Максим Глебович Калинин, Филипп Викторович Дзядко

Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Лиза Марантиди

Главный редактор: Сергей Турко

Продюсер и руководитель проекта: Ольга Равданис

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Елена Чудинова, Евгений Яблоков, Дарья Гоголева, Ольга Улантикова

Верстка: Александр Абрамов

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook, принадлежащие компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Калинин М. Г., Дзядко Ф. В., 2024

© ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Дане, Лиле, Захару, Василисе Калининым, Леве Марантиди и Нине Дзядко

Участие в смысле. Предисловие Ольги Седаковой

Я с опаской начала слушать подкаст «Отвечают сирийские мистики». Сообщить в непринужденных беседах об опыте такой жизни? Не говоря о ее хронологической и географической удаленности от всех наших вопросов – но об опыте жизни затворников и созерцателей, о школе совершенно особой сосредоточенности, о таком призвании к иному, ради которого человек готов оставить всё… Что в обиходе нашего современника может отозваться на это? Хочет ли он такого? И еще одна трудность: этот редкостный опыт заключен в древних письменных источниках, главные слова в которых так трудны, что требуют разгадки. А для этого необходимо не просто множество познаний особого рода, но глубокое участие в их смысле. И еще: необходима перемена самого отношения к слову. Приведу слова Максима Калинина, «ответчика» за сирийских мистиков, переводчика и толкователя этих необъятных слов: «воспринимая слова не как исчерпывающее и легкодоступное описание стоящей за ними реальности, а как дорожные знаки». И здесь мне хочется вспомнить размышление о природе языка, принадлежащее философу Владимиру Вениаминовичу Бибихину: оно удивительным образом обосновывает именно такое восприятие слова как первое. «Древняя шумерская идеограмма слова, имени – стрелка. В указывании суть имени, имя чистое указывание… ‹…› Язык не там, куда он послал, а в самом движении посылания»[1]. Можно ли надеяться, что слушатель согласится на такое восприятие слова? что он готов к нему? Или он ждет, что ему и это переведут в готовую и подручную «информацию»? Вот «информации» о сирийских мистиках я и боялась. Я боялась, что всё привычным способом будет переведено на «современный» язык, на котором круг поэтов Мецената будет называться «тусовкой» или «междусобойчиком».

И уже с первой беседы стало понятно: невероятный проект удался! И дальше я не могла оторваться от этих бесед, как великое множество слушателей подкаста. Быстро выяснилось, что древним затворникам есть что сказать человеку из современной обыденности! Больше того: на некоторые наши вопросы, видимо, нам никто, кроме них, и не ответит. Точнее: не ответит так, чтобы нас это удивило, увлекло и обрадовало – и открыло вид на нечто совершенно новое. Унылых тупиковых ответов мы слышали множество и сами себе их умеем давать. В унылый ответ, в заведомо невыполнимое предписание можно превратить даже заповедь о любви к ближнему (когда речь идет о тяжелых для нас людях). С этого вопроса: «Что же делать? Почему у меня не получается любить такого ближнего?» и начинает Филипп Дзядко. И ответ, который он получает от сирийцев – через Максима Калинина, – удивит любого, кто мучился от невыполнимости этого задания. «И не старайся! – так начинается этот ответ. – Это произойдет само, если…» Здесь я пересказывать кончаю. Прочитайте сами.

Филипп Дзядко задает мистикам вопросы о множестве важнейших вещей (о вине, о гневе, о страхе, о любви и дружбе, об успехе и т. п.) не как вопросы отвлеченные, «философские», а в самом простом, обыденном повороте, в применении к собственному опыту. Из собственного опыта отвечает и Максим Калинин: отвечать прямыми цитатами сирийцев здесь было бы просто неуместно. Кроме другого, этот подкаст учит драгоценности посредничества.

Если попытаться уловить то, что практически стоит за всеми этими вопросами, я бы назвала это «что-то» так: «Можно ли освободиться от какого-то несчастья, в котором мы себя чувствуем запертыми? И как?» Ответы мистиков открывают неожиданную перспективу освобождения. Христианская весть звучит в них – со всей свежестью – как весть радостная, весть о свободе, как объявление (говоря библейскими словами) выхода, вывода пленников из тюремного мрака и тесноты на простор. Признаемся, что мы от этого отвыкли. Мы не верим, что такое возможно, просто потому, что мир таков, а мы – «всего лишь люди». Мы отвыкли от того, что возможен антропологический оптимизм. Мистики знали о человеке что-то другое.

В послефрейдовское время человек привык предполагать, что его подсознательная глубина заселена чудовищами и «комплексами», которые сознание вытеснило, но не победило. И они непременно скажут свое слово. Об этой темной глубине человека не умолкая говорит искусство ХХ века. Это одна сторона антропологического пессимизма, «научно-художественная».

Другая, духовная сторона: привычная практика покаяния учит нас неустанно различать внутри, в своей глубине, грехи и греховные помыслы и бороться с ними. К этому как будто и сводится духовная жизнь. Во всяком случае, духовная педагогика. Мистики в своем экстремальном антропологическом опыте на себе самих узнали другое: в самой глубине человека, в «сердце его сердца», заключено лучшее, то, что способно говорить с Богом, то, что любит любить. Чья родина – радость.

Следуя Филиппу Дзядко и Максиму Калинину, которые постоянно намечают параллели между мистическим и художественным опытом, я хочу привести пример такой интуиции – вообще говоря, редчайшей у современных художников, – интуиции спасительной глубины в человеке, которой сам он может и не знать. Это слова Федерико Феллини, который (с большой неохотой) истолковывает собственный фильм «И корабль плывет», фильм-притчу о крушении цивилизации с его финальным образом: репортер событий плывет в спасательной лодке с носорогом и кажется очень довольным. Что это за носорог, спрашивают Феллини? Феллини отвечает: «Это темная и подсознательная сторона себя самого». Ее нужно извлечь на свет (как носорога из трюма) – и помириться, даже подружиться с ней. Это чудище совсем не ужасно, как все привыкли думать. Оно дает молоко, и прекрасное молоко. В одном из своих интервью Феллини говорил: «Единственное усилие избежать несчастья, не рухнуть в катастрофу следовало бы направить на обнаружение бессознательной, глубокой, здоровой части себя самих. ‹…› Но, как все объяснения, и это получается каким-то неуклюжим».

Ольга Александровна Седакова,

поэт, прозаик, переводчик, филолог и этнограф,

кандидат филологических наук

732 слова для обозначения благодарности. Предисловие Филиппа Дзядко

Мы начинали так: «Что здесь происходит? Мы встречаемся с Максимом, чтобы рассказать об удивительной культуре. О сирийских мистиках – христианских мудрецах, которые жили больше тысячи лет назад на Ближнем Востоке. Вы слышите слово "мистики" и представляете себе людей в фиолетовых капюшонах, завывающих под темными сводами? Вы слышите слово "сирийские" и вспоминаете военные новости последних лет? Нет, ни к мистике такого рода, ни к современной Сирии наши герои не имеют отношения. Почему они называются сирийскими, вы скоро узнаете.

Они жили в пустыне в VII–X веках нашей эры, где-то на территории современных Ирака, Ирана, Катара, Турции, среди скал, верблюдов и колючек, среди войн и катастроф. И оставили тексты, в которых сумели дать необыкновенно светлый ответ на окружающую действительность. Что-то такое они узнали о жизни, что и сегодня нам может пригодиться. Об этом мы разговариваем с Максимом. И обсуждаем, как эти мудрецы отвечали на вопросы, которые волнуют и нас. На всякий случай предупреждаю: этот разговор – об истории идей и об истории культуры. Мы не психологи и не коучи, мы ничего не советуем. А вы будьте, пожалуйста, осторожны при использовании опыта сирийских мистиков в домашних условиях».

Да. Примерно этими словами мы начинали каждый эпизод подкаста «Отвечают сирийские мистики». Он выходил почти три года в приложении «Радио Arzamas». А теперь становится книгой.

И тогда, и сейчас я прекрасно понимал, как мне посчастливилось встретиться с Максимом Калининым, видеться с ним каждые две недели во время наших записей, задавать вопросы, валять дурака, опаздывать к дедлайнам, спорить, разговаривать обо всем на свете, читать стихи Михаила Айзенберга и слушать песни Леонида Федорова. И поражаться красоте традиции, проводником в которую Максим стал для меня и для тысяч слушателей.

Однажды Максим рассказал историю о необычной школе. В V веке сирийский богослов по имени Нарсай написал текст о сотворении мира. В этом тексте он говорит о школе, в которой ангелы и люди учатся вместе. Учатся понимать природу «красоты и света», «причину гласа» и «силу смысла». Мне кажется, встреча с сирийскими мистиками может стать входом в ту школу. О чем говорят на тех уроках? Может быть, о том, что нет ни одного человека, который забыт. Что о нас всегда помнят. Кто помнит? Сами ангелы или кто-то постарше? Чему еще можно там научиться?

Быть внимательным. Удивляться и радоваться.

Отличать важное от неважного.

Не терзать себя, если не хватает сил, но стараться как можешь.

Уметь получать удовольствие от того, что делаешь.

Помогать.

Сопротивляться злу.

Доверяться тому, что больше тебя.

Быть способным увидеть трещину в привычной реальности.

Знать, что даже в самые темные времена, когда мрак и внутри, и снаружи, кто-то держит тебя за руку.

Много чего еще – такого, в чем прорывается какая-то весть, преодоление ужаса и катастрофы. И предложение.

Точно могу сказать, что в этой школе я двоечник. Но чем она еще хороша – нет ничего дурного, чтобы снова и снова оставаться в ней на второй год. Можно сказать, что появление этой книги – как раз и есть такой второй год.

И подкаст, и книга – только самое первое приближение к этой глубокой традиции. Ведь нет никаких иллюзий, что в быстрых беседах мы смогли бы понять опыт людей, годами занимавшихся невероятной духовной работой. Скорее это начало, шаг по направлению к этим людям и их опыту.

Могут ли разговоры, где многое сказано интонацией, а что-то – паузой, стать печатным текстом? Книга, которую вы держите в руках, – не расшифровка подкаста. Мы поменяли и расширили некоторые диалоги, уточнили детали и добавили аллюзии, которые возникали уже после живых разговоров. Но главное – теперь вы можете прочитать тексты самих сирийских мистиков и найти ссылки на издания этих текстов. И этот мир, немного утрачивая, может быть, свойственную подкасту легкость, становится сложнее и объемнее.

Это превращение стало возможно благодаря кропотливой работе Лизы Марантиди, продюсера подкаста, а теперь и редактора книги: Лиза готовила ее с огромным вниманием и отличая важное от неважного. Спасибо! Спасибо нашему «однокласснику» и редактору подкаста Леше Пономареву за соавторство, за интонацию (в том числе музыкальную) и за самое разнообразное соучастие.

Спасибо тем, кто слушал нас. Тем, кто, когда мы встречались в разных городах, говорил: «Спасибо, мне помогли мистики, меня вы поддержали в трудную минуту». Спасибо всем, кто создавал этот разговор. Команде подкаста: редактору-первооткрывателю Диме Перевозчикову, расшифровщику Кириллу Гликману, фактчекеру Юлии Гизатуллиной. Главному редактору «Радио Arzamas» Мике Голубовскому. Всей редакции! Спасибо Софии Емец, Маргарите Семеновой, Тане Кулланде, Полине Ивановой, Дарье Гоголевой, Екатерине Царевой, Максиму Олитскому, Ольге Равданис, издательству «Альпина Паблишер».

И спасибо тем, кто этот разговор будет читать – то есть создавать заново ту школу, в которой нет страха и есть радость. Кстати, у наших героев было одиннадцать (!) слов для обозначения радости.

И всегда, вопреки всевозможной тьме, всем басимуфа[2].

Ловцы жемчужин. Предисловие Максима Калинина

На протяжении человеческой истории всегда были периоды, когда миллионы людей теряли опору и надежду. Мы хорошо помним события XX века, и многие из нас могут чувствовать себя потерянными прямо сейчас. Но немногие знают о том, что подобной эпохой для целых народов стал VII век. Империи, представлявшиеся вечными, оказались бессильными перед арабским нашествием. Византия стремительно теряла свои восточные территории, а ее недавний многовековой враг, Сасанидский Иран (или Вторая Персидская империя), хотя славился выдающимися воинами и сопротивлялся что было сил, в итоге тоже был захвачен арабами. Разрушение устоявшихся веками общественных отношений, стремительная смена власти, религии, языка на территориях, занимаемых халифатом[3], лишали людей чувства опоры и заставляли поверить в то, что конец света близок.

Как найти смысл в мире, где твоя вера терпит поражение? Можно ли обрести любовь в обществе, где глаза у всех наполнены усталостью, а ум – тревогой? Как ни странно, именно тогда появились люди, которые не только утверждали, что в основе мира лежит любовь, но находили способы ее обрести в темные времена. Эти люди – сирийские мистики.

В контексте нашего разговора я исхожу из такого рабочего определения мистики: это опыт, в котором человек ощущает божественное присутствие. Мистик – человек, который жаждет этого опыта и готов рассказать о нем и о том, какое понимание Бога и мира ему в этом опыте открылось[4].

Мистическое движение, о котором мы будем говорить, возникло на территории современных Ирака, Ирана, юго-восточной части Турции и Катара, и в восточном христианстве[5] аналогов ему не было. Его представители подробно описали свой опыт познания Бога и человека. Сотни дошедших от них текстов – это дверь в мир, не уступающий по своему масштабу каббале, суфизму или дзену.

По-арамейски это движение называли тагурта (taˀḡūrtā), то есть «торговля». Этот термин можно сопоставить с древнееврейским словом «каббала» – «получение», «приобретение». Мы надеемся показать, что ответы, полученные людьми, жившими в полной темноте, без всякой надежды на просвет, остаются значимыми и сейчас, а любовь, добытая сирийскими мистиками среди пустынь и скал, до сих пор способна приносить плоды.

Альтернативная история, или Персидское христианство

Начнем по порядку. Перечисленные нами области – Ирак, Катар, Иран, юго-восточная часть Турции – были частью Сасанидского государства. Оно просуществовало с 224 по 651 год, пока окончательно не пало под натиском арабов. Почти все это время государство Сасанидов было главным военным соперником Римской империи. Взаимодействие этих двух «сверхдержав» непосредственно отражалось на судьбе христианских сообществ, существовавших на их территориях.

Наверное, многие читатели имеют представление о римском или византийском христианстве, ведь в каком-то смысле вся европейская культура ему наследует. А вот словосочетание «персидское христианство» может звучать несколько экзотично. Между тем за ним скрывается явление, о масштабе которого можно судить хотя бы по такому примеру. В VIII веке католикос Тиматеос (780–823), патриарх персидской Церкви, писал[6], что поставил митрополита в Туркестане (Bēṯ Turkāyē), а еще готовит митрополита в Тибет (Bēṯ Tup̄tāyē) и нескольких епископов в Северную Месопотамию. Митрополит Тибетский! Сейчас это звучит как фраза из повести в жанре альтернативной истории, а для Тиматеоса это было частью его рабочей повседневности. Еще он просил епископа города Дамаска выяснить, что за еврейские рукописи были найдены в районе Иерихона. География одного этого письма охватывает расстояние более четырех тысяч километров с запада на восток и порядка полутора тысяч километров с юга на север. Все эти земли были включены в юрисдикцию Церкви Востока – одной из древних христианских церквей, которая, как считается, была основана еще во времена первого поколения христиан. На протяжении многих веков она развивалась обособленно и потому сохранила множество уникальных черт, восходящих к первым иудео-христианским общинам.

Христианство на этих территориях никогда не было государственной религией. Официальной религией Персидской империи был зороастризм. Зороастрийская власть крайне враждебно относилась к христианскому населению, и очевидных точек соприкосновения, которые позволили бы с ней договориться, у христиан не было. Скажем, с мусульманскими правителями можно было говорить как с монотеистами. Можно было попытаться развеять недоумения относительно того, как у Бога может быть сын и почему христиане обожествляют творение. Можно было даже поговорить о том, содержит ли Библия пророчества о Мухаммеде. С зороастрийцами таких общих тем не обнаруживалось, и восточносирийское предание о том, что Заратустра – это на самом деле пророк Варух, друг, ученик и помощник пророка Иеремии, предсказавший пришествие Христа, едва ли порадовало бы персидских чиновников и жрецов. Поэтому персидские христиане регулярно подвергались преследованиям. Считается, что тут сыграла свою роль и внешняя политика: Римская и Персидская империи находились во вражде, а начиная с Константина Великого римские императоры исповедовали христианство[7], поэтому христианских подданных шаха воспринимали как потенциальных предателей.

Христиане Персии и в самом деле с сочувствием и надеждой смотрели на судьбу своих собратьев в Римской империи. Но со временем стало ясно, что активная поддержка государства превращает Церковь в инструмент управления обществом, поэтому уже в конце VII века месопотамский монах Йоханнан бар Пенкайе писал, что персидское христианство оказалось в лучших условиях, чем греко-римское. «Силою Победоносного Царя [то есть Христа] мы были процветающими вопреки всем войнам, которые возбуждали против нас цари-тираны»[8], – говорил он, имея в виду, что в условиях постоянного вызова Церковь Востока избегала застоя и соблазна стать частью государственной машины. При этом Йоханнан горько сетовал на то, что с приходом арабов в Персидскую империю его современники утратили дух любви и перестали быть истинными христианами. Однако именно тогда миссионеры стали двигаться дальше на Восток, в Китай и Среднюю Азию, а движение сирийских мистиков достигло своего расцвета.

