жестко контролировались советскими властями. Предположительно в это время мичман Б.Садовинский и покинул Петроград…

Как добирался Садовинский до Мурманска, а затем до Архангельска выяснить невозможно. Да оно и понятно, конспиративные каналы почти не оставляли документальных следов, поэтому когда и каким путем он уходил на Север неизвестно. Возможно, через Финляндию, возможно через Карелию…

Н.Кадесников в своей работе «Флот в Белой борьбе» писал: «Помимо… организованных группировок, еще задолго до восстания, в Архангельск стали стекаться через Мурманск, леса Карелии и другими путями, в порядке личной инициативы, офицеры всех родов оружия и, прежде всего, офицеры Балтийского флота и гардемарины… чтобы принять активное участие в свержении советской власти в Северной области».

Из сохранившихся воспоминаний очевидцев и участников белой борьбы, известно о нескольких основных вариантах пути переброски офицеров из Петрограда на Север. Все эти пути были нелегальные и всех их в той или иной степени использовали подпольные офицерские организации.

Первый — на лодках через Финский залив в Финляндию или в Швецию, оттуда на север Норвегии и морем до Мурманска, а оттуда морем до Архангельска.

Второй — через границу на реке Сестре в Финляндию, затем через всю страну на север Финляндии, оттуда на Мурманск и морем в Архангельск.

Третий — из Петрограда на Мурманск, по железной дороге с поддельными или полученными легально, но на подставных лиц, разрешительными документами Центральной Коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда при Петросовете.

Мичмана Садовинского могли переправлять на Север любым из этих путей, или иным путем. Этого уже не выяснить, но, главное, из документов хранящихся в РГАВМФ следует, что уже 5 сентября 1918 года в Архангельске мичман Б.-С.А. Садовинский заступил дежурным офицером по подразделению начальника всех формируемых команд Флотилии Северного Ледовитого Океана.

Север встретил Садовинского низким, пасмурным небом и порывистым северо-западным ветром. На темной, холодной воде Кольского залива проступали силуэты нескольких кораблей. Среди них, огромной глыбой выделялся грузный корпус линейного корабля «Чесма», чуть ближе стояла группа больших пароходов. За ними серели английские крейсера.

Обрывистый, каменистый берег Мурмана заканчивался деревянными пристанями на высоких сваях, с черными следами приливов и отливов на их боках. Вдали, справа виднелась железнодорожная станция с низеньким бревенчатым зданием вокзала.

Все, конечная станция России, — подумалось Садовинскому, — дальше поезда не идут.

Портовые строения и разбросанные то тут, то там низкие городские постройки, терялись на сером фоне моря и неба. В Мурманском порту шумно сновали грузовые машины, сгибали шеи краны, дымили, стоявшие у причалов, иностранные пароходы. Мурманск заполнили английские солдаты в белых парусиновых сапогах, с белыми ремнями и подсумками. Итальянская, французская и английская речь разбавляла эту мешанину техники, солдат и офицеров.

В дневниках гардемарина П.Репина сохранились записи о прибытии его и еще нескольких молодых «черных» гардемаринов в Мурманск:

«Из двери вагона скоро открылась панорама на пункт наших мечтаний: среди покрытых белым саваном гор темнели воды залива с плавающими льдинами, черными игрушками виднелись корабли — это был Мурманск… Несколько деревянных простых домиков кучились у берега; несколько пароходов у стенки; везде железнодорожные пути: ящики, доски, бревна в кучах и ничего похожего на город — вот что называлось Мурманском…».

Север притягивал, манил Садовинского, но и вызывал опасения…

Примет ли меня Север? Как перенесу долгие месяцы полярной ночи? — не раз задумывался еще в Петрограде Садовинский. И всё-таки не это было главным, что вызвало его тревогу по прибытию за Полярный круг.

То что он увидел и услышал в Мурманске, в первые же дни своего приезда, сильно разочаровало его. Он нигде не увидел и не почувствовал наличия прочной русской власти в городе. Засилье иностранцев неприятно поразило его.

Кто управляет иностранцами, их войсками и техникой? — задавал себе вопрос Бруно. — На каких условиях они находятся на нашем Севере? Где границы влияния иностранцев, в первую очередь англичан?

Конечно, ответить себе на эти вопросы сразу Бруно не мог, надо было пожить, осмотреться, но все это очень смахивало на оккупацию, поэтому неприятный осадок на душе остался.

К концу лета 1918 года иностранный экспедиционный корпус на Севере насчитывал более 30 тысяч человек. Из Мурманска дальнейший путь мичмана Б.Садовинского лежал в Архангельск.

В ночь с 1 на 2 августа 1918 года в Архангельске, силами подпольной офицерской организации, возглавляемой капитаном 2 ранга Г.Е.Чаплиным, произошел антибольшевистский переворот. В целях конспирации Г.Е.Чаплин действовал под именем британского офицера Томсона. Ударной силой восставших был Беломорский конный отряд, куда было навербовано много офицеров русской армии.

Н.Кадесников в работе «Флот в Белой борьбе» об этих событиях сообщает следующее:

«Мысль о создании Белого фронта на Севере появилась впервые у группы русских патриотов в Петрограде вскоре же после Октябрьского переворота. Почти одновременно с этой группой, работавшей над осуществлением своего проекта, народным социалистом Н.В.Чайковским была создана тайная организация под именем «Союз возрождения России». Руководители «Союза возрождения России» уже в Архангельске связались с капитаном 2 ранга Чаплиным и со своей стороны предложили ему принять на себя роль военного руководителя в предстоящем выступлении».

2 августа в порту Архангельска высадились британские войска. Когда по городу распространились слухи о приближении флота Антанты, по свидетельству очевидцев, практически все население города охватила радость и ликование.

Большевистское руководство Архангельска обуяла паника. Как писал в своем исследовании «Белогвардейщина», посвященном Белому движению, историк В.Е.Шамбаров:

«Комиссары ударились в панику. Отдавая беспорядочные приказы об обороне, сами бросились в бегство. Захватывали поезда, пароходы, спешно грузили их барахлом, уезжали по железной дороге и Северной Двине. Система обороны рассыпалась мгновенно… Береговые батареи острова Мудьюг палили вяло и мимо, а после ответных выстрелов эскадры быстро замолчали».

Два ледокола были посланы большевиками для затопления на фарватере реки Северной Двины, с целью заградить проход кораблей Антанты в Архангельск. 1 августа 1918 года ледокол «Святогор» и ледокол «Микула Селянинович» были затоплены в устье реки. Однако в спешке задачу не выполнили или не захотели выполнить. Ледоколы оказались на мелком месте, так что вода доходила только до настила кают, расположенных в прочном корпусе. Через несколько дней на ледоколах без особого труда откачали воду.

Приказы большевиков о затоплении судов не только выполнялись формально, но часто, не выполнялись их командами вообще. Мичман Г.П.Серков, в то время кадет, после разгона Морского училища, проходивший службу матросом на ледоколе «Илья Муромец» о событиях начала августа 1918 года вспоминает:

«…2 августа 1918 года англичане вошли в Архангельск… У нас было общее собрание, на котором постановили корабль не топить, хотя были и сторонники немедленного потопления, дабы ледокол не попал в руки англичан… С приходом «белых» и англичан… мы срочно ушли на Бакарицу, грузить осиновые бревна на выделку спичек для англичан».

Судьбы ледоколов «Святогор» и «Илья Муромец» оказались тесно связанными с событиями Первой Мировой войны и Гражданской войны на Севере России. Биография военного ледокола «Святогор» вместила в себя период острой и сложной борьбы в нашей истории.

Военные ледоколы «Святогор» и «Микула Селянинович» были самыми большими по размерам и мощности силовых установок и предназначались для работы в горле Белого моря на Севере. Построили их по заказу Морского министерства России в Англии.

Линейный ледокол «Святогор» был заложен 21 января 1916 года на верфи «Армстронг, Митчел энд Ко» в городе Ньюкасле. Нормальное водоизмещение составляло 8730 т, длина 98,5 м, ширина 21,6 м, осадка 7,9 м, скорость хода 15 уз, дальность плавания 6800 миль. Экипаж «Святогора» составлял 129 человек, из них восемь офицеров и два кондуктора. Вооружение «Святогора» по проекту состояло из четырех 102-мм орудий с соответствующим оборудованием для хранения боезапаса и управления стрельбой, но фактически было установлено два 102-мм и два 76-мм орудия.

1 октября 1916 года ледокол «Святогор» был зачислен в списки Флотилии Северного Ледовитого океана, а 31 марта 1917 года на нем был поднят Андреевский флаг.

В начале июля 1917 года, командиром «Святогора», по просьбе команды, был назначен поручик по Адмиралтейству Н.И.Дрейер. В июне 1918 года ледокол прибыл на Север.

Мичман Б.Садовинский не раз наблюдал на рейде Архангельска его мощный клепаный корпус, две высокие стройные трубы и длинные мачты с «вороньими гнездами» на них.

И как, если не судьбой объяснить то чудо, что ледокол «Святогор» дожил до наших дней, правда, под другим именем — «Красин», с другой надстройкой, появившейся в ходе модернизационных работ в 1950-х годах. Но это именно он, «Святогор», ошвартован сейчас у набережной в Санкт-Петербурге. И когда я ступил на его палубу, прикоснулся к его мощным, клепаным бортам, на которых, как на шкуре океанского левиафана, застыли шрамы времени — вмятины от ледяных торосов, следы от пуль и осколков, у меня перехватило дыхание. Я на палубе корабля — свидетеля и участника далеких и грозных дней Гражданской войны на Русском Севере.

Я, так же как и герой этой книги — офицер Флотилии Северного Ледовитого океана мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, вижу этот ледокол и был на нем, но только в ХХI веке. Это ли не чудо! И еще: ровно через 90 лет, 31 марта 2007 года на ледоколе вновь взвился Андреевский флаг. Круг истории замкнулся…

Офицер Российского императорского флота Н.Кадесников в своем историческом труде «Флот в Белой борьбе» писал о событиях начала августа 1918 года на Севере следующее:

«1–2 августа 1918 года с ликвидацией в Архангельске советской власти во главе освобожденной Северной области стояло “Верховное Управление” под председательством Н.В.Чайковского».

Сохранилось «Постановление № 1» Верховного Управления Северной области о назначении капитана 2 ранга Г.Е.Чаплина командующим всеми морскими и сухопутными вооруженными силами Северной области:

Верховное Управление Северной области ПОСТАНОВЛЕНИЕ № 1

Во имя спасения Родины и завоеваний революции Верховное Управление Северной области Командующим всеми Морскими и Сухопутными вооруженными силами Верховного Управления настоящим назначает капитана 2-го ранга Георгия Ермолаевича Чаплина, с возложением на него обязанностей:

Командование всеми вооруженными силами Верховного Управления со всеми правами, связанными с этой должностью на основании законов и обычаев войны.

Назначения и увольнения всех должностных лиц Армии и Флота, за исключением начальников Военного Штаба.

г. Архангельск, 1-го августа 1918 года Председатель Верховного Управления Северной области

Н.В.Чайковский Секретарь П. Зубов

Капитан 2 ранга Г.Е.Чаплин развернул энергичную деятельность по формированию подразделений армии и флота в Северной области.

Верховное Управление Северной области состояло из отделов и министерств и являлось коалиционным. Возглавлял Верховное Управление председатель и управляющий отделом иностранных дел народный социалист Н.В.Чайковский.

Верховное Управление отменило все декреты советской власти, ликвидировало все советские учреждения в Архангельске и приступило к денационализации промышленности, торгового флота, домовладений и банков, восстановило частную торговлю, ввело военные суды и смертную казнь.

Незадолго до высадки британского десанта в Архангельске 25 июля 1918 года город покинула Советская Ревизия под руководством народного комиссара М.С.Кедрова, которая была послана большевиками на Север 28 мая 1918 года с целью укрепления органов советской власти и создания надежных подразделений и частей Красной Армии. По прибытию в Москву, М.С.Кедров получил указание выехать обратно в Архангельск для организации сопротивления высадке англичан.

31 июля поезд наркома отбыл в Архангельск. Как писал М.С.Кедров в своих воспоминаниях об этих событиях: «…Ползли медленно за сутки добрались только до Вологды… 1 августа в 21 час поезд отправился в направлении на Архангельск. В ночь на 2 августа поступила телеграмма из Архангельска: “Мудьюг пал, наши батареи расстреляны крейсерами… Англичане имеют в своем распоряжении 2 броненосца, 3 крейсера, миноносцы, много гидропланов и десант, который занял Мудьюг… Вахрамеев. Потапов”».

Оставив Архангельск, красноармейцы отступили к Исакогорке. Началась паника. Латышские красные стрелки, самовольно захватив два эшелона, выехали из города. Бегство красных латышских стрелков из Исакогорки имело роковые последствия: станция была захвачена Союзным отрядом. Около полуночи поезд наркома М.С.Кедрова остановился в 40 км от Архангельска на станции Тундра, где находились отряды Красной Армии, в панике оставившие город.

М.С.Кедров в своих воспоминаниях пересказывал доклады этих красноармейцев, бежавших из Архангельска: «Появление над городом неприятельских гидропланов, разбрасывавших воззвания к населению, вызвало панику в советских кругах. Крепкое ядро, вокруг которого могли сплотиться сторонники советской власти, отсутствовало. Не было руководства, не было единой, ясной цели. Все начали действовать вразброд… Из ценного имущества вывезены: мука, яйца, несколько миллионов дензнаков, часть военного снаряжения, а артиллерия, в т. ч. полевая, оставлена в городе…

При появлении гидропланов большинство красноармейцев 2-го советского полка, только формируемого, и часть красноармейцев 1-го полка оставили казармы и разбежались по деревням…

По слухам, с винного склада выкатывались бочки со спиртом, тут же на улице разбивались и распивались».

Объясняя свое отступление, М.С.Кедров в своих воспоминаниях пишет:

«…Становилось ясно, что ввиду малочисленности наших боевых сил необходимо сосредоточить их в одном пункте, избрать оборонительные позиции и установить связь с другими боевыми участками. Таким естественным опорным оборонительным пунктом являлась станция Обозерская… Был отдан приказ отступать до этой станции…». В Государственном архиве Архангельской области сохранились воспоминания о том времени одного из рядовых жителей города Архангельска — Александра Ивановича Синцова. Он, со своей стороны далекого от политики человека, вспоминает события начала августа 1918 года, происходящие в городе:

«2 августа 1918 г. переплеты окон вздрогнули от легких орудийных выстрелов. Наскоро закрыв стол и надернув солдатскую шинельку, иду на улицу.

На Преображенской картинка обывательской паники; бегут со своим скарбом на Мхи».

Не успев понять, что к чему, А.И.Синцов попадает в ряды добровольцев, «желающих» сражаться вместе с союзниками против красных. Об этом он пишет: «…На автомобилях подвозят из Севкомора настоящий черный хлеб. С боя достаю краюху и вымещаю на ней… свою голодуху последних месяцев. На этот же автомобиль попадаю сам, вкупе со сборной ротой. Везут к губисполкому, здесь из разбитых ящиков выдают новые, густо смазанные винтовки и патроны.

Пешком, беспорядочно наступаем до Исакогорки, не встречая сопротивления. На Исакогорке сообщают, что большевики были, да ушли. Французы оставили караул из нашего сброда под командой своего офицера. С крейсера к тому времени доставили сахар, чай, галеты, консервы и т. д., что исчезало в голодных желудках без особых приглашений. …После, уговорив двух славных ребят, я “доблестно” стал отступать: сначала под прикрытием кустарника, а потом обычным шагом».

На следующий день, как пишет А.И.Синцов, «…приятно было… с затаенной усмешкой читать в газете: “…Эшелоны советских войск под начальством Кедрова около полудня добровольцами и союзным отрядом выбиты со станции Исакогорка и отступили по линии железной дороги…”».

Эти воспоминания Синцова достоверно показывают, что большевики бежали не от превосходящих сил, а вследствие паники. Сравнение воспоминаний участников событий с обеих сторон позволяют объективно увидеть одни и те же события и оценить их достоверность.

За то, что перед приходом в Архангельск англичан, советские руководители архангельских губернских организаций спешно, в панике покинули город, практически не организовав его обороны, бесстыдно и трусливо бежали в Вологду, в том числе и сотрудники Губернского исполкома Архангельска, последовала немедленная и острая реакция Л.Д.Троцкого.

После позорного бегства большевистских руководителей из Архангельска, нарком по военным и морским делам советской России Л.Д.Троцкий 5 августа издал разгромный приказ:

Приказ № 623 от 5 августа 1918 года.

Вологда, Кедрову, Казань, революционному военному совету, Вологда, губернскому военному комиссару

Обстоятельства, при которых был временно очищен Архангельск, свидетельствуют о том, что отдельные представители местной Советской власти далеко не всегда обнаруживают те черты, которые обязательны для каждого революционера, занимающего ответственные посты, выдержку, энергию и мужество.

Снова подтверждается, что находятся советские представители, которые при первых проблесках опасности торопятся унести ноги, считая, что спасение собственного существования есть самая важная задача. Такого рода субъекты не имеют ничего общего с революцией. Это не борцы, не командиры, а жалкие советские карьеристы, которые временно прилипли к великому делу.

Всякий представитель Советской власти, который покидает свой пост в минуту военной опасности, не сделав всего, что можно для защиты каждой пяди советской территории, есть предатель. Предательство же в военное время карается смертью.

Предписываю вам немедленно задержать и подвергнуть аресту всех тех советских работников г. Архангельска, которые, по имеющимся у нас строго проверенным данным, должны рассматриваться как дезертиры для предания суду верховного революционного трибунала.

Л. Троцкий

То, что это действительно было паническое бегство, ярко описано В.С.Пикулем в романе «Из тупика»:

«Эвакуация продолжалась. По реке, сталкиваясь и трубя, сплывали пароходы с беженцами. На палубах навалом было навалено: архивы губисполкома, ящики с патронами, конторские столы; бабы качали детишек, ревели на палубах коровы, на мостике одного буксира блеяла коза, привязанная к нактоузу компаса… Не была вывезена из Архангельска и казна исполкома…».

Архангельские большевистские руководители, пытаясь уйти от обвинений в предательстве делу револющии, рассылали оправдательные письма и телеграммы вплоть до Председателя СНК В.И.Ульянова (Ленина).

В.И.Ленин вмешался, и дело о сдаче англичанам Архангельска и о наказании виновных спустил «на тормозах». Ведь еще 22 февраля 1918 года, когда в ЦК партии обсуждался вопрос, об использовании помощи бывших союзников России — англичан на Севере, против возможного наступления в Карелии белофиннов и германских войск, не присутствовавший на заседании В.И.Ленин не возражал против помощи англичан, поэтому прислал в ЦК записку:

Прошу присоединить мой голос за взятие картошки и оружия у разбойников англо-французского империализма.

На следующий день после прихода в Архангельск английской эскадры, англичанами было выпущено обращение к населению:

ОБРАЩЕНИЕ К НАСЕЛЕНИЮ АРХАНГЕЛЬСКА

Ваши союзники не забыли вас. Они помнят ваши услуги, которые оказали им ваши геройские армии в первые годы войны. Мы пришли к вам на помощь, как друзья, помочь вам спастись от развала и разрушения в руках Германии, которая старается поработить вас, использовав громадные богатства вашей страны для своей пользы.

Судьба России — в руках русского народа… Ваши настоящие интересы, как независимой нации, есть поддержание свободы, которую вы завоевали революцией… Мы все еще ваши союзники, и мы стали рядом с вами на защиту этих великих задач, без которых не может быть окончательного мира и настоящей свободы всех народов.

Мы торжественно заявляем, что наши войска вступили в Россию не потому, что мы хотим захватить хотя бы одну пядь русской земли, а для того чтобы помочь вам… Мы оплакиваем гражданскую войну, которая разделяет нас.

Русские люди! Присоединяйтесь к нам для защиты ваших же свобод, ибо наше единственное желание видеть Россию сильной и свободной.

Русские люди! Мы хотим… принести экономическую помощь вашей разоренной и страдающей стране. Мы послали уже припасы в Россию, еще большие количества их идут нам в след.

Мы хотим… содействовать вам занять достойное вас место среди свободных народов мира.

К этому времени в порту и на складах Архангельска скопились огромные запасы льна, кудели, пеньки, смолы, пека, марганцевых руд, спичечной соломки, фанеры, конской щетины, поташа, льняного семени и многого другого.

Генерал-лейтенант В.В.Марушевский в своих воспоминаниях «Белые в Архангельске» писал:

«С созданием в Архангельске Северного правительства, власть которого распространялась и на Мурманский край, — в этом последнем был произведен фактически второй переворот, так как Совдеп в конце концов был упразднен и власть в крае вручена В.В.Ермолову, который, собственно, и являлся генерал-губернатором.

Фактически полным хозяином края был британской службы генерал Мейнард, который командовал всеми оккупационными силами союзников».

Из Мурманска в Архангельск были доставлены большие запасы оружия, патронов и обмундирования. Становилось понятно, что англичане стараются задержаться на русском Севере как можно дольше, и совсем не для того, чтобы воевать с большевиками, а для того, чтобы установить свой контроль над Северным краем.

30 августа 1918 года в Петрограде студентом Л.Канегисером был убит председатель Петроградской ЧК М.Урицкий. В тот же день в Москве Ф.Каплан, по версии большевиков, тяжело ранила В.И.Ленина.

Советская власть развернула жестокий «красный террор». 4 сентября Наркомат внутренних дел отдал «Приказ о заложниках», а 5 сентября Совет Народных Комиссаров принял декрет «О красном терроре».

В первую очередь «красный террор» обрушился на бывших офицеров царской армии и флота. Не дожидаясь арестов, с риском для жизни офицеры пробирались на Север и на Юг в Добровольческие армии белых. По всей стране развертывалось вооруженное сопротивление большевикам. О.Г.Гончаров в книге «Последние битвы императорского флота» писал об этом:

«Исторически сложилось, что на Север стали стекаться офицеры-добровольцы, пробиравшиеся через леса Карелии группами или одиночным порядком, ища спасения от преследований в своих городах и готовясь вступить в вооруженные формирования для борьбы с ними. Все молодые морские офицеры и гардемарины, пробиравшиеся с берегов Балтийского моря в Северную область еще с конца 1918 года, впоследствии служили в так называемом «дивизионе истребителей» на Белом море и сражались с большевиками на сухопутном фронте, тянущемся по берегам Северной Двины и Пинежскому району».

Северный фронт стал одним из первых фронтов антибольшевистской борьбы в России.

Вот он, Архангельск! — вздохнул всей грудью, морской воздух мичман Садовинский, прибыв в город, в те годы деревянный, провинциальный. Еще стояли древние лабазы в чистенькой Немецкой слободе и в портовой Соломбале. Между домами еще были постелены дощатые мостки, пружинящие под ногами при каждом шаге, на магазинах еще виднелись старые золоченые вывески.

Все в Архангельске дышало русской стариной, историей флота и освоения Севера… Старейшая гавань России, ее порт, ее город — Архангельск помнил и поморские «кочи», и петровские парусные корабли, и шхуну «Святой великомученик Фока» лейтенанта Седова, отправившегося отсюда в поход к Северному полюсу — в поход в бессмертие.

Остановившись на набережной Двины у памятника Петру I, мичман Садовинский невольно вспомнил, на каком непростом распутье выбрал он для себя Север.

Его дорога на Север началась еще в ноябре прошлого, 1917 года, после встречи Бруно со своим боевым командиром по дивизиону сторожевых катеров, капитаном 2 ранга А.Д.Кира-Динжаном. Тогда Андрей Дмитриевич набирал офицеров-добровольцев в Архангельск во Флотилию Северного Ледовитого океана, чтобы воевать на Севере против большевиков. После разговора с Кира-Динжаном мичман Садовинский и принял для себя решение — сражаться с большевизмом на Севере.

Голода, свирепствовавшего в других российских губерниях, в Архангельске не ощущалось, на рынках было все, но цены на продукты — непомерно высокие.

В Архангельске выходили газеты: «Наше дело» — эсеров, «Северный луч» — меньшевиков, беспартийная газета «Отечество».

Городские гостиницы «Троицкая», «Франсуаза», «Золотой якорь» были переполнены. В городе работали рестораны, самый фешенебельный — «У Лаваля», известный в городе еще с незапамятных времен, как обитель всех плавающих.

Садовинский продолжал идти по Двинской набережной. Какая ширь! Какой простор! Какая она величавая, гордая и плавная Северная Двина. Вечерело… Чайки сидели на водной глади реки уже по-ночному.

По прибытию в Архангельск мичман Б.Садовинский поступил в распоряжение начальника всех формируемых команд на берегу капитана 1-го ранга Шевелева. После представления ему, мичман Садовинский стал на котловое и денежное довольствие, а адъютант Шевелева, мичман Васильев помог ему определиться с ночлегом на одном из посыльных судов.

В Архангельске была объявлена мобилизация. В первые дни после свержения большевиков мобилизовали свыше 500 офицеров, не считая тех, которых приняли на службу в штаб войск Северной области и тех, кто ушел с офицерским отрядом на фронт с началом переворота.

Мобилизация давала новые кадры офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов во флотские береговые части и на корабли. Морских офицеров было гораздо больше, чем требовалось для укомплектования штатов Флотилии Северного Ледовитого океана, поэтому их привлекали и для пополнения фронтового командного состава и для комплектования Архангельской отдельной флотской роты и 1-го Морского стрелкового батальона.

Прибывшие по мобилизации как офицеры и унтер-офицеры, так и нижние чины, поступали в распоряжение начальника всех формируемых команд флота на берегу, который организовывал службу и быт формируемых воинских подразделений.

Из архивных документов следует, что мичман Садовинский заступил дежурным офицером по формируемым командам флота на берегу уже 5 сентября 1918 года.

Приказ начальника всех формируемых команд флота на берегу от 5 сентября 1918 г. по строевой части № 94.

Дежурным по формируемым командам назначается мичман Садовинский.

Подлинно подписал: Капитан 1 ранга Шевелев

Адъютант: Мичман Васильев

Офицеры питались в столовой флотского полуэкипажа, расположенного в Соломбале. Обедая, мичман Садовинский поднял голову и взглянул в окно: за пыльным оконным стеклом дымили трубы двух ледоколов…

Бруно зачерпывал ложкой густой, наваристый суп из английских концентратов, приправленных овощами, и думал о своей службе и жизни в Архангельске. Пока все складывалось нормально. Он в распоряжении начальника формируемых морских команд. Часто, вот так как сегодня, заступал он дежурным, обеспечивал порядок во флотских командах на берегу. Постепенно налаживалась организация службы и быт команд. Мобилизация начала давать кадры нижних чинов, скоро предстоит их обучение флотским специальностям.

Бруно на мгновение задумался, — здесь тоже может пригодиться его педагогический опыт офицера-воспитателя Морского корпуса.

Покончив с обедом, мичман вышел из здания полуэкипажа. На площади, перед зданием, выстроенным из темно-красного кирпича старинной кладки на мощном фундаменте, тянуло с залива ветром с привкусом морской соли и запахом гниющих водорослей.

Днем, над крышей полуэкипажа, виднелись мачты кораблей, а по вечерам вспыхивали корабельные топовые огни. Свежий ветер гонял чаек, не давая им садиться на воду. Речной трамвай неторопливо курсировал по речке Кузнечихе между Соломбалой и городом.

Офицеры флотилии, особенно вновь прибывшие, между собой часто высказывали возмущение правительством Н.В.Чайковского. Нервировали всех и красный цвет флага, объявленный флагом Северной области, и обывательские разговоры, что, якобы, глава правительства переводит большие суммы денег за границу…

Капитан 2 ранга Г.К.Граф пишет: «…Правительство Чайковского,

…преследовало… узкие партийные интересы. Так, за подписью Чайковского был выпущен декрет, объявлявший красный флаг национальным флагом; подтверждены все декреты большевиков по рабочему законодательству; была организована тайная пропаганда среди населения, направленная против мобилизации и так далее. Наряду с этим, правительство вело также переговоры с иностранными капиталистами о продаже им всех лесных богатств Северной области.

…Для характеристики состава правительства достаточно хотя бы указать, что его глава, Чайковский, перевел на свое имя за границу несколько тысяч фунтов стерлингов. Остальные министры были не лучше и на первый план ставили только интересы своего кармана.

Чтобы, наконец, положить предел их преступной деятельности, группа офицеров во главе с капитаном 1 ранга Г.Е.Чаплиным, приняла на себя решение арестовать правительство в полном составе, что ей и удалось выполнить 6 сентября 1918 года».

В историческом труде «Флот в Белой борьбе» Н.Кадесников пишет:

«Социалистическое управление Северной области просуществовало лишь месяц. 6 сентября 1918 года Командующий русским вооруженными силами на побережье Белого моря капитан 2-го ранга Чаплин это правительство арестовал и отправил на Соловецкие острова». Постепенно, день за днем, служба налаживалась. Мичман Б.Садовинский регулярно заступал дежурным офицером, о чем свидетельствуют сохранившиеся в РГАВМФ приказы.

Приказ начальника всех формируемых команд флота на берегу от 13 сентября 1918 г. по строевой части № 133.

Дежурным по формируемым командам офицером на 15 сентября назначается мичман Садовинский.

Подлинно подписал: Капитан 1 ранга Шевелев

Адъютант: Мичман Васильев

Пролетел сентябрь… Холодное северное солнце, в дымном венчике, низко повисло над горизонтом. Северный ветер, задував с ледовитого океана, приносил первые снежинки и заморозки.

Приказ начальника всех формируемых команд флота на берегу от 30 сентября 1918 г. по строевой части № 188

Дежурным по формируемым командам офицером на 1 октября назначается мичман Садовинский.

Подлинно подписал: Капитан 1 ранга Шевелев

Адъютант: Мичман Васильев

Еще 28 сентября 1918 года в Архангельске вместо Верховного Управления было сформировано новое Временное Правительство Северной области под управлением все того же Н.В.Чайковского. Оно состояло из отделов-министерств: иностранных дел, земледелия, внутренних дел, военного, путей сообщения, почт и телеграфов, юстиции, финансов, торговли, промышленности и труда, народного просвещения.

Н.Кадесников об этом пишет: «С начала октября павшее правительство было заменено несоциалистическим Временным правительством Северной области, но под давлением английского командования во главе его по-прежнему остался тот же народный социалист Чайковский. Командование же русскими вооруженными силами от капитана 2-го ранга Чаплина перешло к Генштаба полковнику Дудорову».

Полковник Б.А.Дудоров с августа 1918 года был 1-м помощником начальника военного отдела Военного Управления Северной области. С 6 сентября он назначается начальником Военного Управления Северной области, с 18 сентября по 3 ноября 1918 года Б.А.Дудоров является генерал-губернатором и командующим русскими войсками Северной области.

К середине осени, ко времени первой годовщины Октябрьского переворота, большевиков ненавидели, проклинали, им противостояли и с ними боролись миллионы людей в России.

Для обучения матросов формируемых морских команд командование Флотилии Северного Ледовитого океана создало специальную школу с подразделениями по основным матросским специальностям: комендоров, машинистов, электриков, рулевых, сигнальщиков. Приказом от 29 октября 1918 года эта школа начала свою работу. Офицерский преподавательский состав был подобран высокопрофессиональный, опытный.

Приказ начальника всех формируемых команд флота на берегу от 29 октября 1918 г. по строевой части № 310

Назначаются:

В школу для обучения моряков формируемых морских команд на берегу:

В школу комендоров:

Капитан 2 ранга Андрей Каськов — зав. школы и преподаватель.

В школу машинистов, кочегаров, электриков:

Инженер-механик мичман Гарри Гопп — заведующий.

В школу рулевых и сигнальщиков:

Капитан 2 ранга Степан Бурачек — зав. школой и преподавателем с 27 октября.

Мичман Бруно Садовинский (формируемых команд на берегу) — преподавателем с 1 октября, с оставлением в занимаемой должности.

Мичман Николай Каверзнев (формируемых команд на берегу) — преподавателем с 1 октября, с оставлением в занимаемой должности.

Старший рулевой Михаил Орлов — инструктором с 1-го сего октября.

Капитан 2 ранга Б. Нольде

Педагогический опыт и командирские качества мичмана Бруно Садовинского, служившего в свое время в Морском корпусе офицером-воспитателем пригодились и оказались востребованы и на Севере, в Архангельске. В Школе рулевых и сигнальщиков Садовинский занимал должность преподавателя по рулевому и сигнальному делу.

Обучая матросов, готовясь к теоретическим и практическим занятиям, мичман Садовинский не раз вспоминал свою службу офицеромвоспитателем в Морском корпусе, вспоминал своих кадет, своих преподавателей. Вспоминал, как сам учился…

В отличие от матроса, которого можно обучить конкретной флотской специальности в учебном отряде за несколько месяцев или за полгода, флот получал офицера не с помощью прочитанных ему лекций или учебников, а лишь путем длительного воспитания. Это воспитание начиналось с кадетского училища, продолжалось в Морском корпусе и заканчивалось на том корабле, или в той части, где офицер делал свои первые служебные шаги.

Занимаясь с новобранцами, обучая их матросским специальностям рулевого и сигнальщика, мичман Садовинский невольно вспоминал свои «университеты»: теперь уже далекий Сумской кадетский корпус, своих преподавателей и педагогов, ставший родным Морской корпус в Петербурге, свою службу в годы войны на эсминцах.

Особенно ярко и с большой теплотой вспоминал он своего офицера-воспитателя в Сумском кадетском корпусе штабс-капитана, а затем подполковника Дмитрия Николаевича Пограничного, начиная с младшего 3-го класса, шаг за шагом выявлявшего, направлявшего и подправлявшего характер и волевые качества кадета Садовинского.

Оценивая духовное развитие, умственные способности, внимательность, любознательность только что поступившего в корпус 13-летнего Бруно, Дмитрий Николаевич отмечал в 1907 году:

Способности средние. Духовное развитие соответствует возрасту. Прилежен. Внимание есть.

Читает мало.

Оценивая поступки, характеризующие склад характера юного Бруно, его офицер-воспитатель отмечал черточки, которые в будущем могли повернуть характер кадета в ту или иную сторону:

Вырывал у товарища книгу, когда же тот не отдал ему книги, то стал с ним драться.

С одной стороны, этот поступок может характеризоваться как живость характера, будущая настойчивость в достижении цели, с другой — как невыдержанность, драчливость и своеволие.

Д.Н.Пограничный учитывал это, и подчеркивал, что воспитательной мерой, оказывавшей наибольшее воздействие на кадета Садовинского в этом возрасте, являлись слова воспитателя.

Через год, в 1908 году Д.Н.Пограничный подробно отмечает особенности характера повзрослевшего Бруно Садовинского, очень точно и тонко подмечает произошедшие в нем изменения:

Характера живого. Любит физические упражнения и шумные игры. Самолюбив. Правдив. Доверчив. Немного ветрен.

Дурному влиянию не поддается.

Внушения и замечания оказывают должное влияние. Со старшими почтителен и внимателен к ним.

К порядкам в заведении привык и нарушает их мало. Старается во всем быть исправным.

С товарищами сжился, но ни с кем не дружит.

В общем, впечатление производит хорошее, достаточно благовоспитан и в воспитательном отношении затруднений не представляет.

Особенности характера еще мало выявлены.

На следующий год, в июне 1909 года, о 15-летнем Садовинском Дмитрий Николаевич пишет:

В характере кадета выяснилась ранее не замеченная черта — честолюбие.

Назначение старшим за столом встретил с видимым удовольствием. Обязанности старшего и дежурного по роте выполняет с большим старанием и вниманием.

Начав обучение в Сумском кадетском корпусе со средними способностями, кадет Бруно-Станислав Адольфович Садовинский закончил его физически и духовно окрепшим 18-летним молодым человеком, с твердым характером, правдивым, честным, успешно прошедшим курс учения в корпусе:

Правдив и честен. Дурному влиянию не подвержен.

Очень любит физические занятия. По гимнастике аттестован баллом 12.

Дисциплинирован и педантичен сам. Исполнительный, требует исполнительности от своего взвода.

Очень самолюбив и честолюбив.

Прилежен и усидчив. Несмотря на средние способности, успешно прошел курс учения.

С товарищами живет дружно, имеет на них влияние.

За отличное поведение, твердость характера и исполнительность произведен в вице-унтер-офицеры.

Все это, произошло, в том числе и под влиянием отеческой заботы, любви и воспитательного таланта педагога-воспитателя подполковника Д.Н.Пограничного За эту отеческую заботу и любовь, кадеты платили своим офицером такой же любовью.

Эта мальчишеская любовь и уважение к «классному папе», как называли мальчишки-кадеты, своих офицеров-воспитателей были в душе не только у одного Бруно Садовинского. В сохранившихся воспоминаниях кадета Сумского корпуса о своем офицере-воспитателе так же звучат слова глубокого уважения и любви:

Не могу не вспомнить, естественно, своего офицера-воспитателя Полковника Евгения Михайловича Ростовцева: блестящий офицер и воспитатель, воплощение корректности справедливости, гармонирующих с его элегантностью. Имел он прозвище «пистолет», т. е. «тоняга», — на кадетском языке самое лестное прозвище. Любимец Корпуса и, конечно, отделения! Дорого ему и его нервам дались 27 характеров (по числу кадет в отделении) за семь тяжелых лет.

Знал он своих кадет «насквозь» и индивидуально работал над каждым из них, сглаживая и искореняя недостатки. Уверен, что кадеты его «Лейб-2-го» (как они сами себя называли) с глубоким уважением и любовью вспоминают своего воспитателя и учителя.

По воскресеньям полагался час «общего чтения». С каким умением Евгений Михайлович подбирал книги для чтения, преследуя две цели: развить любовь к родной литературе и воспитать своих кадет на высоких проявлениях русского духа и самопожертвования…

Какие замечательные слова. Какая добрая память о давно ушедшем человеке. И еще, не судеб ли морских таинственная вязь связала времена и события и тем самым сохранила записи Д.Н.Пограничного о взрослении и возмужании человека, гражданина, офицера — БруноСтанислава Адольфовича Садовинского, чтобы сегодня, спустя более ста лет, мы могли живо и зримо представить себе каким же человеком был герой этой книги.

В начале ноября с Крайнего Севера, с полярного океана, вместе с ледяными ветрами и метелями, пришла в Архангельск зима. Это не была привычная Садовинскому мягкая финская зима. Шквалистый ветер с морозом и снегом гудел в мачтах судов, наметал сугробы вдоль домов и заносил сараи по самые крыши. В сильные морозы воздух становился розовым, мороз трещал так, что легко разваливал на части тысячелетние гранитные валуны. Зима в Архангельске не самая суровая. На Севере есть места, где стужа не позволяет даже высунуться из жилья. Вода, вылитая из котелка на снег, до земли не долетает. Вместо воды в снег падают ледышки.

В один из таких морозных ноябрьских дней, 11 ноября 1918 года, в Архангельск прибыл генерал-майор В.В.Марушевский.

Генерал Владимир Владимирович Марушевский — из дворян Петербургской губернии. Окончил Николаевское инженерное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Участник Русскояпонской войны. В Первую мировую войну командовал 3-й особой пехотной бригадой, участвовал в боях на севере Франции. После Октябрьского переворота арестован и заключен в тюрьму «Кресты». Был амнистирован и переехал в Финляндию, а оттуда в Швецию.

Вступив в командование войсками генерал-майор В.В. Марушевский добился от правительства Северной области, путем издания ряда указов, восстановления дисциплины на точных принципах дореволюционного устава, формы прежнего образца и статуса ордена Святого Георгия. Как позднее вспоминал сам генерал Марушевский:

«Эти указы сразу же обратили ко мне симпатии родных мне офицерских кругов, униженных в своем достоинстве и не находивших себе места, не зная, что с собой делать».

Белое движение на Севере обязано своим существованием именно В.В.Марушевскому. Так считает в своей работе «Северный крест» писатель-историк В.Д.Поволяев. Он пишет:

«Когда генерал-майор Марушевский появился в Архангельске, правительство приняло его хмуро… но Марушевский атаку недоброжелателей отбил, поселился прямо в штабе, а чтобы его особенно не тревожили, выставил в окнах пулеметы. Холодные рыльца станковых “Максимов” подействовали на гражданскую власть отрезвляюще».

Правительство Северной области противилось введению в Северной армии погон. В.В.Марушевский на заседании правительства убеждал:

«…Солдаты без погон — это стадо штатских баранов, которые куда хотят, туда и идут… Солдаты без погон — это деревенские повитухи, брадобреи, мукомолы, свинопасы! Максимум, что они могут сделать — по команде сходить в нужник. А вот по части стрельбы, атак, разведки, инженерных работ они так повитухами и останутся, И таковыми они будут, пока мы в своей армии не введем погоны. Погоны — это дисциплина, форма — это долг, помноженный на честь…».

Введение погон, уставов, наград действительно мобилизовали Северную армию. Мичман Бруно Садовинский с большой душевной радостью вновь открыто надел на свою форму офицерские погоны. Он был горд, что мичманские погоны опять у него на плечах….

Да, — думал мичман Садовинский, — насколько правильным было решение уходить на Север!

Он понимал: погоны поднимают моральный дух, способствуют повышению дисциплины, и, главное, погоны делают офицера — офицером, ответственным перед нижними чинами.

Но не все офицеры приняли возвращение погон с радостью. Часть одела погоны с усталым безразличием, другие же шарахались от них, как от нечистой силы. Насколько некоторые офицеры были замордованы всем произошедшим в стране за последние полтора года, что, как вспоминал генерал В.В.Марушевский: «…другие боялись этих погон до такой степени, что мне пришлось бороться уже с помощью гауптвахты и дисциплинарных взысканий».

Служба продолжалась. В ноябре 1918 года мичман Б. Садовинский был назначен в роту миноносцев (формируемых морских команд) субалтерн-офицером.

ПРИКАЗ

Вр. Командующего Флотилией Северного Ледовитого океана От 16 ноября за № 365

Назначаются:

В роту миноносцев (формируемых морских команд)

Лейтенант Михаил ДУХОВИЧ — ротным командиром, Мичманы: Юрий ДОБРЯКОВ, Бруно САДОВИНСКИЙ, Николай СЕДЛЕЦКИЙ, Николай БЕЛЯЕВ, и Константин ГРИБОЕДОВ, Инженер-Механик Мичман Гарри ГОПП и Подпоручик по Адмиралтейству Алексей БОБРОВНИКОВ — все восемь — субалтерн-офицерами роты.

В соответствие с этим приказом был выпущен приказ начальника всех формируемых морских команд.

Приказ начальника всех формируемых морских команд на берегу от 16 ноября 1918 г. по строевой части № 365

Назначаются: В роту миноносцев (формируемых морских команд) Лейтенант Михаил Духович — ротным командиром, мичманы: Юрий Добряков, Бруно Садовинский, Николай Седлецкий, Николай беляев и Константин Грибоедов, инженер-механик лейтенант Генрих Гефнер, инженер-механик мичман Гарри Гопп и и подпоручик поАдмиралтейству Алексей Бобровиков — все восемь субалтерн-офицерами роты.

Лютый мороз обрушился неожиданно. Сковал реки, сковал корабли, сковал солдат. Фронт на Севере застыл. Запуржило. Всюду снег, снег, снег… и ветер…

В один из зимних дней в Архангельске, мичман Садовинский впервые близко увидел упряжку северных оленей. Упряжка состояла из легких нарт и четырех оленей. Олени были совсем маленькие, по пояс среднему человеку. Темная шерсть на спине и загривке и светлая, почти белая на брюхе. Недлинные, корявистые рога и распластанные, как небольшие лыжи, двойные копыта поразили Садовинского. Благодаря этим копытам олени могли бежать по глубокому снегу, почти не проваливаясь.

Олени имели спереди широкую грудь, большие черные влажные глаза с густыми ресницами. Широкие влажные ноздри были окутаны инеем… Небольшого роста, плотные лопари в меховых одеждах, стояли рядом с нартами. Нарты были наполнены кожаными мешками, полными пушнины. Рядом с лопарями суетилось несколько британских офицеров. Как знал теперь мичман Садовинский, эти люди только числились офицерами в экспедиционных войсках Великобритании, а на самом деле были представителями британских торговых фирм.

Наблюдая действия союзников — англичан, американцев, французов в Архангельске, мичман Б.Садовинский все более убеждался, что эти действия скорее похожи на разграбление очередной колонии, чем на помощь Белому движению в борьбе с большевиками. О таких действиях англичан Г.К.Граф писал:

«Кроме того, англичане усиленно занялись вывозом из Архангельска запасов пеньки, смолы, строевого леса и так далее, объясняя это погашением русского долга.

До чего дошла эксплуатация русских богатств в этом крае, показывает хотя бы тот факт, что англичане вывезли знаменитый холмогорский скот. На официальном языке это называлось покупкой, но в действительности носило характер самой грубой реквизиции: была назначена цена в 120 рублей за голову, и никто не мог уже отказаться от подобной сделки».

Садовинского возмущали непоследовательные действия союзников. Он был полон негодования. Бесконтрольное хозяйничанье англичан на Севере вызывало у флотских офицеров недоверие к «бескорыстности» их поведения. Позже, похожие мысли о целях союзников на Севере в своих воспоминаниях изложит мичман А.Гефтер находившийся в тот же период времени в Мурманске:

«С каждым днем моего пребывания на Мурмане приходится все больше убеждаться в правильности возникшего предположения о цели прибытии англичан. Они прибыли не для помощи русским, а для овладения богатым районом… Для них безразлично, кто такие русские, с которыми они имеют дело, большевики или нет, — и те и другие должны быть под эгидой английской власти…».

Не только мичманы Б.Садовинский и А.Гефтер возмущались тем, что творится вокруг в Архангельске, в Мурманске и в целом на Севере. Многие морские офицеры, энергично возмущались двуличной политикой союзников и бюрократизмом собственных военных чиновников. Н.Кадесников в исследовании «Флот в Белой борьбе» писал:

«Между тем молодые морские офицеры и гардемарины, пробравшиеся с берегов Балтийского моря в Северную область… сражались с большевиками и на сухопутном фронте… и на флотилии Ледовитого океана.

С присущей молодости пылкостью они возмущались как двойственной политикой союзников, так и излишним бюрократизмом отечественных русских военных учреждений. Это последнее обстоятельство в известной мере объясняется тем, что в начале Белого движения во главе с контр-адмиралом Викорстом в ответственных учреждениях сидели люди, служившие большевикам до самого переворота. Они сумели задержаться с благословления англичан на тех же должностях и при белых. Так же успешно они продолжали творить дело развала флотилии».

Дни становились все темнее и темнее и почти сливались с ночью. Лишь к 12 ч становилось чуть светлее от не поднимающегося над горизонтом полярного солнца.

Как-то ночью, когда Бруно возвращался после проверки несения службы караулом своей роты, темное, почти черное небо над головой неожиданно дрогнуло и заколебалось, как занавес, зелено-фиолетовым цветом. Садовинскому на мгновение показалось, что земля поехала у него под ногами. Это похоже на ситуацию, когда стоя на перроне, при начале движения поезда, кажется, что перрон уходит из-под ног.

Бруно остановился пораженный. Такого ему еще не приходилось видеть. Он стоял как вкопанный, запрокинув голову и глядя на небо широко раскрытыми глазами.

До этого он не раз видел северное сияние, но оно было слабым, состоящим из зеленоватых полос или свечения, напоминавшего легкие облака. В этот раз все было не так. Будто электрический разряд потряс небо. С одного его края в другой, мощное, как луч прожектора, со страшной быстротой стало переноситься странное трепетание. Зелено-фиолетовые широкие полосы с трепетанием, заходя одно за другое, гаснув и тут же загораясь вновь, пересекали все небо с явственным шорохом и треском.

Снег под ногами Садовинского посветлел и приобрел зеленоватый оттенок. Казалось, будто какой-то таинственный и могущественный бог Севера куролесил по всему небосводу. Сколько прошло времени, Садовинский не мог бы сказать. Минута или более… Но, вдруг, все сразу погасло и стало еще темнее. После того, как глаза привыкли к темноте, Садовинский различил огромное пространство неба, усеянного крупными яркими звездами, серебристый снег вокруг и какойто неясный туман по вершинам сопок. Б руно оглянулся. Никого вокруг не было. Только ночь и снег…

18 ноября 1918 года в Омске адмирал А.В.Колчак сверг Уфимскую директорию и объявил себя Верховным правителем России.

30 ноября 1918 года в Москве был создан Совет Рабоче-Крестьянской Обороны во главе с В.И.Лениным.

Зимой, в морозном декабре, партизаны Севера не прекращали своей борьбы против большевиков. Мичмана Садовинского удивлял и обнадеживал рост крестьянского партизанского движения против большевиков в Северном крае.

С одной стороны, откуда в этом забитом с виду крестьянстве Севера, такая сила сопротивления, — думал Садовинский. — С другой стороны, Север не знал монголо-татарского ига и всегда был вольницей русского народа…

То, что дело Белой борьбы, борьбы с большевиками которому отдавал все свои силы и он, мичман Садовинский, — понимал Бруно, — находило отклик и в сердцах русского народа Севера, поддерживалось крестьянами и не просто на словах, а с оружием в руках! Это ли не истинный патриотизм! Именно эта народная поддержка, — понимал мичман Садовинский, — делала и его службу на Флотилии Северного Ледовитого Океана осмысленной, нужной, и он отдавал все свои силы этой службе.

Но все же, оставались вопросы, на которые у Садовинского не было готовых ответов.

Ведь большевики сами в 1917 году выступали от имени рабочих и крестьян. Именно лозунги большевиков: «Земля крестьянам», «Фабрики рабочим» — были главными в их агитации, — вспоминал Садовинский.

Почему же они сейчас с таким остервенением уничтожают собственных крестьян, — не понимал мичман. — В Архангельске много говорили и писали о зверствах и массовых казнях крестьян красноармейцами под командою красного комиссара Гайлита в деревнях Порецкой волости Архангельской губернии.

Ответы на эти вопросы мичман Садовинский нашел для себя в статье В.Бартенева «Партизаны и большевики», объясняющей природу, причины и характер народного партизанского движения против террора большевиков:

«Волк может надеть овечью шкуру, но никогда не перестанет быть волком, и рано или поздно проявит свою кровожадную природу… И все восстанут против него и станут его бить.

Большевики могли выступить с громкими фразами о том, что только они являются защитниками рабочих и крестьянских интересов, смогли обещать народу и мир, и хлеб. Некоторое время эти фразы и обещания могли ослепить и увлечь темную массу, которая под овечьей шкурой не видела острых когтей и зубов.

Но волк вскоре обнаружился… Отовсюду пошли известия о том, как большевики защищают крестьянские интересы! Они отбирают последний хлеб, деньги, режут скот, грабят. Были случаи, что, если надо было снять кольцо — отрубали пальцы. Они мало того убивали, они мучили и истязали свои жертвы.

Большевики обнаружили свое настоящее лицо. Они явились теми разбойниками и насильниками, каким были в сущности с самого начала. И тогда против них и стали подниматься крестьяне.

Эти партизанские отряды выступили вовсе не под влиянием агитации других политических партий… И вовсе не из каких-нибудь общих соображений национально-государственного характера, — не так воспитан был — увы! русский человек, что бы быть патриотом всей России.

Русский крестьянин — патриот своей деревни и защитник своих непосредственных реальных интересов. Он ополчился на большевиков, как ополчаются против волков и медведей, против конокрадов. Но тем хуже для партии, которая себя называла рабоче-крестьянской, что к ней относятся как к стае волков или шайке конокрадов. Большевиков теперь судят по делам их.

В.Бартенев

Еще в середине декабря в архангельских газетах «Вестник Правительства» (от 17 декабря 1918 года) и «Северное Утро» (от 19 декабря 1918 года) появились заметки о действиях против большевиков партизанского отряда крестьян Порецкой и Петровской волостей на Тарасовском фронте.

Как рассказывали прибывшие в Архангельск с фронта 9 декабря 1918 года партизаны-делегаты Денис Потехин и Егор Харитонов:

«Тарасовский партизанский отряд организован по собственной инициативе самих крестьян, мобилизовавших добровольно все свои силы мужского населения способного носить оружие (от 18 до 45 лет), крестьян убедившихся за год нахождения под игом большевиков и за два с половиной месяца царствования в местности красноармейцев, что при власти их, власти неограниченных насилий и грабежей, массового террора, крестьянству и всему честному русскому народу жить нельзя и поэтому при первой же возможности, т. е. по прибытию в Порецкую волость первых незначительных сил союзников, крестьяне решили или освободиться от насильников-большевиков, или умереть в бою с винтовкою в руках, с твердою верой в будущее торжество справедливости и правды на земле русской с непоколебимою верою в конечную победу наших союзников и над этими извергами-большевиками, попирающими все святое человечества, предавшими, очернившими и разграбившими Россию и весь русский народ».

Денис Потехин и Егор Харитонов описали один из боев их партизанского отряда по освобождению от большевиков деревни Петрушинской:

«Красноармейцы численностью до 700 человек латышей, при 2 автоматических легких пушках… 7 ноября без боя заняли деревню Петрушинскую. В ночь с 7 на 8 ноября партизаны численностью в 90 человек, при 6 русских офицерах и 2 пулеметах Льюис-Ган союзников, обошли красноармейцев в деревне Петрушинской и на рассвете атаковали противника в пять раз превосходящего силами и разбили большевиков в Петрушинской наголову, …забрали 2 пулемета Максима, весь целиком обоз, лошадей, кухни, канцелярию, много винтовок и патронов, больше 30 красноармейцев пленными, много их осталось убитыми, разбитые остатки обращены в паническое бегство, много разбежалось по лесам, где и погибли в болотах».

Кровопролитная Гражданская война в России продолжалась, но мир не рухнул — все было как всегда: 10 декабря 1918 года в Стокгольме произошло вручение Нобелевских премий лауреатам 1918 года в области физики — М.Планк, в области химии — Ф.Габер (оба — Германия)

Газета «Отечество», декабрь 1918 года.

Город Архангельск жил полнокровной жизнью некоронованной столицы Севера…

Правление Архангельского Общества Взаимного Кредита приглашало «г.г. Членов Общества на чрезвычайное общее собрание, имеющее быть 9-го января будущего года, в 1 час дня в помещении общества (дом Соловецкого подворья)».

Как всегда принимал и консультировал больных известный в Архангельске доктор Н.А.Гамалея по адресу: Банковский переулок дом 5. Прием проходил по средам и субботам с 4 до 5 часов.

19 декабря 1918 года, в Николин день, в Архангельске начал заседание Съезд Уполномоченных потребительских обществ Архангельского уезда.

Обсуждению съезда подлежат следующие вопросы:

Торговая и неторговая деятельность потребительских обществ в Архангельском уезде за 1918 год.

Реорганизация управления Союза Кооперативов…

Задачи сельско-хозяйственной кооперации в Архангельском уезде. 4). План деятельности… потребительских обществ Архангельского уезда в 1919 г.

В преддверии Рождества и Нового 1919 года в городе проходили благотворительные концерты, проводились балы, работали художественные кружки… Городские газеты писали об этом:

В зале городской думы состоится концерт-бал в пользу недостаточных учеников Ломоносовской мужской гимназии по новой интересной программе: пение: соло с аккомпаниментом рояля и скрипки, трио — пение, соло на скрипке и пр.

… Родительский комитет надеется, что отзывчивая на все хорошее публика и на этот раз не оставит своим посещением концерт, сбор с которого пойдет на удовлетворение нужд беднейших учеников, как-то: взнос за право учения, покупку обуви, одежды и даже материальной поддержки их семей».

В здании политехникума, литературно-художественным кружком

«Северный Парнас» открывается художественная студия для лиц желающих заняться по рисованию, живописи и прикладным графическим искусствам…

«Архангельский кружок помощи воинам действующей армии отправляет подарки в последних числах сего декабря Рождественские подарки на 4 фронта. Кружок надеется, что граждане г. Архангельска по примеру прошлых лет откликнутся на это хорошее дело и помогут, кто чем может, порадовать наших защитников своим вниманием…

Неужели мы допустим, чтобы русские солдаты вблизи нас были без всякого привета. Всех сочувствующих просят направлять подарки и пожертвования по следующему адресу: Политехникум-Набережная, склад кружка.

В декабре 1918 года в Архангельске в помещении Торгово-промышленных служащих на ул. Псковской, дом 39, должен был состояться бенефис актрисы Драматического театра Надежды Васильевны Дроздовой, в роли Ларисы, в драме Островского «Бесприданница».

Архангельские газеты, об этом театральном событии конца 1918 года, писали:

В Драматическом театре состоится бенефис артистки Н.В.Дроздовой. Местные театралы не могли не отметить молодую, талантливую артистку, то искренне смеющуюся, то кокетливо радостную, то тоскующую и страдающую. Таковы амплуа Н.В.Дроздовой… Г-жу Дроздову местные театралы знают как очаровательную Лизу («Горе от ума»), Олю Василькову («Светит, а не греет»), и в целом ряде других, созданных ею образов.

…Талантливая артистка выступает в роли Ларисы «Бесприданница», где артистка имеет возможность свободно развернуть свой талант и дать зрителю истинное наслаждение ее хорошо продуманной игрой.

16 декабря 1918 года газеты сообщили о завершении эвакуация германских войск из Финляндии.

19 декабря парижская газета «Матен» сообщала, что большевистские эксцессы опять возникают в России. Несколько русских офицеров бежавших из Петрограда и достигших Стокгольма, предъявили самые сильные обвинения против господства большевистского террора, который теперь возбуждает ненависть всех классов населения. 21 декабря 1918 года в Париже прозвучало заявление премьер-министра Франции Жоржа Клемансо:

План действий союзников состоит в том, чтобы осуществить одновременно экономическое окружение большевиков и организацию порядка русскими элементами.

Газеты Архангельска разместили обращение французского правительства к большевикам:

Французское правительство еще раз предостерегает большевистских бандитов, продолжающих попирать все законы и элементарные права, которыми пользуются иностранцы даже в самых отсталых и диких странах.

Это нарушение всех законов и обычаев, установленных цивилизацией, началось с самого начала большевистского режима по требованию германского правительства, имевшего право приказывать своим наймитам Ленину, Троцкому и Ко, еще до заключения позорного и «похабного» Брестского мира…

Так, еще в декабре 1917 г. немцы в Бресте своим большевистским наймитам приказали во время якобы переговоров о мире произвести обыск в румынском посольстве и арестовать румынского посланника в Петрограде г. Диаманди. Троцкий передал это приказание в Смольный…

Немцы и их наймиты, однако на этом не успокоились, и еще усилили свою наглость и цинизм по отношению к союзным дипломатам, которые в конце концов решили в феврале месяце покинуть Петроград…. В последний момент был насильственно задержат поезд итальянского посольства.

О характере и причине этого задержания дает определенные указания нижеследующий Документ. Этот документ с неопровержимой очевидностью устанавливает истинные отношения Ленина, Троцкого и Ко, к германскому штабу.

Вот этот красноречивый документ:

«G.G.S. (Г.Г. Штаб)

Section R. Nachrichten Bureau № 719

23 февраля 1918.

Господину народному комиссару по иностранным делам

Согласно личных переговоров моих с г. Председателем совета народных комиссаров, было решено задержать отъезд итальянского посольства из Петербурга, по возможности, произвести обыск посольского багажа. Об этом решении считаю долгом Вас.

Пом. начальника отделения

B. Bauer Адъютант Генрих»

Печать: Кругом — Nachrichten Bureau, а посредине — G.G.S.

На левой стороне сверху на документе имеется надпись Троцкого:

«Изв. Л.Т.».

Внизу слева же — подпись: «Вызвать Благонравова» (тогдашний петрогр. воен. комис.).

Документ вполне ясный и определенный. Так как произвести желаемый обыск не удалось, то германо-советские власти поступили проще. Они заслали трех своих агентов и они напали на итальянского посланника у самой европейской гостиницы, где он жил и ограбили его и донесли по начальству о том, что ничего на посланнике подозрительного не нашли.

С тех пор бандиты вошли во вкус и продолжали свое германское дело вплоть до нападения на великобританское посольство и убийство морского агента Кроми, и ареста союзных подданных, которых грабят и ввергают в тюрьмы, где их жизни грозит серьезная опасность.

Словно в подтверждение слов французского правительства о бандитских и террористических действиях большевиков не только по отношению к своему народу, но и к иностранным подданным, 25 декабря 1918 года в большевистской газете «Правда» было напечатана статья заместителя председателя ВЧК М.Лациса о политике «красного террора»:

Мы уничтожаем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы ему должны предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии.

Эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого и в этом смысл и сущность «красного террора».

«Красный террор» свирепствовал на всей территории России подконтрольной большевиками. Но эта территория становилась все меньше и меньше. Белые армии теснили большевиков по всем фронтам.

Заканчивался бурный 1918 год, и у людей, на Севере, появилась надежда на будущее, на возрождение России.

Глава 4

Север. 1919 год

Прежде чем приступить к описанию событий, происходивших на Севере в 1919 году, не могу не сказать, что к написанию главы посвященной службе мичмана Б.-С.А. Садовинского на Флотилии Северного Ледовитого Океана я приступал с особым волнением, потому что на Севере прошли и мои первые офицерские годы.

Вырос я в семье флотского офицера и вопроса

«Кем быть?» для меня не существовало, а споры тех лет, между «физиками» и «лириками», я решил в пользу «физиков», поступив на факультет ядерных энергетических установок Севастопольского Высшего Военно-Морского Инженерного училища. Мое поколение, входившее во взрослую жизнь в конце 60-х годов прошлого века — тоже поколение «шестидесятников». Мерилом чести и совести для нас был хриплый голос Владимира Высоцкого:

«Север — воля, надежда, — страна без границ, Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья…» Служба на Краснознаменном Северном флоте с 1973 по 1980 год стала определяющей в моей судьбе… Как хорошо и емко высказался о том времени замечательный флотский поэт Марк Кабаков:

«Лукавства мелкого тщета Была не нашим стилем.

Я сам оплачивал счета, Не за меня платили.

С червонца сдачи не просил, А шел причалом скользким

Туда, где дождик моросил

Над побережьем Кольским…».

Судеб морских таинственная вязь… Можно ли проследить ее узоры и можно ли предвидеть их следующий поворот? Кто-то верит, что можно, кто-то говорит, что нельзя… Но именно в те годы мне довелось побывать в Архангельске, в старинном районе Соломбала, где за 55 лет до этого бывал офицер Российского императорского флота мичман Бруно Садовинский. Возможно, это случайность, а возможно и нет… Служба моя, в те годы, была связана с перезарядкой ядерных реакторов атомных подводных лодок. Отработанные радиоактивные стержни тепловыделяющих элементов (ТВЭЛов) активной зоны выгружались из ядерного реактора, а новые ТВЭЛы загружались в реактор.

Перезарядка атомного реактора напоминала операцию на открытом сердце. Корпус подводной лодки над реакторным отсеком демонтировался, а что бы вскрыть «атомное сердце», необходимо было снять еще и стальную крышку реактора толщиной более полутора метров. Писатель Н.А.Черкашин в своей книге «Чрезвычайные происшествия на флоте» детально описал этот сложный технологический процесс:

«Для этого выгружают стержни компенсирующей решетки и аварийной защиты, монтируют установку сухого подрыва (крышки), закрепляют компенсирующие решетки стопором, крышку захватывают четырехроговой траверсой и поэтапно, с выдержкой времени по установленной программе, поднимают (крышку), не допуская малейших перекосов.

Взамен снятой крышки устанавливают биологическую защиту. Отработанные ТВЭЛы демонтируют специальным устройством и отправляют в отсек плавбазы, где они хранятся под слоем воды…

В подготовленные ячейки вставляют новые ТВЭЛы, которые закрепляются аргоновой сваркой. Крышку на реактор устанавливают с новой красномедной прокладкой. Для создания герметичности ее прижимают к корпусу нажимным фланцем, обтягивая гайки на шпильках гайковертом под давлением 240 кг на см кв.

Герметичность стыковки проверяют гидравлическим давлением на 250 атмосфер и делают выдержку на утечку в течение суток».

После загрузки новых ТВЭЛов и герметизации крышки реактора осуществлялся первый, так называемый, «физический» пуск реактора. Как поведет себя новое «атомное сердце» реактора, не мог предсказать никто. Поэтому первый «физический» пуск реактора — операцию повышенной ядерной опасности, проводил не экипаж подводной лодки, а научный руководитель лаборатории физического пуска реакторов и инженеры-физики, одним из которых был и я, тогда старший лейтенант, специально стажировавшийся в течение года в научной группе специалистов-атомщиков Института Атомной Энергии им. И.В.Курчатова в Москве.

К сожалению, работы по перегрузке атомных реакторов не всегда заканчивались благополучно. Одна из перегрузок реактора атомной подводной лодки на Дальнем Востоке летом 1985 года закончилась трагедией — «тепловым» взрывом реактора. «Тихоокеанский Чернобыль», как неофициально называли эту аварию, унес жизни восьми офицеров и двух матросов.

Мы работали безаварийно и этим были обязаны, прежде всего, начальнику лаборатории физического пуска реакторов капитану 2 ранга Силинскому. Офицер энциклопедических знаний, требовательный и принципиальный в контроле наших теоретических познаний и практических навыков, Силинский выделялся в высшей степени интеллигентностью и умом.

Именно у него в каюте, первым, что бросилось в глаза и запомнилось, был плакат — «Ты пишешь диссертацию?» выполненный в манере известного плаката времен Гражданской войны художника Д.С.Моора «Ты записался в добровольцы?». Кстати, через много лет, когда я уже занимался историей судьбы мичмана Российского императорского флота Б.Садовинского, я увидел и первоисточник — плакат русской белой армии «Почему Вы не в Добровольческой Армии?». Так, в очередной раз замкнулся круг истории. Может быть, именно научный и творческий подход к работе и службе, воспитанный капитаном 2 ранга Силинским, и стал, в дальнейшем, катализатором моей научной работы и диссертации.

Чтобы читателю было легче понять события, происходившие на Севере в 1919 году, когда туда прибыл мичман Б.Садовинский, вернемся немного назад — в 1915 год, в момент начала организации военно-морских сил на русском Севере.

Нас учили, что Северный флот берет свое начало с 1933 года, когда на Север перешли эскадренные миноносцы «Урицкий» и «Куйбышев» и была сформирована Северная военная флотилия с местом базирования в Екатериненской гавани города Полярного, до революции носившего название Александровск. Спустя четыре года, в 1937 году флотилию преобразовали в Северный флот, командующим которым стал флагман 1 ранга К.И.Душенов (Военная энциклопедия. М.:Воениздат, 1978).

То, что именно в советское время, в 1933 году было положено начало флоту на Севере — это миф советской власти. Флотилия боевых кораблей Российского императорского флота на Севере была создана и воевала с германским флотом еще задолго до установления советской власти.

С началом Первой Мировой войны на Севере возникла реальная угроза со стороны германского флота, его крейсеров и подводных лодок для всех транспортных судов идущих в Архангельск. До середины 1915 года российские корабли брали на себя лишь охрану подходов к Архангельскому порту. Но минная опасность подстерегала караваны судов из Англии еще на переходах к Архангельску.

В мае 1915 года было принято решение о создании отряда тральщиков для работы в горле Белого моря. Пока происходило формирование русского отряда, союзники России по войне с Германией, англичане, прислали свой отряд тральщиков, который состоял из восьми кораблей. Англичане начали работать 5 июня 1915 года, а к 18 октября они уже уничтожили 174 германские мины. Английской партией траления командовал офицер Берней.

Российская Партия траления Белого моря была создана 14 июня 1915 года, а окончательно сформировалась и начала проводить траление с 5 сентября; командиром стал капитан 1 ранга Викорст. Обе партии траления напрямую подчинялись начальнику Охраны Белого моря.

Минная опасность на Севере была серьезной. На германских минах в 1915 году в северных водах подорвались 10 пароходов, два парусника и два военных корабля.

Осенью 1916 года в северных водах активизировались и германские подводные лодки. Так, в сентябре 1916 года, у норвежского и мурманского берегов они потопили 30 пароходов. С 27 сентября 1916 года, в связи с угрозой торпедных атак германских подводных лодок, все коммерческие суда стали направляться к Архангельску только караванами под конвоем русских или британских боевых кораблей.

Одновременно с этим формировались и военно-морские силы России на Севере. Летом 1915 года в Архангельске была организована

«Временная база охраны Белого моря», тогда же создан «Отряд кораблей особого назначения» в который входили посыльное судно «Бакан», гидрографическое судно «Лейтенант Овцын» и транспорт «Мурман». К 1916 году Отряд пополнился девятью посыльными судами и шестью транспортами.

В августе 1915 года в Архангельске был создан «Дивизион подводных лодок специального назначения» в составе двух малых «номерных» подводных лодок, доставленных из Петрограда по железной дороге и подводной лодки «Дельфин», прибывшей с Дальнего Востока. По решению Морского министерства Российской империи в феврале 1916 года была организованна Флотилия Северного Ледовитого океана (ФСЛО). Для усиления состава флотилии в Мурманск прибыли выкупленные у Японии крейсер «Варяг» (ноябрь 1916 года) и линейный корабль «Чесма» — бывший броненосец «Полтава» (январь 1917 года), а в июне 1917 года, после ремонта во Франции — крейсер «Аскольд».

Из Сибирской флотилии во ФСЛО были переведены: минный заградитель «Уссури» (прибыл в декабре 1915 года), миноносцы «Властный», «Грозовой» и транспорт «Ксения» (1916 год), эскадренные миноносцы «Капитан Юрасовский», «Лейтенант Сергеев», «Бесшумный» и «Бесстрашный» (1917 год).

В сентябре 1917 года в Архангельск из Италии пришла новая подводная лодка «Святой Георгий» под командованием старшего лейтенанта И.И.Ризнича. В Англии для флотилии были построены 12 новых тральщиков, а в Соединенных Штатах закуплены несколько яхт, для выполнения задач посыльных судов. Также в Англии построили военные вооруженные ледоколы «Святогор» и «Микула Селянинович».

На побережье и островах устанавливались новые береговые артиллерийские батареи, разворачивались посты службы наблюдения и связи. Расширялась маячная служба, организовывалась разведка и наблюдение за прибрежной зоной.

Строилась военно-морская база в Александровске: оборудовались причалы, склады, казармы. Строились новые причальные линии и в Архангельском порту.

На 7 октября 1917 года во Флотилии Северного Ледовитого океана числилось 89 боевых кораблей и вспомогательных судов! Базировались они на Александровск (ныне — Полярный), Мурманск и Архангельск. Все это и есть подлинное начало Северного флота.

В годы Первой Мировой войны в Архангельске были расквартированы: 14-я пешая Архангельская дружина в составе 87 офицеров и унтер-офицеро и 846 нижних чинов, две роты 668-й Костромской дружины, прибывшие в Архангельск в апреле 1915 года в составе 43 офицеров и унтер-офицеров и 469 нижних чинов, рота 348-й пешей Вологодской дружины, укомплектованная 24 офицерами и 128 нижними чинами. Дружины предназначались для охраны грузовых районов порта и для выполнения погрузочно-разгрузочных работ.

Кроме того, в Архангельске находились пешая пограничная Беломорская сотня, укомплектованная 45 офицерами и унтер-офицерами и 140 рядовыми, Архангельская конвойная команда, Дисциплинарный флотский полуэкипаж, расположенный во флотских казармах в Соломбале. На Бакарице располагалась Архангельская рота 1-го Балтийского флотского экипажа, в Соломбале квартировали матросы с тральщиков — и англичане и русские.