Сурьяя, или Сирийский без границ

До сих пор мы говорили о персидских христианах, хотя книга посвящена сирийским мистикам. Давайте разберемся, как сирийское и персидское связаны между собой. Основным языком Персидской империи был пехлеви. Но у персидских христиан был еще особый язык для богослужения, переписки и литературы – один из диалектов арамейского, который было принято называть сурьяя. Это арамейское слово происходит от греческого Syria, то есть «Сирия», а греческое слово в конце концов восходит к аккадскому Ашшур, которым древние ассирийцы называли своего главного бога, город и страну. Сурьяя, то есть сирийский язык, использовался большей частью христиан, говоривших на тех или иных арамейских диалектах, – не только в Персидской империи, но и в Римской. Этот язык восходит к диалекту города Эдессы в Северной Месопотамии[9]. Эдесса была столицей небольшого государства Осроэна. Диалект этого города имел статус официального языка, на нем создавались литературные и философские произведения. Например, эдесский философ рубежа II–III веков Бардайсан оказал значительное влияние на греческих мыслителей[10]. Такое положение Эдессы сделало ее культурной столицей, в том числе для арамеоязычных христиан, живших за пределами Осроэны.

Осроэна занимала нестабильное положение между римской и персидской сверхдержавами. В 244 году династия эдесских правителей прекратилась, а еще раньше, в 214 году, Осроэна была аннексирована Римской империей. Однако история сирийского языка и литературы тогда только начиналась. Сирийский язык не только использовался по обе стороны границы, но и передавался с невероятной аккуратностью, а человек, освоивший грамматику этого языка, мог читать и текст, записанный в VI веке на севере современной Сирии, и текст, переписанный в XVIII веке на юге современной Индии. Хочется сравнить это положение дел с использованием латыни в Средние века, но ситуация еще более удивительная: сирийское христианство с середины I тысячелетия было конфессионально неоднородным и не имело общего центра – ни административного, ни образовательного.

Сам термин сурьяя со своей безумной историей – хорошая иллюстрация тех обстоятельств, в которых сирийские язык и культура находились на протяжении веков. После аннексии Осроэны Римской империей сирийский никогда уже не был государственным языком, но использовался поверх государственных и церковных границ. Сирийская культура соприкасалась с греческой на Западе и с персидской на Востоке, а сирийские переводы греческих авторов стали посредниками, через которых эти тексты открылись арабскому миру.

Семена на складе, или Сирийский ренессанс

Итак, в среде персидского христианства, в лоне Церкви Востока, возникла совершенно особая субкультура сирийских мистиков.

Расцвет сирийского мистицизма – это VII–VIII века, но традиция эта продолжалась и дальше: мы можем проследить череду авторов, передававших знания от учителя к ученику или хотя бы имевших последователей, как минимум до начала XI века. А идеи мистиков активно использовались богословами Церкви Востока (и не только ими) вплоть до начала XIV века. Это была эпоха так называемого сирийского ренессанса, и ученое монашество пыталось обобщить опыт тысячелетней традиции, к которой оно принадлежало.

Сирийские мистики, как мы уже заметили, жили на стыке нескольких культур: христианства, зороастризма и ислама. Они были последовательными христианами, но само собой получалось так, что, ставя во главу угла свой духовный опыт, они меньше, чем принято, уделяли внимание традиции, правилам и церковному уставу. Точнее, эти правила они воспринимали как лестницу, по которой нужно взобраться на крышу, – такой образ использует Исаак Сирин[11]. Когда человек находится на крыше, ему не нужно пользоваться лестницей. И мистики неоднократно пишут об оставлении ими устава в том состоянии, когда они поднимаются выше уровня слов и образов.

Мистик VIII века Иосиф Хаззайа в одном из своих главных сочинений, «Послании о трех степенях монашеского жительства», дает подробное описание разных этапов мистического опыта. В частности, он говорит о приближении к состоянию, которое мистики называли шафйута (šap̄yūṯā) – «ясность», «просветленность». Речь идет о переживании человеком своего естественного состояния без каких-либо помех. О шафйуте мы еще скажем, а сейчас хотелось бы привести слова Иосифа Хаззайи, которые он обращает к монаху, почувствовавшему свое приближение к предельному сосредоточению:

…Закрой все двери кельи твоей. И войди внутрь, и сядь в темноте и тишине, так чтобы и пение птицы не было слышно тебе. И когда придет час службы, смотри не вставай ни за что, чтобы не был ты как дитя, меняющее бездумно талант золота на финик, чтобы на краткий миг усластить свою гортань. Но ты как мудрый купец, когда попадется тебе жемчужина драгоценная, не променяй ее на вещи малостоящие, что во всякое время окружают тебя, чтобы не был твой конец таков, как у того народа, который вышел из Египта и отверг пищу манны духовной и возжелал отвратительной пищи египтян[12].

Заметьте, это сказано не про житейскую суету, а про регулярные монашеские богослужения. Неудивительно, что подобные мысли вызывали напряжение у церковной иерархии. У нас есть сведения о нескольких конфликтах в истории восточносирийского мистического движения. Кульминацией одного из таких конфликтов стал собор 787 года, инициированный католикосом Тиматеосом. Тогда трое мистиков – Иоанн Апамейский, Иоанн Дальятский, Иосиф Хаззайа – были преданы анафеме, то есть отлучены от Церкви. Анафема в то время была серьезной репрессией и для монаха, и для священнослужителя, и для христианина, живущего в миру. Такой человек терял связи с общиной, а за ее пределами он тоже был чужаком. Он был обречен на отказ от своей идентичности (во времена Тиматеоса это значило принять ислам или примкнуть к другой христианской конфессии). Христианин мог проявить себя в торговле или ремесле, да и путь к административным должностям был для него открыт, хотя и весьма затруднителен, но без поддержки общины достичь успеха во всех этих областях становилось гораздо труднее. Если же речь шла о монахе, который добровольно ушел из мира, то он терял вообще все. Для творческих людей, какими были сирийские мистические авторы, анафема означала еще и забвение: их книги изымались из монастырских библиотек, переписывание и распространение их запрещались.

После осуждения мистиков Тиматеос правил еще 36 лет, так что у представителей сирийского мистического движения долго не было надежды на просвет. Впрочем, переписывание текстов мистиков не прекратилось, как не прервалась и сама традиция. От гор Хузистана до гор Северной Месопотамии люди, разделявшие идеалы тагурты, поддерживали связь между собой. Подобно тому как сама Церковь Востока выжила во враждебном окружении, сирийское мистическое движение выжило во время его фактического запрета. При этом оно было построено исключительно на горизонтальных связях (не считая отношений настоятелей и монахов, наставников и учеников).

Осужденных мистиков реабилитировал преемник Тиматеоса, католикос Ишо бар Нун, который занял патриарший престол в 823 году. В трактате «Об ангелах и звездах», дошедшем под его именем, прослеживается влияние Иосифа Хаззайи (хотя, возможно, этот трактат принадлежит другому Ишо бар Нуну, монаху X века). Впоследствии влияние идей мистиков только росло. Их тексты быстро стали переписывать за пределами Церкви Востока: так, древнейшая известная нам православная рукопись, содержащая тексты мистиков Исаака Сирина и Иоанна Дальятского, датируется VIII–IX веками[13]. Эта рукопись была переписана в Палестине – в знаменитой лавре Саввы Освященного. В IX веке многие тексты Исаака Сирина перевели на греческий язык – так он стал известен в Византии, а затем и в Западной Европе. Тексты Иоанна Дальятского, Иосифа Хаззайи и Афнимарана[14] читали и переписывали от Египта до Северной Месопотамии.

Несмотря на это, традиция сирийских мистиков оказалась почти полностью забытой. В XIV веке монгольское нашествие подорвало силы Церкви Востока. Горы Северной Месопотамии, те самые, что когда-то давали прибежище мистикам, стали ее единственным надежным оплотом. В XIX веке европейские путешественники рассказывали об ассирийском государстве, подотчетном османскому султану, но фактически не находившемся в его власти, с центром в селении Кудшанис (в горах Хаккяри). Но доступа к наследию Церкви Востока у европейских ученых почти не было, потому что она пережила еще одно потрясение – османский геноцид в Первую мировую войну. Западный мир открыл сирийские мистические тексты в XX веке, когда сама Церковь Востока находилась в режиме выживания и была не в силах вчитываться в собственное духовное наследие.

Открытие сирийской мистики в научной среде вызывает ассоциацию с распахнутым окном при запертых ставнях. Становятся известны десятки новых текстов, но не хватает рук для их описания. Прозрения мистиков звучат на страницах научных работ как предмет изучения, как семена, хранящиеся на складе, – и ждут своей встречи с землей.

Апология авторов, или Откровения на коленке

Нередкая претензия к нашему подкасту, которая, конечно, полностью применима и к этой книге, – это легковесность, которую можно счесть совершенно неуместной при разговоре о таких серьезных вещах, как учение сирийских мистиков. Когда мы походя говорим о том, что монах провел несколько лет в пустыне, мы не можем на самом деле представить себе, что это означает, насколько это было сложно и до какой степени его реальность отличалась от той, к которой мы привыкли. Кто-то может сказать, что мы лишь вырываем из контекста те откровения, которые приходили этим людям, и пытаемся на коленке выкроить из них какие-то советы в духе селфхелп-литературы.

Но надо понимать, что речь идет о христианстве, которое было во многом альтернативным по отношению к христианству византийскому, и от него почти ничего не осталось. И мы стараемся донести знание об этих текстах, показать, чем они интересны. Если кому-то наша интонация покажется легкомысленной – это для того, чтобы было легче подступиться к теме. И наш подкаст, и эта книга – это введение, приглашение к важной и малоизвестной традиции. А мы с Филиппом Дзядко – как два охранника из талмудической притчи: один слепой, другой безногий, но один другого может подсадить на плечи и кое-что все-таки сделать, чтобы пронести эту традицию дальше.

Движение мистиков охватывало сотни людей. До нас дошли сочинения примерно десятка ярких авторов. Это Афнимаран, Дадишо Катарский, Шем'он д-Тайбуте (Симеон Благодатный), Иоанн Дальятский, Иосиф Хаззайа, мар Шамли, Бехишо Камульский, Брихишо, Иосиф Буснайа; отдельно мы говорим об Исхаке д-Нинве, или Исааке Ниневийском, в России известном как Исаак Сирин.

Грамматика познания, или Рискованный эксперимент

Как нам сегодня могут помочь сирийские мистики – люди, которые жили полторы тысячи лет назад в длительной самоизоляции, в пустыне, постоянно ожидая конца света? Что они знают о спорах в фейсбуке, выгорании на работе, воспитании детей, соседях, делающих ремонт четвертый год подряд? Казалось бы, ничего. Но я верю, что их опыт может быть по-настоящему полезен для нас и сегодня.

Внимание мистиков было, конечно, сосредоточено на общении с Богом, но ключевым предметом их изучения был сам человек, устройство человеческого сознания. Для чистоты эксперимента, для того чтобы остаться с собственной душой наедине, они уходили в полную изоляцию. Сирийский мистик VII века Дадишо Катарский написал руководство для монахов, которые только начинают практиковать уединение, запираются в келье за пределами монастыря на семь недель. И в этом руководстве он говорит прямо: одна из целей затворнической жизни – познание человеком самого себя[15].

Размышляя об «эксперименте» мистиков, я вспоминаю такую аналогию. Когда я работаю над переводами сирийских текстов, я постоянно пользуюсь базовым словарем классического сирийского языка, который составил человек по имени Роберт Пейн Смит. Он потратил на него значительную часть своей жизни, а его дочь потом завершила эту работу. Я с трепетом думаю о том, что сам не решился бы потратить столько времени на справочный текст, но без него заниматься тем, чему я посвятил свою жизнь, решительно невозможно. Мне остается принять усилие Пейна Смита и с благодарностью думать об этом человеке, понимая, что и мое усилие – ответ на его труд.

Примерно то же я чувствую, читая тексты сирийских мистиков. Они презрели сомнения, решились на крайне рискованный эксперимент, посвятили ему жизнь и на его основе создали философско-антропологическую систему, которой я теперь могу пользоваться, живя в совершенно иных обстоятельствах. Ведь при всем, мягко говоря, своеобразии опыта мистиков их выводы – не про жизнь в монастыре и пустыне, а про человеческую природу как таковую. И этот опыт мы теперь можем использовать почти как справочник – не забывая, правда, о том, что не все, о чем писали древние сирийцы, стоит повторять в домашних условиях.

P. S. Пусть будет басимуфа

Поскольку многие тексты сирийских мистиков еще только ждут своего перевода на русский язык, мы находим важным сделать такое предуведомление.

Ссылаясь на сочинения сирийских мистиков, доступные в русском переводе, мы указываем в сноске соответствующий перевод. Если то или иное сочинение не переведено на русский, мы ссылаемся на сирийский текст – либо по существующим изданиям, либо по рукописям. Часто при таких отсылках мы помещаем переводы соответствующих сирийских фраз – либо мои (в этом случае авторство перевода не указывается), либо моих коллег (фразу «текст цитируется по еще не опубликованному переводу» вы не раз встретите в книге). Поэтому предлагаем вам почаще заглядывать в сноски!

Для каждого сирийского термина мы приводим его научную транскрипцию, а заодно и ее упрощенный вариант в русской транскрипции. К передаче арамейских звуков, не имеющих соответствия в русском языке, мы подошли творчески. Например, звук ṯ, который произносится как английское межзубное th, многие слушатели нашего подкаста распознавали как «ф» (например, в слове басимуфа). Немного поспорив, мы решили там, где хватило смелости, передать его именно так.

На примеры сирийской графики можно посмотреть в словарике в конце нашей книги.

Глава 1

Любовь к ближнему,

или

Как ужиться с вредными соседями?

Максим Калинин (далее: Максим): Я очень рад встретиться с вами – теперь на страницах книги. Все вводные слова оставим в предисловиях, надеюсь, их кто-нибудь читает.

Филипп Дзядко (далее: Филипп): И я тоже рад! Раз мы уже знаем, что сирийские мистики относятся к христианской традиции, то мне бы хотелось начать с главной заповеди Христа – «возлюби ближнего твоего, как самого себя»[16]. Максим, у вас есть соседи?

Максим: Ну конечно, я живу в многоквартирном доме.

Филипп: И какие у вас с ними отношения?

Максим: Соседи снизу обычно недовольны шумом, который издают мои дети, остальные вроде не жалуются. А у вас как?

Филипп: А у меня ровно наоборот.

Максим: Что, жалуются соседи сверху?

Филипп: Нет, наоборот – это мне на них хочется пожаловаться. Они бесконечно делают ремонт: постоянный шум, пыль, стук. И еще они запредельные хамы. Я не могу сказать, что я их ненавижу, но к этим людям я испытываю сильные негативные чувства, а хотел бы не испытывать ничего. А если следовать Евангелию, хорошо бы их вообще полюбить. Но я совсем не могу заставить себя это сделать. Что бы на это ответили сирийские мистики?

Максим: Я, может быть, вас разочарую, но сирийские мистики отвечают, что вы можете не любить своего ближнего.

Филипп: Как это возможно внутри христианства? Они что, Нагорную проповедь не читали?

Максим: Конечно, читали. Более того, они решили буквально актуализировать ее в своем опыте. О том, в чем эта актуализация заключалась, мы еще поговорим. Сейчас я хочу сосредоточиться именно на опыте. Описывая его, мистики говорят: любовь к ближнему возможна только тогда, когда ты можешь посмотреть на него глазами Бога. Для этого нужно добраться в самом себе до того божественного света, который есть в глубине каждого. Но, находясь в бытовой данности, человеку трудно это осуществить. Помните, как у Достоевского Иван Карамазов говорит, что любить другого человека искренне невозможно, можно только переступать через себя и любить «из-за натащенной на себя эпитимии»[17].

Филипп: Но как же тогда быть с Нагорной проповедью?

Максим: Нагорная проповедь призывает к определенному действию: возлюби. А что значит «возлюби»? Почему побудительная форма? У Исаака Сирина есть теория о добродетели воли и добродетели духа. Первая связана с усилием человека: ты делаешь себе установку и следуешь ей. Вторая охватывает человека, как может охватить, например, вдохновение. Ты чувствуешь мощный порыв внутри себя и не нуждаешься в том, чтобы себя принуждать. Так вот, Исаак Сирин говорит, что искренняя любовь – это добродетель духа. Ты не вы́мучаешь ее. Она рождается в состоянии, когда человек чувствует Бога настолько близким, что сам начинает смотреть на мир его глазами. Это не значит, что установка не нужна. Вдохновению сопутствует работа. И сирийские мистики говорят: простой мысли о том, что у другого человека такие же плоть и кровь, как у тебя, достаточно, чтобы не причинять другому зла и не проливать крови. Но чтобы любить людей от всего сердца, нужно смотреть на них глазами Бога. То есть это не про долженствование – люби, потому что это утверждает общество, или потому что тебя мама так учила, или потому что батюшка в церкви сказал. Мистики говорят: так не получится. Ты как комната с грязными стеклами: пока ты окно не помоешь, свет не проникнет в твою комнату. И не надо создавать искусственное освещение, надо просто помыть окно – тогда любовь к ближнему возникнет сама собой. Как в мультике «Рыбка Поньо на утесе»: там есть колодец – если его открыть, то все захлестнет вода океана. Мы с моими детьми очень любим этот мультфильм.

Филипп: Получается, первый шаг – это сказать себе: ты вообще-то ничего не должен, кроме того, чтобы признать, что ты еще далеко не совершенен.

Максим: Да.

Филипп: И, видимо, дальше есть некоторое количество шагов на этом пути, прохождение разных испытаний? Как в истории о Кунг-фу Панде или в фильмах с Брюсом Ли?