На начало 1917 года сухопутный и флотский гарнизоны Архангельска насчитывали более 19 000 человек. Личный состав Флотилии включал 6580 человек, а также 2500 человек ратников морского ополчения. До начала войны Архангельск был небольшим городом с населением около 44 тысяч человек. Его территория составляла 5611 десятин (6116 га) земли, причем заселено всего около 900 десятин (980 га).

Площадь города с юга ограничивалась Смольным буяном, с севера — Соломбальским селением, на востоке — только начинающим застраиваться Костромским проспектом, а на западе — Северной Двиной. На левом берегу реки был заселен лишь небольшой участок, на котором располагался вокзал и железнодорожная пристань. На территории города имелось более 2500 домов, в основном деревянных однои двухэтажных.

За годы войны население Архангельска значительно выросло. На начало 1917 года в городе проживало уже 65 500 человек, без учета военнослужащих, беженцев и населения пригородов — Маймакских поселков, Экономии, Бакарицы, Левого берега, Исакогорки и других рабочих поселков расположенных вверх по течению Северной Двины.

В условиях войны в Архангельске быстрыми темпами начали строиться казенные портовые районы и военный порт. Все население города было так или иначе связано с работой в порту.

До постройки железной дороги Петроград — Мурманск, Архангельск оставался единственным морским портом, через который в Российскую империю могли доставляться казенные и частные грузы. Через Архангельск выезжали и въезжали в нашу страну российские и иностранные чиновники, военнослужащие и частные лица.

В Архангельске действовало семь иностранных представительств: норвежское консульство, шведское, датское, бельгийское, нидерландское, великобританское и испанское вице-консульства, а также работал нештатный консульский агент США.

За годы войны, через порт и город прошло огромное количество грузов оборонного значения, поступавших из стран-союзниц России. Эти грузы были жизненно необходимы стране в борьбе с Германией, поэтому строительство порта, способного осуществить перевалку такого большого количества грузов, стало основной, стратегической задачей военного времени в Архангельске.

Возглавлял все работы по строительству новых причальных сооружений Архангельского порта инженер Петр Герардович Минейко. В годы войны он занимал пост производителя работ по улучшению Архангельского порта.

По свидетельству современников, архангелогородец П.Г.Минейко был незаурядным человеком. Он сделал свою карьеру, прежде всего, благодаря собственной энергии. П.Г.Минейко был главным инженером по строительству портов Белого и Баренцева морей и одним из первых энергетиков России — это он построил первую в России ГЭС в монастыре на Соловецких островах.

Руководство флота высоко оценивало деятельность Петра Герардовича Минейко. Адмирал Угрюмов, в августе 1916 года так писал о работе инженера Минейко:

«В Архангельске всех приезжих особенно поражают те колоссальные сооружения, которые сделаны портостроительством в такое короткое время, при таких затруднениях, которые существуют в Архангельске по причине его сурового климата, его отдаленности от центра государства и при отсутствии местных достаточных средств. Все это сделано и делается благодаря необыкновенной энергии и знанию местных условий одного только человека — инженера Минейко, и это большое счастье для Родины, что такой человек нашелся в нужный момент и в нужном месте».

Являясь местным жителем, П.Г.Минейко имел в Архангельске и свой бизнес. По воспоминаниям современников, как предпринимателя его отличало то, что он стремился вести дела своим собственным, а не традиционным путем.

Петр Герардович Минейко был хлебосольным человеком, и его гостеприимный дом всегда был открыт для незаурядных людей. Часто бывали у него в гостях и флотские офицеры. Дочь Петра Герардовича — красавица Ксения являлась душой этих компаний… Возможно, бывал в этом гостеприимном доме и молодой красивый холостяк — лейтенант Бруно Садовинский… К сожалению, спросить об этом у самой Ксении Петровны Гемп (урожденной Минейко) уже нет возможности. Она, долгожительница Архангельска, покинула этот мир на 107-м году своей необыкновенной жизни.

Советский писатель-маринист Н.А.Черкашин бывал у нее в гостях, беседовал с ней, спрашивал ее о сослуживце лейтенанта Садовинского по Флотилии Северного Ледовитого океана, старшем лейтенанте И.И.Ризниче, судьбу которого сам исследовал в то время.

Н.А.Черакшин так писал об этом:

«Услышав имя Ризнича, Ксения Петровна грустно усмехнулась:

Наконец-то хоть кто-то спросил меня про Ивана Ивановича. Как же мне его не знать… Я встречала “Святой Георгий” у Соборной пристани… Иван Иванович бывал у нас в доме… Целовал мне руку… Любил веселье, доброе застолье… Большевиков он не принял… Он был прекрасным моряком и истинным патриотом».

Н.А.Черкашина поразила красота этой пожилой женщины: «Поморские староверы звали ее Королевной. Воистину — Королевна! За столом, уставленным стопами фолиантов,… свитками карт, сидела худощавая женщина, похожая на одну из постаревших шекспировских королев. Белая, как призрак серебряного девятнадцатого века…

Весь немалый свой век она прожила на Севере.

Север, — говорит она, — край русской удали, русской славы, русского интеллекта, русской отваги…

И она рассказывала о Владимире Русанове, отважном полярном исследователе, сгинувшем вслед за Георгием Седовым в гибельных просторах Арктики… С победой удалось ей встретить лишь одного Бориса Вилькицкого. Полярный командор …совершил самое крупное географическое открытие двадцатого века — нанес на карту очертания Северной земли — архипелага, превышающего по площади несколько европейских стран, таких как Бельгия, Нидерланды и Люксембург».

В приказе Начальника экспедиции от 21 августа 1913 года об этом открытии говорилось следующее:

«При исполнении приказания начальника Главного гидрографического управления пройти после работ на запад в поисках Великого Северного пути из Тихого океана в Атлантический, нам удалось достигнуть мест, где еще не бывал человек, и открыть Земли, о которых никто и не думал.

Мы установили, что вода на север от мыса Челюскина не широкий океан, как его считали раньше, а узкий пролив, Это открытие само по себе имеет большое научное значение, оно объяснит многое в распределении льдов океана и даст новое направление поискам великого пути». В день открытия нового обширного архипелага Земли императора Николая II, в точке высадки с координатами 80°04’ северной широты и 97°12’ восточной долготы, русские военные моряки врыли большой столб с доской, на которой обозначили дату и название экспедиции. Рядом укрепили флагшток и подняли Государственный флаг Российской Империи.

Так на географической карте Российской Империи появились Земля императора Николая II и пролив Цесаревича Алексея между полуостровом Таймыр и открытой землей. Обнаружение российскими военными гидрографами Земли Императора Николая II явилось крупнейшим географическим открытием на земном шаре в первой половине ХХ века.

Первая мировая война, большевистская революция, а затем Гражданская война заслонили и стушевали величие подвига российских военных моряков.

Верные своим принципам переписывать историю страны, большевики переименовали Землю Императора Николая II, дав ей безликое название — Северная земля. На карте Земли Императора Николая II появились пролив Красной армии, мыс Уншлихта, мыс Молотова, залив Микояна, мыс Ворошилова, мыс Розы Люксембург и тому подобное.

Но история все расставила по своим местам. Имена Уншлихта и ему подобных, стерты с географических карт русского Севера.

На Севере, на Кольском полуострове, в Мурманске, власть перешла к Мурманскому Совету Рабочих и Солдатских депутатов еще в марте 1917 года. Обороной края с 11 сентября 1917 года руководил главный начальник Мурманского укрепленного района контр-адмирал К.Ф.Кетлинский.

В его подчинении находились корабли мурманского отряда, базировавшиеся в Александровске: линкор «Чесма», крейсер «Аскольд», эсминцы «Бесстрашный», «Бесшумный», «Капитан Юрасовский», «Лейтенант Сергеев», тральщики № 31, № 32, № 35, № 41, № 42 и посыльные суда. Кроме того, контр-адмиралу подчинялись Кольская и Александровская отдельные флотские роты, Кольская военная база и батареи Кольского залива.

Положение на Мурмане начало быстро осложняться с признанием большевиками 31 декабря 1917 года независимости Финляндии. В подписаном Совнаркомом РСФСР 1 марта 1918 года «Договоре об укреплении дружбы и братства», большевики предоставляли необоснованные серьезные территориальные уступки «красному» Финляндскому правительству на северо-западе Мурмана. В параграфе 15 этого договора говорилось:

«Российско-финляндской государственной границей отныне будет линия, которая идет от Ковинтунтури, находящемся на теперешней российско-финляндской границе, по прямой линии к истокам реки Печенги, оттуда по восточному водоразделу реки Печенги, через Мотовской залив и Рыбачий Нос, по прямой линии выходит на берег Ледовитого океана у Зубого».

Таким образом, благодаря непонятной щедрости большевиков, Финляндия получала отсутствовавший у нее выход к Баренцеву морю и приобретала стратегически важный район Печенги.

Добровольная отдача большевиками финам Западного Мурмана сразу же вызвала резкие протесты в Архангельской губернии. В воззвании «К населению Русского Севера» указывалось на то, что «…В силу договора Народных Комиссаров с Финляндией лучшая часть нашего Мурмана, примерно 40 тысяч квадратных верст, где сосредоточены все экономические интересы и промышленная жизнь прилегающей местности, дарится Финляндии…».

Направленное в адрес Совета Народных Комиссаров заявление Архангельского губернского торгово-промышленного союза прямо указывало: «…что передача Западного Мурмана с Мурманским портом Финляндии явится непоправимой ошибкой со стороны Советской власти. Фактическим хозяином на Мурмане будет Германия, которая устроит там базу и лишит весь Северный край богатых рыбных промыслов и возможной эксплуатации других богатств Мурмана…».

Эти предположения оказалось пророческим. То, что не получилось в 1918 году, большевики реализовали на Севере в 1939 году, предоставив германским вооруженным силам территорию на Мурмане, в районе губы Западная Лица, под германскую военно-морскую базу «Базис Норд».

К началу 1918 года, последовавшие за революцией разложение и развал экономики страны, привели к сокращению корабельного состава и экипажей Флотилии Северного Ледовитого океана.

Приказом военно-морского отдела Центрального комитета «красной» ФСЛО — Целедфлота — от 26 февраля был объявлен следующий состав флотилии на кампанию 1918 года:

Дивизия траления — 16 тральщиков;

посыльные суда для охраны промыслов — «Горислава», «Ярославна», «Купава», «Таймыр», «Вайгач»;

транспорт-мастерская «Ксения»;

Служба связи — посыльные суда «Иней», «Орлик», два тральщика; Дирекция маяков и лоций — «Соломбала», «Полярный» «Уссури»,

два тральщика;

Гидрографическая экспедиция Белого моря — гидрографические суда «Мурман», «Лейтенант Овцын», три тральщика;

морские ледоколы — «Святогор», «Микула Селянинович»; подводная лодка «Святой Георгий»;

Мурманская съемка — гидрографическое судно «Пахтусов»; два эскадренных миноносца (наиболее исправных).

Происходящие на ФСЛО в этот период события оставили след в воспоминаниях очевидцев.

В журнале «Кадетская перекличка» (№ 15 за 1976 год) бывший корабельный гардемарин И.М.Белавенец, вспоминая то время, писал:

«Старший лейтенант Г.М.Веселаго, с намерением восстановить флот, организовал (в Мурманске) “Коллегию” и послал в красный Петербург мичмана Карташова тайно пригласить желающих гардемарин Отдельных Гардемаринских Классов и кадет Морского Корпуса прибыть в Мурманск на службу Белым».

На его призыв прибыли на север кадеты Морского Корпуса, Морского Инженерного Училища, Школы мичманов, всего 17 человек и среди них, корабельный гардемарин С.И.Хотунцов, который (проживавший после революции в Аргентине) в своих воспоминаниях «В Северном Ледовитом океане», также рассказывал о том, что происходило в апреле 1918 года на Севере, в частности, в Мурманске:

«На Мурманске, с прекрасной гаванью, в апреле 1918 г. находились: “Чесма” (бывш. “Полтава”), и кр. “Аскольд” (командир — капитан 2 ранга А.Шейковский, б. ротный командир в Морском Корпусе), п. с. “Ярославна”, бывшая яхта американского миллионера в 3000 тонн, п. с. «Светлана» (неточность автора — посыльного судна с таким наименованием в составе ФСЛО не было; возможно, имеется в виду “Соколица“. — А.Л.) и 4 маленьких миноносца начала столетия, совершивших путешествие из Владивостока, транспорт-мастерская «Ксения» и несколько тральщиков и ледокол “Александр Невский”.

На “Аскольде” существовал комитет матросов без команды; на “Чесме” — один старорежимный матрос, чудный человек и горький пьяница, любивший флот больше отца с матерью, да фельдшер-кокаинист; на “Ярославне” почему-то был командиром старый финн, едва говоривший по-русски. Эти три корабля стояли на бочке. Там же стояли английский броненосец “Глории” (линейный корабль “Глори”. — А.Л.), французский “Адмирал Аубэ” (броненосный крейсер

«Амираль Об”. — А.Л.) и американский крейсер (крейсер “Олимпия”

пришел в Мурманск только в мае; возможно, автор имеет в виду британский броненосный крейсер “Кохрейн”. — А.Л.).

Отсутствие команды на русских кораблях объяснялось тем, что по декрету Советов в начале 1918 г. о демобилизации флота (наш Морской корпус был закрыт 19 марта 1918 г.), матросы покинули корабли и разъехались. “Светлана” стояла в далеком углу одним клоповником, а четыре миноносца тоскливо прижались друг к другу среди льдин недалеко от берега…

Прибывшие гарды и кадеты были зачислены “сторожами” на миноносцы. Начали терпеть и холод и голод. В Мурманске тогда было до 2 тысяч рабочих, живших в деревянных бараках; отдельно стояла церковь с домом для священника, “Коллегия” старшего лейтенанта Веселаго — Штаб Мурманской флотилии и Совдеп бездействующий.

“Центромур”, в котором сосредоточилось “Морское матросское начальство”, продолжал управлять не существовавшим личным составом флота. Петербург, сам терпевший голод, отказывал в продовольствии Мурманску. Союзники нажимали на “Центромур”, обещая продовольствие, если он порвет с “Центром”.

В мае “Центромур” объявил в Петербург, что порывает с ним вся-

кую связь (идеология дешевле голода). Мурманск объявился Белым, и образовался Национальный фронт (английские экспедиционные войска) где-то около Кандалакши».

В 1915–1916 годах союзники завезли в порты России около 1 млн т грузов на сумму до 2,5 млрд рублей. Огромные запасы металла, автомобилей, тракторов, военной техники, обмундирования и других военных грузов, скопились в Мурманске и Архангельске.

Весной 1918 года возникла реальная опасность для Мурманска со стороны Финляндии. Находящаяся в Финляндии германская армия вполне реально могла захватить все эти огромные запасы. Победившие буржуазные финские власти разорвали дипломатические отношения с большевистской Россией, но не отказались от намерения получить для своей страны выход к Ледовитому океану.

Войска белофиннов устремились на Север к Печенге. Вскоре они приблизились к Кандалакше и Кольскому полуострову. В район Кеми срочно вышел из Архангельска ледокол «Микула Селянинович». 6 апреля 1918 года он подошел к острову Ромбак и высадил на лед вооруженный отряд, направившийся к Кеми. Затем «Микула Селянинович» открыл огонь по белофиннам, заставив их отступить.

Председатель Мурманского Совета А.М.Юрьев, исполняя приказ Целедфлота о сокращении ФСЛО, спешно проводил демобилизацию личного состава Мурманского отряда судов флотилии.

А.М.Юрьев (Алексеев) — бывший флотский кочегар, боксер и сочинитель стихов, как вспоминали очевидцы, был человеклм несдержанным и экспансивным, прославившимся тем, что по телеграфу обматерил Ленина и Троцкого, назвав их «Изменники!» за подписание Брестского договора с немцами.

В связи с угрозой захвата германскими войсками техники, грузов и вооружения, скопившихся в Мурманске, контр-адмирал В.Кемп, представлявший в Александровске британские военно-морские силы, вступил в переговоры с Мурманским Советом об организации совместной обороны. После этого, 1 марта 1918 года, Мурманский Совет направил запрос в Москву в Совет Народных Комиссаров. А.М.Юрьев запрашивал, в какой форме возможно принятие военной помощи от союзников, предложенной контр-адмиралом В.Кемпом, который предлагал высадить в Мурманске британские войска для защиты города и железной дороги от возможных атак немцев и белофиннов.

В ответ Л.Д.Троцкий, занимавший пост наркома иностранных дел Советской России, отправил в ответ телеграмму следующего содержания:

Вы обязаны незамедлительно принять всякое содействие союзных миссий… Мы обязаны спасать страну и революцию.

Троцкий

Получив согласие центральной власти, А.М.Юрьев на следующий день заключил с представителями Великобритании и Франции соглашение. Оно предусматривало, «ввиду угрозы нападения со стороны немцев и финнов», объявление края на осадном положении, формирования Красной армии и создание Мурманского военного совета, членами которого стали первый помощник командира крейсера «Аскольд» лейтенант В.Брикс, начальник французской военной миссии капитан де Лагатинери и командир морской пехоты линкора «Глори» майор Фоссет.

В школе на уроках истории нас учили, что международный капитализм — Антанта — напал на советскую Россию. Это миф советской власти. На самом деле англичан и американцев пригласило на Север само большевистское правительство и лично нарком иностранных дел Советской России Л.Д.Троцкий.

В книге «Террор после 1917» Р.Ключник пишет об этом следующее:

«…Поскольку Ленин с Бронштейном (Троцким) ненадежную добровольческую Красную Армию… распустили, а иностранных наемников (латышских стрелков) было сравнительно немного, то можно понять следующую логику действия обоих для защиты революции от набиравшего силу Русского сопротивления — Белого движения и от непредсказуемых … немцев, которые легко хапнули огромную территорию и в бинокль смотрели на Петроград, поэтому Бронштейн, конечно же, с согласия Ленина и других членов Политбюро и ЦК, пригласили на помощь Англию, США и Францию.

И только в этом ракурсе можно понять приглашение Бронштейном английских войск в Россию и странную, в рамках большевистской сказки-лжи об иностранной интервенции, телеграмму в Мурманск комиссару Юрьеву. Когда Юрьев еще до подписания… Брестского мира — 1 марта направил в Совнарком телеграмму, что наступление немцев и белофиннов создает угрозу Мурманскому краю, то Троцкий (Бронштейн) его успокоил ответной телеграммой: “Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий…”».

Вот вам и интервенция, нашествие завоевателей! Господа большевики, в трудную для себя минуту, сами пригласили на помощь английские, французские и американские войска, а затем выдумали очередной политический миф.

После того как переговоры в Бресте сорвались и в середине февраля германские войска перешли в наступление, Л.Д.Троцкий в панике бросился молить о помощи своих покровителей в Англии и США. Эти призывы были услышаны. Советник президента США Хаус в своем дневнике в начале 1918 года писал: «Троцкий просил о сотрудничестве в Мурманске и по другим вопросам».

Л.Д.Троцкий не уставал повторять свои просьбы о помощи в течение двух месяцев. Он писал американскому послу Робинсу 5 марта 1918 года: «Ни мое правительство, ни русский народ не будут возражать против контроля со стороны американцев над всеми грузами, направляемыми из Владивостока в Центральную Россию…»

Даже после того как миновала германская угроза — после подписания Брестского мирного договора, В.И.Ленин и Л.Д.Троцкий в страхе перед растущим на Дону освободительным Белым движением, продолжали взывать о помощи к Англии, США, Франции.

В военном архиве Франции сохранилась телеграмма военного атташе в России генерала Лаверна Верховному главнокомандующему Антанты маршалу Фошу, переданная 23 марта 1918 года из Москвы, через Мурманск. Телеграмма гласила: «Троцкий собрал представителей Франции, США, Великобритании, Италии, что бы просить об организации военной помощи (все обещали помочь). Троцкий обратился ко мне с просьбой возглавить эту работу».

Р.Ключник в книге «Террор после 1917» пишет: «Это большой миф, большая Ложь целенаправленно выдуманная и внедренная в советские книги и учебники идеологами из Политбюро… — что Антанта напала на Советскую Россию, и что Антанта организовала Белое движение. Совсем наоборот — Антанта, союзники пришли на помощь большевикам, а потом стали грабить российскую территорию, и играть в свои мудреные политические игры, в том числе и с большевиками. Как отметил А.И.Солженицын — союзники, Антанта в Мурманске и Архангельске захватили военные склады с огромным запасом оружия, и, что бы это оружие не досталось русским сопротивленцам — часть оружия вывезли, а часть утопили в море».

Чуть позже, знаменитый Ллойд Джордж открыто заявил в английском парламенте: «Целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину являются тем более спорным вопросом, что они борются за единую Россию. Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании».

В соответствие с просьбами Советского правительства отряд английских морских пехотинцев в количестве 150 человек с двумя орудиями высадился в Мурманске 6 марта 1918 года с английского линейного корабля «Глори», 7 марта на Мурманский рейд прибыл с пополнением английский крейсер «Кохрейн», 18 марта на рейде Мурманска появился французский крейсер «Адмираль Об».

С апреля по май 1918 года посреди непролазной тайги возникло два участка Северного фронта: «железнодорожный» — вдоль железнодорожного полотна трассы Вологда — Архангельск, и «водный» или Двинский — по реке Двине. На Двинском фронте было сосредоточено до 2000 англичан.

3 мая 1918 года белофинские войска приблизились к Печенге. По поручению Мурманского совета отряд красноармейцев и 144 морских пехотинца с «Глори» были доставлены на крейсере «Кохрейн» в Варангер-фьерд. В боях 10–12 мая красноармейцам и английским морским пехотинцам удалось отбросить и рассеять белофиннов.

Обстановка на Севере осложнилась еще и тем, что 16 мая германская подводная лодка обстреляла пароход в Вайда-Губе. Вот текст телеграммы об этом происшествии от 17 мая 1918 года, высланная из Александровска в Москву:

Сегодня, шестнадцатого в восемь утра к Вайда-Губе подошла германская подводная лодка. Без предупреждения начала расстреливать стоявший на рейде пароход мурманского общества «Федор Чижов», возвратившийся из Варде в Мурманск с русскими эмигрантами и грузом сельди.

Бот Центросоюза № 5 и бот колониста Михаила Субботина начали спасать экипаж и пассажиров. Немцы начали стрелять в спасавшихся и попавшей в бот Центросоюза гранатой вся его команда была убита. Бот, груженный тюленьим салом, сгорел. Известно убитых десять, есть раненные и умирающие. Госпитальное судно вышло в Вайда-Губу.

В аналогичной по содержанию телеграмме направленной начальнику Генерального Морского штаба капитану 1 ранга Е.А.Беренсу, уже ставший наркомом по военным и морским делам Л.Д.Троцкий указал: «Г.В.Чичерину с просьбой заявить формальный протест и путем радио довести до всех о провокационных действиях немецких военачальников…». Пока новый нарком по иностранным делам Г.В.Чичерин готовил протест, германская подводная лодка потопила гидрографическое судно «Харитон Лаптев» и русский промысловый парусник.

После этих событий наркому иностранных дел из секретариата В.И.Ленина была переслана телеграмма, присланная комиссаром продовольственного отдела Архангельского Губернского Исполкома: «В связи с потоплением промысловых судов подводными лодками, создалось крайне грозное, безвыходное положение с продовольствием… Потопление судов помимо остановки движения грозит потерею имеющегося незначительного каботажного флота, без которого невозможна перевозка хлеба во избежание голодной смерти ряда уездов. Для поддержания промыслов… необходимы самые срочные меры охраны мурманского побережья…».

Председатель Архангельского губисполкома С.К.Попов напрямую писал Г.В.Чичерину: «Мы стоим перед фактом занятия Белого моря и северных портов германскими подводными лодками. Англичане… просят Совет народных комиссаров дать им тральщики, дабы обезопасить северные воды от немецких подводных лодок… Я — враг всех империалистов, но при сложившейся у нас политической конъюнктуре, когда наглости германских империалистов нет конца, когда германский кулак простирается на Мурман, у нас только два выбора — или лавировать с этим наглым кулаком, или лавировать с корректными английскими империалистами».

На это обращение Г.В.Чичерин телеграфировал С.К.Попову в Архангельск (копия А.М.Юрьеву в Мурманск): «Германское правительство заявило, что нет сомнения в свободе русского торгового мореплавания в случае ухода англичан и их союзников с мурманского побережья и прилегающего моря…».

25 мая в Мурманске ошвартовался американский крейсер «Олимпия», на котором прибыл британский генерал-майор Ф.Пуль, принявший командование над всеми военнослужащими союзников на Севере. В начале июня Верховный Военный Совет стран Антанты принял решение — ввести дополнительный контингент войск. В середине июня в Мурманске высадилось еще 1,5 тысячи британских и 100 американских солдат.

6 июля 1918 года большевистский Мурманский крайсовет подписал соглашение с представителями Великобритании, США и Франции о «совместных действиях» «в деле обороны Мурманского края от держав германской коалиции» и образовании для того «главного командования союзными и русскими вооруженными силами». При этом «вся власть во внутреннем управлении» оставалась за Мурманским крайсоветом, возглавляемым А.М.Юрьевым.

Мурманск, по-существу, превратился в военно-морскую базу кораблей Великобритании, США и Франции.

Британские базы в Мурманске, а позже и в Архангельске, обеспечивали присутствие англо-американских войск на Севере в период 1915–1919 годов.

В районе губы Териберская английские тральщики, траля германские мины, отвечали за безопасность переходов в Архангельск английских транспортов. Командирам английских кораблей были прекрасно известны глубины, места якорных стоянок и чувствовали они себя на Севере, в этих местах, почти хозяевами… Эти базы просуществовали до 1919 года.

Но земли Русского Севера предоставлялись большевиками под иностранные военные базы не только в те годы. Есть подтверждения, что и в советское время в 1939–1940 годах на Севере, в районе губы Большая Западная Лица, с согласия советского правительства, была создана и действовала гитлеровская военно-морская база «Базис Норд».

В настоящее время в губе Большая Западная Лица располагается база подводных лодок Северного флота. После ее строительства, в 1960-е годы, следы немецкой «Базис Норд» были практически полностью уничтожены, особенно в районе губы Андреева, расположенной на западном берегу Большой Западной Лицы. Построенные здесь хранилища для отработанного ядерного топлива «Специализированной береговой базы», скрыли все внешние признаки германской базы. Но некоторые крупные объекты немецкой «Базис Норд» остались видны до сих пор.

В 1973 году я служил в губе Андреева в Западной Лице, и своими глазами видел взлетно-посадочную полосу заброшенного аэродрома, на западном берегу губы Большая Западная Лица. Взлетно-посадочная полоса была построена недалеко от старой дороги на Титовку. Это гигантское, длиной до полутора километров, вырубленное в скалах и направленное в сторону выхода из губы, сооружение, напоминающее вытянутую трапецию, при осмотре его с сопок противоположного, восточного берега, производило сильное впечатление.

Поражало то, какой огромный объем земляных работ и скальных выработок необходимо было произвести, что бы построить такое сооружение, в совершенно диком краю, среди сопок и прибрежных скал.

На самом аэродроме, в те годы, я видел уложенные металлические плитки специального покрытия взлетно-посадочной полосы. На взлетно-посадочной полосе были видны дренажные конструкции, поперечные осушители, а дренажные канавы были заполнены щебнем. При этом растительный грунт у поверхности был покрыт значительным слоем речного песка.

Рядом с полосой, в то время, сохранились остатки смотрового колодца с бетонной перегородкой, отверстия которой были закрыты металлическими шиберами. Поблизости были вкопаны в землю цистерны для хранения жидких нефтепродуктов. Все сооружение, при его огромных размерах, и отдельные его сохранившиеся части, несли следы очень аккуратной и обстоятельной работы и не были похожи на временные сооружения. Кроме следов аэродрома, в районе южной оконечности губы Нерпичья, в 1973 году были видны два мощных специальных кольца вмурованных в скалу, очевидно для швартовки каких-то плавучих средств. Были в этом районе остатки и других сооружений: причальных стенок, фундаментов домов и контрольно-пропускных пунктов.

Известно, что в довоенные годы в этой части Кольского полуострова, советские строители никаких крупных объектов не возводили. Все это является доказательством возможности существования на советском севере германской базы «Базис Норд». Нетрудно понять, что

«Базис Норд» позволяла немцам иметь прямой выход в Баренцево море, а оттуда в Северную Атлантику или в Северный Ледовитый океан, обеспечивая действия германских линкоров и подводных лодок в оперативной зоне английских ВМС в Северной Атлантике в ходе Второй Мировой войны.

30 июня 1918 года М. ур. ма.нс.ки.й С. ов. ет. п.ри.нял решение о разрыве отношений с Москвой. Глава Мурманского Крайсовета А.М.Юрьев перестал подчиняться Правительству в Москве.

В большевистском же Архангельске весной 1918 года внешне все оставалась спокойным. В своих воспоминаниях о прибытии в мае 1918 года в Архангельск, когда город был еще во власти большевиков, мичман Георгий Павлович Серков, в то время недоучившийся кадет разогнанного большевиками Морского училища, пишет:

«В апреле или мае 1918 года, окончив пятую роту Морского Корпуса, ввиду наступившего голода и мальчишеской любви к авантюрам (мне было тогда 17 лет), я отбыл в Архангельск совместно с четырьмя кадетами своей роты (Борисов, Карпинский, Пышнов и Шеметкин). В том же поезде ехали кадеты 4-ой роты.

В Архангельске наши группы соединились и вместе явились в Штаб, где были весьма скверно приняты. Часть была зачислена на суда морского ведомства (“Горислава”, “Таймыр” и т. д.), а остальные были направлены в «Службу-Лед», где и смогли переночевать в каком-то брошенном помещении… На другой день мы были расписаны по ледоколам. Я с Пеленкиным, Карпинским, Пышновым и Лаврецким были назначены на ледокол “Илья Муромец”, другие на “Пожарский”.

Следующая партия, приехавшая на несколько дней позже нас, была назначена на «Канаду» (Казанский, Кислицын и Былим-Колосовский) Отношение команды, несмотря на большевицкое время, было хорошее. Служба заключалась в несении вахты в пять смен, причем первое время не самостоятельно, а со старыми матросами».

Но спокойствие в Архангельске было только внешнее. В городе активно формировались подпольные офицерские организации с целью свержения на Севере власти большевиков.

Ведущая роль в организации белых сил на Севере принадлежала капитану 2 ранга Г.Е.Чаплину, члену руководства одной из офицерских организаций в Петрограде. В конце мая 1918 года во главе 20 офицеров он выехал в Вологду, а затем в Архангельск, где по соглашению с союзниками, под видом английского офицера, приступил к подготовке антибольшевистского переворота. Из офицерства в Архангельске ему сразу же удалось привлечь к подпольной работе младших офицеров, состоявших на службе у красных, и вскоре организация под наименованием «Союз возрождения России» насчитывала около 300 человек.

Практически все, служившие в то время у красных, старшие офицеры: командующий флотом контр-адмирал Н.Э.Викорст, начальник штаба красных войск в Архангельске полковник Н.Д.Потапов, начальник оперативного отделения полковник князь А.А.Мурузи и другие, не были вовлечены в переворот, хотя и были настроены антибольшевистски.

В ночь с 1 на 2 августа 1918 года «Союз возрождения России» силами до 500 человек сверг большевистскую власть в Архангельске, а на следующий день в городе высадились союзные войска.

В Архангельске, к моменту переворота, кроме упомянутых ранее воинских частей, находилась автомобильная рота, два саперных взвода, артиллерийский дивизион.

В городе действовали Артиллерийская школа, Телеграфно-телефонная школа службы связи войск, Архангельская пулеметная школа и размещались Архангелогородский запасный стрелковый полк, Архангельская местная бригада, Национальное ополчение, 1-й автомобильный дивизион, Северный драгунский дивизион, батальон Шенкурских партизан, Мурманский авиадивизион, 1-, 2-, 3-, 4-й артиллерийские дивизионы, отдельные траншейная мортирная, тяжелая и легкая полевые батареи, 1-, 2-, 3-я инженерные роты, отдельный рабочий батальон, 1-, 2-я железнодорожные роты.

Северный фронт белых включал Мурманский и Архангельский фронты. Архангельский фронт в конце 1918 года состоял из нескольких направлений: долина реки Онеги, железная дорога на Вологду, долина рек Емцы и Средь-Мехреньги, Шенкурск, долина реки Двина, долина реки Пинеги, долина Мезени.

В оперативном отношении войска делились на имевшие свои штабы районы: Мурманский, Архангельский, Железнодорожный, Двинский, Онежский, Печорский, Пинежский и Мезенский.

Флотилия Северного Ледовитого океана организационно вошла в состав войск Северной Области вместе с различными службами Белого моря: Службой маяков и лоций, Службой связи, Гидрографической экспедицией, Охраной водного района, управлением Архангельского военного порта. Позже были сформированы Онежская, Северо-Двинская и Печорская речные флотилии.

Морские офицеры привлекались и для пополнения фронтового командного состава. Флотские офицеры служили на бронепоездах «Адмирал Колчак» и «Адмирал Непенин», ими были также укомплектованы Архангельская отдельная флотская рота и 1-й Морской стрелковый батальон.

Трудами и усилиями флотских офицеров ФСЛО постепенно возрождалась. Организовывалась служба, налаживался быт офицеров и нижних чинов, приводилась в порядок материальная часть.

18 августа 1918 года в Архангельске капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан собрал более 40 кадет и гардемарин, оказавшихся волею судьбы на Севере, и возобновил обучение, возрождая Морской корпус на Севере. Позднее, капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан представил генералу Е.К.Миллеру список для производства в мичманы, успешно окончивших курс.

Цвет офицерства Северной области составляла небольшая группа кадровых офицеров армии и флота. Высокая оценка северного офицерства была дана одним из руководителей гражданских властей на Севере в те годы Б.Соколовым: «В большей своей части оно было не только весьма высокого качества, не только превосходило офицерство Сибирской и Юго-Западной армий, но и отличалось от офицерства добровольческих частей. Оно было не только храбро, оно было разумно и интеллигентно».

Наступил 1919 год. В морозный день 13 января в Архангельск на ледоколе «Канада» прибыл генерал-лейтенант Е.К.Миллер. Несмотря на сильный мороз, его встречали с духовым оркестром. Высшие чины Северной Области лично прибыли приветствовать Е.К.Миллера.

Еще находясь в Париже, генерал получил телеграмму от Временного Правительства Северной Области, с предложением возглавить борьбу с большевиками на Севере России.

Новому генерал-губернатору предстояло управлять огромной территорией, равной средней европейской стране, территорией бородатых мужчин, страной унтов и меховых костюмов, пурги и снега, оленьих упряжек, морозов и героизма, олицетворяющего повседневную жизнь жителей Севера.

В годы Первой мировой войны генерал Е.К.Миллер воевал на Северо-Западном фронте в должности начальника штаба армии.

«По характеру своему Миллер был человеком мягким, интеллигентным, совершенно не военным. Он даже к солдатам, арестованным за мародерство, обращался на “вы”. В армии такие люди работают в основном в штабах. Лобовые атаки, призванные опрокинуть противника, перекусить ему горло — не для них. Это люди другого склада». Таким описывает человека, возглавившего борьбу с большевиками на Севере, писатель В.Поволяев в историческом романе «Северный крест».

Академию генерального штаба Е.К.Миллер окончил в 1892 году. Через два года он был назначен на должность военного атташе в Бельгии и Голландии, затем исполнял должность военного агента в Италии и через семь лет возвратился в Россию.

В течение полутора лет полковник Е.К.Миллер командовал гусарским полком, после чего несколько месяцев — кавалерийской дивизией. В 1909 году Е.К.Миллер получил звание генерал-майора. Через год его назначили начальником Николаевского кавалерийского училища.

Как необыкновенно иногда происходит пересечение времен и судеб людских. В Санкт-Петербурге на Конюшенной площади сохранилась церковь Спаса Нерукотворного Образа (Конюшенная), где отпевали скончавшегося после дуэли А.С.Пушкина. Бывая в ней, я разговорился с одним из служителей и, коснувшись, судеб офицеров дореволюционной Российской армии, назвал мичмана Садовинского, который служил в белых войсках на Севере под началом генерала Е.К.Миллера.

При упоминании фамилии Миллера у меня спросили, известно ли мне, что супруга Миллера Наталья Николаевна Шипова была родственницей Натальи Гончаровой — жены поэта. Я не мог и предположить, что, исследуя судьбу офицера российского флота Б.Садовинского, прикоснусь и к истории семьи Пушкиных.

Оказывается, молодым корнетом лейб-гвардии гусарского его величества полка Евгений Карлович Миллер женился на красивейшей девушке Наташе Шиповой, внучке Натальи Гончаровой, жены Пушкина. Как пишет В.Поволяев: «Мать Наташина Софья Петровна была родной дочерью Натальи Николаевны от второго брака. Внучка унаследовала красоту и обаяние бабушки. Впрочем, не только это, но и недюжинный ум, способность разрешать конфликты самые неразрешимые, умение быть настоящей хозяйкой дома и защищать интересы мужа. Это была редкостная женщина».

Удивительны порой узоры человеческих судеб…

По прибытию на Север генерал-лейтенант Е.К.Миллер был назначен генерал-губернатором Северной Области и главнокомандующим Северной Добровольческой армии.

До него командовали войсками капитан 2 ранга Г.Е.Чаплин и полковник Б.А.Дудоров, помощниками у них были генерал-майор С.Н.Самарин, контр-адмирал Н.Э.Викорст, генерал-майор В.В.Марушевский, Обязанности начальника штаба выполняли подполковник В.Н.Маслов, подполковник В.А.Жилинский, генерал-лейтенант М.Ф.Квецинский. В этот период начальником снабжения и военных сообщений Северной Области был генерал-лейтенант П.М.Баранов, начальником отдела военных сообщений фронта — генерал-майор Е.Ю.Беем, начальником офицерских школ, национального ополчения, снабжения и железнодорожных сообщений — генерал от инфантерии С.С.Савич, начальником национального ополчения — генерал-лейтенант Ваденшерн, военным прокурором — полковник С.Ц.Добровольский. Морское ведомство во главе с командующим морскими силами и главным командиром портов Ледовитого океана подчинялось главнокомандующему на правах Морского министерства. Флотом командовал контр-адмирал Н.Э.Викорст, затем — контр-адмирал Л.Л.Иванов.

Начальником штаба был капитан 1-го ранга В.Н.Медведев.

Несмотря на тяжелые зимние условия, Северный фронт активно вел боевые действия с красными. Участник Белой борьбы на Севере в 1919 году мичман (тогда кадет) Георгий Павлович Серков в своих воспоминаниях писал:

«Вернувшись из Мурманска в январе 1919 года я явился к адъютанту Архангельского флотского полуэкипажа мичману Воскресенскому, и был назначен на эск. мин. “Бесстрашный”, командир — лейтенант Витте. Белые армии продвигались вперед, и было как-то стыдно сидеть в безопасности в тылу, когда другие рисковали своей жизнью за освобождение России от коммунизма».

На начало 1919 года мичман Б.-С.А.Садовинский числился на Флотилии Северного Ледовитого океана в Архангельском флотском полуэкипаже.

Изучение чужой судьбы, отстоящей от исследователя, даже на небольшом, по историческим меркам, отрезке времени в 80–90 лет, напоминает чтение книги по азбуке слепых, когда пальцы чувствуют только выпуклые части текста. По этим выпуклостям — то есть по отрывочным сохранившимся документам, бегло касаясь лишь выступающих частей рельефа, открывалась передо мною служба и жизнь Бруно Садовинского на Севере в 1919 году.

К сожалению, вершин этих очень мало. Всего лишь насколько архивных документов, а точнее шесть архивных номеров: две записи в Журнале исходящих бумаг за 1919 год командования Морскими Силами Правительства Северной Области, два приказа — русским войскам Северной области генерал-лейтенанта Марушевского и командира Отдельной Архангельской флотской роты, два списка — господ офицеров ФСЛО и офицеров Отдельной Архангельской флотской роты, в которых упоминается фамилия Садовинского, и несколько строк в воспоминаниях мичмана, а в 1919 году кадета Г.П.Серкова, воевавшего на Севере вместе с Садовинским, написанных им позже, в эмиграции.

К счастью, это вершины — ключевые, позволяющие бегло, пунктиром, но воспроизвести основные этапы службы Б.-С.А.Садовинского на ФСЛО. Первая, из них — служба в десантной роте Архангельского флотского полуэкипажа командиром пулеметной команды, вторая — приказ о награждении орденом Святой Анны 4-й степени «За храбрость», позволяют судить о героизме, проявленном Садовинским в боях с большевиками. Третья вершина — присвоение звания лейтенант и четвертая — служба в Отдельной Архангельской флотской роте, позволяют судить о его ответственном отношении к службе и порученному делу.

Весь 1919 год проходил на Севере в жестоких боях с красными на всех фронтах. Белые войска теснили большевиков по всем направлениям, и мичман, а затем лейтенант Садовинский находился на переднем крае этой борьбы. Подаренный Ириной образок оберегал его жизнь! Бог хранил его в тяжелых боях!

Прослеживая судьбы офицеров Российского императорского флота, мичмана Б.Садовинского, воевавшего в 1919 году в белой армии, и его сослуживца по эсминцу «Расторопный» в предреволюционные годы, мичмана А.Перротте, воевавшего на стороне красных, я вновь и вновь обращался в РГАВМФ.

Передо мной лежал вахтенный журнал эскадренного миноносца

«Расторопный» за 1919 год. В отличие от вахтенных журналов «Расторопного» за 1916 год, заполненных уже ставшим знакомым и привычным мне, четким почерком мичмана Садовинского, этот вахтенный журнал был написан другим человеком, другим почерком, и плавал

«Расторопный» уже не на Балтике, а на Каспии, под другим, красным флагом.

Эскадренный миноносец «Расторопный» перешел на Каспий в составе отряда эсминцев вместе с «Деятельным» и «Дельным», по приказанию большевистского правительства.

Еще в августе 1918 года отряд начал готовиться к переходу по Волге на Каспийское море. Как писал исследователь истории проектирования, постройки и службы миноносцев проекта 1904 года типа «Деятельный», к которому относится и «Расторопный», Н.Н.Афонин: «В августе для отправки на Волгу начал готовиться отряд эскадренных миноносцев, в который вошли “Деятельный”, “Дельный” и “Расторопный”. После приема в Кронштадте запасов и шкиперского имущества, миноносцы перешли в Петроград и стали у Адмиралтейского завода, где с них сняли мачты, орудия, торпедные аппараты с торпедами, шлюпки, уголь, и другие грузы. Затем с помощью плавкрана приподнималась корма миноносца, снимались винты, которые грузились на баржи, где уже находилось снятое с миноносцев имущество.

В ночь на 22 сентября 1918 года эсминцы покинули Петроград на буксире и часть пути до Шлиссельбурга прошли пришвартованные борт о борт, преодолев Ивановские пороги под двойной тягой. После непродолжительной стоянки в Рыбинске отряд… на 2-й день пути прибыл в Нижний Новгород.

17 октября пришли баржи со всем снаряжением и запасами. До 24 октября моряки и рабочие Сормовского завода под руководством прибывшего из Петрограда корабельного инженера Н.А.Олигера устанавливали вооружение и оборудование, грузили боезапас, провиант и топливо; для установки гребных винтов миноносцы заходили в док. Тогда же на кораблях установили по три дополнительные пулеметные стойки на каждый борт, и теперь все шесть пулеметов могли действовать с одного борта».

Эскадренный миноносец «Расторопный» входил в состав дивизиона миноносцев Астрахано-Каспийской военной флотилии красных. В зиму 1918/1919 годов миноносец «Расторопный» находился в ремонте на швартовых у завода Нобель а Астрахани.

Вахтенный журнал э/м «Расторопный» 1919 г.

Род плавания Внутренний в военное время в составе дивизиона э/м Астрахано-Каспийской военной флотилии под начальством мор. в. фл. Михаила Николаевича Попова под командой мор. в. фл. Александра Александровича Перротте.

1 января 1919 г.

1 января 1919 г. Астрахань.

На швартовых у завода Нобель. Производится зимний ремонт

Командовал эскадренным миноносцем «Расторопный» РабочееКрестьянского Красного Флота бывший мичман, моряк военного флота А.А.Перротте.

Даже по стилю и форме заполнения Вахтенного журнала видно, что школа и выучка Российского императорского флота не прошли даром, и Рабоче-Крестьянский Красный Флот держался в 1919 году не на рабочих и крестьянах, а на знаниях, опыте и умении бывших офицеров царского флота, перешедших, по той или иной причине, на службу к большевикам.

Хотя снежные метели временами еще пуржили и снег лежал плотным покровом, но в воздухе Архангельска уже запахло весной… Мичман, а тогда кадет, Георгий Павлович Серков вспоминал:

Афонин Н.Н. «Невки». Эскадренные миноносцы типа «Буйный и его модификации.

«Весной ожидалось формирование речной флотилии. Я решил поступать в класс мотористов при Архангельском флотском полуэкипаже. Но командир полуэкипажа назначил меня вместе с кадетами моей роты Казанским, Кислициным, Пышновым и Былим-Колосовским в класс пулеметчиков. По окончании его был зачислен в пулеметную команду (командир — мичман Садовинский) десантной роты Архангельского флотского полуэкипажа (командир — лейтенант Вейсенгоф)». Архангельская пулеметная школа, готовившая пулеметчиков для всей Северной армии, упоминается и в работе С.Л.Федосеева «Пулеметы Русской армии в бою»:

«Свои подразделения для подготовки пулеметных команд имели и белые армии — на 1919 год можно упомянуть Архангельскую пулеметную школу Северной армии…»

Создание пулеметных школ было связано с тем, что специфика работы пулеметчиков, с одной стороны, и нехватка материальной части и опытных инструкторов с другой, заставляли специально готовить личный состав для укомплектования пулеметных команд. Создавались «команды Кольта», «команды Максима», «команды Виккерса», которые назывались по типу пулемета, обращаться с которым обучали пулеметчиков.

Бои Первой мировой войны показали, что пулемет был «королем» всего поля боя. Гражданская война внесла свои коррективы в использование пулеметов: в ходе ее маневренных операций в наступательных боях станковые пулеметы старались вливать в пехотные цепи, а подвижные пулеметы (на тачанках, подводах) держать в резерве.

В обороне пулеметы часто ставили в первую линию для сдерживания наступления противника фронтальным и перекрестным фланговым огнем. При позиционных операциях пулеметы располагались в основном в первой линии окопов, но ставили их также в глубине обороны на возвышенностях с таким расчетом, что бы обстреливать атакующих фланговым и перекрестным огнем.

Пулеметами вооружались катера и корабли «белых» и «красных» флотилий, воевавших на реках и озерах.

В Северной Армии в 1919 году на вооружении состояли в основном станковые пулеметы «Максим», «Кольт» М1895/1914,

«Шварцлозе» М/07, «Виккерс» и ручные пулеметы «Льюис», «Шош»,

«Гочкис».

В классе пулеметчиков в Архангельской пулеметной школе обучение начинали с изучения устройства пулеметов, действий пулеметной команды по подготовке пулемета к стрельбе, открытию и прекращению огня, видов пулеметного огня и действий пулеметчиков в бою. Кроме этого изучали разборку, сборку и чистку пулемета.

Проводились тренировки по стрельбе из пулеметов на станке Соколова и на треножнике «Виккерс».

Мичман Б.Садовинский, при проведении практических занятий с нижними чинами своей пулеметной команды, считал необходимым на всех повторительных занятиях, еще и еще раз проходить устройство пулеметов и подготовку к стрельбе. Его опыт офицера-воспитателя в Морском корпусе подсказывал ему, что нужно действовать именно так. Отработанные до автоматизма действия пулеметчиков по устранению появившихся задержек стрельбы в боевых условиях, напоминал мичман, спасут не одну жизнь.

— Пулемет «Максим» образца 1910 года, — повторял он, — имеет следующие основные части: ствол, раму с механизмом запирания, барабан, рукоятки и цепочки, замок (затвор) с ударным механизмом, боевую личинку, замочные и подъемные рычаги, спусковую тягу, короб с откидной крышкой, задвижку затыльника, затыльник с рукоятками управления, спусковой рычаг и предохранитель, возвратную пружину с коробкой (кожухом), приемник с механизмом подачи ленты, кожух ствола с пароотводной и гильзоотводной трубкой, наливным и сливным отверстиями, надульник и прицельное приспособление

Командуя пулеметной командой морской десантной роты 4-го Северного стрелкового полка мичман Б.-С.А.Садовинский регулярно проверял знания материальной части пулемета и действия пулеметной прислуги нижними чинами своей команды, особенно молодыми, недавно окончившими пулеметную школу.

Из пулеметной школы в начале февраля 1919 года в его пулеметную команду были назначены кадеты Серков, Казанский, Кислицин, Пышнов и Былим-Колосовский.

Мичман Садовинский называл кадет не иначе как «господа гардемарины», считая, что свою гардемаринскую практику они уже с лихвой отплавали на ледоколах и судах флотилии.

Гардемарин Серков, доложите по номерам состав «Боевой части» пулеметной прислуги.

Прислуга каждого пулемета, господин мичман, состоит из «Боевой части» — собственно расчета пулемета, который составляет унтер-офицер и номера: номер первый — наводчик, номер второй — помощник наводчика, номера третий и пятый — подносчики патронов. На позиции номер первый должен располагаться за пулеметом, номер второй — справа от пулемета для подачи ленты, номера третий и пятый — позади них, а унтер-офицер с биноклем — по обстановке, и если есть еще и дальномерщик, то он должен располагаться по указанию командира. Доклад закончил.

Былим-Колосовский, доложите действия пулеметного расчета, при стрельбе лежа и сидя.

Для стрельбы лежа, господин мичман, ноги станка Соколова расчет подгибает назад, обойму с катком укладывает на хобот, сошник хобота упирается в грунт.

А если у расчета пулемет на станке «Виккерс»? — дополнительно спросил Былим-Колосовского мичман.

Пулемет на треножнике «Виккерс» образца 1910 года для стрельбы лежа может ставиться на ноги или катки. В первом случае передние ноги станка вытягивают вперед, а во втором — назад и привязывают к задней ноге ремнем. Доклад окончил.

Добро! — похвалил мичман. — Кто мне доложит действия пулеметного расчета на позиции и подготовке пулемета к стрельбе?

Разрешите, я, господин мичман, — вызвался кадет Кислинский. — Достигнув с пулеметом на станке Соколова позиции, помощник наводчика номер два, разворачивает пулемет за хобот в сторону цели и упирает сошником в землю, наводчик номер один, разворачивает вертлюг и устанавливает в нужное положение стол станка.

Добро! Продолжай.

Подготовка пулемета к стрельбе, сводится к следующему: наводчик принимает удобное для стрельбы положение, направляет пулемет в сторону цели и поднимает прицел.

В это время его помощник открывает пробку пароотводного отверстия, открывает крышку патронной коробки, ставит коробку правее приемника пулемета на землю и подает конец ленты наводчику, направляя ее в катушку. Наводчик пропускает наконечник ленты через окно приемника, берется правой рукой за рукоятку пулемета, посылает ее до отказа вперед и, приостановившись, протягивает ленту на один патрон, отпускает рукоятку, потом снова посылает ее до отказа вперед, тем самым, досылая первый патрон в патронник. И протягивает ленту влево еще на один патрон. Пулемет готов к стрельбе, господин мичман.

Молодец Кислинский! Хвалю. — Пышнов, доложите команды, которые должны быть поданы при открытии огня.

Господин мичман, для открытия огня унтер-офицером подаются следующие команды: «По такой-то цели» или «Вправо (влево) по такой-то цели», например, «высота прицела 14», «Целик вправо (влево) например, 3», «Наводить туда-то», «Огонь». По первым четырем командам, господин мичман, наводчик направляет пулемет в цель, устанавливает прицел и целик, наводит пулемет и докладывает «Готово». По пятой команде — поднимает большим пальцем правой руки предохранитель и нажимает большим пальцем левой руки на спусковой рычаг, открывает огонь и накладывает на спусковой рычаг большой палец правой руки.

Для стрельбы с рассеиванием, унтер-офицер перед командой

«Огонь», должен скомандовать «С рассеиванием» и указать его пределы. Для стрельбы очередями скомандовать «Очередь» или «Две (три) очереди».

Что делает помощник пулеметчика во время стрельбы? — уточнил мичман Садовинский.

Во время стрельбы, — продолжал, чуть помедлив, кадет Пышнов, — помощник пулеметчика поддерживает ленту, облегчая ее подачу в приемник и предотвращая ее скручивание. При стрельбе очередями нужное число выстрелов отслеживает по ленте помощник и останавливает наводчика, положив ему руку на плечо. Подносчики патронов подносят по две патронные коробки и убирают опорожненные ленты. Прекращение огня осуществляется по команде «Стой». Кадет Пышнов ответ закончил.

Удивительно, как судьба связывает людей: в декабре 1987 года писатель Н.А.Черкашин встречался с А.А.Пышновым. Да, да! С тем самым Пышновым, что служил когда-то в пулеметной команде мичмана Садовинского.

В это время я служил в Ленинграде. Распорядись судьба иначе, останься Садовинский в живых, и мы могли бы встретиться с Бруно-Станиславом Адольфовичем Садовинским, как встретился Н.А.Черкашин с Александром Александровичем Пышновым.

Но судьбы человеческие непредсказуемы и судеб морских таинственная вязь складывает их как стеклышки калейдоскопа, не повторяясь. Я не был знаком с А.А.Пышновым, воевавшим вместе с Садовинским на Севере в белых войсках, но я знал Андрея Леонидовича Ларионова, женой которого была племянница А.А.Пышнова, Ксения Борисовна — дочь Бориса Александровича Пышнова, жизнь которого унесла ленинградская блокада.

А.Л.Ларионов много лет служил хранителем корабельного фонда Центрального Военно-Морского музея и именно он помог мне, при исследовании судьбы Б.Садовинского, получить разрешение на работу в фондах ЦВММ.

Познакомились с Андреем Леонидовичем мы еще в 1985 году. Мне тогда поручили организовать посещение слушателями Военно-Морской Академии, офицерами нашей группы, «закрытого» фонда ЦВММ. После оформления ряда бумаг мы были допущены в святая святых музея, в модельный корабельный фонд и встретил нас там хранитель истории российского флота А.Л.Ларионов. Незаурядный человек, продолжатель старого морского рода…

Позже я узнал, что Андрей Леонидович по материнской линии приходится племянником Федору Андреевичу Матисену, командиру шхуны «Заря», на которой экспедиция Толля исследовала Север в первых арктических плаваниях прошлого века…

Вот так пересекаются и сплетаются судьбы людей, и связывает их флот….

Еще в начале 1919 года в составе Северного фронта было сформировано оперативное соединение, оборонявшее районы бассейнов рек Печоры, Мезени, Пинеги — Пинежско-Мезенский район.

Участник боев на Пинежском фронте мичман Г.П.Серков вспоминал: «Приблизительно в середине февраля 1919 года мы были отправлены на лошадях на Пинежский фронт. Воевали в глубоких снегах при сильных морозах…».

В тот год зима выдалась суровой. Мороз не отпускал. В довершение ко всему ночная тьма изматывала людей, и все с нетерпением ожидали конца полярной ночи. Наступление февраля означало, что уже скоро покажется солнце, покажется низко над горизонтом всего на несколько минут. Опустившись в конце ноября прошлого 1918 года, полярная ночь, постепенно сдавала свои права…

Бруно и еще несколько человек находились на склоне заснеженной сопки, ожидая появления солнца. К счастью, снег не шел, и небо было довольно чистым. Задолго до срока, небосвод подкрасился уже давно не виденным, немного забытым, за длинную полярную ночь, предрассветным освещением. Зеленая полоска над сопками сменилась розовой…

Краснеет! Смотрите, краснеет! — заволновались солдаты.

Становилось все светлее и светлее. Все стали считать:

Раз, два… — яркий, золотой ободок вынырнул из-за далекого горизонта и еще больше осветил небо…

Три, — не удержавшись, крикнул Бруно. И, сразу, как по волшебству, небо озарилось золотистым светом поднимавшимся все выше и выше. От стоящих на сопке людей, потянулись тени.

Ура! Тени…. — подхватил кто-то. Узкий сегмент солнца постоял немного над сопками и скрылся за их крутыми изгибами, но небо долго еще оставалось светлым.

Удивительное дело, появление солнца, поселило в душе Бруно какую-то мягкую, тихую радость…

Далее в своих записках мичман Г.П.Серков вспоминал: «…Воевали в глубоких снегах при сильных морозах до Пасхи, когда были отправлены в Холмогоры, а оттуда в Архангельск».

В 1919 году Святая Пасха праздновалась в воскресный день 7 апреля по старому летоисчислению или 20 апреля по новому стилю.

Эту Пасху мичман Садовинский встретил в приподнятом, праздничном настроении. Дышалось легко и свободно. Тяжесть, гнездившаяся в его душе все это время, отпустила, мысли были радостные. Вспоминались прежние дни, крашенные пасхальные яйца, разноцветные куличи. Вспоминалась мама в праздничном красивом платье, и накрытый в гостиной стол…

В Архангельске тоже встречали Святую Пасху. Командование приняло решение поднять дух Северной армии торжественным разговением. Были отпущены дополнительные денежные суммы на приготовление куличей, которые крестили по казармам представители Архангельского духовенства.

Из записок Г.П.Серкова следовало, что он воевал в пулеметной команде, командиром которой был мичман Б.-С.А.Садовинский, до 20 апреля 1919 года. Значит, после 20 апреля Садовинский со своими подчиненными находился уже в Архангельске. Им предстоял кратковременный отдых.

Хотя Архангельск и был тыловым городом, но гнетущее бремя непрекращающейся Гражданской войны — войны русских с русскими, психологически тяжко ощущалось и в нем.

В отводящихся с фронта на отдых и переформирование частях дисциплина падала, участились случаи пьянства не только среди нижних чинов, но и среди офицеров. Требуя повышения дисциплины, в первую очередь от офицеров, генерал-губернатор Северной Области генерал-лейтенант Е.К.Миллер издал приказ:

ПРИКАЗ № 66

25 апреля 1919 г.

За последнее время участились снова случаи злоупотребления спиртными напитками офицеров и чиновников военного и морского ведомства и появления их в нетрезвом виде на улице и иных публичных местах. Добрая слава офицеров — подвижников, отдающих свои силы на борьбу с бесчеловечным врагом, омрачается преступным легкомыслием отдельных лиц, не желающих понять, что почетное право носить офицерские погоны налагает на них священную обязанность блюсти честь погон и бережно охранять их от малейшего пятна.

Предлагаю всем офицерам и военным чиновникам проникнуться сознанием долга и тяжелой ответственностью перед Родиной за каждый проступок, влекущий уменьшение престижа офицера в глазах его подчиненных и всей массы населения, к явному ущербу обаяния молодой, еще не окрепшей, воссоздающейся русской армии. Без строгой требовательности армия не может существовать, а что бы требовать с других, нужно быть строгим к самому себе.

Всем же бессознательным и слабовольным, забывающим долг перед тяжко больной Родиной, я объявляю:

всякого офицера или военного чиновника, который с настоящего дня позволит привести себя в состояние опьянения, независимо от его чина и служебного положения, я буду представлять Временному Правительству для разжалования в рядовые и дальнейшего назначения пригодных к строевой службе — в строевые части, а непригодных к таковой — в рабочие команды. Трезвому офицеру не трудно будет уберечь от пьянства и своих солдат.

Генерального Штаба Генерал-Лейтенант МИЛЛЕР

В то время, когда мичман Б.Садовинский воевал с красными на Севере, его сослуживец, бывший мичман, военный моряк Красного флота А.Перротте готовил свой миноносец к боям с белыми на Волге и Каспии.

Из вахтенного журнала «Расторопного» за 1919 год:

марта 1919 г. Астрахань. 9:00. Аврал на палубе.

Воробьев

марта, суббота 1919 г. Астрахань. 4:00. Подошел буксир «Осетин».

4:30. Снялись со швартов и пошли на буксире к городу.

5:30. Ошвартовались правым бортом к эск. мин. «Москвитянин».

Воробьев

марта, воскресенье 1919 г. Астрахань.

9:00. Ушел отряд в 30 человек на похороны убитых во время мятежа. 12:30. Сделали салют в 21 выстрел.

14:30. Возвратился с похорон отряд.

Воробьев

30 марта, воскресенье 1919 г. Астрахань. Докование.

Воробьев

Экипаж миноносца «Расторопный» приводил корабль в порядок после зимней стоянки, заканчивал ремонт и организовывал пробу машин и механизмов.

Гражданская война, полыхала по всей стране. 7 мая 1919 года мичман Б.Садовинский получил распоряжение убыть в Холмогоры.

В Журнале исходящих бумаг командования Морскими Силами Правительства Северной области за май 1919 года сохранилась запись:

№ п/п 1480 от 7/V 1919

Мичману Садовинскому предлагается отбыть в командировку в г. Холмогоры 8/V.

Под Холмогорами проходили особо ожесточенные бои и молодой офицер, находясь на переднем крае, командуя пулеметной командой, проявил личное мужество и храбрость.

В скользком предрассветном тумане мичман Садовинский вкатил

«Шварцлозе» на пригорок, вытер пот со лба и принялся затаскивать ящик с лентами.

— Будет им равенство и братство, — цедил он сквозь зубы, — на всех патронов хватит…

Бруно вытащил из кобуры наган, проверил барабан — полон ли. Насыпал в карманы шинели горсть тупоносых револьверных патронов, тускло сверкнувших в ладони. Садовинский лежал на вершине пригорка и, щурясь, смотрел на ленту реки. Ее разрезал надвое небольшой бревенчатый мост. На той стороне редкое мелколесье, чахлые березки… Там красные…

Лед на реке сошел, но в распадках еще местами виднелся побуревший, грязный снег. Тянуло сладкой прелью… Со стороны красных началась стрельба, ухнули разрывы полевой артиллерии…

Ну, с богом! — выдохнул мичман. — Первый номер, к пулемету! — крикнул Садовинский, перекрывая грохот разрывов, и услышав в ответ, что тот ранен, сам прильнул к пулемету. «Шварцлозе» дрожал, и торопливо, пуля за пулей, изрыгал свинец и пороховую вонь…

Взошло солнце. Сугробы, развороченные артиллерийскими выстрелами, окрасились в серовато-красный цвет. В свете тусклого диска было видно, как редели наступающие цепи красных. Движение их замедлилось…

Ленту, — обернувшись, яростно закричал Садовинский. Бруно, вцепившись в бьющий замок пулемета, резал длинными очередями.

Красные остановились… Мичман понял, вернее нутром почувствовал, что сейчас самая пора подниматься в атаку.

За мной! В штыки! Кроша сапогами потемневший весенний снег, мичман рванулся вперед, оглянулся и побежал наперерез красным. За ним в штыковую атаку поднялись остальные…

За мной! Позади хрипло дышали и тяжело хлюпали сапогами… Красные цепи все ближе…

Не дожидаясь остальных, Садовинский бросился вперед. На ходу Бруно взвел курок нагана и увидел как прямо в него, нацелившись штыком в живот, летит красноармеец. Бруно выстрелил и резко увернулся в сторону… В нос ему ударил запах пороха, крови и потного тела… Красноармеец сложился пополам и штык его вонзился в землю у самых ног мичмана. Штыковая атака белых продолжалась, красные не выдержали, побежали… Мост был взят.

Да, красным крепко досталось, но и нам тоже, — думал мичман, тяжело дыша и оглядываясь. Коченеющие мертвецы своими пальцами будто сжимали красный снег… Вместе, рядом лежали и офицеры и солдаты, и бывшие чиновники и чернорабочие, и белые и красные. Лежали вперемешку, без различия в чинах и делах — смерть ни для кого не делала никакого различия.

Русские люди лежали на грязном снегу, убитые русскими же людьми…

Свои же — по своим! Эх, что за проклятие на род людской, — не выдержав, выругался Садовинский…

Мичман на собственном опыте знал, что после нескольких месяцев боев сердца у людей становятся каменными, душа черствеет или умирает вовсе. Это естественная защита человеческого мозга, чтобы не сойти с ума на войне. Но когда это происходит с миллионами людей за несколько лет — это дико! И когда еще совсем недавно это были нормальные люди, которые и не помышляли никогда, что смогут заколоть бывшего товарища или обворовать в траншее умирающего солдата — это чудовищно!

Вновь вахтенный журнал эсминца «Расторопный»:

2 апреля, среда 1919 г. Астрахань.

Окончили окраску подводной части. Производили работы по ремонту судна.

Воробьев

5 апреля, суббота 1919 г. Астрахань.

8:00. Начали приборку всей наружной части корабля.

9:15. Прибыл на поход начальник отряда миноносцев Попов. 9:30. Окончили приборку.

9:50. Снялись со швартов и пошли на пробу машин вверх по Волге. 16:55. Пришвартовались к эск. мин. «Москвитянин». За время по-

хода дали 22 узла при 305 оборотах.

Воробьев

9 мая 1919 г. Залив Тюб-Караганский.

6:02. Снялись с якоря дали полный ход, курс 360. Пошли переменными курсами

Воробьев

В период с 11 по 14 мая эсминец «Расторопный» стоял на якоре в заливе Тюб-Караганский. Экипаж миноносца «Расторопный» интенсивно учился и приводил материальную часть корабля в готовность к походам и боевым действиям на Каспии.

Слава Богу! Судьба не свела сослуживцев по миноносцу «Расторопный», бывших кадровых офицеров Российского императорского флота Бруно Садовинского и Александра Перротте в открытом бою. «Разведенные по разные стороны баррикад» и разделенные расстоянием более полутора тысяч километров, они не стреляли друг в друга…

Именно в это время, в середине мая, мичман Б.Садовинский отличился в жестоких боях с частями красных под Холмогорами. После боев, в мае 1919 года он был произведен в чин лейтенанта и продолжил службу во Флотилии Северного Ледовитого океана в Архангельске.

Точную дату присвоения Садовинскому звания лейтенанта установить не удалось, но в Журнале исходящих бумаг (апрель — июль 1919) командования Морскими Силами Правительства Северной области за май 1919 года сохранилась запись № 1912 от 23 мая 1919 года:

«КОМАНПОРУ» с предложением выдать лейтенанту Б.Садовинскому 1000 руб. авансом.

В приказе от 7 мая об убытии в командировку в Холмогоры Садовинский еще мичман, а в записи от 23 мая 1919 года Бруно СтаниславАдольфович уже лейтенант. Значит, между 7 и 23 мая 1919 года, после возвращения из командировки в Холмогоры ему был присвоен чин лейтенанта. По старой флотской традиции новое звание офицер флота обязан был «обмыть». Поэтому-то новоиспеченный лейтенант обратился к командованию с просьбой об авансе в тысячу рублей… Требуемую сумму ему выдали 23 мая 1919 года…

Семьи у Садовинского не было, а родные его находились далеко на Украине, поэтому можно предположить, что деньги ему потребовались, что бы, как водится среди флотских офицеров, «обмыть» свой новый чин с боевыми друзьями и сослуживцами.

В каком ресторане Архангельска это происходило, невозможно установить, но то, что третья звездочка на золотых погонах Бруно Садовинского была «обмыта», в этом сомнений нет.

В Российском императорском флоте первое офицерское звание — это мичман. На мичманских погонах на золотом поле с одним просветом располагались справа и слева от просвета две маленькие серебристые звездочки. Следующее звание — лейтенант: на золотом поле погона с одним просветом располагались три маленькие звездочки, две по бокам просвета, третья чуть впереди на просвете.

В 1919 году лучшим в Архангельске считался ресторан «У Лаваля». Этот ресторан всегда был пристанью и местом отдыха моряков и флотских офицеров. Как писал В.С.Пикуль в своем романе «Из тупика» о событиях 1918–1919 года в Архангельске:

«По вечерам “чистая” публика отдыхает в ресторане “У Лаваля”, который с незапамятных времен известен в Архангельске за обитель всех плавающих. …Как обычно собирались после служебного дня офицеры из штабов и управлений».

За столом в ресторане Бруно Садовинский был в форменной тужурке с погонами лейтенанта.

Слава богу! — думал Садовинский, — вот я и отмечаю присвоение звания лейтенанта по прежнему времени.

Рядом были его боевые друзья и товарищи… На столе преобладали тарелки с северной закуской: семгой, лососиной и балыком, норвежской селедкой, исландскими шпротами, рыжей семужной икрой, грибочками и огурчиками, горкой высилась нарезанная английская консервированная ветчина, на выбор были нежные телячьи котлеты под сморчковым соусом с картофелем и шпинатом, филе семги обжаренное с имбирем и кунжутом, оленина запеченная на медленном огне на гриле в коньяке, под соусом «рокфор»…

Закуски перемежались потными бутылками «белой головки» и бутылками французского красного вина, на углу стола, в ведерке со льдом, стыло шампанское… Пили за новоиспеченного лейтенанта.

Господа, — поднялся Бруно, — я хочу сказать: я пью за флот, за вас, за нашу борьбу, за смелость, за силу!

В ответ дружно звучало: Бруно, твое здоровье, друг! Офицеры засиделись в ресторане допоздна…

За прошедшие десятилетия, традиции Российского императорского флота, как ни вытравливали их политорганы советского флота, сохранились, несмотря на то, что флот перестал быть Императорским, затем перестал быть Рабочее-Крестьянским Красным флотом и стал Военно-Морским Флотом СССР.

По стечению обстоятельств, свою третью звездочку на погонах, то есть звание старшего лейтенанта, я получил в 1975 году на Северном флоте, находясь в тех же местах, что и лейтенант Садовинский, только через 56 лет, в Архангельске, точнее в нескольких километрах от него — в Северодвинске. Этот город возник рядом с Архангельском в 1940-е годы, с началом строительства крупного судостроительного завода.

«Обмывал» звездочки своего очередного звания, я, как и положено, в офицерском ресторане «Белые ночи», сокращенно на флотском жаргоне именовавшемся — «РБН». По существовавшей традиции три звездочки нового звания опускались в рюмку с «белым вином № 21», как издавно на флоте именовали 40-градусную водку. Эта рюмка выпивалась до дна, стоя.

Рядом с рестораном «Белые ночи» находилась, и до сих пор находится, горящая двумя красными огнями вешка и командиры кораблей, при заходе в порт Северодвинска, командовали: «Взять пеленг на “РБН”»! «Взят пеленг на “РБН”» столько-то градусов, докладывали штурмана… При этом у всех офицеров находящихся в центральном посту подводной лодки или на мостике корабля, заходящего в Северодвинск, невольно поднималось настроение. Каждый из них знал — в «РБН» их, офицеров, ждут.

В те годы офицерский ресторан «Белые ночи» славился не только своей кухней, но и многим другим, в том числе и тем, что одна из его стен, во всю длину зала, была выложена вырезанном в белом камне рельефом с видами русского севера, поразительно передававшем настроение летних белых ночей.

Как только офицер появлялся у дверей «РБН», швейцар расталкивал томящихся у входа гражданских, окриком: — А ну, назад! и втягивая офицера, громко произносил для окружающих: — Ваш столик заказан, товарищ офицер!