Максим: Да, у мистиков была целая теория о пяти ступенях. По-другому они называются созерцаниями. Не уверен, что стоит сейчас говорить о каждой, но о начальном этапе я расскажу. Первая ступень – это выключение бесконечного потока мыслей и сосредоточение внимания на явлениях этого мира. У меня был такой случай: я гуляю с коляской, прекрасная погода, солнце светит. И вдруг мне вспоминается какой-то человек, который мне насолил. Я начинаю про себя с ним спорить и вдруг понимаю, что раздражен.

Филипп: Да, такое бывает, это ужасно бесит!

Максим: Вот и мне это испортило настроение. И тогда я задумался. Вот мой сын, вот солнце, вот лягушки квакают в Яузе, на набережной стекляшки валяются. Эти стекляшки реальные, а вот мусор в моей голове – он только в моей голове, у него нет реальности, по крайней мере материальной.

Филипп: Это то, что говорят сирийские мистики?

Максим: Ну, мне потом сказали, что это называется заземление, но я был темный человек, ничего этого не знал. Меня в школе учительница математики ругала, что я прихожу к решению задачи через двадцать шагов, когда можно через три. И вот здесь я тоже через сирийские рукописи пришел к тому, к чему, в принципе, можно было бы прийти через современную психологию. Но мы не психологи и не коучи, поэтому – да, это говорят сирийские мистики. Марина Цветаева в письмах тоже говорит о чем-то таком: «Каждая вещь в свой час должна просиять, это тот час, когда на нее глядят настоящие глаза»[18].

Филипп: Я бы ответил стихами Введенского:

Мне жалко что я не зверь,

бегающий по синей дорожке,

говорящий себе поверь,

а другому себе подожди немножко,

мы выйдем с собой погулять в лес

для рассмотрения ничтожных листьев[19].

Максим: Да, эти слова говорят о похожем опыте. Осмотрись, увидь то, что находится вокруг тебя, постарайся остановить поток мыслительного мусора в своей голове, и ты сможешь увидеть замысел Бога, который лежит за всеми вещами, – говорят мистики. Но в отличие от тех аналогий, что мы привели, для этой традиции особенно важно то, что наступает вслед за этим опытом. Каким тебе открывается мир, на который ты смотришь прямо, без своих готовых моделей? Человек обретает равно заинтересованный, неутилитарный взгляд на все мироздание. Он учится изумляться – и тому, что восхищает его красотой, и тому, что остается странным и непонятным. Собственно, изумление и останавливает поток тревожащих, мешающих смотреть ясно мыслей. И изумления, как и любви, невозможно достичь через напряжение – по крайней мере, по мнению Исаака Сирина.

Филипп: Мне это очень близко. Немного в другом смысле о важности изумления я однажды даже высказался на обложке журнала «Большой город». Я был его главным редактором, и в 2011 году мы сделали номер, на котором написали: «Удивляйтесь, когда вас унижают, отправьте обоих в отставку, будьте здоровы». Мне и сейчас кажется, что удивление – это начало сопротивления. Но возвращаюсь к мистикам! Изумление останавливает поток тревожащих мыслей. Звучит очень здорово, но как именно достичь этого состояния? Мистики описывают какие-то способы?

Максим: Иосиф Хаззайа говорил, что этот тип созерцания достигается через либидо.

Филипп: Что?! При чем здесь либидо?

Максим: Конечно, он не использует современное психоаналитическое понятие, он называет это словом рэгфа (regṯā), которое означает «похоть», «вожделение». Мистики следовали античному делению души на три части: вожделевательная, яростная и интеллектуальная. И вот на первом этапе созерцания, когда ты останавливаешь поток сознания, начинаешь влюбляться в этот мир как в дар Бога. И эта любовь приводит тебя в такой восторг, что ты начинаешь прозревать божественный замысел. Поэтому сирийские мистики связывали созерцание творения с вожделевательной частью души.

Филипп: Получается, что любовь и восторг приводят к прозреванию, а прозревание рано или поздно приведет к искренней любви – уже ко всем ближним.

Максим: Пожалуй. Но движение происходит и в другом смысле: испытав радость открытого взгляда[20], чутко реагируешь на помехи. Испытав радость созерцания, боишься засыпать глаза пылью[21]. Про эту чувствительность писал и Бехишо Камульский[22], говоря, что у человека, научившегося всматриваться и изумляться, спадает с сердца пелена страстей[23]. Взгляд на мир становится твоим измерителем – вместо и лучше книг, предписывающих, как поступать (в разных христианских традициях много писали о том, какие бывают страсти, как они классифицируются и так далее). Человек не хочет нарушать той радости присутствия, которая ему открывается. Вспоминаются слова маленькой девочки, которые как-то привел философ Григорий Померанц: «Мама, не говори громко, от этого засыхают деревья»[24].

Филипп: У Айзенберга есть похожее:

I

Человек, пройдя нежилой массив,

замечает, что лес красив,

что по небу ходит осенний дым,

остающийся золотым.

Помелькав задумчивым грибником,

он в сырую упал траву

и с подмятым спорит воротником,

обращается к рукаву.

II

Человек куда-то в лесу прилег,

обратился в слух, превратился в куст.

На нем пристроился мотылек.

За ним сырой осторожный хруст.

Человеку снится, что он живет

как разумный камень на дне морском,

под зеленой толщей великих вод

бесконечный путь проходя ползком.

И во сне, свой каменный ход храня,

собирает тело в один комок.

У него билет выходного дня

в боковом кармане совсем промок[25].

Максим: Да, здесь много дополнительных смыслов, но идея радости как силы – собрать тело в один комок через созерцание – мне в этом стихотворении тоже слышится. У Иосифа Хаззайи есть еще другой образ – образ огня. Он говорил, что божественный замысел разлит во всех предметах этого мира подобно огню, находящемуся в каждой вещи, и человек в опыте созерцания этот огонь вскрывает[26]. В момент созерцательной паузы поневоле иногда думаешь: если бы этот огонь разгорелся во всех людях!

Филипп: Вот и Введенский заканчивает свое стихотворение словами «мне жалко, что я не огонь»[27].

Максим: Вот это да, Филипп! Я хотел бы замолчать здесь. Но наш редактор требует, чтобы я завершил этот поэтический баттл, – у Заболоцкого есть стихотворение:

…Что есть красота

И почему ее обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?[28]

Если попробовать ответить на этот риторический вопрос, исходя из сирийской мистической традиции, можно сказать, что оба ответа верны. Про огонь мы уже говорили, но и красота пустоты в философии сирийских мистиков занимает важное место.

Филипп: Красота пустоты? Что вы имеете в виду?

Максим: Когда ты смотришь на человека, ты видишь какую-то часть его образа, и всегда есть соблазн его дорисовать. Полюбить пустоту – значит удержаться от этого соблазна и получить удовольствие от того, что этот образ дорисовывается совсем не так, как ты того ожидал.

Филипп: То есть это тоже об умении находиться в моменте, в созерцании того, что есть на самом деле.

Максим: Да, так и есть.

Филипп: Знаете, мне немного неловко, но у меня в ответ на теорию мистиков о пяти ступенях созерцания есть моя собственная теория о трех степенях похмелья. Знакома вам такая ситуация?

Максим: Похмелья?

Филипп: Ну да, это очень похоже на то, о чем вы говорите. Есть три степени похмелья. Первая – это когда вы испытываете физическую боль: вам неприятно, у вас болит голова, вас подташнивает и так далее. Это нестрашная ситуация, есть разные способы с ней справиться: борщ, бургер, свежевыжатый сок – неважно. Вторая степень – угрызения совести: когда ты вспоминаешь все, что происходило накануне, неосторожные высказывания, стыдные поступки или, наоборот, что-то, что ты должен был сделать, но не сделал из-за опьянения или похмелья. Это ужасно. И третья стадия – ради нее некоторые и выпивают – это ощущение абсолютного спокойствия и пребывания в текущем моменте. Ты смотришь на все вокруг – и тебя это веселит, ты останавливаешь тревожные мысли, становишься внимательным и начинаешь все любить. Правильно ли я понимаю, что это и есть первая ступень созерцания, о которой вы говорите?

Максим: Надеюсь, меня никто не побьет камнями, но, я думаю, это соотносимые состояния. Вопрос только в том, каким и куда ты из этих состояний вернешься.

Филипп: Я хочу заметить, что мы вовсе не занимаемся пропагандой алкоголизма. И лично моя цель, простите за откровенность, – достигать третьей стадии похмелья без алкоголя.

Максим: Да, но я хочу добавить, что сирийские мистики свое состояние часто обозначали словом равваюфа (rawwāyūṯā), которое означает «опьянение». Был у них и мотив похмелья – правда, все это относилось не к буквальному, а к духовному опьянению и состоянию подавленности и помрачения, которое накатывает после мистического опыта. Более того: именно об опыте открытого взгляда, который бывает в созерцании природы, Исаак Сирин говорил как о вине, веселящем сердце человека[29].

…Поистине это есть то прекращение [молитвы], которое выше молитвы: оно заключается в том, [что человек] пребывает в постоянном изумлении перед всяким созданием Божиим наподобие тех, кто обезумел от вина. Это и есть то вино, которое веселит сердце человека[30].

Филипп: Максим, понятно, что все, что вы сейчас описали, – это образы, но имеют ли они какую-то материальную основу? Мистики что-то ели, пили, курили, чтобы прийти в эти состояния?

Максим: Ничего интересного. В их трудах не встречается никакого упоминания веществ, говорится только о телесных практиках, и то достаточно сдержанно. Вообще, они уделяли отдельное внимание «правильному» способу подниматься к просветлению. Еще Евагрий Понтийский заметил: после взгляда на солнце какое-то время видишь все вокруг с пятнами-фосфенами[31]. После достижения просветления через «черный вход» (к примеру, через реальное опьянение) тебе потом будет трудно вернуться к этому состоянию или удержаться в нем. Поэтому важным для них понятием было амминуфа (ʔammīnūṯā), которое точно так же, как еврейское «амен» (наше «аминь»), происходит от корня «алеф-мем-нум», указывающего на стабильность и надежность. Поэтому, резюмируя, можно сказать, что сирийские мистики призывают подниматься по ступеням созерцания без помощи алкоголя и учиться себя в этом состоянии удерживать.

Филипп: Хорошо, но все-таки, пока мы не достигли просветления и не можем искренне полюбить всех вокруг, что же нам делать? Или это уже вопрос не к сирийским мистикам?

Максим: На самом деле для мистиков это был не менее актуальный вопрос. Они ведь не сразу уходили в пустыню или в затвор, а сперва годами жили вместе с другими монахами в монастыре. Эти люди только начинали свой путь к лестнице пяти этажей, и сожительствовать им бывало непросто. Ситуации доноса настоятелю или высшему церковному начальству, упрека и обесценивания их богословских исканий хорошо известны из монашеской литературы того времени. Палестинский монах Дорофей Газский писал, как один его сосед мочился у его изголовья, а другой подбрасывал ему клопов, так что несчастный Дорофей не мог спать[32].

Филипп: Ужас какой. Но что же мне тогда делать, если я не люблю ближнего? Мочиться под его дверью, кидаться в него яйцами? Как встать на путь принятия другого человека?

Максим: Сирийская мистическая традиция строго разграничивает мир вещей, которые подчинены объективным закономерностям, и сознание, с которым случаются сотни непредсказуемых перемен. Мы часто совершаем одну и ту же познавательную ошибку: воспринимаем других людей так, будто это предсказуемые физические объекты или уравнения, которые можно решить. Мистики же предлагают принять как данность, что в этом уравнении есть неизвестное и решить его вам не удастся, пока это неизвестное не откроет себя само.

Филипп: Получается, они призывают к бездействию?

Максим: Нет, они говорят о дисциплине ума, об усмирении собственных фантазий и собственного мнения. Одна из главных целей этого упражнения – остановить тот самый внутренний диалог, с которого мы начали, бессмысленные воображаемые споры, на которые мы тратим много сил. Но они призывают также и не испытывать чувства вины, не лицемерить. С точки зрения сирийских мистиков, лучше признать, что в тебе живет неприязнь и даже ненависть, чем пытаться убедить себя в обратном. И это благоговение перед тайной человека приводит нас к теме границ. Тех самых границ, о которых сейчас говорят много – и говорят не зря.

Филипп: В чем вы видите здесь связь?

Максим: Вторгнуться в тайну человека без спросу – все равно что без спросу войти в святилище (в Библии есть история царя, пораженного проказой за такое[33], христианские авторы любили ее вспоминать). И мой собственный мир тоже святилище, которое нужно сберечь (у мистиков часто появляется такой образ). Более того, понимая, что внутренний мир ближнего непредсказуем и ты не можешь за него ответить, ты в конце концов берешь ответственность исключительно за себя.

Филипп: И тогда портрет, о котором вы говорили, дорисовывается неожиданным образом, а ты сохраняешь способность его рассмотреть. Попробую осторожно применить это в следующий раз, когда встречусь со своими соседями, и, если что, просто протяну им эту книгу.

Еще четыре ступени

Мы рассказали только о первой ступени созерцания, но осталось ведь еще четыре.

Вторая ступень – созерцание невидимых существ: ангелов и человеческих душ. Независимо от того, верите ли вы в первое и/или второе, за этим созерцанием стоит конкретный опыт мистиков, имеющий социальное измерение. Этот опыт начинается с того, что, научившись равному (равно заинтересованному) взгляду на творения этого мира, мистик и людей перестает ранжировать, ставить их выше или ниже в своем личном рейтинге. На этом этапе, по мнению Иосифа Хаззайи, задействована яростная часть души – та, что отвечает за гнев, обиду, решительность, постоянство, смелость, трусость. Это не случайно: созерцать природу, как на первой ступени, гораздо легче и приятнее, чем людей. Здесь же от человека требуются решимость и постоянство. Перефразируя название книги немецкого теолога Пауля Тиллиха, я бы сказал, что необходимо «мужество смотреть». Вершиной этого этапа становится состояние, которое сирийские мистики назвали «ясностью» или «светлостью» – шафйутой (šap̄yūṯā). Для Иосифа Хаззайи «ясность» – это состояние, превышающее уровень форм и слов. Внутренний мир человека неизобразим, как и ангел: их невозможно показать такими, какие они есть. Именно в этом состоянии, когда мистик становится выше форм и слов, в нем и пробуждается равная любовь ко всем людям – «без различия лиц». Любая форма ограничивает, любое слово приводит к суждению, а значит, предопределяет ви́дение и этим становится помехой, пятнышком на стекле. Снова вспоминаются письма Марины Цветаевой: «Язык – примета века. Суть – Вечное. И потому – полная возможность проникновения друг в друга, вопреки розни языка»[34].

Сирийские мистики были убеждены в том, что в состоянии ясности человек видит других людей такими, какие они есть на самом деле. Не внешне благопристойными и не внутренне отвратительными, а сверх внутренне прекрасными (хотя люди могут прожить жизнь и так и не познать этого). Родиться любви в этом состоянии так же естественно, как свету проникнуть сквозь чистые стекла.

Исаак Сирин и Иосиф Хаззайа описывают этот опыт так:

…Ты преисполнен сострадания ко всем людям и в жалости по отношению к ним твое сердце изнемогает и горит, будто в огне, – без различия лиц[35].

…Все люди будто пребывают в сердце твоем, и ты обнимаешь и лобызаешь их с любовью (reḥmṯā), изливая в любви твоей (ḥubbāḵ) благость твою (ṭaybūṯāḵ) на всех[36].

Третья и четвертая ступени – это созерцание Суда и созерцание Промысла, которые сирийские мистики часто называют вместе. Речь идет о божественном суде над миром и божественной же заботе (именно таков смысл слова «промысл», который часто пишут с пропуском буквы «е», чтобы не путать с промыслом вроде рыбного и другими подобными вещами).

Тут интересно проследить за тем, как меняются идеи при встрече разных культур. Например, был такой грекоязычный богослов IV века Евагрий Понтийский. На него ориентировались многие мистики последующих веков. Он исходил из того, что изначально были сотворены идеальные духовные существа, а материальный мир был создан тогда, когда эти существа отпали от созерцания Бога. Сложный и прекрасный известный нам мир – это результат божественного суда и божественной заботы об отпавших существах, которые призваны вернуться к состоянию единства с Богом. У сирийских мистиков, читавших Евагрия, такой предпосылки не было: для них мир в его красоте и странности, совершенстве и неидеальности был с самого начала задуман Богом именно таким, каким он нам известен. Поэтому созерцание Суда и Промысла – это проникновение в первую очередь в то, как складывается жизнь людей на земле. По утверждению Иосифа Хаззайи, в этом опыте тому, кто способен видеть, открываются все дела людей, совершавшиеся в истории, и здесь напрашивается параллель с еврейской мистической традицией. Согласно Третьей книге Еноха[37], все дела людей, начиная с Адама, записаны на небесной завесе, которая называется паргод. Иосиф Хаззайа тоже описывает человека, достигшего третьей и четвертой ступеней, как переступающего за завесу святая святых.

Итак, мистик на первых ступенях учится видеть людей какие они есть (независимо от их дел), затем всматривается в их обстоятельства и действия – и этот урок еще более трудный по сравнению с первыми ступенями. По этому поводу Иосиф Хаззайа замечает: неслучайно человек сначала получает опыт любви ко всем людям в состоянии «ясности», а потом уже видит их поступки[38]. Без этой любви смотрящий, узнав обо всех делах людей в созерцаниях Суда и Промысла, сошел бы с ума от гнева.