Бывало, в молодые годы, подобным образом попадал в «РБН» и я.

В 1919 году лето в Архангельске выдалось жарким. Старожилы вспоминали, что жара стояла такая, что днем на камнях можно было печь картошку.

Вообще-то лето в этих местах действительно бывает очень жарким, с ярким солнечным светом и высоким голубым небом. В эти дни кажется, что в глубоком небе белый диск солнца плавится и словно переливается. Спасение от солнца — только в тени. Это при том, что по многолетним метеорологическим наблюдениям за год в Архангельске бывает лишь от двенадцати до тридцати ясных дней. Пасмурных дней наблюдается от ста шестидесяти до двухсот пятидесяти. Этот район Севера относится к наиболее пасмурным районам страны. Но иногда, лето такое жаркое, что не укладывается ни в какие рамки метеорологических осреднений…

В один из таких, испепеляющих жарких дней лета 1975 года, я находился в Северодвинске. В те годы офицерам не разрешалось появляться в городе в форменной рубашке без галстука, с расстегнутым воротом.

Зной заливал город. Недалеко от проходной завода, в тени здания стоял ларек, в котором торговали пивом в розлив. К ларьку тянулась длинная очередь, видимо было время обеденного перерыва. Оценив хвост, я даже не подумал стать в нее, хотя было чертовски жарко и очень хотелось пить. Я шел мимо, обливаясь потом, застегнутый на все пуговицы, при галстуке и фуражке. И тут, произошло то, что помнится, как ни странно, многие годы. Один из рабочих обратился ко мне и ко всей очереди: «Товарищ старший лейтенант! Подходите без очереди. Ребята, не дадим флоту умереть от жажды!».

Все дружно рассмеялись и пропустили меня. Эта кружка пива показалась самой вкусной из когда-либо выпитых. Нигде более я не встречал такого душевного отношения к офицерам флота, как на Севере.

Лето на Севере необычно еще и тем, что солнце не заходит за горизонт. Полярный день не менее знаменит, чем полярная ночь. День, длящийся несколько месяцев, впечатляет. На юге, где день сменяется ночью, трудно себе представить, что солнце может висеть над горизонтом, не опускаясь за вершины сопок, и что, повернувшись лицом к северу, можно подставить лицо его лучам, хотя по часам уже глубокая ночь…

Впервые полярный день я увидел в 1970 году, когда курсантом СВВМИУ прибыл на Север на морскую практику. Мы расположились в здании Мурманского морского вокзала в ожидании утреннего катера в город Полярный на базу дизельных подводных лодок.

Курсанты, кто сидя, кто полулежа располагались на стульях в зале ожидания. Постепенно разговоры прекратились… Меня тоже клонило ко сну, но духота заставила покинуть зал и выйти на улицу.

Было три часа ночи, передо мной лежал пустой каменный город, над головой голубое ясное небо и солнце, отражающееся в стеклах домов. Мурманск был освещен солнцем и пуст… На улицах ни машин, ни людей, ничего кроме яркого и холодного солнца.

Умом я понимал, что сейчас три часа ночи, поэтому людей на улицах нет. Но глаза отказывались верить, что это ночь, и было довольно жутковато видеть большой каменный город, освещенный солнцем, без признаков жизни

Недолго пробыв на улице, я вернулся под крышу Морвокзала и дождался там вместе со всеми утреннего катера.

Жарким летним полярным днем 3 июня 1919 года в Архангельске высадились дополнительные британские части. В июне, Верховный правитель России адмирал А.В.Колчак назначил генерала Е.К.Миллера главнокомандующим войсками Северной Области.

В июне же, за проявленное личное мужество и храбрость в боях на Пинежском фронте Бруно-Станислав Адольфович Садовинский был награжден орденом Святой Анны 4-ой степени с надписью «За храбрость».

ПРИКАЗ

Русским войскам Северной Области

№ 257

11 июля 1919 года, гор. Архангельск.

параграф 1

При сем объявляю постановления Временного Правительства Северной Области от 18-го июня и 7-го июля сего года.

VIII

Временное Правительство Северной Области постановило:

Утвердить награждение орденом, произведенное Командующим войсками Северной Области, за боевые отличия:

Св. Анны 4-ой степени с надписью «За храбрость»:

Состоящего в распоряжении Командующего русскими войсками Пинежского района Мичмана САДОВИНСКОГО.

Заместитель Председателя Временного Правительства

Северной Области Зубов Вр. Командующий Русскими войсками Сверной Области

Полковник Данилов Управляющий делами Временного Правительства (По Наградному Отделению) Маймистов Командующий войсками Генерального Штаба Генерал-Лейтенант Марушевский

Орден Святой Анны вошел в систему наград Российской Империи еще в XVIII столетии. В 1815 году этот орден был разделен на четыре степени, при этом Аннинское оружие стало 4-ой степенью. В 1829 году, для более явного отличия Аннинского оружия от обычного, на эфесе стала добавляться надпись «За храбрость», а обычный темляк заменен орденским темляком цветов ордена Святой Анны.

Орден Святой Анны 4-ой степени давался не в качестве первой очередной награды, а исключительно, за личные боевые подвиги. Известны случаи, когда офицеры отказывались от более высоких степеней, испрашивая награждение орденом Святой Анны 4-ой степени.

Для любого офицера награждение орденом — это выражение благодарности правительства за проявленную доблесть и героизм офицера и его подчиненных по защите интересов правительства. Белое Правительство Северной Области это хорошо понимало.

Несколько иначе дело обстояло в годы моей службы, когда ратный труд флотских офицеров очень скупо отмечался правительством СССР. Среди офицеров в ходу была присказка: «Лучшее поощрение на флоте — это то, что не наказали».

Вообще, в СССР наградами за мужество и героизм, проявленные, особенно, при ликвидации аварийных ситуаций на подводных лодках или надводных кораблях, практически не награждали.

Правда, груди многих высших военноначальников трещали от обилия наград… Отношение же к офицерам корабельной службы было самое равнодушное, если не сказать, наплевательское…

Очень точно, с изрядной долей флотского юмора и иронии, писал об отношении к советским флотским офицерам в 1970-е годы А.Покровский в своем рассказе «Офицера можно» из сборника рассказов

«…Расстрелять!»:

«…Офицера можно лишить очередного воинского звания или должности, или обещанной награды, чтоб он служил лучше.

Или можно не лишать его этого звания, а просто задержать его на время, на какой-то срок — лучше, на неопределенный, — чтоб он все время чувствовал.

Офицера можно не отпускать в академию или на офицерские курсы; или отпустить его, но в последний день, и он туда опоздает…

Можно запретить ему сход на берег, если, конечно, это корабельный офицер, или объявить ему лично оргпериод…

А можно отослать его в командировку туда, где он лишится северных надбавок; а еще можно продлить ему на второй срок службу в плавсоставе или продлить ему на третий срок, или на четвертый…

Можно не дать ему какую-нибудь «характеристику» или «рекомендацию» или дать такую, что он очень долго будет отплевываться.

Можно не отпустить его в отпуск — или отпустить, но тогда когда никто из нормальных в отпуск не ходит…».

Кажется, что это все флотские шутки, но в каждой шутке, как известно, существует доля истины…

В РГАВМФ сохранился список господ офицеров числящихся во Флотилии Северного Ледовитого океана на 1919 год. Среди них и друзья лейтенанта Б.Садовинского и его товарищи по выпуску из Морского корпуса и его сослуживцы по Балтийскому флоту.

Считаю возможным привести здесь полный список господ офицеров, так как все они достойны, что бы их фамилии были опубликованы, ибо их судьбы воедино сплелись с судьбой России и воевали они, читатель, за нашу сегодняшнюю Россию, за Андреевский флаг, развевающийся сегодня на гафелях наших боевых кораблей, за золотые погоны на плечах нынешних офицеров Российского Военно-Морского флота.

СПИСОК

г. г. офицеров числящихся во Флотилии Северного Ледовитого океана 1919 г.

Контр-адмирал

–”-”-”-”-”-

Капитаны 1 ранга

Капитаны 2 ранга

ВИКОРСТ ИВАНОВ

МАКСИМОВ, СТЕН-САНЕН, АНТОНОВ, ПОЛИВАНОВ, ВИЛЬКИЦКИЙ, РУДЕНСКИЙ

НОЛЬДЕ, ЛЕВАНДА, ДЕХТЕРЕВ, КАЗМИЧЕВ, БУРАЧЕК, КАСЬКОВ, МЕССЕР, СИМОНОВ. КИРА-ДИНЖАН, МЕДВЕДЕВ, ШЕВЕЛЕВ, ТОЛБУГИН, ДАРАГАН, КОРКУНОВ, ЗИЛОВ

Старшие лейтенанты

Лейтенанты

Мичманы

ЛОБОДА, РЫБАЛТОВСКИЙ, ЛИСНЕР, ШЕВЕЛЕВ, ГУТАН, СКРЫДЛОВ, НЕУПОКОЕВ, АНЦЕВ, Фон ТРАНЗЕ, ВИТКИН,

ВЕСЕЛАГО, МАЛЬЧИКОВСКИЙ, РИЗНИЧ

СМИРНОВ, РОМАНУС, РОССОВИЙ, СЕМЕНОВ, ШИЛЬДКНЕХТ,

ЛАЗАРЕВИЧ-ШЕПЕЛЕВИЧ, КЛЮС, БОРИСОВ, ЮМАТОВ, МИЛЕВСКИЙ, ОРФЕНОВ, САХНОВСКИЙ, САДОВИНСКИЙ, ВЕЙСЕНГОФ, ВИТТЕ, РОДИОНОВ, СЕМЕНОВ, ХВИЦКИЙ, ИВАНОВ Павел, ЛИСАНЕВИЧ, АСТАФЬЕВ, КРИЧ, ПАВЛОВСКИЙ, БРОДОВСКИЙ, ДМИТРИЕВ 10-й, СОКОЛОВ, ШУЛЬГИН, КОТЛЕЦОВ, ТОМАШЕВИЧ, ШЕЛЬТИНГА, ГАМИЛЬТОН, КОВАЛЕВСКИЙ, ЗАБРЕЖИНСКИЙ-ЗАЛЕВСКИЙ, МИХАЙЛОВ, ДЕРЖАВИН, РООП, ДУХОВИЧ, СТАРК, БЕЛУХИН, ШИЛЬДЕР-ШУЛЬДНЕР, МАКСИМОВ, ФЕДОРОВ, КАЛИНИН, КОВАЦЕВСКИЙ, ХМЫЗНИКОВ, АРСКИЙ

ОКРЕНТ, КОЗЬМИН, ДИДЕНКО, ШАМАРДИН, ВОСКРЕСЕНСКИЙ, ВЕРДИРЕВСКИЙ, РОКАСОВСКИЙ, КОРМИЛИЦИН, Граф ГЕЙДЕН, ДОБРОМЫСЛОВ, КАРТАШЕВ, ДОБРЯКОВ, СЕДЛЕЦКИЙ, БЕЛЯЕВ, НАДГРЫЗОВСКИЙ, ДОБРОГАЕВ, ГРИБОЕДОВ, ПОДОСИННИКОВ, КРАСНОВ, МАУММСКИЙ, КАТОЛИНСКИЙ, СУШНОВ, СМИРНОВ, РАГОЛЬД, ШИСТОВСКИЙ, МЕКЕШИН, СТРАХОВСКИЙ, НАГОРСКИЙ, ВУИЧ, СОКОЛОВ, ГОРЯИНОВ, ВИНОГРАДОВ, СЕВРЮКОВ, КАСТЕРКИН, ПФЕЛИЦЕР-ФРАНК, БОГДАНОВИЧ, БОРОДАЕВСКИЙ, ЯЧИНОВСКИЙ, АННИН, ЯКОВЛЕВ, БЕЛКИН

Кто-то из этих офицеров, выполнив свой долг, дожил до глубокой старости и умер в окружении близких, кто-то погиб в бою, кого-то расстреляли в плену красные, кто-то принял мученическую смерть в большевистских концлагерях. И пуст надпись, выбитая на памятнике погибшему в штормовом море вместе с кораблем экипажу броненосной лодки «Русалка»: «Россия не забывает своих героев-мучеников» будет и их эпитафией. Вечная им память!

Я люблю этих людей — офицеров Российского императорского флота. Для себя я осознал это, работая в архивах и по крупицам восстанавливая жизнь и судьбу лейтенанта Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского и его сослуживцев. Поэтому мне очень близки чувства и слова Н.А.Черкашина, сказанные этим прекрасным писателеммаринистом о русских офицерах:

«Я люблю этих людей — офицеров русского флота: гордецов, франтов, кавалеров — на берегу; штурманов, механиков, минеров, артиллеристов — на корабле; страстотерпцев, храбрецов, героев в бою. Неповторимо и невозродимо оно, это удивительнейшее племя, истребленное, изведенное, рассеянное, исчезнувшее…

И ловлю я в своих сослуживцах, то в одном, то в другом, их рассеянные черты. Тот носит фуражку с тем утраченным шиком и вкусом, тот недурно музицирует в кают-компании, а этот бесстрашен, галантен и дерзок…».

Судеб морских таинственная вязь переплела судьбы этих людей с судьбой моего героя и судьбой нашей страны.

После прибытия в июле 1919 года в Архангельск подкрепления из Англии, и среди них большого числа офицеров русской армии, побывавших в германском плену, в городе появились сложности с размещением офицеров по квартирам.

Капитан 1 ранга Кира-Динжан в своих воспоминаниях составленных в 1929 году «Повседневная запись событий на Флотилии Онежского озера за 1919–1920 г.г.» писал об этом:

«Собрание (Архангельское гарнизонное) переполнено. Это — прибывшие в эти дни (июль 1919) из Англии, бывшие в Германии в плену кадровые офицеры. Большинство в старых походных формах блестящими пятнами, выделявшимися среди нашего английского хаки. Серебряные и золотые погоны с разноцветными кантами и просветами выгодно отличались от наших солдатских погон, на большинстве которых отличительные просветы и звезды были начерчены чернильным карандашом. Среди этих недавно прибывших офицеров меня особенно привлекла обедавшая за отдельным столом группа человек в 12 офицеров Ольвиопольского гусарского полка со своим полковником…».

В связи со сложившейся ситуацией, в июле было принято решение о переводе линкора «Чесма» из Мурманска в Архангельск. «Чесма» должен был служить плавучей гостиницей для вновь прибывших офицеров.

О приходе линкора «Чесма» в Архангельск генерал В.В.Марушевский писал в своих воспоминаниях «Белые в Архангельске»:

«Должен сказать, что появление этого броненосца на рейде произвело угнетающее впечатление на архангельское население. «Чесму» просто-напросто боялись, и лишь официальные заявления, что на броненосце нет снарядов, успокоили панически настроенных мирных жителей».

Из архивных документов известно, что и Бруно Садовинский некоторое время проживал на линкоре «Чесма» в августе 1919 года.

Антанта в первую очередь преследовала собственные интересы, а не интересы России. Союзники вели себя как заправские грабители с большим опытом грабежей «туземцев».

Капитан 1 ранга Кира-Динжан в «Повседневной записи событий на Флотилии Онежского озера за 1919–1920 г.г.» писал о грабежах англичанами русских национальных ценностей:

«Союзники (англичане) во всех операциях брали на себя неизменную роль десанта, т. е. такую, которая давала им большую безопасность, одновременно с возможностью кое-что и приобрести (ограбление ими церквей в Кузаранде и Пудож-горе)».

Инцидент с ограблением русской православной церкви английскими солдатами в селе Кузаранда имел, как писал Кира-Динжан, следующие подробности:

«Август 17. Занятие Кузаранды сухопутными войсками. “Сильный” (командир лейтенант Шульгин) производит у пристани высадку десанта: 52 человека русского десанта и 35 англичан. Сопровождающий его буксир «Азот» высаживает 37-мм десантное орудие, несколько британских офицеров и британский санитарный отряд. “Сильный” содействует своим орудийным огнем успеху операции».

Действия «Сильного» (по рапорту командира):

4 ч. 30 м. — Снялся с якоря из-под Зюйдового берега Мэг-острова и пошел вестовым фарватером к селу Кузаранда, имея на борту русский в 52 чел. и английский в 35 чел. десантные отряды.

6 ч. 20 м. — Открыл по селу Кузаранда орудийный огонь для обстрела гребня, закрывающего со стороны озера среднюю, наибольшую группу домов. Выпущено 13 снарядов.

6 ч. 45 м. — Оба десантных отряда высадились, рассыпались в цепи, пошли преследовать убегающего неприятеля.

8 ч. 00 м. — Русский отряд соединился с ротою 2-го батальона 9-го Сев. Стр. полка, наступавшей с севера, со стороны Толвуи.

11 ч. 00 м. — Английский отряд вернулся на борт.

Далее капитан 1 ранга Кира-Динжан писал:

«При обратной посадке английского десанта командир «Сильного», по жалобе жителей Кузаранды, приказал обыскать англичан и отобрать у некоторых из них взятую ими в Кузарандской церкви церковную утварь, которая была возвращена по принадлежности».

Союзники продолжали активно грабить северные богатства России, знакомые англичанам еще со времен Петра I.

В августе 1919 года правительство Великобритании заявило о предстоящем выводе своих войск из Архангельска и Мурманска. Для организации эвакуации английских войск в Архангельск прибыл генерал Г.С.Роулинсон.

12 августа 1919 года, у генерала Миллера было созвано совещание командиров полков Архангельского фронта для обсуждения складывавшейся ситуации. На совещании было высказано единогласное мнение, что с уходом союзных войск с фронта, в наших полках будут всюду бунты, будут перерезаны офицеры, как элемент пришлый, не имеющий связи с населением и, таким образом, желание продолжить борьбу после ухода англичан приведет лишь к бесполезной гибели нашего многострадального офицерства.

Это мнение было высказано под впечатлением нескольких бунтов, поднятых в некоторых полках большевистской агентурой. Так, 25 апреля 1919 года во время мятежа в деревне Тулгас были убиты офицеры 3-го полка, 22 июля 1919 года на Онеге от рук взбунтовавшихся солдат погибли почти все офицеры 5-го полка.

Но этот пессимизм оказался неоправданным. Обсудив все доводы «за» и «против» эвакуации с помощью союзников, совещание приняло резолюцию отказаться от предложения англичан и защищать Русский Север всеми имеющимися силами и средствами.

Англичане вывешивали информацию об отходе каждого транспорта с приглашение всех желающих к отъезду. По городу были расклеены объявления Британской миссии:

Предупреждаем всех, имеющих претензии к союзному командованию, о необходимости поспешить с их предъявлением в Союзную Комиссию (Банковский переулок дом № 14), так как с 10 сентября с.г. прием претензий Комиссией уже прекращается…

Уходя, англичане, неожиданно для русских, стали уничтожать вооружение и военную технику. Сжигались аэропланы, склады с обмундированием и продовольствием… подрывались бронеавтомобили и выводились из строя орудия. В.С.Пикуль писал об этом:

«…Баржа за баржей выплывали через дельту реки в открытое море. Там открывались днища, и на грунт горохом сыпались консервные банки… Вот он, славный английский корнбиф, вот душистая ветчина с горошком, вот нежная мармеладная паста. Джемы летят в море — смородиновые, клубничные…. Теперь все это топится самым безжалостным образом. Табак тоже летит за борт, кипы табаку плывут по реке. Отравляя воду течет Двиною бензин, нефть, мазут…».

Сослуживцы по Архангельской флотской роте рассказывали Бруно Садовинскому, что видели, как английские шоферы выводили новенькие грузовые машины на пристань, включали моторы, и автомобили, без шоферов, на полной скорости летели с причала в воду.

Несмотря на уход английских войск на Северном фронте все обстояло на удивление благополучно. Это связывали с генерал-губернатором и главнокомандующим войсками Северной Области генералом Е.К.Миллером.

Е.К.Миллер пользовался огромной популярностью и непререкаемым авторитетом, как в войсках, так и среди населения. Человек высоких душевных качеств, редкой выдержки и работоспособности, он по своему складу был скорее администратором, чем стратегом. Но как раз эта сторона его характера оказалась в условиях Севера полезной для организации жизни и обороны края.

После ухода англичан им был налажен розыск и регистрация брошенных ими запасов. Фактически заново создавалась система снабжения, прошла реорганизация штаба. До самого последнего момента войска не испытывали недостатка ни в чем. При этом использовались и местные ресурсы — рыба, оленина, дичь, лес, пиломатериалы и многое другое. Край продолжал жить нормальной жизнью.

В.Е.Шамбаров в работе «Белогвардейщина» описывает феномен экономического подъема Северной Области при генерале Миллере:

«Материальное положение рабочих было куда лучше, чем в остальных частях России, — их оклады превышали заработок чиновников правительства и частных учреждений… Денежное содержание солдат и офицеров также было высоким, а семьи их получали солидное пособие…

В Архангельске открылся и солдатский клуб с читальней, биллиардной, столовым, зрительным залом, где давала спектакли передвижная труппа во главе со знаменитым артистом Александринского театра В.Н.Давыдовым. Эта группа разъезжала по фронту. Начали работать курсы агитации и пропаганды, где набранным из солдат слушателям рассказывали о принципах государственного устройства… сущности большевизма, сути аграрного и рабочего вопросов».

Наверное, еще долго после этого, Архангельский край не мог достичь такого благосостояния, как при Е.К.Миллере. Северные деньги, «моржовки», выпущенные в Англии и обеспеченные Британским банком, являлись конвертируемой валютой, причем по очень высокому курсу: 40 рублей — 1 фунт стерлингов. Именно поэтому после ухода союзников тут же нашлись много иностранных подрядчиков, желающих торговать с Северной областью.

1 августа 1919 года лейтенант Б.С.-А.Садовинский возвратился из очередной боевой командировки в Архангельск и получил назначение в Отдельную Архангельскую флотскую роту. Сразу же стал вопрос — где жить? После обращения с этим вопросом «по-команде», лейтенанту Садовинскому определили место в каюте на линкоре «Чесма», стоявшем на рейде Архангельска и использовавшемся, в том числе, как гостиница для офицеров и как плавучая казарма для нижних чинов ФСЛО.

Об этом в Журнале исходящих бумаг командования Морскими Силами Правительства Северной области за август 1919 года сохранилась запись;

№ 4132 от 1/VIII

Лейтенанту Садовинскому предписание явиться командиру л/к

«Чесма» где и будет предоставлено местожительство.

Но уже в середине августа лейтенант Б.С.-А.Садовински жил не на корабле, а в береговой квартире в Соломбале.

В документах Флотилии Северного Ледовитого океана, в материалах по эвакуации офицеров, чиновников белогвардейских учреждений, членов их семей и вывозу имущества из Архангельска за период с 8 августа по 30 октября 1919 года, сохранился следующий документ:

СПИСОК

г. г. офицеров и их семейств Отдельной Архангельской флотской роты, кои подлежат на случай эвакуации вывозу

Капитан Кириллов

Итак, на 16 августа 1919 года лейтенант Б.Садовинский числился проживающим в Архангельске, в Соломбале в доме Дирекции маяков и лоций Белого моря, в квартире генерала К.Престина.

Мне не удалось прояснить судьбу генерал-майора К.Престина, но судьба его сына, Престина Евгения Константиновича, стала известна благодаря докладной записке своему начальству Уполномоченного по антисоветским партиям, некого Филатова. Она сохранилась в архиве:

Сын генерала Престина — Престин Евгений Константинович. Именует себя беспартийным. В партии С.Р. (Эсэров) состоял до 1918 года. Женат.

24 июля 1918 года арестован Комиссией Кедрова (Церенбаума) и отправлен в Москву. 25 ноября 1918 года освобожден и поступил в Главное Управление личного состава флота. Во время господства Миллера в Архангельске не находился, а служил в Красной Армии.

Уполномоченный по антисоветским партиям Филатов

В 1919 году в Архангельске лейтенант Б.Садовинский с августа месяца квартировал в доме Дирекции маяков и лоций Белого моря в свободной квартире генерал-майора К.Престина.

Большое каменное здание Дирекции располагалось на Соломбальском острове на берегу главного русла реки Северная Двина. В то время вдоль берега располагались невысокие строения, с северо-запада на расстоянии около 500 м, тянулось одноэтажное здание складов, а за ними, на таком же расстоянии, располагалось большое и высокое здание Дирекции. Этот дом сохранился до наших дней.

Лейтенант Бруно Садовинский остановился на берегу, недалеко от дома Дирекции, где квартировал. Бесшумно скользнула в воздухе одинокая чайка, прочертив крылом у самой воды, и улетела на простор, вдаль. Волны, одна за другой, разбивались о прибрежные камни и с шумом набегали на отлогий берег…

Вот, что не меняется за миллионы лет с первого дня мироздания, — подумалось Бруно, — тот же вид, тот же шум Море не меняется. Если начинаешь об этом задумываться, становится не по себе… Вся наша жизнь, все наши деяния и заботы — ничто по сравнению с вечностью моря, — понимал он.

Хотя, может быть, ни о чем подобном лейтенант Бруно Садовинский и не задумывался — ведь молодому человеку в 25 лет, жизнь кажется вечной. Знаю это по себе.

Раньше, в молодости, время тянулось медленно. Каждый прожитый день был равен целому году, а месяц — столетию. Сейчас, в шестьдесят, время бежит все стремительнее и стремительнее, только успеваешь замечать, как пробежал год, и еще год, и еще…

Я слышал, что Лев Толстой, вывел некую формулу возрастного чувства времени. Скажем, в шестилетнем возрасте один прожитый год составляет всего одну шестую часть оставшейся позади жизни, а в шестидесятилетнем возрасте, один прожитый год составляет уже одну шестидесятую часть прожитого. Одна шестидесятая часть проскакивает в десять раз быстрее, чем одна шестая.

Бруно Садовинскому не довелось дожить до старости, но, мне кажется, в его время, время ломки и крушения государства, год равнялся целой эпохе, а месяц — столетию, так быстро все менялось в многострадальной стране…

Лейтенант Садовинский быстро сошелся со своими сослуживцами по Отдельнй Архангельской флотской роте

Командиром роты был опытный офицер, капитан по Адмиралтейству Константин Матвеевич Кириллов, помощником командира роты подпоручик по Адмиралтейству Терентий Матвеевич Баранов. Оба офицера были семейными людьми.

У командира роты К.М.Кириллова было пятеро детей: двое сыновей — Владимир, 14-ти лет и Константин, 10-ти лет и три дочери — Лариса, 12-ти лет, Ксения, 8-ми лет и младшая Мелентина, 5-ти лет.

Семья была дружная, дети росли в любви и согласии. Жена Кириллова Евдокия Иоакимовна прекрасно вела хлопотное хозяйство и в этом ей помогала прислуга Анна Матвеевна Пономарева.

Лейтенант Садовинский бывал в гостях у командира на Адмиралтейской набережной в Соломбале. Теплая, приветливая обстановка этого гостеприимного дома согревала душу Бруно, но иногда и вызывала щемящую тоску…

Семья помощника командира роты Т.М.Баранова была поменьше: жена Эмма Николаевна, сын Владимир, 14-ти лет и дочь Надежда, 12-ти лет.

Остальные субалтерн-офицеры роты были или холостыми, как сам Бруно, это прапорщик Павел Федорович Бучилин и мичман Владимир Горяинов, или их семьи находились за пределами Архангельска. Так, у лейтенанта Леонида Кудрявцева семейство находилось в Финляндии, а у лейтенанта Юрия Александровича Соколова семья проживала в Севастополе.

Все холостяки и бессемейные офицеры, кроме Б.Садовинского и П.Бучинина, которые жили на берегу, проживали на кораблях и судах. Лейтенант Ю.А.Соколов жил на линкоре «Чесма», лейтенант Л.Кудрявцев — на посыльном судне «Горислава», а мичман В.Горяинов — на посыльном судне «Ярославна».

В составе Отдельной Архангельской Флотской роты числились и офицеры, прикомандированные к другим подразделениям Флотилии Северного Ледовитого океана. Так, в распоряжении Штаба командующего флотилией был откомандирован подпоручик по Адмиралтейству И.И.Анкудинов-Жуканин, в распоряжении старшего лейтенанта Рыбалтовского находился подпоручик по Адмиралтейству Г.Романов. На подводной лодке «Святой Георгий» проходил службу на правах зауряд-прапорщика М.А.Семенов, в распоряжении начальника всех речных и озерных флотилий Северной Области находился лейтенант А.Белухин, в распоряжении Штаба командующего Русскими войсками Северной Области находились мичмана Ю.Д.Добряков, Н.С.Седлецкий, А.К.Надгрызовский, П.Д.Подосинников, мичмана военного времени А.В.Коптяков и Н.С.Каверзнев, мичмана военного времени по механической части Ф.Н.Кукунин и С.Бабич.

Занимаясь повседневными делами службы Отдельной Архангельской флотской роты, Садовинский понимал, что это лишь небольшая передышка в боях с большевиками.

Летние вечера особенно хороши в Архангельске: легкий ветерок разносит по реке редкие протяжные гудки пароходов, таинственно мигают клотиковые огни на мачтах парусников Плавно и величаво несет царственная Двина свои воды в море.

Вечерами, в добротной генеральской квартире, к Бруно не раз приходили мысли о сложности и неоднозначности ситуации на Северном фронте. Полученный им лично боевой опыт полевой, а фактически партизанской войны с красными, подсказывал лейтенанту, что не все обстоит столь гладко, как об том пишут местные газеты, особенно, в части флотских дел на реках и озерах Северного края.

Садовинский уже знал, что с июня, его командир, а для себя Бруно считал командира своего первого миноносца «Разящий» Андрея Дмитриевича Кира-Динжана, командиром на всю жизнь, Андрей Дмитриевич срочно реорганизовывал деятельность Онежской озерной флотилии. Бруно чувствовал, что флотские офицеры, в том числе и он, будут вскоре востребованы на возрождавшейся флотилии. Кроме того, командир никогда не забывал своих сослуживцев, и лейтенант Садовинский на это крепко рассчитывал.

Мысленно, Бруно представлял себе театр военных действии судов Онежской флотилии и, по свойственной ему манере, пытался обдумать и проанализировать все местные особенности этого театра, как в свое время он анализировал всю доступную ему информацию по Ютландскому бою. Он понимал: у кораблей Онежской флотилии нет водного пути, который соединял бы места их базирования с Мурманском и Архангельском. Это было, как говорится «узким местом» театра. Флотилия находилась в полной зависимости от железной дороги, тогда как у красных со снабжением и обеспечением своих кораблей на южном берегу Онежского озера, не существовало практически никаких проблем.

Кроме того, — рассуждал Садовинский, — единственная железная дорога, местами проходящая по берегу озера, очень уязвима для нападения красных. Им ничего не стоило прервать на ней движение, а для организации охраны всего железнодорожного полотна необходимы немалые силы Северной армии и самой флотилии.

Вспоминая бои на Пинежском фронте, Садовинский ясно отдавал себе отчет в том, что в летний период сухопутные военные действия из-за труднопроходимых болот, лесов и озер чрезвычайно суживаются и ограничиваются именно железною и колесными дорогами. Представляя карту района прилегающего к Онежскому озеру, Бруно припоминал, что кроме самого Онежского озера, местный театр включал и целый ряд длинных, глубоких озер, вытянутых в направлении, совпадающем с направлениями действий Северной армии.

Эти озера могут быть полезными нашей армии, — понимал Бруно, — но могут обратиться и против нас, смотря по тому, кто первый пустит по ним боевые катера, красные или мы. Конечно, силы нашей Онежской флотилии сильно ограничены, в первую очередь водоизмещением судов, из-за необходимости перевозить их по железной дороге. Красные же имеют возможность пополнять свой судовой состав и усиливать его беспрерывно кораблями из Петрограда или из флота Волжского бассейна, по системе каналов и рек, находящихся у них в руках. Лейтенант Садовинский не знал, что его родной эскадренный миноносец «Расторопный» красные уже перегнали на Волгу, в Астрахань и готовят к борьбе с белыми кораблями на Каспии.

В размышлениях, Бруно угнетала мысль о том, что в оперативном отношении существование белой Онежской флотилии целиком зависело от возможностей обороны северного берега Онежского озера, нашими сухопутными силами, то есть, говоря военным языком, от устойчивости фронта.

Если красные завоюют с суши весь берег Онежского озера, — понимал Садовинский, — все операции и само существование нашей флотилии станет невозможным.

Бруно отгонял от себя эту мысль, но она не отступала: об этом свидетельствовала вся география района, и это, наверняка, учитывало и командование флотилии и командование Мурманского фронта, пытался успокоить себя лейтенант.

И еще, — понимал он, — чем быстрее разовьется и окрепнет флотилия, тем быстрее она собой усилит положение белой армии на побережье и придаст большую устойчивость фронту в целом.

Как ни размышлял Садовинский, но эти мысли не приносили ему уверенности в будущей победе над красными. Он понимал, что воюют белые части с героизмом, но и с какой-то внутренней обреченностью… Это усталость, понимал Бруно, накопилось…

Как писал в своих воспоминаниях сам Андрей Дмитриевич КираДинжан: «…До назначения на флотилию К.-Д. находился в 4-ом Северном Стрелковом полку в Березниках на Двине».

Действительно, по Журналу приказов по ФСЛО, запись № 1915 от 23 мая 1919 года, был снят с довольствия 15 мая капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан, что свидетельствует о его переводе из 4-го Северного стрелкового полка.

23/V 1919

В Шт. Ком. Войсками с препровождением копии отношения Ком. 4-го Сев. Стр. полка от 15/V за № 2611 о высылке Аттестатов на денежное довольствие на Кавторанга Кира-Динжана и мичм. Шпаковского.

Имеются данные, что и Б.Садовинский проходил службу в 4-м Северном стрелковом полку в должности командира пулеметной команды морской десантной роты. Командиром полка был офицер флота, георгиевский кавалер, капитан 1 ранга Г.Е.Чаплин.

Боевой командир Б.Садовинского по эсминцу «Разящий» и 2-му дивизиону сторожевых катеров, капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан ценил своих офицеров, офицеров с кем пришлось ему служить на кораблях флота Балтийского моря в годы войны, и офицеры, особенно молодые, отвечали ему безграничным доверием и уважением — шли за ним, что называется «в огонь и в воду». Среди них был и Б.Садовинский…

Капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан в конце Великой войны, перед трагическими событиями февраля 1917 года, командовал на Балтике 2-м дивизионом сторожевых кораблей.

Лучшей кандидатуры в мае 1919 года на должность начальника Флотилии и организации отряда катеров-истребителей Онежской озерной флотилии, чем капитан 2 ранга А.Д.Кира-Динжан на Севере не существовало. Капитан 2 ранга Кира-Динжан взялся за организацию флотилии катеров-истребителей со свойственной ему энергичностью и знанием дела Вот как он сам описывал начало своей деятельности:

«Я служил в 4-ом Стр. полку, когда получил назначение Начальником Флотилии Онежского озера. Явившись к Генерал-губернатору Северной Области я получил от него сведения о судовом и личном составе флотилии и основываясь на этом, тот час же доложил, что для успешной работы на озере необходимо сейчас же дать в мое распоряжение несколько лучших истребителей с Двины, что необходимы мины заграждения и соответствующий личный состав. Генерал-Губернатор согласился со мною, однако, справедливо посоветовал мне сначала съездить на Медвежью Гору, ознакомится подробно и точно с положением дел и оттуда телеграфировать о своих нуждах Командующему Флотилией Сев. Лед. Океана, тогда еще контр-адмиралу Викорсту. Так я и сделал, заручившись обещанием Адмирала сделать все, что возможно.

Прибыв на Медвежью Гору мне не пришлось потратить много времени на ознакомление с положением, ибо ясно было, что существующая Флотилия — нуль, что личного состава на ней почти нет: офицеров мало, а воинские чины почти исключительно не специалисты; судовой состав заключался в нескольких катерах прогулочного или рабочего типа (тихоходы и почти все открыты, а состояние трех истребителей: “Джолл Роджера”, захваченного англичанами и в последствие у них сгоревшего, № 295, так и не ходившего за всю кампанию, и № 26 в конце концов ходившего, но не давшего в смысле хода и половины того, что должен был давать…».

Уже 17 июня 1919 года, обосновывая необходимые минимальные силы флотилии, капитан 2 ранга Кира-Динжан в телеграмме на имя генерал-губернатора Северной Области (в копии контр-адмиралу Л.Л.Иванову), указывал:

Телеграмма № 10

…для первого времени, д/захвата неприятельских п/х, необходимо минимум три однородных катера-истребителя…

Начальник Флотилии Онежского озера Капитан 2-го ранга А. Кира-Динжан

Через семь дней, 25 июня, было принято решение о передаче Флотилии Онежского озера катеров-истребителей из Архангельска.

Кира-Динжан в «Повседневной записи событий на Флотилии Онежского озера за 1919–1920 г.г.» об этом писал следующее:

«25.06. вследствие телеграммы КОМОРСИ контр-адмирала Викорста, что нам передаются истребители из Архангельска, лейтенант Шульгин командирован туда за ними. Понадобилось три недели для их доставки в Медвежью Гору».

В 20-х числах июля, для решения вопросов снабжения организовывающейся флотилии катеров-истребителей, в Медвежью Гору приезжал командир Мурманского военного порта капитан 2 ранга Дараган. Кира-Динжан об этом вспоминал следующее:

«В промежутке между спуском прибывших из Архангельска истребителей на воду и уходом их в Шуньгу, т. е. приблизительно между 16–17 и 22–23, приезжал командир Мурманского Военного Порта, капитан 2 ранга Дараган, на котором лежат обязанности нашего снабжения. Продолжительные беседы с ним, куча обещаний от него».

О том, с каким большим трудом в Архангельске начал формироваться отряд истребителей для отправки во Флотилию Онежского озера, оставил свои воспоминания мичман Георгий Павлович Серков. В 1918–1919 годах он, будучи гардемарином, служил пулеметчиком на катерах-истребителях и вспоминал об этом следующее:

«Я был назначен на катер “№ 4”, в последствии переименованный в “Безрассудный”. Командир — лейтенант А.А.Соколов.

Работы по ремонту моторов тянулись очень долго, до тех пор, пока не были обнаружены где-то в Порту запасные части и целые моторы. У нас на катере, вскрыли палубу и при помощи крана вынули старый и поставили новый левый мотор.

Из-за слабости корпусов были обведены вокруг них браги и в кильватерной колонне на буксире все катера, предназначенные в Онежскую флотилию, пошли в Кемь.

Благодаря кипучей деятельности лейтенанта Шульгина быстро были сделаны киль-блоки, раздобыты платформы и вся погрузка сделана в кратчайший срок и без аварий. Началось путешествие по Мурманской железной дороге. Часто горели подшипники на платформах, не рассчитанных на такой груз.

По приходе в Медвежью Гору катера были доставлены на своих платформах к берегу озера, где существовала ветка, уходившая постепенно под воду. С некоторым трудом все истребители были спущены на воду.

Труднее всех было снять “Светлану”, как сидящую глубже всех катеров. Пришлось, откатив платформу в самый конец пути, поставить ее на самый грунт и только благодаря лейтенанту Лисаневичу и его мотористу Ерохину, которые, ныряя, помогали заводить концы под сведенную с рельс платформу, удалось; при помощи доморощенной стрелы, снова поставить ее на путь.

Началась жизнь и служба на Флотилии Онежского озера. На катере было три пулемета системы Виккерса и к ним три пулеметчика: гардемарин Лепнев, матрос Цыварев и ваш покорный слуга. Старшиной пулеметчиков числился гардемарин Лепнев, но вся материальная часть и обучение того же Лепнева и Цыварева лежала на мне, как прошедшего своевременно пулеметные курсы. Гардемарин Лепнев был скорее «льюисганщик», впервые увидевший «Виккерс» на катере, Цыварев же, до назначения на катер, был ездовым в пулеметной команде десантной роты Архангельского флотского полуэкипажа».

Прервем воспоминания гардемарина Г.П.Серкова, и напомним, что он обучался пулеметному делу в Архангельской пулеметной школе. Кроме этого, Г.П.Серков прошел школу пулеметчика у мичмана Б.-С.А.Садовинского, когда тот был командиром пулеметной команды в десантной роте Архангельского флотского полуэкипажа. Они вместе воевали зимой 1919 года на Пинежском фронте.

Преодолев все возникающие трудности, 29 июля Боевой отряд истребителей — истребитель № 1, командир — лейтенант Астафьев под брейд-вымпелом начальника флотилии, истребитель № 4, командир — лейтенант Соколов, истребитель № 5, командир — лейтенант Державин и истребитель № 15, командир — мичман Шамордин — вышли в 19 ч из Медвежьей Горы на эволюции.

О первом боевом крещении катеров-истребителей своей флотилии капитан 1 ранга А.Д.Кира-Динжан вспоминал:

«Август 2. Вечером с наблюдательного поста… замечены два вооруженных большевистских парохода на ходу в дозоре в районе острова Речного. Начальник Флотилии собрал на “Светлане” начальников групп, лейтенантов Шульгина и Лисаневича, командиров истребителей лейтенантов Астафьева, Державина, Соколова, мичмана Шамордина и отрядного инженер-механика мичмана Шпаковского. Объявлено о предстоящем походе, изложены его цели. Предупреждено о том, что бы было обращено внимание на риф, тянущийся от Катострова на Зюйд-Ост и, что бы при проходе держаться близко от нордовой вехи, так как проход всего в 20–25 саженей ширины и Зюйдовая веха отсутствует.

Вечером объявлено о походе команде. Поход назначен в 3 часа 3-го августа.

Как проходил этот первый поход катеров-истребителей созданной флотилии, подробно изложено в Вахтенном журнале катера-истребителя № 4.

3 августа

ч 15 мин. «Б.О.» снялся со швартовов. Кильватерная колонна:

№ 1 (бр. — вымпел нач. флотилии), № 4 и № 5.

ч 00 мин.

4 ч 10 мин.

4 ч 25 мин.

4 ч 35 мин.

Обогнули Ажепский маяк, легли на Вест. Легли на Зюйд-Ост.

У Вестового берега Мег-острова обнаружили три неприятельских судна.

Неприятель открыл огонь из 75 м/м орудий. Подняли стеньговые флаги. Падение неприятельских снарядов в III 1/4каб. и меньше, держа «Б.О.» в накрытии.

Циркуляция вправо; легли на Н.-Н.-В. Противник прекратил огонь.

Поворот: легли на З.-О. Противник открыл огонь.

Открыли огонь по двум неприятельским судам слева. Расст. 20 каб.

Перенесли огонь на правого противника (канонерка № 9) и среднего («Сильный»). Замечено 2 попадания с № 4 в нос и середину «Сильного».

Проходя у З.-О. оконечности Калг-острова ударились о камень рулем и винтами. От удара остановились боковые машины.

Дали опять ход, продолжая стрелять по «Сильному».

С расстояния 3–4 каб. открыли по “Сильному” пулеметный огонь. Прекратив стрелять из орудий «Сильный» и канонерка № 9 выбросились на берег в 2 милях к Н. от острова Маренник. Левый противник «Восток» уходит стреляя на З. вдоль Хег-острова по О-ую его сторону.

Прекратили пулеметный огонь. Малым ходом стали ходить короткими галсами под кормою у «Сильного».

Подошли к «Сильному» и высадили на него вооруженную команду с мичм. Мякушиным и лейт. Лисаневичем. № 1,… ушел на З.-О. преследовать уходящего противника

№ 1 повернул обратно, прекратив преследование «Востока» за неимением снарядов.

№ 4 отошел от «Сильного» и стал на якорь.

«Сильный» снялся с мели и дал ход. С 331 конвоируем

«Сильного».

Обогнули Ажепский маяк. Ошвартовались у пристани Шуньга.

Очень эмоционально и подробно этот первый бой катеров-истребителей под командованием капитана 1 ранга А.Д.Кира-Динжана с большевиками на Онежском озере, описывает в своих воспоминаниях Г.П.Серков: «3-го августа, на рассвете, три катера американского типа №№ 1, 4, 5 …вышли в озеро.

Подойдя к Мег-острову, обнаружили три большевистских корабля, из которых каждый в отдельности был сильнее вооружен, чем все три наших катера вместе взятые.

Неприятельские суда первыми открыли огонь и поймали нас в вилку… Огонь из наших маленьких орудий и пулеметов был открыт почти одновременно… Пулеметы работали исправно за исключением пулемета гардемарина Лепнева, у которого получилась сложная задержка. Пришлось передать ему свой пулемет, а самому быстро сменить замок и отрегулировать боевую пружину у его пулемета. Оказался сломанным боек — задержка довольно редкая, но все-же быстро устранимая».

Конечно, все легко устранимо, когда глубоко разбираешься в конструкции пулемета. Нет, не зря, учил своих пулеметчиков устройству пулемета, умению работать с ним и устранять сложные задержки и поломки, что называется «с закрытыми глазами», командир пулеметной команды морской десантной роты мичман Б.Садовинский.

В сложнейших условиях боя, гардемарин Серков справился с поломкой пулемета и продолжал стрелять по противнику. Это ли не лучший отзыв, данный самой жизнью, о мичмане Б.Садовинском, как о педагоге, наставнике и командире пулеметчиков. Наверное, после боя, гардемарин Серков, вспомнил своего наставника по пулеметному делу добрым словом.

Скоротечный бой закончился победой катеров-истребителей. Два корабля красных: бронированный катер, вооруженный двумя горными пушками и двумя пулеметами в башенных установках и двухвинтовой пароход, вооруженный двумя 75-мм орудиями, одной 37-мм пушкой на противоаэропланной установке и пулеметами систем Гочкиса, были захвачены белыми

Далее Г.П.Серков пишет: «Наш катер… подошел к борту и высадил небольшую группу людей во главе с лейтенантом Лисаневичем, который с револьвером в руках, первый выскочил на палубу вражеского корабля. Первым дело бросились к орудиям и сняли замки и прицелы… К этому времени подошел катер № 1, которому пришлось бросить преследование третьего парохода из-за недостатка снарядов».

Преимущество в опыте и умении, позволяли белым выходить победителями в этих схватках. Белые войска отбивали у большевиков один населенный пункт за другим по побережью Онежского озера.

После этих событий, 8 августа 1919 года приказом начальника Флотилии катерам-истребителям были присвоены имена:

Истребителю № 1 — «Безжалостный» Истребителю № 4 — «Безрассудный» Истребителю № 5 — «Беззаветный» Истребителю № 15 — «Безупречный» Истребителю № 160 — «Буйный»

Взятому у неприятеля бронированному истребителю — «Боевой»

На Онежской флотилии воевал против большевиков и товарищ Бруно Садовинского по боевой службе в 1916 году на Балтике на эскадренном миноносце «Разящий» мичман Владимир Ляпидевский.

Г.П.Серков в своих записках «1918–1919 г.» описывая эпизод с испытаниями двигателей вооруженного катера № 15 перед отправкой вверх по Двине, упоминал Ляпидевского:

«Стояли в Березниках около месяца. Нижняя команда приводила моторы в порядок. Наконец были назначены испытания… окончившиеся неудачно по части работы моторов…

Мне кажется, мотористы, архангельские жители, просто хотели вернуться поближе к дому и не подвергать своих жизней опасностям войны. …Просто, как теперь говорится, устроили маленький саботаж… Я думаю, что таких универсальных командиров как Ляпидевский и Лисаневич нельзя было провести».

29 августа 1919 года Верховный правитель России адмирал А.В.Колчак назначил генерала Е.К.Миллера начальником Северного края с передачей ему и гражданского управления.

1 сентября 1919 года, вслед за своим командиром, капитаном 1 ранга А.Д.Кира-Динжаном, назначенным начальником Онежской Озерной флотилии лейтенант Б.-С.А.Садовинский (вместе с сослуживцем по Отдельной Архангельской флотской роте мичманом И.А.Добромысловым) убывает из Отдельной Архангельской флотской роты.

Об этом свидетельствует выданный Б.-С.А.Садовинскому аттестат

№ 283.

Приказ № 767

АТТЕСТАТ № 283

Дан сей от Отдельной Архангельской флотской роты Лейтенанту Бруно САДОВИНСКОМУ и Мичману Ивану ДОБРОМЫСЛОВУ в том, что они денежным содержанием по должностям как субалтернофицеры из окладов 650 рублей в месяц с 33 надбавкой как холостые и деньгами на поддержание имеемого обмундирования из оклада 50 рублей в месяц каждый от роты удовлетворены по ПЕРВОЕ (1-е) Сентября 1919 года.

Вычеты в пенсионно-инвалидный капитал и в офицерское собрание произведены по Первое (1-е) Сентября 1919 года.

Что подписью с приложением казенной печати свидетельствуется.

Соломбала. «1» Сентября 1919 года. Помощник Командира Отдельной Архангельской флотской роты

Подпоручик Баранов Делопроизводитель Худяков

В аттестате не указано, куда выбывали лейтенант Б.Садовинский и мичман И.Добромыслов, но через месяц в газете «Русский Север» от 11 октября 1919 года, выходившей в Архангельске, была напечатана выдержка из № 223 «Вестника Временного Правительства»:

Временное Правительство Северной Области постановило: призвести за боевые отличия офицеров Флотилии Северного Ле-

довитого Океана и гардемаринов со старшинством с 29-го сентября 1919 г.:

Из Мичманов в Лейтенанты: Мичман Владимир Ляпидевский, Мичман Владимир Ячиновский

Из Гардемаринов Флота в Мичманы: Гардемарин Флота Александр Смирнов, Гардемарин Флота Леонид Слауцитайс, Гардемарин Флота Николай Василевский.

Временное Правительство Северной Области постановило: произвести в следующие чины:

Из Мичманов в Лейтенанты: Мичман Иван Добромыслов

За труды по воссозданию морской силы Северной Области: Из Мичманов в Лейтенанты:

Мичман Павел Аннин,

Из инженер-механиков Старш. Лейт. в инжен. механики Капитаны 2-го ранга:

Инж. — мех. Старшего Лейтенанта Евгения Моцейкевича.

Достоверно известно, что, из перечисленных в постановлении офицеров, мичман Ляпидевский, мичман Аннин, инженер-механик старший лейтенант Моцейкевич, гардемарины Смирнов, Слауцитайс служили на Онежской флотилии катеров-истребителей. Поэтому можно предположить, что все награжденные — это офицеры Онежской флотилии, в том числе и мичман Добромыслов.

После крушения Северного фронта, в феврале 1920 года, лейтенант Б.Садовинский и лейтенант И.Добромыслов вместе попали в плен к красным в поселке Медвежья Гора. Это трагическое событие тоже может свидетельствовать о том, что Добромыслов и Садовинский служили на Онежской флотилии, так как в поселке Медвежья Гора, расположенном на берегу Большой губы Онежского озера, находился опорный пункт кораблей Онежской флотилии.

10 сентября 1919 года Временное Правительство Северной Области было упразднено приказом адмирала А.В.Колчака.

27 сентября 1919 года 12 тысяч британских, американских и французских войск, находившихся в Архангельске, были эвакуированы оттуда. Как вспоминал капитан 1 ранга А.Д.Кира-Динжан:

«Лишь флотилию (Флотилию Онежского озера) не касался с точки зрения числа бойцов, уход союзников, т. к… она выполняла на озере свое дело самостоятельно, без всякого их участия. Союзники (англичане) во всех операциях брали на себя неизменную роль десанта, то есть такую, которая давала им большую безопасность, одновременно с возможностью кое-что и приобрести (ограбление ими церквей в Кузаранде и Пудож-Горе). Присланные сюда анг-лийские моряки во многом напоминали мне товарищей Дрейка, Фробингера, Моргана и прочих времен большой Флибусты.

Сотрудничество английской флотилии с нашей сначала благодаря невежеству Стенгауза, а затем из-за вечно полупьяного Кертига, приносило лишь вред нашему делу в боевом отношении».

Уходя из Архангельска, британцы сожгли на рейде несколько барж с продовольствием, оружием и снаряжением.

Генерал Е.К.Миллер и после вывода английских войск, продолжал воевать с большевиками на Севере, не сокращая линии фронта. Население поддерживало Миллера, работали производства, шла торговля хлебом и мясом, оставалась эффективной армия. Однако, снабжение Онежской флотилии, особенно снарядами, ухудшилось, что вызывало резкие нарекания руководства флотилией… Капитан 1 ранга Кира-Динжан, со свойственной ему прямотой, писал об этом:

«…Лучше было бы поймать Дарагана (в 1919 году капитан 2-го ранга Дараган — командир Мурманского Военного Порта и отвечал за снабжение Онежской Флотилии) и его, для примера всем нашим бездействовавшим тылам, благодушествовавшим и налаживавшим свои маленькие делишки и гнусненькие интрижки, расстрелять!».

12 октября 1919 года британские войска покинули и Мурманск. Накануне своего ухода, главнокомандующий союзными войсками наградил начальника Флотилии Онежского озера капитана 1 ранга А.Д.Кира-Динжана британским «Орденом за выдающиеся заслуги», о чем было объявлено приказом командующего войсками Мурманского района № 98 от 16 октября 1919 года. Андрей Дмитриевич КираДинжан стал единственным на Флотилии Северного Ледовитого океана офицером, награжденным в 1919 году орденом Святого Георгия.

Несмотря на внешнее благополучие, в Северной армии появлялись и незаметно накапливались все более тревожные симптомы. Лейтенант Бруно Садовинский сам замечал их. Если раньше пленные красноармейцы, были лучшими солдатами, то теперь их надежность стала быстро падать. Многие из этих солдат не возвращались из разведки или с передовых постов. Они первыми теряли веру в победу белой армии, поэтому росло дезертирство.

Лейтенанта Садовинского всегда удивляло то, с какой легкостью в Архангельске действовали противники новой Белой власти… Его настораживала и раздражала политическая травля военного руководства области, генерала Е.К.Миллера.

Эсеровская пресса кричала местной интеллигенции о цензуре, о военной диктатуре генерала Миллера. Эсеровская газета «Возрождение Севера» вовсю ругала власть: «…теперь всякий проходимец пытается захватить власть путем обещания доставить голодному народу хлеб» и клеймила белых офицеров, которые «позволили себе в пьяном виде свергнуть Директорию».

— Это же сильно вредит делу, — негодовал Садовинский. На его взгляд, излишняя распущенность прессы и ряда идейных руководителей в Архангельске, о которых он слышал, могли привести к контрперевороту, и красные этим могли воспользоваться… Тому свидетельствовало несколько бунтов солдат с убийством офицеров, произошедшие в белых войсках, в недавнее время.

Обывательская масса, незнакомая с ужасами большевизма, искренне полагала, что живет в Архангельске в условиях жесточайшей военной диктатуры, и лишена широких гражданских прав и свобод. В городе активизировалась вполне легальная эсеровская оппозиция, которую возглавил председатель Губернской земской управы П.П.Скоморохов. Об этом периоде политической жизни Архангельска исследователь В.Е.Шамбаров пишет:

«Вместо единения антибольшевистских сил партия эсеров, наоборот, в критический момент раскололась на непримиримых противников: правое, оборонческое крыло, колеблющийся туда-сюда центр и левых — чем дальше, тем сильнее склонявшихся к пораженческой линии. К последним принадлежал и Скоморохов.

Человек энергичный, волевой, самоуверенный, он сумел подмять под себя земство, увлечь личным авторитетом значительную часть “центра” эсеровской партии… Скоморохов во главе земства начал яростные нападки на власть, пользуясь любыми поводами….

На всех эсеровских заседаниях критика экономических, финансовых, хозяйственных вопросов неизменно перескакивала на политику, и… Скоморохов все настойчивее выдвигал лейтмотив: “Нужно мириться, так как генералы на всех фронтах загубили революцию”. И упорно подчеркивал мысль, что “даже большевики лучше, и если с ними вовремя заключить мир, то и переход власти к ним совершится безболезненно, без всяких репрессий с их стороны”».

Северную Область буквально засыпали прокламациями красных. Большевики призывали солдат «Прекратить бессмысленную бойню», вязать и выдавать своих офицеров, офицеров же приглашали переходить в Красную Армию, описывая в листовках райские условия службы, — за подписями бывших генералов и офицеров, служивших у красных. Бруно сам видел несколько таких листовок, будучи на фронте… Он не верил ни одному слову лживой красной пропаганды, но нижние чины…

По разговорам с офицерами флотилии, лейтенант Садовинский понимал, что и матросы кораблей, особенно линкора «Чесма», заражены анархизмом и большевизмом… Хотя явно неблагонадежных матросов списывали в строевые полки на фронт, но и там они быстро становились рассадником большевистских настроений.

На этой неустойчивости солдат и матросов и играла красная пропаганда, призывая солдат искупить свою вину перед «трудовым народом» открытием фронта, переходом на сторону народа.

— Это может привести к краху, — понимал Бруно. Особенно удивляло Садовинского правительственное Северное бюро печати, в витринах которого в Архангельске появились плакаты с воззваниями Ленина и Троцкого. Правда, рядом с этими воззваниями, были приклеены редакционные фразы, типа: «Вот так они собираются завоевывать мир!». К сожалению, воздействие большевистской пропаганды на граждан города и нижних чинов гарнизона не ослабевало.

Неожиданно, белое движение на Севере получило мощный удар, откуда его никто не ждал. В газетах появились заграничные телеграммы о снятии экономической блокады и начале торговли с Советами.

Садовинский понимал, что многие солдаты и обыватели, прочитав об этом в газетах, решат, что раз снимается блокада, начинается торговля с большевиками, значит, дальнейшая борьба Северного фронта с красными теряет смысл и становится не нужной. Эти телеграммы оказались «мыльными пузырями», но свое подрывное дело они сделали. Красная пропаганда не прекращала своей работы, но, в целом, население Архангельска поддерживало Миллера и борьба с красными продолжалась…

В октябре 1919 года, боевое ядро белой Онежской флотилии — катера-истребители, продолжали боевые действия против судов красной Онежской флотилии. Катера-истребители под руководством капитана 1 ранга А.Д.Кира-Динжана, с успехом воевали с бронированными и хорошо вооруженным кораблями красных. Об одном таком бое, произошедшем 10 октября, капитан 1 ранга Кира-Динжан оставил краткую запись:

«Октябрь 10. Истребитель “Буйный” (командир Мичман Аннин) посланный в Толвую, что бы забрать наших людей, находившихся при нашей базе, был обстрелян с короткого расстояния с берега пулеметным огнем красных, уже занявших Толвую. “Буйный” принужден был удалиться. Пулеметным огнем противника тяжело ранены: пулеметчик, гардемарин Д.Юрасовский — в грудь и матрос Александр Кошкин — в руку».

Об этом же бое в октябре 1919 года подробно и обстоятельно вспоминал участвовавший в нем гардемарин Г.П.Серков, который был назначен пулеметчиком на катер «Буйный» в походе в бухту Толвую:

«10 октября катер “Буйный” (командир — лейтенант Аннин) был назначен в поход в бухту Толвуя… Входя в бухту Толвуя можно было видеть издалека большой пожар стенок и складов. Подойдя совсем близко, уменьшили ход, что бы подробнее рассмотреть горящую бывшую базу.

В этот момент с берега по катеру был открыт беглый пулеметный и ружейный огнь. Катер стал поворачивать и открыл огонь из орудий и пулеметов. Поворачивая тело пулемета одновременно с циркуляцией катера — на всех трех пулеметах получились сложные перекосы, так как ящики с лентами оставались в том же положении на палубе и ленты подходили к приемнику перекошенными.

В тот момент, когда гардемарин Юрасовский встал на ноги и нагнулся, очевидно, желая снять приемник, эта задержка требует снять его и извлечения двух перекошенных патронов из ленты, он был ранен в грудь и свалился на палубу. Одновременно с ним был ранен матрос Кошкин в бок и руку.

Ввиду опасного положения катера и что бы выйти скорее из-под обстрела противника лейтенант Аннин приказал пустить средний неисправный мотор, с риском расплавить подшипники. Катер прибавляет ход и, отстреливаясь из орудия, выходит из сферы вражеского огня.

В машинном отделении мотористы исправляют пробитую пулями рубашку глушителя, так как оттуда хлещет, поливая их, горячая вода с паром. …Через некоторое время моторы начинают давать перебои из-за недостатка горючего. ….Горючего хватило, и мы благополучно ошвартовались к стенке для сдачи раненых».

Боевые подвиги не только офицеров, но и нижних чинов Онежской флотилии были по достоинству оценены командованием Северного фронта, о чем свидетельствует сохранившийся приказ главнокомандующего всеми вооруженными силами на Северном фронте, в котором отмечался за боевые отличия и кадет Георгий Серков.

ПРИКАЗ

Главнокомандующего всеми вооруженными силами на Северном Фронте

№ 30

22 января 1920 г. гор. Архангельск

Параграф 1

Утверждаю награждения Георгиевскими крестами и медалями, произведенныя Ком. Войсками Мурманского района, за боевые отличия:

Приказ от 28 октября 1919 г. за № 108.

…Онежской Флотилии:

Георгиевским крестом 4 ст. за № 2586 — рулевой старшина Андрей Головченко.

Параграф 2

Утверждаю награждения Георгиевскими крестами и медалями, произведенное Ком. войсками Мурманского района:

… Онежской Флотилии: Гардемарины: за № 2495 Пеленкин Сергей, за № 2496 Юркевич Олег, за № 2496 Лепнев Тимофей, за № 2499 Смирнов Сергей, за № 2498 Короткевич Кирилл, за № 2500 Палевский Игорь; Комендоры: за № 2501 Томилов Степан, за № 2502 Залетило Владислав, за № 2503 Тупицин Прокопий, за № 2504 кадет Серков Георгий; старшие мотористы: за № 2505 Михреньгин Николай, за № 2506 Хвиюзов Дмитрий, за № 2507 Гриднев Михаил, моторный унт. — оф. I ст. за № 2508 Филатов Ефим, за № 2509 Изотов Георгий, за № 2510 матрос 2 ст. Цырев Федор, за № 2511 матрос Грушевский Петр, ст. рулевые: за № 2512 Орлов Георгий, за № 2513 Бурков Григорий, и за № 2514 лоцман Филин Федор.

Боевые действия белые на Онежском озере в кампании 1919 года, вели достаточно успешно, но это были лишь тактические успехи.

Понимая это, начальник Онежской флотилии капитан 1 ранга Кира-Динжан в конце 1919 года добивался увеличения сил и средств для своей флотилии на 1920 год, учитывая, что Мурманский фронт, может стать стратегическим, и от него будет зависеть судьба всего белого движения на Севере России. Это стало известно из документов, поступивших из-за рубежа в российские архивы несколько лет назад.

В своем «Проекте создания Онежской Флотилии к весне 1920 года» в ноябре 1919 года А.Д.Кира-Динжан прямо указывал:

«…Без флотилии, имея врага, который, пользуясь своею морскою силою может в любой момент действовать на флангах и в тылу наших войск, перебрасывая свои войска на судах, под чьими ударами будет находиться единственная железная дорога края, проходящая во многих местах у самой воды, армия не сможет продвигаться, несмотря ни на какую доблесть, на которую она способна».

Начальник Онежской флотилии требовал от военного командования Северной области определиться с приоритетами средств, для развития в 1920 году одного из двух водных фронтов: Онежского озерного или Двинского речного. По этому поводу он писал:

«Уже одно географическое определение дает первенство в этом отношении Озеру, ибо оно, являясь водною площадью, требует больше средств и более приближено к морю по приемам борьбы, которые оно допускает, чем река-лента, на которой действия ограничены узостью фарватера, мелями, берегами, где для того, чтобы сдержать противника, достаточно мин,… артиллерии и, наконец, затопленных на перекатах барж и судов.

Кроме того, Двинский фронт утратил в настоящее время то значение, которое имел весною, когда предполагалось достичь Котласа и этим самым слив Северный фронт с Сибирским.

Если взглянуть на это именно так, то большая часть средств Двинского речного фронта неизбежно придется перегнать на Онежское озеро. И так будет правильно».

Ответ командования на требования и планы начальника Онежской флотилии неизвестен. Можно лищь предполагать, что он был отрицательным.

Косвенно об этом свидетельствует сохранившийся рапорт начальника Онежской флотилии № 18 от 9 января 1920 года:

Начальник Онежской Флотилии

№ 18/ оп. 9/1/20 г.

Медвежья гора

Командующему морскими силами и Главному Командиру портов Северной области

Р А П О Р Т

Доношу Вашему Превосходительству, что Кап.1-го ранга Дараган, выпискою из Вашего № 1470 от 12 дек. прошлого года, поставил меня в известность, относительно Вашего ответа и Ваших взглядов на мой проект создания флотилии к кампании настоящего года.

Дабы полнее осветить вопросы, затронутые в этой переписке, дабы отстранить несправедливые нарекания и критику, считаю своим долгом объяснить следующее:

Моя обязанность заключалась в том, что бы представить Вам план создания флотилии…

Основывать свои предположения я не мог по следующим причинам: а/ я не знаю материальных средств Области… б/ если бы я даже и знал все, чем владеет по этой части область, и то я не мог бы указывать на какую именно часть этих средств основывать свои расчеты, т. к. мне неизвестно, как они будут распределены между различными водными фронтами (Онежский озерный, Онежский речной, Двинский речной, Пинежский речной и т. д.)…

…Дело создания Флотилии стало бы на здоровую почву, тогда как теперь этого нет.

Ведь самым заинтересованным в деле создания Флотилии на озере являюсь я, ибо кроме общего интереса к этому делу, которое должно быть у всех моряков, в одинаковой мере, мое дело осложняется тем, что именно мне придется весною пользоваться оружием, которое мне дадут, о качестве и силе которого я до сих пор ничего не знаю…

…Ввиду всего вышеизложенного в настоящем моем рапорте прошу распоряжения Вашего Превосходительства об уведомлении меня о всем принятом и предположенном для нас — непосредственно, помимо Команпорта, ибо это слишком долго и, кроме того, нельзя ручаться, по примеру истекших месяцев, что все дойдет до меня.

Капитан 1-го ранга А.Кира-Динжан Старший флаг-офицер Лейтенант Ячиновский

Из рапорта А.Д.Кира-Динжана следует, что не все, не только в армии, но и в морском командовании ФСЛО понимали стратегическое значение Озерной флотилии для всего Мурманского фронта, в войне с красными на Севере.

Зима подступала… Кружились поземки над лесами и озерами. Прилетали метели с берегов полярного океана и зима захватывала корабли в цепкие объятия первого льда. По утрам матросы обрубали пешнями вдоль бортов своих кораблей лед, и скоро все пространство Онежского озера покрылось льдом. Деятельность судов флотилии прекратилась.

На Северном фронте наступление продолжалось, в том числе и благодаря морозу, который сковал болота и дал свободу маневра белым партизанским отрядам. От большевиков были освобождены обширные районы на Пинеге, Мезени и Печоре. Белые вступили на территории Яренского и Усть-Сысольского уездов Вологодской области. В некоторых районах, в том числе на Пинеге, красные сами, к зиме, оставили занимаемую и разграбленную ими территорию, предоставив белым кормить ограбленное население. Как писали советские историки, успехи и спокойная жизнь Северной Области во многом объяснялась тем, что армия Е.К.Миллера не угрожала жизненно важным центрам Советской республики. Часто красные полки даже снимались отсюда, на более важные участки фронта.

Известная доля истины в этом есть… Но, в целом, в конце 1919 года Белое движение терпело от красных одно поражение за другим: на Востоке адмирал А.В.Колчак сдал столицу белой Сибири — Омск, на Юге генерал А.И.Деникин откатился до Одессы, на Северо-Западе красные теснили войска генерала Н.Н.Юденича.

14 декабря Красная армия взяла Новониколаевск, а 16 декабря красные вновь вступили в Киев. К концу года они завершили захват Донбасского бассейна.

На фоне общего поражения Белого движения, а иначе лейтенант Садовинский назвать это не мог, видимое благополучие Северной Области, казалось ему временным и непрочным.

Заканчивался 1919 и наступал новый 1920 год. Крепко мело. Ничего нельзя было разглядеть за хлопьями снега, бешено крутящимися в воздухе. Ветер завывал так, словно желал превзойти жуткий вой северных волков. В обстановке поражений белых войск, в других областях России, встреча Нового года стала для лейтенанта Садовинского и его сослуживцев, психологически грустной и печальной.

В новогоднюю ночь в душе у Бруно все перемешалось. По сути, он провожал год, для него лично неплохой: он жив, он сражается с красными, его заслуги оценены орденом, он уже лейтенант…

Но трагическое общее, заслонило Садовинскому его личные успехи. Много ходило на Севере, среди офицеров, разговоров о военных и политических провалах в Белом движении…

— Ведь белые были, совсем недавно, еще в октябре 1919 года почти под стенами Москвы — в Орле! Сколько было надежд на соединение армий Миллера и Колчака… Отчего все рухнуло? — Бруно чувствовал, что с Белым движением происходила серьезная метаморфоза. — С красными все ясно. Красные — грабители, убийцы, насильники. Они отвергли мораль, традиции, заповеди Господни… Они убивают, они пытают — это звери… Но и белые не ангелы… Да, они начинали Белое дело почти святыми, но теперь…

Ведь в основе своей Белая идея, как понимал ее Садовинский, и была основана на том, что лучшая часть нации, объединенная Белым движением, удержится среди моря анархии взбунтовавшегося Хама, удержится благодаря своей культуре, морали, порядочности, доблести, мужеству, уму… удержится и победит. На фронте, к сожалению, Бруно видел обратное…

Но ведь для белых потерять честь — это потерять все — внушал себе Садовинский… Бруно вспомнился разговор в разоренном Петрограде со своим наставником и педагогом страшным летом 1918 года: ведь его предостерегали тогда именно от потери чести и морали, и было это всего полтора года назад.

Легко быть джентльменом неделю, месяц, несколько месяцев, но годы — годы войны делали свое дело и калечили души самых лучших людей, — это Садовинский видел множество раз собственными глазами. И вот теперь все летит в бездну…

Белое движение не сможет выиграть эту битву распоясавшимся Хамом, если потеряны честь и мораль, а красные и побеждают именно потому, что они живут без чести и без морали, — понимал он.

Куда мы все летим? — спрашивал себя в эту новогоднюю ночь Садовинский, — и когда все это кончится?

Неимоверная усталость навалилась на него… Вся борьба, все тяготы и все принесенные жертвы показались ему напрасными, и весь 1919 год окрасился в трагические, черные тона…

Мы летим в преисподнюю, — ответил он сам себе. — В преисподнюю…

Минутная стрелка приближалась к полуночи. Что ж, прощай 1919 год с его неудачами и да здравствует новый, 1920 год!