Наконец, пятая ступень – это видение божественного света. Если на предыдущих ступенях мистик фиксировал себя в мире, находил новые точки отсчета для взгляда на природу, людей и их поступки, то на пятой ступени он видит весь мир разом и уже вне времени. Он отрывается от всего творения, его точка отсчета «помещается» в Боге, и он не видит ничего, кроме Бога. Бехишо Камульский, обобщая опыт сирийских мистиков VII–VIII веков, говорит, что и на предыдущих ступенях человек видит все в божественном свете, подобно тому как человек днем видит все при свете солнца, хотя в само солнце всматриваться скорее не будет. А на пятой ступени он увидит Бога лицом к лицу. Для Церкви Востока явленное лицо Бога – это человеческое лицо, лицо Христа, но это предмет для отдельного разговора.

Таков краткий обзор мистических ступеней восхождения – или нисхождения, ведь все описанное происходит, согласно нашим авторам, в сердце человека.

Глава 2

Чувство вины,

или

Как быть, если все время стыдно перед детьми, друзьями и самим собой?

Филипп: Максим, мы поговорили о любви к ближнему и пришли к тому, что ближнего любить не обязательно и что не нужно испытывать по этому поводу чувства вины. А теперь хочется отдельно поговорить об этом чувстве. Мне кажется, многие из нас его испытывали и испытывают по сотне разных причин. Проводите с ребенком меньше времени, чем могли бы? Проводите слишком много времени и поэтому ничего другого не успеваете? Здравствуй, чувство вины. Давно не звонили родителям? Хорошо себя чувствуете, когда всем вокруг плохо? Это стыдно. Обесценили мистические ступени созерцания, сравнив их со степенями похмелья?

Максим: Это вы сравнили.

Филипп: Вот именно. И теперь испытываю по этому поводу чувство вины.

Максим: Что ж, «восплачемте, братья», как сказал Макарий Великий[39]. На самом деле я не думаю, что сирийских мистиков ваше сравнение с похмельем задело бы.

Филипп: Хорошо, хотя бы по этому поводу я постараюсь не чувствовать себя виноватым. Но все равно в моей голове миллион других вин. Как говорит Лиза Марантиди, редактор этой книги, – это бесконечный вин-вин. Но главное (и, возможно, определяющее всех этих маленьких вин) – это первородный грех. Как будто с тех пор, как Адам и Ева вкусили проклятое яблоко, все пошло наперекосяк!

Максим: Кстати, Феодор Мопсуестийский считает, что это был инжир[40]. Так что если Стив Джобс эту историю имел в виду, то облом.

Филипп: Ну вот, теперь еще и Джобс виноват. Но если серьезно – понятие первородного греха для христианской и вообще для западноевропейской культуры, наверное, одно из самых важных. Люди живут в мире, в котором Адам и Ева совершили преступление, а за этим произошло все то, с чем мы имеем дело каждый день. Я недавно читал перед сном Блаженного Августина – одного из Отцов Церкви, современника некоторых наших сирийских героев. В одном месте он говорит о том, что после первородного греха жизнь человека стала скорее медленной смертью или – мне ужасно нравится это выражение – «преизобильной скудостью»[41]. Получается, что грехопадение – начало истории человечества. И этот извечный грех и вина за него всегда с нами. Пожалуйста, скажите, что наши сирийские мистики думали иначе.

Максим: У меня для вас хорошие новости. Сирийские мистики считали, что первородного греха вовсе не было. Они унаследовали этот взгляд от уже упомянутого мной Феодора Мопсуестийского, автора антиохийской богословской школы, жившего в IV – начале V века. Феодор говорит, что изгнание из рая – трагическое в традиционном представлении событие – было на самом деле не наказанием, а частью божественного плана, в частности на человека[42]. Исаак Сирин повторяет вслед за ним: неужели вы думаете, что Бог хотел, чтобы Адам и Ева остались на этом маленьком клочке земли? Зачем же Ему было тогда создавать такой большой прекрасный мир? Нужно было, чтобы они шли и преобразовывали всю эту землю, а то, что описано в Библии, – это не наказание, а божественная педагогика[43].

Филипп: Получается, нет предвечной вины, унаследованной от прародителей?

Максим: Да, и отсюда совершенно другой взгляд на то, что человеку делать со своей жизнью, с переживаниями, страстями, мыслями и отношениями.

Филипп: И что же это за взгляд?

Максим: Помните, мы говорили в предыдущей главе о красоте пустоты? О том, что путь к принятию другого лежит через готовность признать, что мы о нем ничего не знаем и что люди – это не застывшие раз и навсегда уравнения? То же и с миром. Феодор Мопсуестийский исходил из того, что Бог изначально создал мир склонным к изменениям. Мир устроен не идеально, и то, что в нем происходит, часто вызывает у человека тревогу. Но эти свойства мира соответствуют воле Бога, и это уничтожает миф о первозданной катастрофе. «Мир не идеален, и это нормально. Давайте уже что-нибудь делать», – как бы говорит Феодор. Значит, выстраивая свои отношения с миром, тебе не нужно брать в расчет этот фактор – вину и изначальную испорченность. При этом ты не идеализируешь положение вещей, ведь недостатки никуда не деваются. Но теперь они становятся местом для приложения усилия. Согласитесь, есть разница: работать в две смены для того, чтобы заплатить долг, и работать столько же для того, чтобы построить дом. Слыша от некоторых христиан, что смысл жизни в спасении, я задумывался: ведь это то же самое, что свести смысл плавания к тому, чтобы не утонуть. Точно ли люди учатся плавать для этого?

Филипп: Хорошо, сняв с себя вину за грехопадение, давайте попытаемся решить с помощью сирийских мистиков другую проблему, а именно – чувство вины, которое вызвано какими-то жизненными обстоятельствами. Или это другая история, связанная с обыкновенной тревожностью, которая в принципе свойственна людям?

Максим: На самом деле эти два размышления – о первородной вине и более повседневных винах и тревогах – прямо связаны. Сирийские мистики говорят: мир не идеален, а значит, мы не можем абсолютно все держать под контролем. Знаете, эта мысль помогла мне преодолеть собственную тревожность. Несколько лет назад я только-только начал отпускать старшего сына одного гулять в большой парк у дома и, конечно, страшно переживал. Но потом я подумал, что, хотя я не знаю, как мир встретит моего сына, «замысел» в том, чтобы ему с этим миром столкнуться. Непроизвольно я тогда повторил мысль Исаака Сирина о выходе Адама и Евы с их маленького участка земли. Не знаю, может быть, это довольно очевидная вещь для современных родителей, но мне, как обычно, нужно было какое-то авторитетное утверждение. Так я избавился от чувства тревоги (и вины – за потенциальные опасности, от которых я не смогу уберечь своего сына).

Филипп: А вы любите Гребенщикова?[44]

Максим: Да, безумно люблю.

Филипп: Помните песню «Сидя на красивом холме»[45]?

…Но мы идем вслепую в странных местах,

И все, что есть у нас – это радость и страх,

Страх, что мы хуже, чем можем,

И радость того, что всё в надежных руках…

Максим: Да, вы знаете, вторая часть, «радость того, что всё в надежных руках», – это абсолютно идея сирийских мистиков. Они очень любили говорить, что всё под контролем. Что бы ни произошло, Бог в курсе дел, ты не брошен. А сам куплет звучит просто как гимн феодорианского богословия.

Филипп: То есть последователей Феодора Мопсуестийского?

Максим: Да, и в особенности Исаака Сирина. В одном своем трактате[46] он, прямо как Борис Борисович, говорит о человеческом несовершенстве и божественной заботе. Исаак Сирин выстраивает безумную, на первый взгляд, картину, когда людская неидеальность становится для Бога поводом явить свое милосердие. Однако автор вводит еще один фактор: волю человека. Идеал недостижим, но разница между идеалом и действительностью создает то напряжение, в котором воля человека может себя проявить. Сделать шаг навстречу неизвестному – а последствия этого шага «в надежных руках». Поэтому Исаак Сирин говорит о том, что вера преодолевает рациональный страх[47] – рациональный в том смысле, что, оценивая ситуацию логически, человек может не видеть точку опоры, хотя она всегда есть.

Филипп: Получается, что есть некоторое несоответствие между своей жизнью и тем или иным идеалом, явленным в священных текстах, в социуме или внутри самого себя. Кажется, сегодня это принято называть перфекционизмом. И сирийские мистики не сокрушаются: «О, насколько же я далек от идеала, и поэтому я испытываю чувство вины», а радуются: «О, как прекрасен идеал, и здорово, что я к нему иду».

Максим: Да, именно так, вы отлично это сформулировали. Сирийская мистика – это мистика радости, и мы сейчас от темы вины ушли немного в сторону страха и радости. Это смежные вещи, но о них мы поговорим отдельно. С виной, как мне кажется, ближе связано такое явление христианской культуры, как самоуничижение. Вот есть такая молитва в конце 18-й кафизмы Псалтири:

Владыко Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живаго, помилуй мя, грешнаго, нищаго, обнаженнаго, лениваго, нерадиваго, прекословнаго, окаяннаго, блудника, прелюбодея, малакия, мужеложника, сквернаго, блуднаго, неблагодарнаго, немилостиваго, жестокаго, пияницу, сожженнаго совестию, безличнаго, бездерзновеннаго, безответнаго, недостойнаго Твоего человеколюбия, и достойна всякаго мучения, и геенны, и муки[48].

Меня в детстве удивляла эта молитва – я ведь еще не все упоминаемые в ней грехи мог совершить. Конечно, ее смысл в переживании собственной далекости от идеала, и у сирийских мистиков это переживание тоже есть, но у них акцент совсем другой – на радости перед красотой, хотя ты еще не дошел до нее.

Филипп: Про грехи, которые ты еще не успел совершить, – очень знакомая история. Я, когда собираюсь на какую-нибудь вечеринку с коллегами, могу заранее испытывать чувство вины перед моими близкими, что проведу вечер не с ними.

Максим: Да, мне тоже это знакомо. Когда мы ездили с женой в Салоники, я оправдывался перед тещей: это исторический город, там очень много важного будет для моей работы, да и город портовый – не искупаешься толком. В общем, я чувствовал, что просто поехать на море – это уже что-то необязательное.

Филипп: У нас вообще сильно представление о том, что работать на износ хорошо, а отдыхать – как будто стыдно.

Максим: Да! Я недавно почувствовал такую неловкость, когда мой коллега пожаловался, что совсем не выспался. Я в тот день спал восемь часов и сразу ощутил, что, вероятно, как-то недостаточно самоотвержен.

Филипп: Возможно, это наследие той самой культуры первородного греха через много-много вод на киселе по-прежнему на нас влияет?

Максим: Сложно сказать. Но сирийские мистики на этот счет говорили, что важно чередовать напряжение и расслабление. Эта идея была еще у основателей египетского монашества. С одним из них, Антонием Великим, жившим в IV веке в Египте, однажды приключилась такая история. К нему прилетела птичка, и он стал ее очень нежно гладить. Другой монах это увидел и осудил его за то, что он позволил себе хоть и небольшое, но очевидное удовольствие.

Филипп: Орнитологическое.

Максим: Ну неважно, погладить птичку или котика, – любое маленькое удовольствие. И тогда Антоний сказал ему: что будет, если ты натянешь лук слишком сильно? Лук лопнет. Так и здесь: если ты будешь слишком нагнетать, то просто лопнешь, сломаешься и ничего не сделаешь вовсе[49]. И сирийские мистики вслед за Антонием прямо говорят о том, что смена напряжения и расслабления, света и тьмы, работы и отдыха – это не просто случайный сбой, в этом состоит само устройство мира, придуманное Богом. Как сказал пророк Исайя, тот, кто дает нам свет, тот и дает нам тьму[50].

Филипп: О, это прямо как в песне «Наутилуса Помпилиуса»[51]:

Тот, кто дает нам свет,

Тот, кто дает нам тьму.

И никогда не даст нам ответ

На простой вопрос – почему?

Максим: Я на это намекал своей вольной цитатой. Вероятно, поэт опирался на слова пророка. Но, думаю, смысл этих слов не столько в том, что Бог сам является источником онтологического зла, сколько то, что периоды тьмы, в которые мы испытываем досаду, упадок сил, нежелание что-то делать, естественны. Это программа, которая Богом вложена в устройство мира. А значит, мы не должны оправдываться, если, например, хотим отдохнуть или провести время так, а не иначе.

Филипп: Максим, я помню, что мы собирались поговорить о радости в другой раз[52], но все равно мне хочется здесь вспомнить слова из моей любимой настольной книги – дневников отца Александра Шмемана[53]. В одной из записей он противопоставляет вину и радость таким образом:

Начало «ложной религии» – неумение радоваться, вернее отказ от радости. Между тем радость потому так абсолютно важна, что она есть несомненный плод ощущения Божьего присутствия. Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться. И только по отношению к ней – правильны, подлинны и плодотворны и страх Божий, и раскаяние, и смирение. Вне этой радости они легко становятся «демоническими» – извращением на глубине самого религиозного опыта. Религия страха. Религия псевдосмирения. Религия вины: всё это соблазны, всё это «прелесть». ‹…› Где, как, когда извратилась, замутилась эта «тональность» христианства или, лучше сказать, где, как и почему стали христиане «глохнуть» к ней? Как, когда и почему вместо того, чтобы отпускать измученных на свободу, Церковь стала садистически их запугивать и стращать?[54]

Максим: Это тема огромная, и, конечно, она выходит за пределы сирийского христианства. В самом деле, если сейчас мы будем сравнивать нынешние православие и католицизм с тем христианством, каким оно было в первые века своего существования, мы найдем много вещей, которые вообще трудно поставить вместе на одну плоскость. И, конечно, отец Александр Шмеман указал на самую болезненную вещь: если бы христианство было религией вины, оно бы не смогло привлечь людей в Римской империи, не смогло бы эту империю в конце концов изменить. Людей привлекала в новом учении как раз радость освобождения. Люди, которые жили в хоть и не совсем тоталитарной, но очень близкой к тому системе, испытали радость освобождения.

Филипп: Радость, что Бог – не царь, а отец.

Максим: Конечно. Именно это представление об Отце мы видим в посланиях Павла, который, между нами говоря, был в чистом виде мистик.

Филипп: Ну начинается. Павел – мистик?

Максим: Но ведь он не видел Иисуса Христа при жизни! Он всячески себя ругал и говорил, что недостоин называться апостолом, потому что преследовал Церковь, но все-таки подчеркивал, что видел Иисуса Христа, имея в виду свой мистический опыт. И именно он создал ту модификацию христианства, которая в Римской империи оказалась востребованной и популярной. Что касается религии вины – можно предположить, что она возникает тогда, когда христианство становится государственной религией, когда резко повышается его нормативная роль в обществе и Церковь неизбежно оказывается в том числе стражем порядка.

Филипп: Но в случае с сирийским христианством это не так?

Максим: И да и нет. Есть такой замечательный автор IV века, мар Афрем Нисибинский, известный как Ефрем Сирин.

Филипп: Это ведь не родственник нашего старого знакомого Исаака Сирина?

Максим: Нет, Ефрем жил примерно за 300 лет до Исаака. «Сирин» значит просто «сириец». Исаак и Ефрем – два самых ярких представителя сироязычного христианства, вошедшие под такими именами в русскую культуру. Так вот, Ефрем Сирин был совершенно неординарный человек, которому приписывается авторство двух миллионов двустиший. Он был наставником аскетических общин, которые не теряли связи с городом, и писал гимны, чтобы донести свои идеи до учеников, в том числе распевал их вместе с ними. Можете себе представить профессора университета, который облекает свои знания и мысли в песни и поет их вместе со студентами? Ефрем Сирин как раз был таким человеком. Его звали «пророком сирийцев», «арфой Святого Духа». «Сирин – наше все». И вот его версия христианства подразумевает вовлеченность в историю, в события мира, а не замыкание на собственной греховности. В этой чуткости к жизни вокруг себя есть много от еврейской Библии (о сильной связи сирийского христианства с его еврейскими истоками я люблю думать, но это предмет отдельного разговора).

Филипп: Круто. Значит, радость победила вину?

Максим: К сожалению, со временем идеи «радостного» христианства оказывались все менее понятными и востребованными, а от Ефрема для многих христиан осталось только громкое имя. Григорий Кессель, выдающийся исследователь сирийской рукописной традиции, проследил эволюцию образа Ефрема в сирийском христианстве: как из человека, «открытого вызовам мира», он превратился в монаха-затворника, а его подлинные тексты читались все реже[55]. В сирийской традиции в конце концов возобладало строгое монашество египетского образца.

Филипп: Значит, все-таки вина победила?

Максим: Тоже нет! Несмотря ни на что, идеи Ефрема Сирина сохранились. И спустя триста лет его «однофамилец» Исаак уже в новых культурных реалиях проповедует радость, а не греховность.

Филипп: Ура и аминь.

Борение и страсти

В завершение разговора хочется привести одно место из Исаака Сирина. Мы только что говорили о чувстве вины, и в соответствии с мыслью мистиков можно сказать, что это одна из страстей. Поэтому не удивляйтесь этому слову в тексте ниже. Сирин говорит, что если ты думаешь только о страстях, то ты не поднимаешься выше. Если ты думаешь о Боге, то на самом деле о страстях ты уже тоже как бы подумал. Борение и страсти – это важно, но не стоит погружаться в это целиком, без остатка. Чередование побед и поражений бесконечно, но, изумляясь Богу, ты становишься выше этого состязания. Мы убеждены, что этот опыт изумления можно получить через любовь, созерцание, размышление, искусство.

Исаак Сирин (мар Исхак Ниневийский, мар Исхак д-Нинве). Второе собрание, трактат десятый. Отрывок[56]

…Если о страстях, помыслах и их борьбе размышляет он [то есть человек] – как следуют помыслы один за другим, и какая страсть соединена с какой, и каково начало первой и каков конец ее; и какой силой обладает каждая из страстей, и от чего она ослабляется и чем усиливается, – он только сосредоточен на страстях и упражняет ум свой.

Но если он размышляет о Боге и изумляется свойствам Его и исследует одного лишь Бога, он просветляется, а в этом также заключены и вышеназванные [вещи, то есть перечисленные в первом абзаце аскетические усилия].

Они, конечно, сами по себе хороши, но они суть борения; и неправильно, чтобы мысль и знание души и тела полностью пребывали в них. Ни красота служения, ни знание состязаний и борений, ни мысленное противостояние страстям не составляет цели надежды, которая нам проповедана – той, о которой Апостол сказал: постигнуть со всеми святыми, что широта и долгота, и глубина и высота (Еф. 3:18), и чтобы мы превосходили во всякой премудрости и во всяком духовном разумении (Еф. 1:8). Как можем мы умудриться и ощутить это, если мы только в противостоянии и противоборстве страстным помыслам, в спорах с ними и постоянной заботе о них пребываем ночью и днем?

А ведь многие люди упражняются и становятся искусными в этом – и их служение прекрасно и трудно, но о другом аспекте они ничуть не задумываются.

Итак, что до этих других [деланий] – будь то телесное служение или искусное различение между страстями и добродетелью, – то пока человек находится в постоянном размышлении о них, думает о них и мысленно перебирает их ночью и днем, он то побеждает, то терпит поражение; то падает, то встает; его помысл то очищается, то оскверняется; то он среди падений, то укрепляется покаянием. Короче, он находится в состязании.

Но когда в размышление о Боге вовлечен ум его, [человек] поднимается выше состязания. Не то, чтобы он преодолел помыслы, движения и страсти, но он царствует над ними, и они полностью исчезают. Они не побеждены, и никакой победы здесь нет; однако ни страсти, ни воспоминания о них, ни побуждения их [больше] не возникают, ибо такой [человек] восхищен из мира; и все мысли, действия, различия и знание о них – всех их оставляет он долу[57], где им и место, тогда как ум взят из их среды. Но если добродетель состоит в страстях, добродетелях и прочем, тогда, вне всякого сомнения, по земле блуждает разум.

Когда же [человек] размышляет о Боге и о богатствах волн того, что относится к Нему и принадлежит Ему, тогда он удаляется из мира, и дверь для всех воспоминаний закрывается, и остаются страсти на своих местах праздными, а он поднят превыше того [места], где они находятся. Ибо нет добродетели, не сопряженной с постоянной борьбой.

Глава 3

Гнев,

или

Как перестать злиться по всякому поводу?

Максим: Однажды я был в Греции, и мы с женой ждали автобус в Салониках. Автобус приехал на шесть минут раньше, чем было заявлено, поэтому мы на него не сели, а следующий должен был подойти через двадцать минут. Мы пошли прогуляться по площади Аристотеля. Выяснилось, что автобус приехал еще через пять минут и тоже уехал, а следующего не предвидится. И меня охватило страшное чувство гнева. А вечером мой маленький ребенок бросил телефон в унитаз. Ясно, что он не виноват, но гнев меня охватил. А мой другой сын в шесть утра после бессонной ночи стал со мной препираться, и я опять испытал страшный гнев. Я понимал, что не могу себе позволить сорваться на эмоции, но внутри меня всего трясло.

Филипп: А меня охватывает злоба, когда я слышу какие-то новости, и это тоже вызывает страшную ярость. Мне кажется, все мы сталкивались с такими ситуациями так или иначе. А наши герои – тоже?

Максим: Вот ты живешь в закрытой келье годами. Может показаться, что злиться не на что, но поводы для гнева есть, а поделиться своими переживаниями не с кем. Ты, может быть, прочел что-то, что тебя разозлило, тебе пришло какое-то письмо, или ты разбил единственный кувшин для питья. Есть такая легенда, как один монах носил воду из источника в свою келью, а дьявол толкал кувшин – вода разливалась. И он девять раз это проделывал, и на десятый раз монах в ярости разбил кувшин об пол. И тогда дьявол явился ему и расхохотался – все-таки он его одолел. А про прелести взаимоотношений людей, живущих в узком монашеском сообществе, мы уже говорили: клопы, моча у изголовья и так далее. Короче, поводы для гнева есть.

Филипп: А на что опирались сирийские мистики, чтобы справиться с этим?

Максим: Начну с того, что их опыт соединял несколько культур. С одной стороны, это была их собственная арамеоязычная традиция. С другой стороны, они усвоили некоторые тексты, переведенные с греческого. В частности, сочинения Евагрия Понтийского, автора IV века. Евагрий унаследовал от античной антропологии представление о колеснице и трех частях души: вожделевательной, яростной и интеллектуальной[58]. Гнев находится посередине между интеллектом и вожделением. В первой главе мы говорили о важности вожделевательной части души, но яростная тоже имела большое значение в этой традиции. Евагрий считал, что от гнева можно потерять рассудок, но также гнев может стать теми крыльями, на которых интеллект поднимется к небесам. Это подчеркивают сирийские мистики, сильно развивая мысль Евагрия.

Филипп: Ничего себе! Получается, Евагрий, а вслед за ним сирийские мистики считали гнев способом познания?

Максим: Да, именно так. Знаю, это звучит странно – вроде бы христианство описывается как религия кротости и смирения. Но вот, например, есть «Книга вопросов и ответов» – такое громадное сочинение Иосифа Хаззайи, в котором он отвечает на разные вопросы, то ли им самим сформулированные, то ли полученные им от учеников. И он там вдруг говорит, что созерцание творения и медитация происходят благодаря вожделению. А еще – что гнев позволяет подняться выше, на второй этаж созерцания, когда человек видит ангелов и души всех остальных людей такими, какие они есть[59]. Я думаю: а при чем здесь гнев? Иосиф Хаззайа говорит, что свойство яростной части души – это амминуфа (ʔammīnūṯā), «постоянство».

Филипп: Да, вы об этом тоже упоминали в первой главе, но не говорили, что это как-то связано с гневом.

Максим: Постоянство, способность довести дело до конца, стойкость – все это сирийские мистики связывают именно с тем аспектом души, которому свойственны гнев, истерика и обида. И вот как раз для того, чтобы приобрести это постоянство, нужно уметь контролировать свой гнев.

Филипп: Но каким образом?

Максим: Давайте сначала вернемся к Евагрию. Он считает, что гневной частью души можно управлять при помощи добродетели, которая называется мужество (по-гречески это андрейя, ἀνδρεία, а по-сирийски – хайельфануфа, ḥayyelṯānūṯā). Всего Евагрий перечисляет четыре добродетели в таком порядке: благоразумие, мужество, целомудрие и справедливость. Это не его изобретение.

Филипп: А древних греков.

Максим: Да, это тоже традиция, унаследованная от Платона[60]. Евагрий дает нам свое специфическое понимание и говорит, что мужество – это основа всего, а трусость – это порок. То есть для евагрианской аскетики, для его исследования понятия дисциплины трусость – это болезнь, она преодолевается воспитанием в себе яростной части души – той самой, которой свойственны гнев и истерика. И вот я подумал: когда у меня возникает соблазн разозлиться на автобус, на детей или на что-то еще, ведь это хороший евагрианский тренажер. Если я сумею сдержать свой гнев в малом, то тем самым смогу преодолеть свою тревогу и трусость в каких-то более сложных ситуациях.

Филипп: Евагрианский тренажер – это отличное изобретение. Максим, давайте себе представим такую ситуацию: Иосиф Хаззайа или кто-нибудь из его современников заходит в сегодняшний фейсбук. Он читает посты и комментарии, где люди бесконечно спорят обо всем – от прививок до домашнего насилия (хотя чего тут спорить!), от грудного вскармливания до эмиграции. Он что-то по этому поводу испытывает или его это все совсем не волнует?

Максим: Сирийские мистики жили в похожей ситуации.

Филипп: В каком смысле?

Максим: У них не было фейсбука, но у них были холиварные новости и были носители информации, по которым они передавались. В частности, мистики жили в эпоху страшных споров о количестве природ во Христе, то есть в каком смысле Христос – Бог, а в каком – человек. Для наших современников эти споры покажутся незначительными или, по крайней мере, очень абстрактными. Но этот вопрос, можно сказать, приводил к дроблению империй. Это те же самые споры в фейсбуке, которым нет конца. Спор в фейсбуке часто превращается в такой всплеск эмоций, который не имеет рационального выхода. Исаак Сирин по этому поводу прямо говорит: не читай тексты о спорах между вероучениями, не читай полемические тексты вообще.

Филипп: То есть просто выпиливайся из фейсбука.

Максим: С их точки зрения – отключайся от подписки на эти новости, потому что тебя охватывает гнев, выхода которому ты не найдешь.

Филипп: Но если все-таки речь не о бесконечных спорах в фейсбуке, а о действительно ужасных новостях. Например, сирийский мистик читает о том, как нескольких молодых людей, вышедших на мирные акции протеста, закатывают на многолетние сроки, так что у всякого, кто слышит об этом, волосы шевелятся на голове. И мистик видит наши реакции на такие новости: «Так не может быть», «Это чудовищно», «Будьте вы прокляты». Когда я такое читаю, меня охватывает ярость, и я не знаю, что с ней делать. А как сирийский мистик может прочитать эту новость? Что с ним произойдет в этот момент?

Максим: Если наш герой только начинает свой путь, он, очевидно, испытывает гнев и, памятуя о наставлениях Исаака Сирина, Иосифа Хаззайи и Евагрия, выдерживает паузу, чтобы не поддаться сиюминутной реакции. Какое-то время он проводит в молитве. Знаете, сирийские мистики большое значение придавали псалмам, а в псалмах есть много резких, откровенных фраз, в которых боль, обида, негодование горюющего человека выражаются прямо, без приукрашиваний[61]. А если наш герой – сам Иосиф Хаззайа, то я представляю себе такую картину. Его, скорее всего, не охватывает чувство ярости. Вместе с тем он видит ситуацию, которая требует реакции. Иосиф Хаззайа был церковным раббаном, то есть учителем (как рабби у иудеев), наставником монахов, и в разное время он был настоятелем двух монастырей, таким мистиком-администратором. Я могу представить себе, как он посылает письмо католикосу – патриарху Церкви Востока – с просьбой заступиться за этого человека перед исламскими правителями. Мы не знаем о таких случаях в жизни Иосифа, но вот Исаак Сирин описывает ситуацию, когда к уединенно живущему монаху приходят люди, желающие наказать преступника смертью. И Исаак Сирин побуждает такого монаха сделать все, чтобы смертная казнь не состоялась.

Филипп: А что мог сделать монах в этом случае?

Максим: Исаак Сирин обращает к нему фразу, которая буквально означает следующее: «Всей своей душой найди способ спасти его». При этом Исаак Сирин осознает, что монах, смягчающий гнев толпы, может обратить этот гнев на себя. Исаак Сирин не отменяет здесь правосудие. Он указывает на тех, кто за правосудие отвечает, но добавляет, что монах в этой ситуации не сохраняет нейтралитет, а всеми силами просит о помиловании: «Пусть примет наказание через других; что касается тебя, то через тебя пусть придет на него добро». Перефразируя эти слова, я сказал бы, что судебная власть отвечает за строгость, а Церковь становится свидетельницей божественной милости. Такая вот социальная модель Исаака Сирина[62].

Филипп: А сами сирийские мистики становились жертвами подобных несправедливостей?

Максим: О да. Сирийские мистики очень мешали нормальному статусу Церкви в Аббасидском халифате. Католикос Тиматеос[63], тогдашний глава Церкви Востока, беседовал с халифом аль-Махди о вере. Тиматеос, за что я его лично очень уважаю, с одной стороны, не прогибается и объясняет, почему он не может уверовать в Мухаммеда как в посланника, а с другой стороны, он делает реверанс, показывает, в чем, с его точки зрения, ислам достоин уважения, почему Мухаммед похож на ветхозаветных пророков. То есть он, понимая, что рискует своей головой, очень четко выстраивает отношения с халифом. Католикосу было важно показать, что именно его церковь – Церковь Востока, или, как ее еще называли, несторианская церковь, – наиболее совместима с исламским мировоззрением. И тут появляются наши мистики – мощная школа, которая охватывает несколько десятков монастырей. И они говорят, что ты достигаешь созерцания Бога и сам становишься Богом – ты забываешь о себе самом и соединяешься с этим божественным светом. То есть они своим учением о боговидении смазывали картину, которую Тиматеос хотел представить мусульманам, – что христиане Церкви Востока не смешивают Творца и творение. Что это такое? Эти люди мешают нам выстраивать диалог с властью.

Филипп: Да, это подстава.

Максим: Вот именно. Католикосу Тиматеосу было нужно, чтобы эти люди отказались от своих слов. Или же их следует отлучить от Церкви. Эти обстоятельства стали поводом к созыву собора 787 года. И, собственно, Иосиф Хаззайа и Иоанн Дальятский, а также более ранний автор Иоанн Апамейский были преданы анафеме (видимо, уже посмертно, но Иосиф Хаззайа, может быть, и при жизни), а их тексты должны были изыматься из монастырей.

Филипп: Это довольно сильная репрессия для монаха – анафема! Да еще и запрет на память о нем и о его проповеди.

Максим: Да, если угодно, наши мистики оказались диссидентами, которых подвергали преследованиям. Они писали тексты, они полемизировали. Были люди, которые, видимо, от них отказывались и их предавали. У Иосифа Хаззайи был ученик Несторий Нухадрский, который написал его житие. Этот Несторий в какой-то момент от католикоса Тиматеоса получил епархию. И он, прежде чем вступить в эту должность, отрекается от Иосифа.

Филипп: То есть для того, чтобы получить модный приход, он отрекается от своего учителя?

Максим: Даже не приход, отдельную общину, а епархию – большую территориальную единицу. А после смерти католикоса Тиматеоса пришел патриарх Ишо бар Нун. Он был как раз последователем Иосифа Хаззайи и все эти анафемы снял. Как всегда бывает: после периода репрессий приходит другой период. И до нас дошел еще один текст, в котором Несторий свидетельствует верность учителю. Может быть, Несторий в этот момент почувствовал свободу и стал говорить: «Да, я ученик Иосифа Хаззайи, носитель традиции». Может быть, все было как-то иначе, мы не знаем[64].

Филипп: Какая потрясающая история. А были истории, когда с мистиками так поступали при жизни? Как тогда они справлялись с гневом, вызванным несправедливостью?

Максим: Есть история про раббана Афнимарана, который тоже был мистиком. Монахи взбунтовались против него, свергли его с настоятельства, положили на носилки и вынесли с поминальными песнопениями из монастыря (имея в виду, что он умер, он больше никто). Они выбросили его на пастбище для ослят, то есть как бы с максимальным бесчестьем выгнали с должности. Что делает Афнимаран? У него не было фейсбука, был бы у него фейсбук – он ничего бы не стал писать, судя по его мистической доктрине. Он пошел и основал новый монастырь, вокруг него снова собрался круг учеников, и его учение продолжило распространяться. Вот это пример действия. В тишине сирийских мистиков мне всегда слышался призыв к действию. Когда они живут в келье или вовсе уходят в дикие места, они ни с кем не общаются, ни на что не реагируют – ни на политические события, ни на личные. Но когда жизнь этих мистиков выбрасывала из их келий, они показывали пример того, как нужно действовать. И меняли реальность теми способами, какими могли это сделать. Они следовали доктрине Феодора Мопсуестийского, по которому слова «да будет воля Твоя на земле, как на небе» из молитвы «Отче наш» – это не пассивное принятие обстоятельств в духе присказки «на все воля Божья», а намерение землю преображать[65]. Поэтому оборотная сторона сирийской мистики – это побуждение к поступку.

Филипп: Это и есть добродетель мужества, о которой мы говорили?

Максим: Решительность действия – это проявление мужества. Исаак Сирин не пошел бы, видимо, на городскую площадь и не стал бы высказываться. Но вот, например, я молодой сирийский мистик, который хочет следовать по его стопам. И сначала я думаю так: «Я не буду высказываться, потому что Исаак Сирин учил не вмешиваться в политические дела». Но тут я оглядываю свою душу и вижу: «А ведь во мне говорит помысл трусости. Я-то на самом деле просто боюсь это сделать – а сам ссылаюсь на опыт Исаака Сирина». Сирийские мистики, следуя за Евагрием, ожидали от человека мужества. Ведь для того, чтобы бросить все и уйти в пустыню, нужна была смелость. Если я не достиг уровня Исаака Сирина, и не могу полностью отрешиться от всего, и при этом вижу в себе помысл трусости, я должен его преодолеть. И если я в своем монастыре или городе ношу какое-то священное звание или имею полномочия говорить, я выхожу и говорю: «Бисмилляхи рахмани-р-рахим», «Во имя Бога милостивого и милосердного (это, правда, по-арабски, но они уже переходили на арабский тогда), я свидетельствую, что этот поступок несправедлив». Это тот вариант событий, который я могу себе представить. И в то же время, как я уже сказал, даже самые затворнические из мистиков, когда требовала ситуация, так или иначе действовали.

Филипп: Это тот способ превращения, казалось бы, бесплодного, несчастного, обреченного гнева в какую-то новую субстанцию, а именно в мужество.

Максим: Да, потому что мужество – это добродетель раздражительной части души, которая отвечает за трансформацию: трусости – в смелый поступок, истерики – в ровный, спокойный жест наставника, обиды – в действие, направленное на преображение реальности. Это модель, вытекающая из сирийской мистики.

Глава 4

Природа зла,

или

Почему Бог допускает эпидемии, войны и прочие ужасы?