Офицеры подняли тост: «За все лучшее, что ждет впереди…»

В своих мемуарах «1920» В.В.Шульгин, а он был в числе основателей Добровольческой (Белой) армии в ноябре 1917 года, писал о Белом движении следующие возвышенные слова:

«Белые — честные до донкихотства. Грабеж у них — несмываемый позор… Белые не могут грабить… Белые убивают только в бою… Белые не убийцы: они воины… Белые рыцарски вежливы с мирным населением… Белые тверды как алмаз, но так же чисты. Они строги, но не жестоки. Не одна капля крови не прольется лишняя… Белые имеют бога в сердце…

Белые не могут кощунствовать: они носят бога в сердце… Белые твердо блюдут правила порядочности и чести… Белые умирают, стараясь улыбнуться друзьям. Они верны себе, родине и товарищам до последнего вздоха… Белые не презирают русский народ…. Белые не уходят, они льют свою кровь за Россию…

Белые не интернационалисты, они — русские… Они русские, которые взялись за винтовку, только для того, что бы власть, такая же белая, как они сами, дала возможность всем мирно трудиться, прекратив ненависть… Белые не мечтают об истреблении целых классов и народов… Ведь они белые воины, а не красные палачи…»

Конечно, это была идеализация изначальной чистоты Белого движения. Но война есть война, и Белое воинство проявляло жестокость не только по отношению к комиссарам, командирам и солдатам Красной армии, но и к мирным жителям…

Среди части историков существует мнение, что основная трагедия Белой армии, как раз и была в том, что она воевала без остановки, без отдыха, без конца, то — наступая, то — отступая. Она работала и воевала без смены.

Тот же В.В.Шульгин писал: «Мы “отвоевали” пространство больше Франции, Мы “владели” народом в сорок миллионов с лишком… И не было “смены”? Да, не было. Не было, потому что измученные, усталые, опустившиеся мы почти что ненавидели тот народ… за который гибли.

Мы, бездомные, бесхатные, голодные, нищие, вечно бродящие, бесконечно разлученные с родными и близкими — мы ненавидели всех. Это отношение рождало свои последствия…».

Известно, что с 1919 года белогвардейские армии формировались уже на основе насильственной мобилизации под страхом расстрела

«…а эти действия вызывали “противодействие”… выражавшееся в отказе дать… “смену”.

Конечно, большевики — те добывали “смену” просто — террором.

Но ведь мы боремся с большевиками».

Белые армии выдыхались в борьбе за «единую и неделимую» Родину, а народ не торопился их поддерживать.

Видный советский и российский политолог и философ С.Г.КараМурза в исследовании «Гражданская война» прямо указывает: «Причина победы красных была в том, что белым становилось все труднее и труднее пополнять свою армию, и в 1920 г. число новобранцев в Белую и Красную армии находилось в соотношении 1:5».

Да, численное преимущество было на стороне красных, но до окончательной их победы было еще далеко…

Глава 5

Терновый венец. 1920 год

В конце января 1920 года Красная армия начала мощное наступление на всем протяжении Северного фронта — от Ладожского озера до среднего течения Северной Двины. Под этим напором войска Северной Области стали с боями отходить.

Штаб Белой армии заранее разработал подробный план отхода на Мурманск фронтовых частей в случае поражения, от наступавших красных. Но план оказался совершенно невыполнимым, особенно для белых частей, сражавшихся в глухомани Печоры и Пинеги. Это было связано, прежде всего, с нехваткой транспорта и невозможностью быстрого перемещения войсковых подразделений по лесным дорогам в глубоком снегу, при сильном морозе и ветре, полярной ночи и нехватки транспорта. Пройти пешим такие большие расстояния солдатам было физически очень тяжело, а порой и вовсе невозможно.

К сожалению план отхода войск на Мурманск не предполагал и не учитывал того, что Мурманский фронт сам может оказаться недостаточно прочным.

Когда в феврале 1920 года, красные перебросили с других фронтов войска, усилив наступление по всем направлениям, зашатался и Мурманский фронт.

Удар по белым был нанесен не только на фронте, но и в тылу — в Архангельске.

В городе за несколько недель до открытия губернского Земского Собрания началась активная провокационная кампания критики правительства Северной Области, как со стороны «социалистов», так и «демократов». Выпады эти в большинстве своем были беспредметными и и больше напоминали сведение личных счетов. На головы правительства яростно выплеснулась общая нервозность, охватившая не только горожан, но и политиков города.

Правительство Северной Области этого напора не выдержало и подало в отставку. Генерал Е.К.Миллер приложил все усилия, что бы члены кабинета все-таки остались на своих местах, до формирования нового правительства.

3 февраля 1920 года открылось Архангельское Земское Собрание. Оно не обладало никакой законной властью, было нелигитимным, так как не включало в себя ни представителей Мурманского края, ни подконтрольных белым областей Олонецкой и Вологодской губерний.

Председатель губернской земской управы П.П.Скоморохов, эсер, верховодивший в Собрании, сразу отставил в сторону все хозяйственные вопросы, составлявшие прерогативу земства, и превратил Земское Собрание в бурный митинг, яростно нападавший на правительство области и заявлявший о нецелесообразности дальнейшее борьбы с большевиками и вооруженного сопротивления Красной армии. Левая группа земских представителей во главе с П.П.Скомороховым настаивала на немедленном мире с красными, призывая солдат связывать своих офицеров, называя с трибуны Земского Собрания офицеров Северной армии «контрреволюционерами» и «белогадами». Призывы П.П.Скоморохова выплеснулись на страницы архангельских газет, немедленно распространились среди широкой публики и быстро дошли до солдатских масс.

Положение в Архангельске создалось напряженное. Из-за безнаказанности своих выходок «левые» сочли осторожность и выдержку генерала Е.К.Миллера, спокойного и уравновешенного по характеру человека, не желавшего обострять ситуацию, слабостью всего правительства. Земское Собрание, обнаглев, к ночи с 3 на 4 февраля приняло декларацию, в котором объявляло правительство Северной Области контрреволюционным, и требовало его немедленной отставки. Эта же декларация провозглашала Земское Собрание законодательным органом, который должен был сформировать новое правительство. Тут же Земское Собрание решило устроить манифестацию и передать ультиматум главнокомандующему.

Е.К.Миллер поднял по тревоге комендантскую роту. Земское Собрание дрогнуло и вместо манифестации направило к генералу двух своих представителей с декларацией. Е.К.Миллер предупредил представителей земства, что передаст декларацию судебным властям, для привлечения составителей к ответственности.

В это самое время, в ночь на 4 февраля, на Двинском участке фронта красные нанесли мощнейший удар тяжелой артиллерией по 4-му Северному пехотному полку и Шенкурскому батальону занимавшими оборону в этом районе. Под натиском многочисленных свежих сил красных, брошенных в прорыв, белым войскам пришлось отступить. Архангельск лихорадили политические передряги и главнокомандующему генералу Е.К.Миллеру приходилось разрываться между

фронтом и тылом. С протестами против Земского Собрания выступила Городская дума Архангельска, «оборонческая» группа земцев, часть населения города, кроме «левых».

4 февраля генерал-лейтенант Е.К.Миллер выступил в Земском Собрании и обстоятельно обрисовал создавшуюся критическую ситуацию, объяснив, к каким катастрофическим последствиям могут привести принятые земством решения.

Генерал отверг право земцев на формирование правительства и заявил, что в связи, с отставкой прежнего правительства, оно действительно должно быть создано заново, но с включением в него всех политических течений. По свидетельству очевидцев, речь генерала Е.К.Миллера произвела на всех присутствующих сильное впечатление. Неустойчивый «центр» качнулся в противоположную сторону, декларацию отменили и приняли «Воззвание» к войскам о продолжении борьбы.

Однако, хотя в Архангельске власти перешли к формированию нового правительства Северной Области, излитый за эти дни на головы граждан пораженческий яд уже отравил многие солдатские и матросские умы.

Обстановка на фронте приобретала все более тревожный характер. Напряженные бои шли уже на всех участках. Особенно ожесточенный характер они носили в Селецком укрепрайоне, защищаемом 7-м Северным полком, состоявшим, в основном, из партизан-«тарасовцев». Защищая свои деревни, они стояли насмерть, и красным сломить их оборону не удавалось. Так, на село Средь-Михреньгу красные проводили одну массированную атаку за другой, но «тарасовцы» не отступили ни на шаг. Благодаря их героизму войскам Двинского фронта тоже удалось остановиться.

6 февраля 1920 года контрразведке белых удалось раскрыть заговор в одной из матросских рот в Железнодорожном районе. Подпольная организация имела целью открыть красным фронт и была связана с большевистской подпольной группой в 3-м Северном полку. 11 матросов были арестованы, от них контрразведка и узнала о заговорщиках в 3-м Северном полку.

После получения из контрразведки списка заговорщиков, командир 3-го Северного полка, вместо ареста ненадежных лиц начал выяснять, нет ли ошибки. Узнав об этом, солдаты-заговорщики медлить не стали. В ночь на 8 февраля они силой пленили и увели к красным 12 офицеров полка.

Подразделения, стоявшие рядом с 3-м Северным полком, в соседних деревнях, также арестовали своих офицеров, но артиллерия белых, находившаяся за пределами этих деревень, осталась верной долгу и открыла огонь по мятежникам.

Красные тут же перешли в наступление…

Первую атаку белым удалось отбить. Командир 3-го Северного полка и оставшаяся с ним горстка солдат легли за пулеметы, однако, силы были слишком неравны: от полка осталось не больше ста человек. Эту горстку солдат красные обошли с тыла. Понеся большие потери, белым все же удалось отойти, но один из самых важных участков Северного фронта оказался прорванным красными… Это стало началом общей катастрофы всего Северного фронта.

В Архангельске проведенное следствие выяснило, что заговорщики в 3-м Северном полку были связаны с «левым» крылом Земского Собрания. От группы П.П.Скоморохова через 3-й Северный полк была установлена связь с красными и велись переговоры о мире с большевиками.

Следствие показало, что земские деятели вели переговоры с красными на совершенно наивных условиях: «…что земля, якобы должна остаться в пользовании у крестьян, как при белых, а войска Северной области будут употребляться только для караульной службы на своей территории, а офицеры должны быть выданы большевикам».

Следствие установило, что подобная пропаганда велась и по деревням. Крестьянам говорили, что генерал Е.К.Миллер, пользовавшийся у них авторитетом, уже бежал за границу. Также следствие установило, что открытие Земского Собрания было специально приурочено к моменту наступления Красных частей. Эту деятельную помощь П.П.Скоморохова Красной Армии большевики оценили по своему — в марте 1920 года он был арестован за «контрреволюцию».

Угрожающееположение на фронте заставило, наконец, политических лидеров Архангельска забыть о личных амбициях и сформировать новый кабинет. 7 февраля 1920 года генерал Е.К.Миллер вновь возобновил деятельность Временного Правительства Северной Области, однако оно успело лишь выпустить воззвание с призывом к обороне края от красных и провести несколько заседаний.

Фронтовая обстановка ухудшалась с каждым днем… Белые части, брошенные в прорванный красными фронт на Двинском направлении, становились все ненадежнее, солдаты разбегались после первого же столкновения с красным. Белым приходилось отступать…

После того как красные захватили станцию Плесецкую, создалась угроза окружения Селецкого укрепрайона белых. 7-му Северному полку, упорно сражавшемуся в этом районе, дали приказание отходить. Но, «тарасовцы» отказались отступать, что бы не оставлять своих жен и детей на растерзание красным. Они не ушли из своих родных деревень, после чего от лучшей части белых в строю осталось не более 150 человек.

Фронтовые армейские части белых стремительно разлагались, да и в самом Архангельске большевистски настроенные солдаты вели неприкрытую агитацию среди запасных подразделений.

Командование Флотилии Северного Ледовитого океана пыталось противостоять наступлению Красной армии путем формирования десантных матросских рот. Об этом известно из сохранившейся в архиве разведывательной сводки штаба 54-й дивизии 6-й армии красных от 18 января 1920 года.

Телеграмма № 416

Из разведывательной сводки штаба 54-й дивизии 6-й армии o формировании десантной роты в районе Волдозера из матросов Флотилии Северного Ледовитого океана

18 января 1920 г.

В конце ноября на ст. Медвежья Гора была сформирована десантная рота из матросов флотилии, направленная в район Вылшозеро— Волдозеро, роте выдано много лыж.

В Мурманском районе (где — неизвестно) из матросов, прибывших из Архангельска, формируется пулеметная рота в составе трех взводов численностью 240 человек, имеется 13 пулеметов…

Начоперупрштарм 6 Яцко Военполиткомупр Попов

Но все действия были уже запоздалыми.

18 февраля 1920 года катастрофа стала полной — фронт рухнул! Солдаты на главных направлениях бросали свои позиции и переходили к красным. Оставалось лишь те, кто не желал идти с красными.

В историческом романе «Белый крест» В.Поволяев описывает типичную ситуацию развала белого фронта и братания солдат:

«К вечеру красные пошли в атаку. Соседями моряков оказались солдаты из сводного стрелкового батальона — считалось, что надежного, на деле же здорово размытого, разрушенного пропагандой, агитаторами, листовками и книжками…, конечно, не обошлось без денег — в окопах раздавались царские десятки, как потом выяснилось фальшивые, отпечатанные в Германии, — батальон этот был готов брататься с кем угодно, хоть с самим дьяволом, лишь бы его не заставляли воевать.

Увидев шеренгу красных бесстрашно, без единого выстрела, идущую на его позиции, батальон вымахнул из окопа и двинулся навстречу. Батальон двинулся… — брататься с красными».

Вышедшие из повиновения офицеров, солдаты Северной армии, не видели в своих офицерах врагов. Они говорили: «Вы домой, и мы домой». Все очевидцы отмечали необычайно теплые отношения между офицерами и солдатами Северной армии. Даже при развале фронта «…ни одного акта насилия, ни одного враждебного жеста по отношению к оставшимся в строю офицерам не было сделано; со слезами на глазах, как бы извиняясь за свой поступок, объясняя его желанием спасти семью от гибели, прощались солдаты со своими офицерами и расходились по деревням».

В общем, солдатская масса расставалась с офицерами дружелюбно и, иногда, солдаты даже старались добыть для офицеров подводы, желали им счастливого пути. В работе Шамбарова «Белогвардейщина» приводятся воспоминания очевидца: «. Солдаты снабдили своих офицеров продуктами, снарядили их, оставили им их оружие и тайком, проселочными дорогами, довезли их до Архангельска. Провожая своих офицеров, прощаясь с ними — солдаты плакали. То, что я рассказал, факт не единичный, отнюдь не редкостный, а имевший место в различных полках Северного фронта».

Из-за глубоких снегов, бездорожья и недостаточной подготовленности тылов своих войск, красные не сделали сразу броска на Архангельск. Между городом и бывшим фронтом образовалась зона в 200–300 километров. Красные использовали ее для организации инсценированных «братаний», митингов, агитации…

Почему белые не воспользовались этим обстоятельством и не организовали планомерного отступления и эвакуации своих войск на Мурманск, не понимали и красные.

Во избежание погромов и эксцессов главнокомандующий генерал Е.К.Миллер официально передал власть в городе рабочему Исполкому. Городская дума и Земское Собрание от такой чести отказались. Председателем рабочего Исполкома был назначен Петров, только, что возвращенный из ссылки на Иоканьге.

февраля 1920 года в Архангельске Временное Правительство Северной области сложило свои полномочия перед Временным советом профсоюзов Архангельска.

февраля 1920 года генерал Е.К.Миллер объявил эвакуацию из Архангельска. Оперативный отдел штаба и контрразведка сжигали секретные бумаги. Обыватели набивали баулы ценными вещами. Ничего кроме золота, ценных вещей и денег брать с собой не разрешалось. Город лихорадило. Причалы были забиты людьми, те, кому не досталось места на судах, метались от корабля к кораблю, в надежде на чудо. Многие оставались, веря красной пропаганде, что ни один человек не будет тронут.

Члены Северного правительства и штабное руководство на яхте

«Ярославна» в сопровождении ледокола «Козьма Минин» ушли в Норвегию. На ледоколе «Минин», где находился со своим штабом генерал Е.К.Миллер, эвакуироваться удалось лишь 650 офицерам и членам их семей. 26 февраля ледокол пришел в норвежский порт Тромсе. В Норвегии с генералом Е.К.Миллером оказалось лишь 220 сухопутных офицеров, около 100 морских офицеров, 73 гражданских чиновника, около 90 солдат и матросов, около 100 женщин — жен офицеров и около 65 детей.

Штаб Северного фронта допустил серьезную ошибку, скрыв от Мурманска падение и развал фронта. Зато об этом громко оповестило большевистское радио. П.П.Скомороховот имени Земского Собрания Архангельска по телеграфу направил мурманским войскам призыв складывать оружие и переходить к красным, так как в Архангельске война закончилась.

В тот же день, 19 февраля, когда в Архангельске происходила эвакуация, генерал-майор Скобелицын, командующий белым Мурманским фронтом, проходившим через южные районы Карелии, приказал подчиненным ему частям без сопротивления отходить в Финляндию.

Войска Мурманского фронта после развала и известия о большевистском восстании в Мурманске, не желая попасть в плен к красным, в количестве около 1500 человек двинулись в Финляндию. После двух недель тяжелейшего пути по непролазной тайге и болотам они всетаки пресекли финскую границу.

31 марта 1920 года, согласно официальному рапорту командующего Мурманским фронтом генерала Скобелицина генералу Е.К.Миллеру, в Финляндию с ним перешел с Мурманского и Архангельского фронтов 1001 человек, в том числе 377 офицеров, 493 солдата, остальные — гражданские беженцы.

На Архангельском фронте, удаленные восточные участки — Печорский, Мезенский, Пинежский, после прорыва красных на центральном участке, сразу оказались в глубоком красном тылу, и были обречены на плен.

Войска Двинского района отступали на Архангельск, где и капитулировали, застав в городе уже советскую власть…

Войска Железнодорожного района и вышедшие из самого Архангельска, шли тремя группами на Мурманск — всего около 1500 человек. В Онеге их встретило восстание и белогвардейцам пришлось разгонять восставших мятежников оружием. 27 февраля 1920 года они подошли к станции Сороки, на Мурманской железной дороге. В Сороках их встретили бронепоезда красных и два полка пехоты. Обессиленные 400-километровым переходом по снегам, лишившиеся поддерживавшей их на переходе надежды соединится с войсками мурманского фронта, белогвардейцы вступили в переговоры с красными и сдались в плен на условиях полной амнистии. Численность этого отряда, а это были почти исключительно офицеры, на момент переговоров едва превышала 1000 человек.

Надо сказать, что когда основная цель пребывания союзников на Севере в Мурманске и Архангельске исчезла, когда армия адмирала А.В.Колчака, которой предполагалось передать архангельско-мурманские запасы вооружений и военного имущества под ударами красных стала откатываться на восток и план воссоединения ее с Северной армией становился неосуществимым, союзники приняли решение об уходе англичан и американцев с Севера.

Еще в июле 1919 года в Архангельск прибыл британский фельдмаршал Роулинсон, в качестве специалиста по эвакуации, поэтому готовились англичане к уходу с Севера спокойно и основательно.

Британское командование предложило 20-тысячной Северной армии эвакуацию к Н.Н.Юденичу или А.И.Деникину. Англичане предлагали эвакуировать и мирных жителей не желающих оставаться под большевиками: они могли вывезти на своих транспортах не менее 10 тысяч человек.

18 августа 1919 года в штабе генерала Е.К.Миллера было созвано совещание для обсуждения сложившейся ситуации. Доводов в пользу эвакуации было много. Вве понимали, что в случае военной неудачи, Северная армия обрекалась на катастрофу, отступать ей было некуда — сзади замерзшее море. Отступление к Мурманску сушей, в местных природных условиях было нереальным. Кроме того, в случае ухода англичан у Северной армии не оставалось даже своих органов тыла и снабжения, так как всем снабжением ведали союзники.

Несколько солдатских восстаний, произошедщих за последнее время, показали ненадежность имеющихся полков…

Почти все командиры армейских полков выступали за эвакуацию вместе с англичанами.

Обсуждался на совещании и компромиссный вариант: не оставляя целиком Северную область, с помощью англичан, перебросить отобранную на добровольных условиях, наиболее надежную часть войск в Мурманск, забрать из Архангельска все корабли и суда и из Мурманска действовать на Петрозаводск и Петроград, помогая Н.Н.Юденичу в операциях против Петрограда. При этом, в случае военных неудач рядом была Финляндия, а в тылу, в Мурманске — незамерзающий Кольский залив и возможность морем добраться до Норвегии.

Но штаб главнокомандующего Северной армии генерала Е.К.Миллера предложил остаться. Е.К.Миллер заявил, что «не знает в военной истории ни одного случая, что бы главнокомандующий без натиска неприятеля, имея налицо успех на фронте и поддержку населения в тылу, оставил без боя фронт». Возможно, на решение штаба повлиял успех Северной армии в только что завершившейся Двинской операции, когда 3-й Северный полк одержал победу, взяв в плен полк красных вместе со штабом бригады.

Вторая половина 1919 года стала периодом максимальных успехов на белых фронтах. Наступал А.И.Деникин, готовился к наступлению Н.Н.Юденич, наносил контрудары красным А.В.Колчак.

Генерал Е.К.Миллер принял решение остаться и продолжать воевать против красных на Севере. Возможно, ему требовалось больше личного мужества, чтобы принять решение об эвакуации своей армии с Севера, чем мужества, для принятия решения остаться. Кто знает?

После того, как в феврале — марте 1920 года Архангельск и Мурманск, путем внутренних переворотов, попали в руки большевиков, а наступление красных на фронте и одновременное выступление их в тыл Белой армии из Мурманска и Архангельска сломили сопротивление белых частей, судьба северного офицерства была предрешена.

При восстании в Мурманске несколько морских офицеров были убиты и около 100 попали в плен. В Архангельске, с приходом красных, сотни офицеров были сразу же расстреляны. Офицеры Пинежско-Печорского фронта попали в плен в полном составе.

Войска Двинского района капитулировали у станции Холмогорской, Войска Железнодорожного фронта, не сумевшие пробиться к

Мурманску и финской границе, попали в окружение под Сороками и сдались в плен на условиях «полной амнистии». Офицеров этой группы, около 1000 человек, отправили в Вологодскую тюрьму.

Чего стоили большевистские условия «полной амнистии», в истории хорошо известно не только по последующим событиям в Архангельске, но и по массовым расстрелам в Крыму и в Севастополе осенью 1920 года.

В пылу боя с красными, Садовинский не заметил как крестик, подаренный ему Ириной в день его рождения в январе 1917 года, отлетел в сторону и утонул в снегу… Оберег, защищавший его все эти годы, напоминавший ему об Ирине, оберег, который он постоянно ощущал на груди и который грел Бруно в лютых холодах на Пинеге, охранял в жарких боях под Холмогорами, исчез. Вспомнил ли в момент боя Бруно провидение в Никольском соборе перед иконой Николая Чудотворца о том, что найдет он свою смерть на Севере — не знаю…

Бой продолжался… Красные плотно окружали отбивавшихся офицеров и имели существенный численный перевес… Лейтенант БруноСтанислав Адольфович Садовинский попал в плен в поселке Медвежья Гора в феврале 1920 года.

О.Г.Гончаренко в работе «Белое движение. Поход от Тихого Дона до Тихого океана» описывал ситуации, при которых попали в плен офицеры Пинежско-Печорского, Двинского и Железнодорожного фронтов:

«Офицеры Пинежско-Печорского фронта попали в плен в полном составе с генерал-майором П.П.Петренко. Войска Двинского района в том числе около 150 офицеров с генералом Даниловым капитулировали 19 февраля у станции Холмогорской и были привезены в Архангельск. Войска Железнодорожного фронта и части, не успевшие погрузиться в Архангельске, пытались во главе с полковником Б.Н.Вуличевичем пробиться к Мурманску и финской границе, но были окружены под Сороками и сдались в плен на условиях полной амнистии…».

Возможно, в таких же условиях и в подобной ситуации оказались флотские офицеры в пункте базирования Онежской флотилии в Медвежьей Горе, тем более, что начальник флотилии А.Д.Кира-Динжан, накануне, был вызван по служебным делам в Архангельск и в момент наступления красных отсутствовал в Медвежьей Горе…

Мичманам и лейтенантам Онежской флотилии уходить на север было поздно: Архангельск и Мурманск находились во власти красных. Как бы то ни было, но лейтенант Б.Садовинский, его товарищ лейтенант А.Добромыслов, лейтенант А.Вуич и другие офицеры попали в плен к красным в Медвежьей Горе.

В книге «Закат и гибель Белого флота» (стр. 259) О.Г.Гончаренко писал:

«Трагической участи не избежали офицеры и гардемарины, находившиеся в Медвежьей Горе. …большевиками были захвачены и расстреляны… Лейтенант Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, лейтенант Иван Александрович Добромыслов, мичман Глеб Петрович Католинский, старший гардемарин Алексей Хмылино-Вдовиковский, Петр Светухин и многие другие».

В своих воспоминаниях капитан 1 ранга А.Д.Кира-Динжан писал фамилию уже мичмана — Хмылина-Вдовиковский.

В работе историка русского флота Н.Кадесникова «Краткий очерк Белой борьбы под Андреевским флагом на суше, морях, озерах и реках России в 1917–1922 годах» о трагической участи офицеров Онежской флотилии белых в Медвежьей Горе написано: «… Садовинский Бруно-Станислав Адольфович… взят в плен и расстрелян в феврале 1920 г. в Медвежьей Горе».

Круг замкнулся. То, с чего четыре года назад начались мои исследования служебного и жизненного пути мичмана, а затем лейтенанта Б.-С.А.Садовинского и, что на протяжении предыдущих страниц, год за годом, раскрывалось перед читателем, опять завершилось фразой:

«взят в плен и расстрелян … лейтенант Б.Садовинский».

Чтобы представить место, где нашел смерть лейтенант русского флота Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, я начал поиск информации о поселке Медвежья Гора.

Медвежья Гора, Медвежья Гора… Я вспомнил, что станцию с похожим, редким и непонятным названием — Медвежьегорск, я, будучи курсантом СВВМИУ, проезжал в первый раз в 1969 году, следуя поездом по маршруту Севастополь— Мурманск на морскую практику на Север, в Полярный. Мы проезжали множество станции и полустанков, но почему-то запомнилась именно станция Медвежьегорск, и еще запомнилось оригинальное деревянное здание вокзала с шатровой крышей и шпилем. Одна из легенд связывает название станции Медвежья Гора с реально существовавшим медведем лесопромышленника Захарьева. В 1911 году этот медведь сильно помял рабочего. Пристав приговорил медведя к смерти, приговор привели в исполнение и казненного медведя похоронили на вершине горы.

В 1914 году, после начала строительства железной дороги от Петербурга до незамерзающего побережья Мурмана, в этом месте прошла дорога, и с 1915 года железнодорожную станцию стали именовать Медвежья Гора. Оказывается, деревянное здание вокзала с шатровой крышей и шпилем, построенное в 1916 году по проекту инженера Габбе сохранилось без особых переделок до наших дней и лейтенант Садовинский в 1920 году видел его таким же, каким видел я, в 1969 году, когда наш поезд медленно подходил к вокзалу…

Легенда с казнью медведя показалась мне почти мистической, когда я узнал, что именно в Медвежьей Горе были расстреляны красными попавшие в плен белые офицеры Мурманского фронта Северной армии и Онежской Флотилии. Но, оказывается, этим не исчерпывались страшные страницы истории городка, названного в память казненного медведя. Большевики и дальше использовали это кровавое место, для проведения своих тайных казней.

Осенью, недоброй памяти 1937 года, недалеко от Медвежьегорска в урочище Сандормох пропал так называемый большой Соловецкий этап. Вокруг этого пропавшего этапа десятилетиями складывались легенды и мифы — что этап «утопили в море», «угнали в Норильск» и тому подобное. На самом деле узников Соловецкого этапа расстреляли в окрестностях Медвежьегорска.

Исследователь этих трагических событий В.В.Иоффе в статье

«Большой террор и имперская политика СССР. По следам большого Соловецкого расстрела 1937 года» пиcал:

«История большого соловецкого расстрела такова. Особая Тройка Управления НКВД по Ленинградской области (протоколами от 09.10.1937, 10.10.1937, 11.10.1937, 25.11.1937, 14.02.1938) приговорила к расстрелу 1852 заключенных Соловецкой тюрьмы особого назначения… Во исполнение этого решения 1111 заключенных были вывезены в город Медвежьегорск и расстреляны в его окрестностях (27.10.1937, 01–04.11.1937.)».

Начиная с 1989 года, в течение восьми лет общество «Мемориал» проводило поиски места убийства этих 1111 человек.

Из воспоминаний и свидетельств бывших заключенных известно, что осенью 1937 года заключенных Соловецкого лагеря несколькими этапами вывезли в Кемь. Дальше их след терялся. Где их искать? Где покоятся их останки?

В 1997 году многолетний поиск завершился. В архивах обнаружились неопровержимые свидетельства, которые указывали на определенное место вблизи 19-го километра дороги Медвежьегорск — Повенец, где был расположен песчано-гравийный карьер. Примерно в 500 м севернее карьера, непосредственно у дороги, ведущей вглубь леса были замечены очертания расстрельных ям. Они опознавались по небольшим провалам правильной четырехугольной форме в земле. В первых же раскопах, на глубине 2 м обнаружили скелеты. Во всех черепах имелись пулевые отверстия в затылочной части. Таким образом, место расстрела Соловецкого этапа было найдено.

Обнаруженное массовое захоронение помимо жертв «Соловецкого этапа» хранит останки заключенных Беломоро-Балтийского лагеря НКВД. По предварительным документальным оценкам общее количество расстрелянных в Медвежьей Горе достигает 5000 человек.

Страшное место!

20 февраля 1920 года в Архангельск вступили части 6-й армии РККА. Дорого заплатили все те, кто поверил красной пропаганде. В городе начался террор красных… Еще до прибытия в Архангельск Особого отдела 6-й армии Временный Комитет провел регистрацию бывших белых офицеров и военных чиновников.

После прибытия Особого отдела, 25 февраля состоялась еще одна регистрация, за неявку — расстрел. Всех явившихся офицеров немедленно отправили в тюрьму, некоторых тут же расстреляли. Но первыми в Архангельске расстреляли 42 офицеров, чьи послужные списки были найдены среди вовремя не уничтоженных бумаг штаба Северной армии. В работе А.М.Буровского «Самая страшная русская трагедия. Правда о гражданской войне» описываются злодеяния которые творили красные в Архангельске:

«Сначала белых… расстреливали прямо в Архангельске, на площади у завода Клафтона. Потом стали свозить в лагерь у Холмогор. Из первых 1200 офицеров известный палач Кедров сразу же расстрелял из пулеметов 600. Его жена Ревека Пластинина собственноручно расстреляла 87 офицеров и 33 гражданских. По ее приказу утоплена баржа с 500 беженцами и солдатами, перебиты монахи Соловецкого монастыря. Потом даже в рыбацкие сети прибивало трупы монахов. К лету 1920 года официальная советская пресса называла Архангельск “городом мертвых”.

25 марта 1920 года 320 офицеров, в том числе все старшие офицеры были отправлены в Бутырскую тюрьму в Москву, откуда были переведены в другие лагеря и уничтожены.

В мае 1920 года основная часть заключенных была переведена в Покровский концлагерь в Москве, где содержалось около 1300 офицеров Северной армии — в основном, попавшими в плен под Сороками и на Мурманском фронте. В конце мая несколько десятков армейских офицеров было взято в Красную армию, а остальные отправлены на Север, где и расстреляны».

Короткая, но яркая жизнь морского офицера лейтенанта БруноСтанислава Адольфовича Садовинского — это жизнь, отданная самоотверженному служению своему Отечеству честного русского офицера, выбравшего путь борьбы с большевизмом и до конца прошедшего по этому пути. На этом можно было бы закончить трагическую историю жизни и борьбы лейтенанта Садовинского.

Но в Москве, в Государственном Архиве Российской Федерации в

«Именном каталоге по истории белого движения и эмиграции 1918–1945 г.г.» был обнаружен Опросный лист политзаключенного Подмосковного Кожуховского лагеря «Бруно Садовинского, 26-ти лет».

Сомнений не было — это лейтенант Бруно Садовинский. Опросный лист, что это значит? Это значит, что лейтенант Бруно-Станислав Адофольвич Садовинский не был расстрелян красными в Медвежье Горе вместе с другими офицерами, как об этом пишут историки. Это значит, что терновый венец, провидевшийся ему у иконы Николая Чудотворца в Богоявленском Морском соборе Петрограда в 1918 году, еще был впереди… Это значит, что он стал политическим заключенным, и ему предстояло еще пройти все круги большевистского ада — концентрационного лагеря.

Мягкий снежок засыпал узкие улочки Медвежьей Горы, утопавшие в снегу заборы и крыши… Пленных белых офицеров пригнали на станцию и, как скот, грузили в товарные вагоны… Слышались окрики и ругань красноармейцев из охраны…

Бруно Садовинский последний раз взглянул на деревянное здание вокзала с островерхой крышей и шпилем… Вагон дернулся и, продуваемый всеми ветрами, тронулся… Куда их везли, никто не знал, да это было и неважно… В мозгу Бруно неотступно, вместе с ударами крови, пульсировала мысль:

Нас предали! Предали все Белое дело! Предали союзники: англичане и американцы!

Но, Бруно никогда особенно на союзников не надеялся. Он видел их в деле… Север России, со всеми его богатствами, был для них не более чем лакомым куском… Предали свои же начальники: генерал Миллер, адмирал Иванов! Он не хотел в это верить, но все говорило, кричало об этом!

Почему командующий генерал Миллер с такой легкостью сдал красным занимаемые позиции? Почему не совершил организованного отступления? Почему вместе со штабом бросил свои войска? Поспешное бегство штаба — это измена, а бездействие его — преступление!

Колеса вагона стучали в такт: пре-ступ-ление, пре-ступ-ление… На мгновение мысли Бруно застопорились, как будто наскочили на стену:

Народ! Тот самый народ, ради которого они столько лет воевали и погибали, этот народ отвернулся от Белого движения и предал его! Все… Теперь все…

Ненависти в душе Бруно не было:

Преданы или не поняты — какая разница… А колеса все стучали и стучали на стыках…

После обнаружения опросного листа, начались новые поиски и новые запросы в архивы…

Теперь я знаю, что Бруно Садовинского и других пленных офицеров из Медвежьей Горы вывезли в Москву, в Кожуховский концентрационный лагерь.

Слово «концлагерь» у русского человека сразу ассоциируется с фашистскими концлагерями — Освенцимом, Майданеком, Треблинкой периода 1939–1945 годов. Однако, все началось намного раньше — с возникновения в большевистской ленинско-троцкистскойРоссии концентрационных лагерей. Первые советские концлагеря появились летом 1918 года и туда попадали те, кого миновала участь сразу быть расстрелянными ЧК в качестве заложников.

Еще в январе 1918 года, за страшные злодеяния, творимые большевиками после прихода к власти Патриарх Тихон (Белавин) предал «анафеме советскую власть». В документах Поместного Собора 1918 года изданных в Брюсселе в 1932 году, приводится послание Патриарха от 19 января 1918 года:

Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним, ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях… Все сие вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человечества с грозным словом обличения… Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что вы творите, не только жестокое дело: то поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенному в жизни будущей — загробной, и страшному проклятию в жизни настоящей, земной.

Властью, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафемствуем вам, если вы только носите еще имена христианские и хотя по рождению принадлежите к Церкви Православной.

В работе «Самая страшная русская трагедия. Правда о гражданской войне» цитируется протокол ВЦИК от 2 сентября 1918 года, который предписывал:

«Расстреливать всех контрреволюционеров. Предоставить районкам право самостоятельно расстреливать… Устроить в районах маленькие концлагеря… Принять меры, что бы трупы не попали в нежелательные руки. Ответственным товарищам ВЧК и районных ЧК присутствовать при крупных расстрелах. Поручить всем районным ЧК к следующему заседанию доставить проект решения вопроса о трупах…».

Вся страна покрылась сетью большевистских концлагерей. Концентрационные лагеря представляли собой один из важнейших механизмов чрезвычайной внесудебной репрессии в карательной политике большевиков.

Концентрационные лагеря организовывались вблизи городов, часто в монастырях, после изгнания оттуда монахов. Толстые стены, подземелья и камеры-кельи, позволяли легко организовать размещение и охрану заключенных, устраняли возможность их побега и при этом не требовали крупных затрат.