Филипп: Мой дедушка писатель Феликс Светов в 1970-х годах написал роман, который называется «Дети Иова». В СССР он, конечно, напечатан быть не мог и ходил в самиздате. Действие известной всем истории переносится в ХХ век. Это довольно страшная книга. Но вообще и библейская Книга Иова – одна из самых страшных книг, которые я читал в своей жизни. История о беспорочном человеке, идеальном праведнике, о котором Сатана поспорил с Богом – что будет, если отнять у него все. Эта книга ставит самый большой и страшный вопрос: «Бог, как ты мог это позволить?» Наши авторы (мне уже хочется сказать «друзья»), сирийские мистики, знали Книгу Иова и наверняка тоже пытались понять, откуда в мире зло?

Максим: Они ее, безусловно, знали. Более того, они сами разыграли сцену, там описанную. Я уже говорил, что это движение возникло в VII веке, в эпоху ожидания очередного конца света, причем тогда оно было особенно сильно. В то время арабы стремительно завоевывали Ближний Восток, и результатом были страшные бойни – буквально реки крови и горы трупов, которые мистики видели своими глазами. Современник Исаака Сирина Йоханнан бар Пенкайе попытался по просьбе своего настоятеля написать краткую историю мира, дать ей религиозное осмысление и понять, за что же их народ постигли все эти бедствия. В своей хронике он следует такой схеме: все, что происходит, – это наказание Божье за грехи людей. На земле накопилось столько грехов, что дальше просто некуда и исход может быть только один: конец света.

Филипп: Но ведь эта идея пронизывает и библейские тексты?

Максим: Да. В книгах Ветхого Завета от Второзакония и до Четвертой книги Царств, все события развиваются по классической схеме: народ служит Богу – Бог народу помогает – народ забывает Бога – Бог посылает ему бедствия – народ вспоминает Бога и начинает ему служить – Бог помогает народу – и так далее. То есть ответ на вопрос о природе зла очень простой: поступаешь праведно – у тебя все хорошо, поступаешь нечестиво – у тебя все плохо. Соответственно, если с тобой случилось что-то плохое, это наказание за твои грехи.

Филипп: Пожалуйста, скажите, что и по этому поводу сирийские мистики думали иначе.

Максим: Они были с таким взглядом категорически не согласны. И, можно сказать, яростно на эту тему спорили.

Филипп: Хотя мы только что говорили, что Исаак Сирин запрещал читать фейсбук того времени и просил не участвовать в спорах.

Максим: Да, но когда Сирин сталкивался с тем, что его особенно возмущало, у него включался настоящий полемический задор. Идею, что на любовь Бога к миру может что-то повлиять, что Бог может за что-то мстить или наказывать, он считал страшным кощунством. «Хотя и было, когда не было творенья, но никогда не было, чтобы Бог не имел бы Своей любви к нему», – писал он[66]. А Иосиф Хаззайа, представитель следующего поколения сирийских мистиков, говорил, что он взвесил на весах божественную любовь и божественную справедливость и любовь оказалась как гора, а справедливость – как песчинка[67].

Филипп: Как это хорошо сказано. Но ведь и в Книге Иова подвергается сомнению железобетонная парадигма справедливого воздаяния за грехи?

Максим: Да, в Книге Иова как бы три группы участников. С одной стороны, это Иов, который предъявляет Богу претензию: «Почему я страдаю? Я не делал ничего плохого, эти бедствия не могут быть наказанием мне». Иов протестует, он требует от Бога ответа. Вместе с тем он не обвиняет Бога, но прославляет его, не соглашаясь при этом с классической концепцией воздаяния. Есть три его друга, которые говорят в духе правильного семинарского катехизиса.

Филипп: Если бы они учились в духовной академии, они бы окончили ее с отличием?

Максим: Да, это идеально правильный религиозный подход. Один говорит, что Бог посылает испытания с какой-то определенной целью, другой – что Бог праведника никогда не оставит, третий – что Бог воздает за тайные грехи. Последнее особенно хорошо укладывается в классическое православное представление, что человек грешен насквозь – даже если он сам не видит своих грехов, внутри у него все мысли испорчены.

Филипп: Мне кажется, человеку часто хочется найти прямое объяснение, почему в мире так много зла. Возможно, это потому, что мысль ищет выхода из этого огромного страшного вопроса, как вы думаете?

Максим: Думаю, да. А еще я думаю, что вопрос о природе зла можно сузить до вопроса «Можно ли спать спокойно?». И если мы считаем, что зло – например, аресты невинных людей, или политические преследования, или войны, или какие-либо другие катастрофы – люди претерпевают за свои грехи, то мы можем спать спокойно. Мир объяснен, все понятно. Если нет, значит, спать спокойно я не могу, подразумевается, что я должен что-то делать. Не всегда понятно, что именно, но спокойно спать не могу. Друзья Иова выстраивают безупречное теологическое объяснение его несчастий. Иов с ними спорит. И тут появляется еще один участник – Бог[68]. И он друзей этих всех отсылает (чтобы не сказать посылает) с такой речью: вы говорите про меня бессмысленные слова[69]. А перед этим Бог начинает спорить с Иовом и задавать ему вопросы, которые, казалось бы, к делу отношения не имеют. Он говорит: я тебя буду спрашивать, ты мне отвечай. И он рассказывает ему про творение неба и земли, про созвездия, про Левиафана, про Бегемота. Кстати, «бегемот» – это древнееврейское слово бегема (bәhēmā) – «животное», «домашнее животное», а «бегемот» – это форма множественного числа, то есть какое-то очень крутое животное. Бог говорит, что он сотворил много вещей, которые Иов не в состоянии объяснить. И катарсис происходит, когда Иов ему отвечает: «Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»[70].

Филипп: А что здесь имеется в виду? Где ответ на вопрос, почему он страдает?

Максим: Он не получил буквального ответа, но пережил то, что Бог действительно выше его понимания, и, самое главное, встретился с ним. Книга Иова заканчивается такой черной дырой, за которой ответ, но эту дыру Иов в себе открывает.

Филипп: Интересно, что и книга Феликса Светова заканчивается черной дырой на иконе.

Максим: На иконе даже? Невероятно. В данном случае тоже ведь черная дыра – на восприятии Бога, если угодно.

Филипп: То есть получается, что ответ – в отсутствии ответа. Ты принимаешь это и в таком случае можешь заснуть спокойно?

Максим: Не можешь заснуть спокойно.

Филипп: Ну вот.

Максим: Ну хорошо, наверное, получив ответ в таком виде – что Бога невозможно понять, – кто-то может заснуть спокойно. До тех пор, пока сам не окажется на месте Иова. Но ведь важно, что этот ответ Бога Иов пережил для себя лично. Зачем шагать в эту черную дыру? Для того, чтобы пережить нечто самому. Подлинное величие духа в том, что ты пришел к этому ответу, испытав большое несчастье.

Филипп: То есть Книга Иова – это руководство для страждущего, а не для того, кто хочет спать спокойно?

Максим: Скорее так. У Исаака Сирина есть похожее сочинение, трактат, который очень благочестиво называется: «Примеры из Писаний относительно Промысла»[71] – как бы о том, что все происходит согласно Божьему промыслу. Но когда этот трактат почитаешь, неделю не будешь спать спокойно. Он собирает цитаты из Ветхого Завета, иллюстрирующие божественное вмешательство, выбирая при этом самые кошмарные места.

Филипп: В Ветхом Завете их, пожалуй, не очень сложно найти.

Максим: Это правда. Там описаны убийства, насилие, расчленение трупов, всякие страшные эпидемии.

Филипп: Зачем Исаак Сирин делает такую подборку?

Максим: Он делает это специально, чтобы подчеркнуть: все это было с ведома Бога. Бог следит за всем, что происходит в этом мире. Но ты к концу не получаешь катарсиса – ты не получаешь ответ, зачем это нужно. То есть он лишает тебя возможности спокойно спать.

Филипп: Но зачем?

Максим: С другой стороны, он говорит о том, что Бог есть любовь, и снимает с нас необходимость считать, что Бог – это такой злобный полицейский или судья, который всех наказывает. В то же время он говорит: вы только не думайте, что я хочу вас успокоить, чтобы вы жили в благостном мире и носили розовые очки, – нет. И человек остается с мучениями. А где ответ? Так же, как и автор Книги Иова, Исаак Сирин оставляет нас перед необходимостью самому пережить эту встречу с Богом и тогда найти для себя ответ.

Филипп: Это как-то связано с теорией пяти ступеней, о которой мы говорили вначале?

Максим: Да, напрямую. У Исаака Сирина есть другой трактат, он называется тоже вполне традиционно: «Если Бог благ, то зачем он все это сделал?»[72] (иногда с пояснением: зачем он сделал дьявола и геенну?).

Филипп: А там есть хоть немного катарсиса?

Максим: Первая страница этого трактата – благочестивые ответы. Например, что дьявол не предвечно был таким, а это просто состояние его воли, что слово «Сатана» связано со словом мастъянуфа (masṭyānūṯā) – «введение в заблуждение». Геенна – это плод греха, и было так, что греха не было, и будет так, что греха не будет. Потом Исаак Сирин начинает размышлять о естественном созерцании, и его язык становится особенно изощренным. И дальше он описывает эти самые пять этажей, о которых мы говорили[73]. И вот он ведет читателя за собой, и где-то между четвертым и пятым этажами ты находишь ответ. Напомню, первая ступень – созерцание природы, вторая – ангелов и глубинной красоты каждого человека, третья и четвертая – Суда и Промысла, а пятая – божественного света. На первом этапе ты, к примеру, живешь в монастыре, тебе подбрасывают клопов, мочатся у твоей постели, а ты учишься налаживать взаимоотношения с другими людьми. И когда достигаешь внутренней чистоты и умения сдерживать изумлением поток своих мыслей, то шагаешь на первую ступень – и так далее. Мы уже замечали, что ступени эти усложняются: изумляться природе легче, чем внутренней красоте людей, а смотреть без отчаяния, ненависти или цинизма на то, что происходит в человеческом обществе, еще труднее. Этот дар в полной мере дается на четвертой ступени (в созерцании Промысла), и, только достигнув ее, можно получить ответ на все вопросы. Вернее, у тебя не останется вопросов – достигнув этого уровня созерцания, ты уже горишь изнутри состраданием и любовью, у тебя льются слезы, ты все время находишься одновременно в крайнем напряжении и радости, не ешь и не спишь.

Филипп: То есть это вовсе не о том, что мы поднимаемся по пяти ступеням для того, чтобы спокойно выспаться?

Максим: Увы.

Филипп: Звучит, правда, чересчур мистически даже для Исаака Сирина. Можете пояснить, как он в итоге отвечает на вопрос из заголовка своего сочинения?

Максим: По большому счету он призывает либо встретиться с Богом, либо не думать об этом.

Филипп: Но что делать нам, относительно рациональным читателям мистиков, не достигшим соответствующей ступени познания?

Максим: Есть другой трактат Исаака Сирина, где он заявляет такой парадокс: Бог видит страдания людей и сам страдает вместе с ними[74]. Это звучит совершенно неожиданно для Сирина, ведь в других местах он уверен в неизменяемости Бога, а тут вдруг – Бог страдает. Но на этом Исаак Сирин не останавливается. Он описывает внутренний конфликт в Боге. Бог почему-то скрывает то, что он есть, а является нам в том, что он не есть[75]. То есть Бог почему-то не дает нам понять, кто он такой на самом деле, а открывает себя в каком-то неожиданном обличье. Важно, что Бог страдает вместе с людьми, но от того, чтобы им помочь, его удерживает знание.

Филипп: То есть получается, что Бог слишком серьезно относится к человеку, чтобы все ему принести на блюдечке?

Максим: Да, и, более того, воплощение Христа – это тоже проявление любви Бога и перенимание на себя страданий людей. У сирийских мистиков не было идеи искупительной жертвы Христа. Для них приход Бога к людям – прежде всего выражение его любви к ним.

Филипп: Может быть, мы сейчас уйдем немного в сторону. Но что, если наш вопрос о том, почему Бог допускает катастрофы, возникает от того, что мы привыкли к представлению о том, что библейский Бог – личный? Что это Бог, который активно вмешивается в человеческую историю, имеет конкретное имя и говорит о Себе в первом лице. Ведь Бог, посылающий пророка, назначающий наказание и отменяющий его после раскаяния, – это «живой» Бог, которым гордятся теологи. Это Бог, отличающийся от безличного «Бога философов», Бог, требующий к Себе отношения в режиме «Я–Ты».

Максим: Да, но в каком смысле Бог может говорить о Себе «Я»? «Я» отграничивает субъект, познающий себя и других. Но Бог не субъект в строгом смысле слова. Когда, читая Библию, мы слышим божественное «Я», мы воспринимаем Бога как соотносимого с нами. Но «Я» – это то же самое, что библейские рассказы о руке Бога, о глазах Бога, о том, как Он ходил по саду «во время прохлады дня»[76]. Это выход Бога за пределы Его непостижимости в сферу имен и образов. Божественное «Я» – это такое же человеческое понятие, как и любое другое божественное имя.

Филипп: Простите, я помню, что Исаак Сирин просил не участвовать в христологической полемике, но все же – как тогда быть с Иисусом? Разве в нем, согласно христианской доктрине, не является божественное «Я»?

Максим: В V–VII веках христианский мир терзали споры о том, как связаны Бог и человек в Иисусе Христе. Суть этих споров с определенными оговорками можно свести к вопросу: кто субъект во Христе? Халкидониты и миафиситы настаивали на том, что субъект всех поступков Христа – это Бог. Они следовали принципу Кирилла Александрийского[77]: замени в евангельских рассказах «Иисуса» на «Бога» – и ты не погрешишь против истины. Бог напрямую вовлекается в человеческую историю. Своим противникам несторианам они вменяли противоположную точку зрения: во Христе два полноценных субъекта – Бог и человек. Сама эта постановка вопроса подразумевает, что о Боге можно говорить как о субъекте в том же смысле, в каком можно говорить о человеке. Но говорить о Боге как о субъекте – значит признать антропоморфность Бога еще до всякого разговора о воплощении. Воплощение Иисуса в этом смысле – доведение до полноты потребности человека видеть Бога подобным себе. Апологеты скажут, что односубъектная христология невероятно красива: Бог сам прыгает в океан человеческой истории! Сам страдает, сам умирает.

Филипп: А как соотнести сверхсубъектного Бога с идеей личного откровения Бога во Христе?

Максим: Я вижу здесь только один выход: обращение к библейскому образу завесы. Иисус-человек – это завеса, которая скрывает божественную бездну. Иисус-человек может говорить о себе «Я» – и в нем обретает свое «Я» Бог. Именно через образ завесы выразила свое отношение ко Христу несторианская традиция[78]. И она же делала упор на другой библейский образ: образ лица. Невидимый Бог стал видимым, соединившись с «Человеком из нас». И иного пути увидеть Его нет: ты видишь слабого человека (потому что Иисус сирийских мистиков – это не сверхчеловек) и одновременно видишь в нем что-то, что не сводится к человеческому, – видишь в нем действующего Бога.

Филипп: Хорошо. А если вернуться от вопросов христологии к нашему главному вопросу. Бог страдает вместе с людьми. А что человек? Какова его роль, он что-нибудь решает?

Максим: На первый взгляд кажется, что человек ничего не решает. Но тут мы вместе с Исааком Сирином идем дальше. Если мир не застрахован от зла и именно Бог его таким устроил, то нет никакой врожденной испорченности человеческой природы. Есть только решение человека сделать добро или зло здесь и сейчас. И за зло отвечают только те, кто его совершает. Таково представление об ответственности человека. Более того, человек обладает абсолютной свободой. Бог дал ему возможность действовать. В первом трактате «Книги вопросов и ответов» Иосиф Хаззайа говорит о том, что, несмотря на то что Бог творит мир, он сознательно ограничивает свое явное действие в нем[79]. И единственное явное присутствие Бога здесь – это человеческое сознание, спрятанный в колодце божественный свет.

Филипп: Значит, мы можем стать Иисусом в каком-то смысле?

Максим: Во всяком случае, можно сказать, что Бог присутствует в мире ровно в той мере, в какой люди позволяют ему присутствовать, находя или не находя в себе этот внутренний свет. Если они не позволяют ему присутствовать, они увеличивают количество страдания, и страдания Бога в том числе. И, так сказать, путь к мистической революции – это открыть Бога в себе как можно большему числу людей.

Филипп: Получается, что баланс добра и зла в мире зависит лично от тебя?

Максим: Да. Еще один наш друг, Феодор Мопсуестийский, как мы уже говорили, отрицал первородный грех, но признавал, что из эпохи в эпоху люди перенимают от своих предков склонность к худшему. Другими словами, каждое поколение получает от предыдущего некий «багаж», располагающий к совершению собственного зла. А Иисус дал людям возможность остановить этот круговорот[80].

Филипп: К слову, о детях и поколениях: это похоже на современные психологические теории о том, как человек воспроизводит родительские паттерны по отношению к своим детям. Например, если кого-то били в детстве, этот кто-то будет поступать так же со своим ребенком.

Максим: Да, но сегодня все чаще проявляется установка, что человек может остановить это в себе. Во всяком случае, если я понимаю, что во мне действует сценарий, усвоенный от моих родителей, я могу это остановить.

Филипп: Хорошо, если вернуться от детской психологии к мистикам, все равно никуда не девается вопрос о том, как спокойно ложиться спать, что делать со злом, к которому ты – по крайней мере, прямо – непричастен?

Максим: Да, действительно, когда мы говорим о том, что можем остановить зло в себе, это еще не хеппи-энд. Это не успокаивает. Ницше писал[81], что наступит однажды время, когда люди научатся историческую боль переживать как свою собственную. Возможно, это время уже наступило, потому что многие из нас сейчас испытывают эти переживания. У Исаака Сирина есть метафора ныряльщика за жемчужиной[82]. И я осмыслил ее так: морю все равно, ныряльщик ты или бревно. А тебе не все равно. Ты не сдержишь море, но ты найдешь жемчужину. Ты можешь ее и не найти, но если не нырнешь, точно не найдешь. Другими словами, даже если обстоятельства пересиливают меня, я – субъект, а не объект. Те тексты, о которых мы только что говорили, с одной стороны, приглашают нас шагнуть в черную дыру встречи с Богом, с другой – напоминают нам о нашей ответственности, а с третьей – оставляют нас с этой болью. Там, где мы можем что-то сделать, мы принимаем ответственность и действуем, а там, где не можем, остаемся с болью. И наша совесть подскажет, где мы можем, а где не можем. Я бы сказал, что это то отчаяние, из которого рождается субъектность. И сирийские мистики оставляют нас в этом отчаянии.

Филипп: В одном стихотворении Михаила Айзенберга есть такие строчки:

Вечная ночь тоже непредставима.

Все же и там слышится шаг нетварный

и вдалеке топот враждебных армий

рваный какой-то крик

лунный как будто блик

или там где совсем черно

свет какой-то из ничего[83]

Там, где совсем черно, мистики видят какой-то свет?

Максим: Да, мистики настаивали на том, что, делая шаг в сторону безнадежного, человек почувствует рядом с собой божественную силу, которая ускользает от его рационального восприятия. Работая с тем, что есть перед нами, делая шаги, глядя друг другу в лицо, мы сможем впустить в мир тот свет, который теологи пытались описать, – и только там, изнутри действия-друг-к-другу, почувствовать, что мир пронизывает нежность внимательного взгляда. Та нежность, которую сирийские мистики пытались уловить словом хотя бы немного, чтобы кто-то поверил, что за ней по-прежнему стоит идти.

Филипп: Будем считать, что это тот хеппи-энд, которого мы заслуживаем.

Отрывок из романа Феликса Светова «Дети Иова»

От сигареты у меня голова совсем покатилась, держусь руками за стол.

– Благодатная комнатка… – щебечет и щебечет моя сожительница. – Нянюшка твоя, царство ей небесное, святой жизни была женщина, вот и она в комнатке осталась. Тебя любила, родителей твоих почитала, отказала тебе комнатку… Отказала! Как же тут откажешь, намучилась небось с твоей пропиской, чего-чего, видать, не было, пока тебя прописала, а не вспоминаешь… Неужто могилки не навестишь – на Пасху или в Родительскую? Одного дружка осудил, второго… а собственные грехи, стало быть, различаешь: об одних помнишь, а другие забыл, как бы их и не было?.. Так и говоришь себе: я крещением очистился, все, что было, – списано, хозяин-барин, чего хочу – помню, а чего не хочу – и не было!.. Жизнь длинная, Пашенька, даже у кого она короткая, все равно длинная, а сколько в ней нагрешишь? Забыть легко, а если тут не тревожат, там вспомнят. Вера не Первомай, Пашенька. Чем ближе ко Христу, тем горячей. Ты вон далеко, и то тебя печет. А стань-ка поближе…

– Кто вы такая? – спрашиваю. – Почему у вас… такое имя? Что вам надо от меня?

– Имя у меня божественное, – говорит, – а кто я, ты сам подумай, зачем я у тебя – не догадался? Я совесть твоя, кто еще? Ты думал, она у тебя из себя какая, совесть, – барышня длинная коса, голубые глазки? На тебе порча, Паша, а я из тебя ее выгоню. Тебя приворожили, может, сглаз, может, еще чего – это как бесов выгонять. Станешь на коленки… Вот допей водочку, мне она не помеха.

И я выпиваю последние полстакана, и моя комната, мое пристанище, логово – выплывает вместе со мной – куда?.. Я боялся остаться один, я не хотел – один, я просил, чтоб меня услышали… Что просил, то и получил.

– Вот и хорошо, – говорит, – выпил, и на здоровье. Встань-ко под иконой на коленки, перекрестись да лбом об пол. Три раза.

Она за спиной у меня, тень на стене наклонилась, грозит пальцем…

– На море, на окияне, – слышу я у себя за спиной, – на острове Буяне стоит церковь соборная, богомольная. В этой церкви соборной, богомольной стоит Мать Пресвятая Богородица. Она книгу Евангелие читает, сама слезно плачет, отговаривает: от колдуна, от колдуницы, от воротника, от воротницы, от завистника, от ненавистника. От завистницы, от ненавистницы, от худого часа, от худого глаза…

Качается на стене черная тень, шлепает нижняя губа, как заячье ухо, шепчет и шепчет:

– …От девичьего, от молодичьего, от ночного, полуночного, от денного, полуденного, от часового, получасового, от серого глазу, от желтого глазу, от черного глазу, который этого человека шутит и сушит. Он тебе лиха не льстил, зла не творил, вынь свои недуги из всего тела белого и из больной головы…

Шепчет и шепчет, грозит черным пальцем на стене:

– …А если ты не перестанешь этого человека шутить и сушить, я пойду Богу помолюся, Христу поклонюся, к Илье пророку и Иоанну Предтече, они пошлют на вас тучи грозныя, громом вас побьют, молньей вас пожгут, сквозь пепел, сквозь мать сыру землю пробьют. О, Матушка Пресвятая Богородица, могла Ты Бога Спаса народить, помоги Ты нам от всякого нечистого духа, и от лихого глаза, и от худого часа отговорить…

Тень на стене качается, шепчет, уже не разобрать…

– Три раза об пол, – говорит, – и спи где стоишь, а утром проснешься, я тебя с иконы умою, как рукой снимет.

– Значит, это правда, – спрашиваю я нависшую надо мной тень, – это Он ему попускает всех пробовать на зуб, на цвет, на запах, всех пробует, всех путает, а кто устоит?

– Он дьяволу попускает, – говорит тень на стене, – дьяволу попускает, а твою душу поддерживает, не дает креста не по силам.

– Я не про себя, я про нее: почему Он ее погубил – за что?

– За дело, – говорит, – за похоть и блуд, за нераскаянный грех.

Она здесь, как и вчера была там, за стеной, и слышала нас, но сейчас она не за стеной, она здесь, рядом, я слышу ее как дуновенье…

– Ты здесь, Алена, ты слышишь меня?

– Здесь, – отвечает, – я здесь, Паша.

– Ты не умерла, это не тебя… туда?

– Я говорила тебе, всегда говорила, а ты не слушал – не для тебя, не надо тебе, как хорошо, что я спала не с тобой! Я дождусь тебя, Паша, вечность – миг, а за той вечностью, где мне гореть, другая вечность. Ты меня отмоли, любовью отмоли. Мне долго гореть, вечно гореть, но за ней будет другая, если ты…

Светится икона, глаза прямо в душу – Его глаза, Ее глаза…

– За что? – спрашиваю я. – За что Ты так с ней, Господи, почему она должна за всех, за них за всех, за нас за всех, за все эти тысячи лет, за меня?..

– В третий раз мяукнул кот, – слышу я за спиной, – ежик писк свой издает…

– За что, – говорю я, – за что Ты сделал так со мной, я знаю себя, а Ты знаешь меня, я был добрым, а стал злым, я был сильным, а теперь у меня руки дрожат, и утром я не могу встать, я всех любил, а сейчас никому не верю – и все это оттого, что я надел крест – зачем он мне, что Ты со мной сделал, зачем послал мне любовь, а Сам затоптал ее?..

– И повешенного пот на огонь костра стечет… – слышу я за спиной.

– Зачем Ты так поступил со мной – за что? – спрашиваю я.

– А ты, голубчик, отдай мне икону, зачем она тебе, – шепчет надо мной скрюченная тень, шлепает нижней губой, как заячьим ухом, – она тебя в грех ввела, для тебя все соблазн: и похоть – соблазн, и блуд – соблазн, и смерть – соблазн, и святыня – соблазн. Отдай, отдай икону, это она, она тебе и спать с ней не дала, она под ней спать не хотела, а тебе то и надо было, только того надо, ты бы раньше отдал, она бы осталась у тебя, переспала бы с тобой, ей все равно с кем, а иконы боялась – кровь поповская блудит, а жжет, а теперь за то отдай, что раньше не отдавал, они все равно думают, уверены, ты давно ее пропил, одним грехом больше, одним меньше, чего тебе – отдай, отдай, чего боишься?

– Я никого не боюсь, – говорю, – я им всегда говорил правду, а они только смеялись, я ничего никогда не скрывал, а они мне не верили, я их всех с детства любил, а они только себя, я хотел любви, искал любви – и нашел, она нашла меня – зачем Ты позволил ему путать меня, я уже не знаю, кто я, кто Ты, где я, зачем Ты втоптал меня в грязь, в ничтожество, в смрад – за что?

– Отдай, отдай, – шепчет, шлепает заячьим ухом на стене, – все перед тобой виноваты, а ты лучше всех, чище всех, за что они тебя…

Темнеет икона, искажается лик, не узнать, и… моргает мне черным, чужим глазом…

– Да возьми! – кричу я и не помню себя. – Бери ее и отстань от меня!

Черная тень наклоняется надо мной, губа висит до груди, корявая рука тянет скрюченные пальцы в угол – длинные, тонкие, черные хватают икону.

– Отдал! Отдал! И повешенного пот на огонь костра стечет…

Икона уже черная, обугленная, безликая доска, поднимаются по стене, вцепились в нее скрюченные пальцы, в другой руке топор, черная слюна капает на черную доску…

– Мы ее сейчас на щепочки, на лучиночки для самовара…

Топор колет доску пополам, потом еще пополам, потом еще и еще…

– Отдал! Отдал!.. – шипят, визжат за спиной.

– И не увидите лица моего… – слышу я дуновенье.

Оно летит во мне, выходит из меня, меня покидает, исчезает совсем – и нет ничего, пусто. Тишина падает на меня. Страшная пустая тишина, как в той комнате, за замазанной чем-то стеклянной дверью, где беззвучно кричит лишенная души, оставленная Богом глина…

Я лежу на полу в углу своей комнаты, на столе тусклая лампочка-грибок… Это я, это мой дом, все это со мной.

Я поднимаюсь на колени и гляжу на кровать: старуха спит, всхрапывает, тонкие темные руки лежат поверх одеяла, а повернуть голову и посмотреть вверх на икону я не могу. Никогда теперь не смогу.

Никогда?!

1979–1980

Глава 5

Выгорание,

или

Где найти силы и вдохновение?

Филипп: Слово «ресурс» у меня ассоциируется с работой. И не только потому, что моя работа меня вдохновляет, а еще потому, что во всяких пресс-релизах часто пишут, например, так: «На ресурсе Arzamas вышел курс о сирийских мистиках, аде, игрушках, эросе и прокрастинации». Я понимаю, что в данном случае слово «ресурс» используется в узком техническом смысле, но мне и правда всегда хотелось, чтобы Arzamas давал людям ресурс, был бы для них таким живительным источником – как глобальная антология всего самого интересного о литературе, искусстве, истории, философии. А в чем сирийские мистики находили для себя ресурс? И вообще, стояла ли перед ними проблема его отсутствия или поиска?

Максим: Хороший вопрос. Как мистики не выгорали? Ведь их жизнь была очень однообразной. Если они жили в монастыре, то это страшная рутина: одни и те же лица, занятия, очень строгий круг богослужений, а за пределами богослужений ты тоже делаешь все время одно и то же. Они могли заниматься ручным трудом – плести корзины, например, потому что считалось, что это избавляет от уныния. Могли переписывать и читать книги. То есть, в общем-то, не было внешних впечатлений, если только арабов с их завоевательными походами не считать впечатлениями. Но, как правило, они жили в полном уединении.

Филипп: А можете нарисовать картину – это как? Ты сидишь в пещере? В пустыне? В горах?

Максим: Самый распространенный вид отшельничества, описанный в монашеской литературе того времени, – нахождение в келье: в данном случае речь идет не о комнате в монастырском общежитии, а о небольшой хижине в окрестностях монастыря (с одной комнатой и с засовом, чтобы иметь возможность защититься от диких зверей). Отправка монаха в такую келью была праздником, существовала целая церемония освящения кельи. Но монах, который сталкивался с опытом уединения в первый раз, понимал, что вся эта торжественность – не столько праздник, сколько проводы в непростое путешествие. Что видел житель кельи из окна или в проеме двери? Я ездил в Тур-Абдин и побывал в местах, которые можно сравнить с пустынями, где жили мистики. Либо это холмы (их горами не назовешь в строгом смысле слова) с редкой растительностью, либо степи. Впрочем, из текстов мы знаем и о монастырях на склонах высоких гор – и не только из древних текстов, в современных тревел-блогах тоже пишут о развалинах горных монастырей в тех местах. Мы с коллегой думали пробраться в одно такое место в Иране. Более же радикальная форма уединения для опытных монахов состояла в том, чтобы жить в пещерах, куда путь от монастыря или иных обитаемых мест был затруднен, – так, чтобы не иметь никакой рациональной опоры и шагнуть в полную неизвестность.

Филипп: Отлично. Келья или пещера, пустыня или невеселые холмы за окном, день начался. Давайте попробуем описать один день сирийского мистика?

Максим: Представьте, что вы находитесь в полном одиночестве. Допустим, вы заперты в своей квартире на неделю.

Филипп: Домашний арест?

Максим: Как вариант. При этом у вас нет интернета, почти нет книг, да и бумаги ограниченное количество. Что вы будете делать в этой ситуации? В «Послании о трех степенях монашеского жительства» У Иосифа Хаззайи мы можем прочитать, как он советует организовывать свой день: ранний подъем, определенное количество простираний перед крестом, молитв, чтение библейского текста и святоотеческих наставлений[84]. Строго говоря, Иосиф описывает одну основную книгу, которую нужно было читать, и, наверное, для современного читателя, особенно гуманитария, это тоже звучит несколько депрессивно. Более того, Иосиф Хаззайа рекомендовал не отвлекаться от этого небольшого круга занятий даже ночью и предлагал одну часть ночи молиться, вторую – читать, а третью – размышлять и петь, как-то в принципе не упоминая о сне[85].

Филипп: Однообразие, одиночество, лишение сна. Монахи-пустынники живут в режиме, который вы описали, на протяжении года, двух, трех – на протяжении десятилетий. Как им это удается? И ради чего они это делают?

Максим: Они любили вспоминать притчи Иисуса о жемчужине и купце[86]. Человек отдает все ради поля, на котором спрятано сокровище. Эти слова – о выборе, о том, что человек считает ценным. Но здесь есть еще один смысл: внутри чего-то обыденного может оказаться что-то очень важное. Иосиф Хаззайа говорит: то состояние, которого достигает мистик, становится для него сайбартой (saybartā), пищей, источником поддержки[87]. А Иоанн Дальятский даже приводит такой образ: земля, из которой сделан Адам, была для него одновременно матерью и источником пищи – и сравнивает действие Духа с этой землей[88].

Филипп: Земля как источник пищи, надеюсь, не в буквальном смысле?

Максим: Должен вас огорчить. Тот же Иосиф Хаззайа описывает невероятную радость, которую может переживать человек, так что он забывает про еду и земля ему становится хлебом[89]. А Несторий Нухадрский в одном тексте повторяет многие слова Иосифа и говорит, что в этом состоянии, если возможно (!), ты даже ешь землю, и она кажется тебе слаще меда[90]. Так что земля в самых разных смыслах. Но для них это было просто выражением крайней степени радости – когда человек чувствует, что все сошлось, что он обрел свою цельность и он счастлив. Если на вас накатило подобное чувство, вы, наверное, можете сказать, что готовы плясать на столе.

Филипп: Я в такие моменты ем снег и сплясать могу, это правда.

Максим: Ну вот видите. А Иоанн Дальятский в одной из своих бесед вспоминает монаха, который, ощущая в сердце обжигающую божественную любовь – рэхмфу (reḥmṯā), – не мог сдерживать слов[91]. Иоанн пишет, что счастье это было так велико, что сведущие бы это осудили, а несведущие решили бы, что он сошел с ума[92]. Наверное, каждый, кто был по-настоящему счастлив, может представить, о чем идет речь.

Филипп: Но что за источник силы открывает в себе мистик, который поддерживает его и даже заменяет ему обычную еду?

Максим: Про еду Исаак Сирин заботливо замечает, что в этом состоянии нельзя находиться долго, иначе ты просто умрешь от голода[93]. А если говорить об источнике, то в текстах мистиков я нахожу описания двух путей к нему. Один – уже знакомый нам образ колодца. Или вообще образ раскапывания чего-то скрытого.

Филипп: Как у Егора Летова.

Под столетними сугробами библейских анекдотов,

Похотливых православных и прожорливых католиков,

Покинутых окопов и горящих муравейников –

Вечная весна в одиночной камере[94].

Максим: Один из самых важных для меня текстов! Когда я узнал его, я увлекался библейской критикой – реконструкцией того, как библейские тексты выглядели на самых ранних этапах своего существования и что они значили для своих первых читателей. В шутку, но иногда и всерьез я связывал слова Летова с тем, как ты докапываешься до текста Библии сквозь вероучительные споры, обряды и вообще все то, чем обросло христианство за многие века. Мне даже стали сниться сны про то, как я сижу на берегу зимней Яузы и раскапываю угольки в оледенелой земле. А сейчас я сказал бы, что путь пяти созерцаний, о котором мы говорили[95], – это не уход от реальности, а стремление докопаться до самого подлинного в себе через все трудное и неприятное. То самое дно колодца[96]. Летова я открыл для себя одновременно с Феодором Мопсуестийским, и у обоих почувствовал волю к вечной весне через честный взгляд на изнурительный мир. Я даже говорил себе, что Летов – это перевоплощение Феодора Мопсуестийского.

Филипп: Кстати, настоящее имя Егора Летова – Игорь, Игорь Федорович. Все сходится (почти).