Законодательно существование концлагерей в России закрепляло постановление Президиума ВЦИК от 11 апреля 1919 года «О лагерях принудительных работ». В частности, в нем говорилось: «Во всех губернских городах должны быть открыты лагеря принудительных работ, рассчитанные не менее чем на 300 человек каждый…».

Своим появлением в большевистской России концлагеря были обязаны политике «Красного террора», которая предельно ясно отражала представления большевиков во главе с В.И.Лениным и Л.Д.Троцким о средствах и методах достижения своих политических целей путем запугивания и подавления основной массы российских граждан. Еще летом 1918 года Ленин требовал организации «террора в таких масштабах», …что бы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать.

Они — это российская интеллигенция. 4 августа 1918 года в телеграмме Вологодскому Губвоенкому Л.Д.Троцкий указывал:

Заключение подозрительных в концентрационные лагеря есть необходимое условие успеха.

Ему вторил 9 августа 1918 года В.И.Ленин, в телеграмме «о беспощадном массовом терроре» адресованной председателю Пензенского Губкома РКП(б):

Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города.

Террор был и основным методом стимулирования труда в условиях большевистской власти. Впервые в Декрете СНК от 14 марта 1919 года

«О рабочих дисциплинарных товарищеских судах» для нарушителей трудовой дисциплины и лиц не выполнявших норм выработки без уважительных причин, предусматривалось наказание до шести месяцев заключения в лагере принудительных работ.

По инструкциям, в концлагеря должны были помещаться: шпионы, заложники, военнопленные, контрреволюционеры, активные белогвардейцы, дезертиры, кокаинисты, шулера, гадалки, проститутки и тунеядцы. Однако, в 1919–1920 годы основными контингентом были белые офицеры, интеллигенция, священнослужители и заложники из горожан и крестьян.

Декрет ВЦИК от 12 апреля 1919 года «О революционных трибуналах» предоставлял трибуналам «ничем неограниченное право в определении меры репрессии».

Как писал в работе «Засекреченные трагедии советской истории» И.Н.Кузнецов: «… лагеря отличались дичайшим произволом местного начальства, как из числа заключенных, так и работников ОГПУ. Нормальными явлениями были: избиение, иногда до смерти, часто без повода; морение голодом и холодом; индивидуальное и групповое изнасилование заключенных женщин и девушек; “выставляли на комары — летом, а зимою — “обливали водой” под открытым небом и забивание насмерть пойманных беглецов и выставление трупов на несколько дней у ворот лагеря в назидание их товарищам».

Ряд этих «достижений» большевистских садистов, прочно вошел в репрессивную систему тоталитарных режимов: определение политзаключенного ниже уголовника-рецидивиста, обеспечения подневольной рабочей силой путем продления сроков приговора и многое другое, переняли у большевиков фашистские диктаторы Муссолини,

Гитлер, Франко.

Мое столкновение с бесчеловечной ленинско-сталинской системой лагерного подневольного труда было, слава Богу, коротким, но запоминающимся. Это произошло в 1957 году на Дальнем Востоке, в Советской Гавани, и мне мальчишке, крепко врезалось в память: …разбитая грунтовая дорога вдоль строящейся железнодорожной насыпи. Я с родителями и сестрой, в открытом военном «газике» едем на железнодорожный вокзал, в отпуск.

На насыпи, возвышающейся над нашей дорогой, стоят несколько вагонов-теплушек. На крышах этих вагонов — автоматчики. Вдоль насыпи — автоматчики с овчарками — охрана заключенных, которые укладывали шпалы и рельсы на насыпь.

Вдруг, один из заключенных с громкой руганью поднял двумя руками большой обломок камня с откоса насыпи и бросил в нашу машину. Шофер резко дал «газу»… Поднявшийся собачий лай, и крики охраны остались позади. Мама сильно побледнела, младшая сестра стала плакать…

Этот «стоп-кадр»: темные фигуры людей в ватниках на насыпи под конвоем собак и автоматчиков остался в памяти навсегда. Во всем этом было что-то грубое, бесчеловечное и несправедливое…

Кожуховский концлагерь, в который был заключен Садовинский, находился на станции Кожухово Московской окружной железной дороги. Концлагерь начал действовать 18 октября 1919 года. Его деревянные бараки были построены еще во время Первой мировой войны для германских военнопленных. В лагере содержались преимущественно пленные белогвардейские офицеры и сочувствующие им лица.

Заключенные размещались в деревянных бараках с двухэтажными нарами. Уборная была общая, умывальник устроен под открытым небом.

Обязанности коменданта Кожуховского концлагеря в 1919 году исполнял Зверев, впоследствии, расстрелянный своими же, в 1920 году комендантом лагеря стал товарищ Теймен.

О Кожуховском концлагере сохранилось всего несколько строк в воспоминаниях Т.Г.Куракиной (урожденной баронессы Врангель), изданных в Париже в 1923 году:

«Нас поместили вначале в Кожуховском лагере, где мы пробыли 9 дней. Лагерь был построен во время войны для германских пленных. Нас поместили всех — 200 человек мужчин и женщин — в один общий деревянный барак с двухэтажными нарами… Кормили нас отвратительно — простыми словами, голодом морили. В день выдавали нам по 3/ фунта скверного черного хлеба; обед в 12 часов состоял из бурды с замершим картофелем или с гнилой капустой… Вечером на ужин — то же самое».

Сохранилась информация по применению в качестве рабочей силы и заключенных Кожуховского концлагеря. В московской газете «Большой город» за 25 июля 2003 года приводится текст записки коменданта Кожуховского концлагеря товарища Теймена завхозу московского Малого театра товарищу Пронину, который запрашивал живую силу для хозяйственных работ в театре. Записка датирована 9 июля 1920 года (орфография подлинника сохранена):Что касается к рабочим так сожалению не могу вам послать потому что настоящее время в лагере находятся только потслетственные и на внешние работы не годные.

Как только прибудут такой элемент кого можно послать так в первую очередь прошу позвонить по телефону № 47–64 или 3-59-80.

Кожуховский концлагерь не был в то время чем-то необычным. В самом центре Москвы только в 1919 году размещались: Ивановский лагерь особого назначения, Ордынский концлагерь — женское отделение Ивановского концлагеря, Андронниковский (Андроньевский) концлагерь, Ново-Песковский лагерь, Покровский или Семеновский лагерь, концлагерь Московской городской ЧК, Новоспасский концлагерь и Кожуховский концлагерь.

Московскому управлению мест заключения в это время были подчинены следующие загородные концлагеря — Звенигородский лагерь, Молотовский концлагерь и другие. Ивановский особый концентрационный лагерь принудительного труда располагался в Ивановском монастыре, Андроньевский концлагерь — в здании Андроньевского монастыря.

Более подробной информации о Кожуховском концлагере мне найти не удалось. Это и понятно, информация о преступлениях ленинско-троцкистской тоталитарной системы особенно тщательно охранялась, поскольку эта информация угрожала самому существованию социалистической системы.

Рассказать о ней правду, значило бы признать, что советское государство уничтожило миллионы своих невинных граждан. Именно в Советской России в 1917–1920 годах, в период правления Ленина и Троцкого, насилие приобрело новое качество. Оно стало основным средством для решения социальных проблем в стране. И в том, что произошло, виноваты не какие-то оккупанты, творившие беззакония на чужой для них территории, а свои же русские люди, в своей же стране против своих же граждан!

Все ужасы большевистских концлагерей только на начальном этапе совершали наемники, китайцы и латыши, затем это творили сами сотрудники системы ВЧК-ОГПУ. Как писал И.Н.Кузнецов в «Засекреченных трагедиях советской истории», именно «Дзержинский взломал общественную преисподнюю, впустив в ВЧК армию патологических и уголовных субъектов. Он прекрасно понимал жуткую силу своей армии…

… Дзержинский уже с 1918 года стремительно раскинул по необъятной России кровавую сеть чрезвычаек: губернские, уездные, городские, волостные, сельские, транспортные, фронтовые, железнодорожные, фабричные, прибавив к ним военно-революционные трибуналы, особые отделы, чрезвычайные штабы и карательные отряды. Из взломанного социального подвала в эту сеть хлынула армия чудовищ садизма».

Вдумайтесь: в концлагерях томились учителя и священники, врачи и монахи, инженеры и адвокаты, офицеры и рабочие, интеллигенты и крестьяне, мужчины, женщины, дети… Все они, без исключения, подвергались бесчеловечной, садистской системе издевательств только потому, что были заключенными…

Бруно Садовинский прошел все круги этого ада — ада большевистского концлагеря! Это был его терновый венец, обагренный кровью венец мученика большевистского концентрационного лагеря. После всего ими перенесенного, живые узники завидовали мертвым товарищам, сразу же расстрелянным в феврале 1920 года в Медвежьей Горе…

Расстрелы в 1920 году происходили по всей Москве — в подвалах тюрем, монастырей, превращенных в концлагеря, в храмах, где следы этих расправ обнаруживаются в последние годы в ходе реставрационных работ, во дворах, в парках, на всех городских кладбищах.

По воспоминаниям коменданта Московского Кремля, бывшего матроса Балтийского флота с крейсера «Диана» П.Д.Малькова, расстрелы в 1919 году происходили и в самом Московском Кремле, в полуподвальных помещениях Большого Московского дворца, средь бела дня, под гул заведенных во дворе грузовиков.

Считались «расстрельными» Спасо-Андронниковский, Ивановский, Новоспасский и многие другие монастыри…

Мало кто выживал в советских концлагерях. Как писал С.В.Волков:

«Те же, кому пришлось принять мученический венец, естественно, свидетельств не оставили».

Большевистский конвейер смерти работал бесперебойно. В сборнике свидетельств о фактах расстрелов в Москве в 1918–1922 г.г.

«Красный террор в Москве» помещены выдержки из нелегального бюллетеня № 4 от апреля 1919 года левых социалистов, еще недавно бывших соратниками большевиков, а затем оказавшихся в застенках ЧК, но избежавших расстрелов:

«Каждую ночь, редко когда с перерывом, водили и водят смертников “отправлять в Иркутск”. Это ходкое словечко у современной опричнины… Есть специальная комната, где раздевают, до нижнего белья и потом раздетых… ведут по снежному двору, в задний конец, к штабелям дров и там убивают в затылок из нагана.

Снег во дворе весь красный и бурый. Все забрызгано кругом кровью. Устроили снеготалку, благо дров много, жгут их на дворе и улице в кострах полсаженями. Снеготалка дала жуткие кровавые ручьи. Ручей крови перелился через двор и пошел на улицу, перетек в соседние места. Спешно стали закрывать следы. Открыли какой-то люк и туда спускают этот талый страшный снег, живую кровь только что живших людей».

В Государственном архиве Архангельской области в документах объединенного фонда Архангельской губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и политического отдела при Архгубисполкоме была обнаружена регистрационная личная карточка, где значилась фамилия Садовинского:

Садовинский Бруно Адольф (так в документе. — А.Л.), рождения 30 января 1894 года, уроженец местечка Славута Заславского уезда Волынской губернии, ни в какой партии не состоящий… награжден орденом Св. Анны 4 степени.

Дата записи на карточке отсутствует, но само наличие записи означает, что Садовинский был в Архангельске уже после того, как его взяли в плен в Медвежьей Горе, и после того, как Архангельск стал красным.

Попасть в феврале 1920 года в Архангельск Садовинский не мог. По железной дороге в Мурманск пленных могли перевезти, но из Мурманска попасть в Архангельск морем не представлялось возможным: Белое море еще долго оставалось скованным льдом.

Вероятнее всего, из Медвежьей Горы пленных офицеров повезли в Москву и разослали по лагерям. Б.Садовинский попал в Кожуховский концлагерь.

Косвенно это подтверждали и некоторые историки. Как писал доктор исторических наук С.В.Волков в предисловии к книге «Красный террор в Москве»: «Весной 1920 г. в Москву были вывезены тысячи чинов белых армий (в основном офицеров…), взятых в плен зимой 1919/20 г. в Сибири, при крушении белого фронта на Севере и в апреле на Черноморском побережье; отсюда они частично рассылались по другим лагерям…, а частью вывозились на расстрел на Север».

Возможно, и Садовинского вывезли из Москвы в Архангельск вместе с другими пленнымим офицерами, поэтому его фамилия и значилась в спискахи Архангельского ГубЧеКа.

Сохранились воспоминания Я.И.Лапина, который с 29 апреля 1920 года находился в заключении в Архангельской тюрьме. Он вспоминал:

«…я был арестован, послан в Вологодскую тюрьму, а с 29/IV-20 года сидел уже в Архангельской тюрьме. Трое судей под председательством председателя Арх. Губчеки — бывшего матроса — заседала в одной из комнат тюремной больницы. Результат суда-допроса сказался 15/V. С утра вся тюрьма переполошилась, все притихли, стали говорить шепотком. И приползли откуда-то зловещие слухи, что в этот день будут расстреливать. С двух часов стали вызывать из камер по двум спискам и непременно с вещами, а затем вызывали и по третьему списку. по третьему — 28 чел. — препроводили в подвальную камеру. Во

втором часу ночи эту третью группу расстреляли “на мхах” — недалеко от тюрьмы».

Так как в Архангельском архиве никаких других документов Губернской ЧК, связанных с Садовинским, больше не обнаружено, можно предположить, что по вывозу на Север Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского сразу и расстреляли.

Север не отпускал Садовинского. Если и было суждено ему погибнуть, то погибнуть на Севере.

… Звука расстрельного выстрела Бруно не слышал — работал мотор грузовика… В глазах его будто ярко вспыхнуло солнце на стеклах маячного фонаря, так ярко, что больно было смотреть… Море, синее море простиралось до самого горизонта… Он видел его сверху, видел легкое волнение на его поверхности… Откуда-то ему слышались корабельные склянки, медленно и заунывно переходящие в заупокойный колокольный звон…

Когда расстреляли офицера Российского флота лейтенанта Бруно Станислава Адольфовича Садовинского или он погиб при иных обстоятельствах? Документов, подтверждающих этот расстрел, как и тысячи и тысячи других расстрелов нет, и, наверное, они никогда не будут найдены…

Места захоронений жертв большевистских концлагерей тоже не обозначены на картах… Где его могила? Неизвестно, где захоронен лейтенант Садовинский, да и есть ли у него могила вообще. Может быть, это просто заброшенная землей яма с десятками скорчившихся тел его сокамерников… Нет могилы… Как нет могил у тысяч и тысяч замученных в советских концлагерях при «ленинско-троцкистском» терроре, еще задолго до террора «сталинского»…

Годы работы в архивах по возвращению из небытия событий жизни и службы офицера русского флота Садовинского, привели меня к переоценке ряда событий Первой мировой войны, Февральского и Октябрьского переворотов, Гражданской войны, к осмыслению того, как важно знать подлинную историю своей страны, своего рода, своей семьи. Наверно, все эти годы я неосознанно шел к пониманию этого, потому, что неожиданно в памяти всплыло событие, произошедшее много-много лет назад.

Школьником, я обнаружил на дне сундука в квартире дедушки и бабушки в украинском городке Кременчуг, армейский футляр из потертой коричневой кожи. Отщелкнув кнопку замка, я увидел полевой бинокль, сверкнувший мне в глаза оптикой своих линз. Я знал, что дедушка, Карп Игнатьевич никогда не служил, поэтому спросил: «Чей это бинокль?» Мне не ответили, бинокль отобрали (больше я его никогда не видел) и попросили молчать. Шел 1958 год…

В семейных разговорах глухо упоминали, что будто бы у деда был старший брат — офицер Белой армии и что он погиб молодым не то в 1919, не то в 1920 году. Почему все это не вспоминалось десятки лет, а вот сейчас припомнилось? Не знаю…

Наудачу я сделал запрос в Российский государственный военно-исторический архив и вскоре получил ответ. Раскрыв конверт я увидел «Послужной список» прапорщика Лоза Николая, датированный 1917 годом. Внизу собственной рукой Николая Игнатьевича было написано: «Читал 2 февраля 1917 года прапорщик Николай Лоза». До февральской революции оставалось 25 дней! Читаю дальше: «родился в 1896 году, казак Полтавской губернии. Войну встретил солдатом 17-й автомобильной роты 7 сентября 1915 года».

В графе «Бытность в походах и делах против неприятия» записано:

«Был в походах против Турции в 1916 году». В графе «Холост или женат», стояло: «Холост».

После окончания Душетской школы прапорщиков молодой офицер Н.И.Лоза получил назначение в Московский военный округ.

Приказом по Кавказскому военному округу за № 40 произведен в прапорщики и назначен в распоряжение Начальника Штаба Московского Военного Округа.

Подлинный подписал: Начальник Школы полковник Чеботаев

3 февраля 1917 г.

Я словно окунулся во времена Первой мировой войны. Человек, о котором за 60 лет моей жизни я ничего не слышал, о котором в семье было запрещено вспоминать и говорить, словно возник из забвения.

Вся вина его была лишь в том, что он воевал с врагами России и остался верен присяге. И как не судеб таинственной вязью можно объяснить почти мистические совпадения в судьбах двух молодых русских офицеров — Бруно Садовинского и Николая Лозы.

Они, практически ровесники, оба младшие офицеры, оба воевали на фронтах Великой войны, оба с Украины: Бруно — уроженец Волынской губернии, Николай — Полтавской, почти земляки, оба не успели обзавестись семьями, воюя всю свою молодость, и оба погибли за Белое дело, оставшись навечно молодыми офицерами Русской армии.

Какие они были разные: Садовинский — дворянин, Лоза — из казаков. Бруно окончил привилегированный Морской корпус, Николай — Душетскую школу прапорщиков. Но оба носили офицерские погоны, одинаково понимали офицерскую честь и не изменили присяге на верность Родине, России…

Поразительно! Восстанавливая по крупицам трагическую судьбу Бруно Садовинского, я невольно, в общих чертах прочел и трагическую судьбу брата своего деда Николая Лозы.

Я глубоко благодарен Бруно-Станиславу Адольфовичу Садовинскому, Николаю Игнатьевичу Лозе и всем тем русским людям, которые сохранили верность своим идеалам, в страшное для страны время.

Возможно, что страна, в которой мы сейчас живем и является той страной и тем миром, за который сражались Белые армии, воевали и погибли лейтенант Бруно Садовинский, прапорщик Николай Лоза, тысячи и тысячи других офицеров…

Часто историки обвиняют Белых в том, что у них не было мощной объединительной политической идеи. Был один лозунг — «За единую и неделимую Россию!» Но этот призыв сам по себе настолько емкий и всеобъемлющий, что при условии единства народа, независимо от национальности и вероисповедания — единый народ, единая Россия под этим лозунгом могли решить любые по масштабам задачи государственного и национального строительства.

А условие неделимости России в существовавших тогда границах отметало все сепаратистские настроения местных «вождей» и давало возможность централизованного управления государством в части: финансов, ресурсов, политики внутренней и внешней, армии и флота.

Границы сегодняшней России практически совпадают с границами России периода расцвета Белого движения.

Царизм рухнул, империя развалилась, но Белые, за исключением горстки ярых монархистов, и не планировали возвращения монархии, как они не планировали и возрождения империи.

Их лозунг — «За… неделимую Россию!». Неделимая Россия, оставшаяся после падения империи — это есть практически территория сегодняшней России, разделение которой дальше — гибель. Белые понимали это, как понимают и нынешние руководители страны…

Белые боролись против обобществлениявесго и вся, боролись за главенство в жизни частной собственности, за собственность на землю, за собственность на жилье, за собственность, в широком смысле, от владения небольшим участком земли до владения заводами и фабриками. За собственность мыслей, рассуждений, за свой внутренний собственный мир человека. Это имеется сейчас в России.

Белые боролись за Учредительное собрание, за представительство широких слоев населения в решении государственных вопросов, и сейчас Россия имеет Государственную Думу. Лучше она или хуже, но она есть.

Белые армии воевали под российским государственным флагом — бело-сине-красным, но этот флаг-триколор сейчас, в современной России, является государственным. Белые флотилии сражались под Андреевским флагом, и этот флаг развевается на гафелях боевых кораблей Российского Военно-Морского флота сегодня…

Белые воины воевали в погонах, как символе дисциплины, а не анархии.

Погоны и сегодня на плечах офицеров армии и флота нашей страны.

Мичман П.Репин, покидая Россию в 1920 году, писал:

«Те идеалы и заветы отцов, которыми нас воспитали наши старшие соратники — идеалы значения военной службы, значения Андреевского флага, как символа величия и чести Русского флота, мы должны бережно сохранять и беречь и передать их нашим детям. Мы должны стать настоящим звеном между офицерами Бизертской русской эскадры и будущими офицерами национального русского флота. Спущенный Андреевский флаг мы должны как знаменщики спрятать у себя на груди и когда вернемся — передать его флоту. В это мы верим, как верим, и не только верим, а убеждены, что гроза, разразившаяся над Родиной, пройдет, и тогда-то мы и должны будем, вернувшись, дать свой отчет о «долгом заграничном плавании».

И Андреевский флаг вернулся! Вернулся из «долгого заграничного плавания».

Умерев тогда, в 1920-х годах, Белое движение проросло в современной России. Проросло в сознании части нынешней молодежи любовью к своей стране, к отрицанию безумной мировой революции, «земшарной республики» и мирового интернационализма.

Вопреки всему, еще в Советском Союзе начал складываться культ белогвардейцев. Белые казаки в «Тихом Доне» М.И.Шолохова оказывались симпатичнее и человечнее большевиков. Марширующий на пулеметы офицерский строй из известного фильма, стал символом самоубийственного героизма белых офицеров. Роман Алексея Толстого «Хождение по мукам» читали, чтобы что-то узнать о героизме белых в Ледяном походе генерала Л.Г.Корнилова.

Многим из числа современной молодежи оказалась близка Белая идея, и она запела песни Белой армии, защищавшей уютный, неповторимый интеллигентный мир русской культуры, и городской и деревенской. В современной России изданы произведения белых офицеров — серия книг «Белогвардейский роман».

В последние годы возвратились в родную русскую землю останки видных руководителей Белого движения. Вернулся и прах последнего морского министра России адмирала И.К.Григоровича.

Возвращаются в страну внуки людей, покинувших Россию с началом революции и Гражданской войны. Они, воспитанные своими родителями в любви к той, дореволюционной России, возвращаются.

Как ни странно это звучит, но для вооруженных сил Советской России именно Белая армия осталась моральным и эстетическим идеалом. Буквально спустя два десятка лет, после описываемых в этой книге событий, Красная армия стала шаг за шагом «белеть». Сначала, в 1942 году, вернулось гордое слово «офицер», хотя большевики во главе с Троцким и Лениным, в свое время, сделали все возможное, чтобы стереть его из памяти народа. Следом вернулись золотые офицерские погоны.

Сегодня перестали кичиться родственниками служившими при советской власти в ЧК — ОГПУ — НКВД, и подлость Павлика Морозова уже не пример нынешним детям…

Так кто же победил, в конечном итоге, в кровавой и жестокой Гражданской войне? История сама расставила все на свои места…

Эпилог

Политзаключенный большевистского концлагеря, кавалер ордена Святой Анны 4-й степени «За храбрость» лейтенант флота Бруно Садовинский, расстрелянный в 1920 году, никогда не прочитает поэму «Открытое море», написанную его воспитанником Сергеем Колбасьевым в 1921 году.

Поэма, опубликованная в Советской России издательством «Островитяне» крошечным тиражом в 1922 году, по сути, посвящается и лейтенанту Бруно-Станиславу Адольфовичу Садовинскому. Это реквием всем погибшим русским флотским офицерам… Вот выдержки из поэмы «Открытое море»:

…Все беспорядочнее и веселее Пляшут и лопаются волны

Покрыта хрустящей, угольной грязью Железная палуба корабля.

…Помню соленый привкус Крепких командных слов

Дробный грохот якорного каната, А вечером все по ресторанам Вплоть до завтрашнего утра.

…— Ноль часов четырнадцать минут Снялись с якоря и вышли в море.

Закачала голубые звезды Длинная и скользкая волна.

…И стеклянным столбом плеснул снаряд, И второй, и третий, и два подряд.

…И снова огонь, толчок и гром, И осколки визжат кругом

— Трое раненых, штурман убит. Треск, дым, краска горит.

…Дернул судно тупой удар, Летит зазубренная вода,

А сквозь пробоины рвется пар, Светится и клубится.

Что-то выкрикивают голоса, Мелькают руки и лица.

— Пиши в журнал: четыре часа, Крен на правую, пожар…

…А на палубе вода и кровь,

По обугленным, разбитым доскам Вахтенный шагает через трупы. Может он и умер прошлой ночью, Только почему-то не упал.

…Рухнул тяжелый медный ангел Прямо в жерло водоворота…

…Пальцы расплющились о железо, Мне никуда не уйти отсюда, Господи, неужели внова

Сорок дней и сорок ночей.

— Эй! Смотрите туда — на юге Серое облако режет воду.

Полным ходом трехтрубный крейсер Идет через Петербург.

Ноябрь 1921—январь 1922

И вновь судеб морских таинственная вязь связала людей: мичмана Садовинского, его воспитанника кадета Морского корпуса Колбасьева и наш XXI век.

Не переиздававшаяся больше в советское время ранняя поэма С.А.Колбасьева «Открытое море» была опубликована в сборнике

«Кортик» лишь в 2007 году, именно тогда, когда я исследовал жизнь и судьбу офицера Российского императорского флота Садовинского.

Ненадолго пережил С.А.Колбасьев своего наставника по Морскому корпусу, своего офицера-воспитателя. 9 апреля 1937 года Колбасьева арестовали и особой тройкой УНКВД ЛО 27 октября 1937 года приговорили по ст.58-6-10 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстреляли его 30 октября того же года в Ленинграде, Но это было уже другое время.

Судеб морских таинственная вязь… Как писал замечательный флотский писатель Н.А.Черкашин:

«Вязь — это и узор, это и письмена. Быть может, в этих арабесках судеб проступают письмена истории — обрывочно-ясные, нерасшифрованные до конца, сбивчивые, и оттого каждый прочтет в них то, что он хочет прочесть.

Никто не знает, как влияют на нашу жизнь ничтожные события прошлого. А они влияют с такой же непреложностью, как и величайшие катаклизмы геологических катастроф или социальных потрясений.

Нити… Нити… Все сплетено, все связано. Если рвется что-то сейчас, то чем это отзовется лет через сто? А ведь отзовется, и как отзовется!».

Судеб морских таинственная вязь переплела и флотские судьбы нашей семьи. На Балтике в первый послевоенный год начал службу лейтенантом старший брат отца Анатолий Карпович Лоза, затем он служил на Севере, а завершил службу на Черноморском флоте.

Мой отец, Виталий Карпович Лоза, в конце 1940-х годов начал службу на торпедных катерах, затем на эскадренных миноносцах Тихоокеанского флота, после этого, в 1960-х годах, он продолжил службу на Черноморском флоте и закончил ее на Севере.

Я начал свою офицерскую службу на Северном флоте, а закончил на Балтийском.

В общей сложности, в военно-морском флоте страны мы прослужили, без малого, 90 лет и, наверное, именно поэтому мне небезразличны судьбы людей, отдавших жизнь флоту и у меня есть моральное право не только исследовать их судьбы, но и писать о них.

Начиная эту книгу, я не знал, как сплетутся нити судеб моих непридуманнух героев — мичмана Садовинского, его сослуживцев по эскадренным миноносцам «Разящий» и «Расторопный» на Балтике мичмана Ляпидевского, мичмана Перротте и других офицеров, товарищей Садовинского по Флотилии Северного Ледовитого океана в его борьбе с большевиками на Севере.

Оказалось, что трагически сложилась судьба не только Садовинского, но и судьбы практически всех выпускников Морского корпуса 1915 года. Из 172 человек — семь погибли на море в период 1916–1919 годов, шесть трагически погибли во время событий 1917 года, 17 погибли в годы Гражданской войны. щесть — от репрессий НКВД в 1937–1945 годах. 45 человек закончили жизнь на чужбине, вдали от Родины, два человека скончались в разные годы в СССР, о судьбе 89 офицеров точных сведений нет.

Это трагедия не одного человека, это трагедия целого поколения… Я писал эту книгу, как пишут на боевом корабле вахтенный журнал — по времени наступления событий. В хронологическом порядке я записывал все то, что узнавал, в ходе архивных и других поисков, о Бруно Садовинском, об окружавших его людях и исторических обстоятельствах.

Раньше я особенно не задумывался о том, сколько следов, видимых и не очень, оставляет в этом мире ушедший из него человек, каким бы обыкновенным он ни был…

К сожелению, нам дано заглянуть только на перелистанные страницы жизни ушедших людей. Вглядываясь в эту прошедшую, прожитую, жизнь, вчитываясь в чудом сохранившиеся архивные документы, не всегда бывают понятны внутренние причины тех или иных поступков и действий, совершенных человеком, поэтому приходилось что-то домысливать, примеряя на себя и то время, и те обстоятельства. За несколько лет жизни, что прошли на страницах этой книги, все было в судьбе лейтенанта Садовинского: достойная офицерская служба и нищета, бои с германскими кораблями на Балтике и сухопутные бои с красными на Севере, свобода открытого моря и неволя за колючей проволокой большевистского концлагеря.

Такой оказалась жизнь Бруно Садовинского, расписавшегося в январе 1914 года на учебнике «Кораблестроение». Он считал, что впереди у него целая вечность, а на самом деле жить ему оставалось всего шесть лет.

Короткая, промелькнувшая как искра, наполненная самоотверженной борьбой и страданиями жизнь офицера Российского императорского флота и Белой Флотилии Северного Ледовитого океана лейтенанта Б.-С.А.Садовинского, достойна того, чтобы о ней знали и помнили.

Это жизнь русского офицера, прошедшего свой путь до конца.

Приложение

Офицеры-сослуживцы мичмана Б.А.Садовинского по эскадренному миноносцу «Разящий» Капитан 2 ранга Костенский Николай Алексеевич. Воевал в Вооруженных силах Юга России (1920). В Константинополе (1921) был членом Союза морских офицеров. Жил в эмиграции в США и умер в городе Лейквуд (штат НьюДжерси) в 1953 году.

Старший лейтенант Кира-Динжан Андрей Дмитриевич. Воевал в Белых войсках Северного фронта (капитан 2 ранга). Командующий флотилией на Мурмане (июнь 1918). Начальник Онежской флотилии белых, капитан 1 ранга (1919). В Югославии (1921). Жил в эмиграции во Франции, в 1931 году возглавлял Общество взаимопомощи чинов Онежской флотилии в Париже. Умер в 1960 году под Парижем.

Инженер-механик лейтенант Нейман Владимир Иванович. Воевал в Северо-Западной армии. Старший лейтенант. В эмиграции в Эстонии, член Кассы взаимопомощи моряков (март 1927). Уехал из Эстонии в апреле 1927 года. Далее судьба неизвестна.

Мичман Ляпидевский Владимир Васильевич. После Октябрьского переворота воевал в Белых войсках Северного фронта. Лейтенант (10.06.1919). Жил в эмиграции в Финляндии и умер в Хельсинки в 1950 году.

Офицеры-сослуживцы мичмана Б.А.Садовинского по эскадренному миноносцу «Расторопный»

Капитан 2 ранга Селитренников Василий Васильевич. Принял Октябрьский переворот. Начальником штаба Морских сил Северного моря (1920–1921). Начальник штаба Морских сил Дальнего Востока (1922–1924), командующий Морских сил Дальнего Востока (1924—май 1926), командующий Амурской военной флотилией (май — декабрь 1926). Преподаватель и начальник кафедры военно-морской организации Военно-Морской Академии (декабрь 1926—сентябрь 1937). Капитан 1 ранга (1935) Проживал в Ленинграде: Манежный пер. д.8, кв. 3. Арестован 27 ноября 1937 года. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР 17 января 1938 года приговорен по ст.58 ч.6, 7, 11 УК РСФСР к высшей мере наказания. Расстрелян 25 января 1938 года в Ленинграде.

Старший лейтенант Балас Александр Иванович. Воевал в Вооруженных Силах Юга России и Русской Армии. К лету 1921 года в Константинополе. В эмиграции в Бесарабии. К 1930 году — член объединения Гвардейского Экипажа. Служил в румынском флоте. Умер в Одессе в 1943 году.

Лейтенант Римский-Корсаков 6-ой Николай Ильич. Судьба после Февральской революции неизвестна. Скончался в эмиграции в Буэнос-Айресе 8 апреля 1971 года (по другому источнику дата смерти указана 14 апреля 1971 года) Мичман Клиентовский Сергей Дмитриевич. Воевал в Добровольческой армии, в Вооруженных Силах Юга России и Русской Армии на подводной лодке

«Тюлень» до эвакуации Крыма. Лейтенант (19.10.1919). На 25.03.1921 в составе русской эскадры в Бизерте. В эмиграции во Франции в Париже. С 1923 года в Южной Америке. Умер в Буэнос-Айресе в 1969 году.

Мичман Воронин Михаил Михайлович. Судьба после Февральской революции неизвестна.

Подпоручик по Адмиралтейству Исаев Николай Николаевич. Судьба после Февральской революции неизвестна.

Инженер-механик мичман Гуляев Николай Трофимович (Трифонович). В эмиграции во Франции. Член Общества бывших воспитанников Морского инженерного училища в Париже (1924–1930). К 1949 году в Финляндии. Умер в Хельсинки 23.03.1964.

Начальники 9-го дивизиона эскадренных миноносцев (1916— начало 1917 года).

Капитан 1 ранга Развозов Александр Владимирович. Командовал дивизионом с 04.05.1915 по 23.03.1916. С 23.03.1916 по 22.03.1917 — начальник 5-го дивизиона эскадренных миноносцев (типа «Новик»). В начале 1917 года командир Минной дивизии. В июле, с присвоением звания контр-адмирала назначен командующим Балтийским флотом. Находился в должности командующего Балтийским флотом до декабря 1917 года. Отстранен от должности в связи с введением коллегиального управления флотом. В марте 1918 года назначается начальником Морских Сил. Спустя неделю, в конце марта 1918 года отстраняется от должности из-за разногласий с правительством большевиков. В 1918–1919 годах работал в Военно-Морской исторической комиссии при Морской академии. Осенью 1919 года арестован ВЧК как «чуждый элемент» и по обвинению в участии в военном заговоре. Умер 14.06.1920 в тюремной больнице.

Капитан 1 ранга Ружек Александр Антонович. Командовал дивизионом с марта 1916 по апрель 1917 года. С 15.04.1917 — командующий Отрядом заградителей Балтийского моря. С 07.12.1917 года ответственный член Военного отдела Центробалта по оперативной части. Назначен исполнять должность начальника Отряда заградителей (10.03.1918). Уволен в отставку (21.03.1918). С 12. 02.1918 — старший морской начальник Обь-Иртышского района и города Омска. Начальник Экспедиции Северного морского пути при Сибирском революционном комитете с 01.06.1920. Старший Морской начальник Западного района Черного моря (10.04.1921). Помощник начальника Батумского военно-морского училища (23.02.1922). Командир посыльного судна «Летчик» (апрель 1922), минного заградителя «Дунай» (август 1922). Инспектор Морских частей Погранвойск ОГПУ УССР (18.12.1922). Командир крейсера «Коминтерн» (23.04.1924). Начальник дивизиона канонерских лодок Морских сил Черного моря (30.12.1924). Уволен в отставку (1926). Умер в Томске.

Клянусь честью офицера (солдата, матроса)

Content

Александр Лоза
Терновый венец офицера русского флота

Введение

Глава 1 Балтика. 1916 год

Глава 2 Гельсингфорс. 1917 год

Глава 3 Петроград. 1918 год

Глава 4 Север. 1919 год

Глава 5 Терновый венец. 1920 год

Эпилог

Приложение