Максим: Ничего себе – он даже имя себе поменял, как в монашеской традиции.

Филипп: Получается, когда ты погружаешься внутрь самого себя, ты находишь там не кучу дерьма, а сокровище.

Максим: Куча дерьма тоже вполне вероятна, но на самом дне все равно будет сокровище. Это как золотая ваза на дне деревенского туалета.

Филипп: Сравнение с деревенскими туалетами мне довольно близко, потому что одна из самых полезных вещей, которые я сделал за последние 25 лет, – построил вместе с товарищем небольшой сортир типа скворечник на руинах скифского и древнегреческого поселений. Когда мы приехали на археологические раскопки, первым нашим заданием было вырыть выгребную яму. И вы знаете, в тот год я действительно нашел маленькую античную бусину. Не помню, в том ли месте, где мы копали сортир, но это была настоящая древнегреческая бусинка.

Максим: А ведь с туалетом вы не один такой. Великий византийский православный автор VIII века Иоанн Дамаскин, по преданию, долго состоял на службе у халифа, а потом ушел в один из палестинских монастырей. К тому времени он уже был прославленным гимнографом и богословом, и никто из монахов не решался взять его себе в ученики. Только один старец согласился и дал ему самое тяжелое послушание, какое только Дамаскин мог себе вообразить. Как вы думаете, какое?

Филипп: Вычистить выгребную яму?

Максим: Он запретил ему писать.

Филипп: Почему это тяжелейшее испытание?

Максим: Потому что Дамаскин был поэт, богослов и философ – он не мог не писать, это была его потребность. Он держался с большим трудом – до тех пор, пока к нему не пришел монах, у которого умер родственник, и не попросил его написать что-нибудь в утешение. Тогда Иоанн не выдержал и сочинил очень красивый гимн «Кая житейская сладость пребывает печали непричастна». И этот гимн до сего дня исполняется на отпевании.

Филипп: Хорошо, что Дамаскин ослушался. А при чем здесь туалеты?

Максим: Притом что за это старец заставил его выгрести все сортиры в этом монастыре.

Филипп: Ого, это похлеще, чем мое археологическое задание.

Максим: Да, он решил подвергнуть Учителя Церкви самому унизительному наказанию, так что Иоанн Дамаскин теми же руками, которыми писал каноны, выгребал сортиры.

Филипп: Кажется, мы сейчас подходим вплотную к ответу на вопрос, который мы задавали в самом начале: в чем сирийские мистики находили вдохновение? Если для Дамаскина наказанием становится не писать, то писать для него – это способ, прошу прощения, поддержания себя в ресурсном состоянии?

Максим: Да, безусловно. Мистики просто не могли не заниматься творчеством. Звучит несколько анекдотично, но монахи-безмолвники написали целые тома о том, как прекрасно безмолвие. Иоанн Дальятский, Иосиф Хаззайа, Исаак Сирин – все они написали в затворе множество удивительно поэтичных произведений.

Филипп: То есть в окружении акрид, колючек, проходящих мимо вооруженных людей и других рутинных обстоятельств то, что тебя спасает от этой рутины и заставляет продолжать двигаться день за днем к совершенствованию самого себя, к раскапыванию своего внутреннего колодца, – это творчество?

Максим: Я бы сказал точнее. Чередование своего собственного творчества и восторга перед чужим (в основном, конечно, перед библейскими текстами). Помните, я говорил, что первая ступень созерцания – это изумление, например, перед текстом? А творчество – это то, что поддерживает тебя в этом состоянии. И наоборот. Ведь при том, что библейский текст – это и трэш, и фильм ужасов, и триллер, все же он обладает поразительным свойством вовлекать тебя и удерживать в изумлении – сюжетами, нарративами, иносказаниями, тонкими деталями и даже противоречиями и загадками. Именно это помогало им находить в себе силы восторгаться чужим и создавать свое.

Филипп: Но невозможно же все время поддерживать себя в таком состоянии? Наверняка у сирийских мистиков бывали моменты, когда они сбивались и чувствовали себя потерянными?

Максим: У Исаака Сирина есть трактат с говорящим названием «Слово о густом мраке». В нем он описывает, что вслед за периодами эйфории приходит ощущение подавленности и даже вины, своеобразное похмелье. Сирин говорит: не вини себя – это неизбежно, это нужно для того, чтобы почувствовать границы самого себя, границы собственной природы[97].

Филипп: Значит, у нас есть пять созерцаний, и это специфическое учение сирийских мистиков, которое можно принять, особенно если ты имеешь соответствующую религиозную систему координат. А если вы видите себя вне религии, вне веры, остаются творчество и восторг. Но и без Исаака Сирина можно понять, что творчество – это хорошо. А что делать людям, у которых нет возможности вести подобный образ жизни, – молодым матерям (или отцам), например, или просто человеку, который занят какими-то более насущными делами, чем чтение или написание прекрасного?

Максим: Вот тут я бы вернулся к рассуждению о двух путях к источнику, о котором речь была выше. Все это время мы говорили о первом пути – отправиться вглубь. А второй я бы описал так: сокровища разбросаны под ногами. В первом случае у нас есть маршрут, который нужно пройти. Во втором случае у нас есть та рутина, что окружает нас прямо сейчас. И тут я вновь вспоминаю Феодора Мопсуестийского. Все его богословие основано на простом принципе: мир – это школа для ангелов и людей. А значит, нет разделения вещей на высокие и низкие, важные и неважные. Я как-то сформулировал это так: нет разделения дел на более духовные и менее духовные, высокие и низкие. Писать статьи мне обычно интереснее, чем мыть посуду или отчищать налет от раковины. Но я вижу соизмеримую глубину в том и другом – думаю, сейчас я могу на полном серьезе, без кокетства это говорить. И когда вдохновения и восторга не остается, я просто держу в голове мысль: у того, что я вижу сейчас, есть глубина. Я могу посвятить весь день рутинным делам, и он не менее осмыслен, чем те периоды, когда я работаю над своими проектами и воодушевлен тем, как дело быстро движется.

Филипп: Это похоже на мультфильм «Душа». Там оказывается, что главное – это умение видеть жизнь в незначительных, казалось бы, вещах – в падении листьев, отблеске солнца или в каких-нибудь мелочах в твоих карманах. Кажется, кстати, главный герой в мультике всякие фантики и обрывки ниток в кармане тоже называет сокровищами. Когда вы говорите о сокровищах под ногами, вы это имеете в виду?

Максим: Один из главных принципов созерцания у сирийских мистиков – разглядеть всерьез то, что раньше касалось фоном. У Иосифа Хаззайи есть небольшое сочинение о семи глазах Бога…

Филипп: Семи глазах Бога?!

Максим: Это видение библейского пророка Захарии[98]: он говорит о семи глазах Бога, смотрящих на всю землю. Семь здесь – символ полноты. Но вот Иосиф Хаззайа решает истолковать эти глаза как символы мистического опыта. И первый глаз для него – это изумленное осознание того, что мир пришел из небытия в бытие. То есть само существование мира – уже повод замереть в удивлении: я привык воспринимать это как данность, а ведь это уже чудо.

Филипп: Как у Пастернака: «вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили»[99].

Максим: Да, именно так! Созерцание начинается с того, что фон перестает быть фоном. Но твоя оптика меняется не сразу. И в чем еще настраивать ее, если не в рутинных делах?

Филипп: Неожиданный поворот. В самом деле, новое оказывается под ногами буквально.

Максим: Да, нужно просто всмотреться. Просто – то есть не требуя от себя эйфории. «Сокровища на поле» постепенно проявляются там, где их не ждешь. Исаак Сирин и другие мистики описывают вспышки вдохновения, случающиеся там, где ничто этого не предвещало, – суккале (sukkālę), буквально «прозрения». Они возникают не из размышлений, и человек не может предсказать их появления. Мистики связывают их с кропотливым чтением Библии, с вычитыванием положенных молитв – с теми делами, которые не сразу приносили удовольствие, но могли быть и рутинным трудом. Ты вовлекаешься в повседневное усилие и не сбегаешь, но учишься изумляться, с намерением, но без принуждения или ожидания, что это непременно случится вследствие определенных действий. И постепенно на сумеречном небосводе проявляются звезды. Иосиф Хаззайа и его последователи называли прозрения «звездами на тверди сердца»[100]. В какой-то момент мы с коллегами поняли, что для повседневной рутины это тоже работает. Недаром ведь Феодор Мопсуестийский сказал, что дело – это тоже молитва.

Филипп: А есть ли у мистиков конкретные советы о том, как настроить себя на рутину? Допустим, я должен практически все время заниматься насущными делами, и свидетельства, которые вы привели, действительно могут мне помочь найти смысл в повседневном. А если не хватает решимости элементарно на то, чтобы взяться за эти самые рутинные дела?

Максим: Иосиф Хаззайа описывает[101] состояние монаха, который испытывает страшные приступы уныния и прокрастинации от одиночества – еще прежде, чем он испытал вдохновение. И он предлагает ему конкретную практику. Во-первых, он советует не утруждать себя большим количеством правил. Жизнь монаха во многом состоит из чтения псалмов и молитв, и в угнетенном состоянии делать все «как положено» может быть тяжело. Иосиф Хаззайа говорит: «Бог – это кредитор, ты выплачиваешь ему кредит, и он ждет, что ты будешь делать это регулярно. Но кредитор это специфический – ему все равно, заплатишь ты ему копейку, обол или талант. Важно, чтобы ты платил хоть сколько-нибудь, главное, вовремя и регулярно». У сирийских мистиков была практика читать молитвы семь раз в день. Иосиф Хаззайа говорит: читай семь раз в день не длинные псалмы, а хотя бы одну фразу. Вот, например, 116-й псалом – самый короткий из всех, состоящий из двух стихов:

Хвалите Господа, все народы, прославляйте Его, все племена; ибо велика милость Его к нам, и истина Господня [пребывает] вовек. Аллилуия[102].

Ты можешь прочесть только его, но, главное, делай это регулярно, и это поможет тебе преодолеть состояние уныния, поможет тебе в конце концов запустить какие-то шестеренки и найти силы, чтобы делать какие-то более существенные дела. Еще он говорит: «Найди какую-то фразу, может быть, стих из Библии, который будет тебя поддерживать. Если нужно, повторяй его неделю или месяц вместо всех молитв, главное, что он будет служить для тебя источником вдохновения». К слову, о молодых родителях: я это использовал в своей жизни еще до чтения Иосифа Хаззайи. Вот что я заметил: допустим, у меня реально нет ресурса общаться с детьми – я думаю, что мне нужно написать статью, сделать кучу дел по работе. Но если я сформулировал хотя бы одну фразу, выразил какую-то новую мысль в нескольких строчках, этого уже достаточно. Или, например, я открываю клинопись новоассирийскую и запоминаю, как пишется очередной клинописный знак, прокручиваю это в голове – и всё, я занят чем-то. И я могу играть с детьми уже без мысли о том, что я разрываюсь между важной для меня работой и не менее важным общением с ребенком. Вообще, у мистиков есть важная мысль, которая часто шокирует их христианских читателей. Я бы определил ее как сакральный эгоизм. Они придавали большое значение одиночеству человека, его необщению с родственниками. У Симеона Нового Богослова, греческого автора, сравнимого с сирийскими мистиками по содержанию сочинений, я нашел такую мысль: ближний твой, которого ты должен возлюбить, – это в первую очередь твоя душа[103]. Меня шокировало, как он переменил эту мысль Иисуса изначальную. И если говорить о родительстве, о состоянии, когда у тебя должен найтись ресурс на другого человека, здесь этот эгоизм может хорошо сработать. Иосиф Хаззайа говорит: «Ты не можешь передать что-то (он говорит это о сокровищах Отца своего Небесного) другому человеку, если у тебя самого этого нет». И он совершенно парадоксальным образом излагает притчу о менеджере-обманщике. Знаете, есть такая притча в Евангелии от Луки?

Филипп: О менеджере?

Максим: О менеджере. Ее называют притчей о неправедном управителе, но по сути дела это жулик-менеджер, которого решил уволить его хозяин за то, что тот время от времени у него подворовывал. Менеджер зовет всех должников своего хозяина и говорит: «Сколько ты ему должен? Бери расписку, садись, давай переделаем, напишем, что ты должен ему в два раза меньше». И он встречается с несколькими должниками хозяина и просто подделывает все их документы. Чтобы они потом по дружбе за это благодеяние его приняли на работу. Это очень смешно звучит в притче: «Копать не могу, просить стыжусь»[104]. А дальше Иисус говорит парадоксальную вещь: «И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил; ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде»[105]. Это самая загадочная притча Евангелия, однозначного толкования ей нет. Иисус вообще любил парадоксы, но это место – совершенная загадка. Попытки ее истолковать все время наталкиваются на какие-то подводные камни. А вот Иосиф Хаззайа как раз очень ясно ее понимает. Он вообще часто обращается к образу домоправителя – раббайты (rabbaytā). Согласно жизнеописанию Иосифа, он сын персидского зороастрийского мага, был взят в плен и продан в рабство, будучи семилетним мальчиком. Хозяин-мусульманин обратил ребенка в ислам, а со временем сделал юного перса своим домоправителем[106]. Так вот, у Иосифа Хаззайи только мистик может по-настоящему понять ту притчу Христа, ведь мистик – это как раз такой управитель, который растрачивает сокровищницу Бога и поддерживает других людей.

Филипп: Опять вспоминается Пастернак:

…Как будто вышел Человек,

И вынес, и открыл ковчег,

И все до нитки роздал[107].

Максим: И этот человек, мистик, может делать так потому, что Отец ему как сыну дал такое право. Но если у тебя нет доступа к этой сокровищнице, то ты и другому ничего не сможешь дать. И тут я, воспользовавшись поддержкой сирийских мистиков, скажу как отец четверых детей: творчество или какое угодно вдохновляющее дело – это даже не право, а необходимая производственная обязанность любого родителя (да, наверное, и любого человека вообще).

Филипп: Но ведь очень часто человек бывает настолько усталым, что никакой новый клинописный знак не спасет. Более того, на него просто нет сил, хотя человек и может понять, что в далекой перспективе это то, что дает ресурс. Например, у матерей-одиночек. Да у кого угодно, на самом деле.

Максим: Исаак Сирин сравнивает состояние человека, чувствующего беспросветный мрак и бессилие, с состоянием женщины в потугах[108]. Очевидно, Исаак Сирин, как и я, не мог отвечать за такое сравнение, однако в обществе, в котором вырос будущий мистик, дети рождались не за стенами больниц – точно так же и в моей семье большинство детей родились дома. И мне знакомо состояние, в котором кажется, что напряжение никогда не закончится и сил ни на что не хватит, – и как раз это состояние становится фоном для перелома ситуации. Исаак Сирин советует найти самый малый предмет сосредоточения, за который можно было бы уцепиться. Можешь еще молиться – молись. Не можешь молиться – останься в позе медитации (Исаак говорит о простирании на полу или о действии, которое он называл «падать на лицо», речь идет о преклонении колен и касании лицом земли). Не можешь и этого – хотя бы не выходи из затвора. Не можешь сделать ничего – накройся мантией и засни.

Филипп: И это тоже будет считаться за усилие?

Максим: Да, от человека требуется сделать такое минимальное усилие, какое для него сейчас возможно, и именно это усилие может стать жестом, открывающим дверь в новое.

Филипп: Это красивая мысль, я в это верю, спасибо! Но все же до конца не понимаю, как сон под мантией может помочь открыть дверь в новое?

Максим: На самом деле о сне и снах мистики говорят очень много. Шем'он д-Тайбуте[109] обращается к монаху, который сомневается в том, что может найти в себе нечто большее, чем постоянное повторение молитв и ритуалов. Шем'он советует ему осуществить практику тонкого сна, о которой говорит сирийская мистическая традиция:

Доводить себя до изнеможения повторением [молитв] – совсем не великое [дело] в отношении совершенства. Очень же великое – постоянно вмысливаться в божественное и бестелесное и в духовные силы, сокрытые и действующие во всем этом [мироздании]. А размышлять о телесных [вещах] во время молитвы плохо.

И если ты сомневаешься в этом, то, когда ты погружаешься в сон, брось в кадильницу своего сердца изысканные ароматы молитв, хвалений и духовного созерцания, и вмысливайся в них в полусне: пробуждаясь, ты почувствуешь сладость, которая воздымалась в душе твоей всю ночь. «Молитва моя – как каждение пред Тобою». И еще ты освободишься от плохих снов![110]

Придуманным словом «вмысливаться» я передал здесь арамейский глагол храг (hraḡ), означающий «размышлять, интенсивно обдумывать». У Исаака Сирина он означает сосредоточение, освобождающее от мыслей, практику, близкую к медитации (если понимать под ней сосредоточенность без мыслительного усилия). Исаак говорит об этой практике очень много. Шем'он д-Тайбуте и Иосиф Хаззайа тоже часто используют глагол храг (hraḡ) в похожем значении[111].

Филипп: Текст Шем'она ассоциируется с осознанными сновидениями.

Максим: И правда, во сне достичь расслабленной сосредоточенности проще, реальность становится более податливой. Именно в этом состоянии Шем'он советует своему читателю узнать о том, что внутренний человек бесконечен. А Исаак Сирин пишет о том, что он пережил в состоянии тонкого сна[112]:

Я же знаю некоего человека, который, даже будучи спящим, объят был изумлением (tahrā) по Богу в некоем созерцании из-за обилия вечернего чтения, когда душа его была в оцепенении (tammīhā), в размышлении о том созерцании. Он будто бы чувствовал, что долгое время у него было [такое состояние], что он размышлял о движениях своего сна и наблюдал за изумлением от того видения. Была же глубокая ночь, и он резко пробудился от сна, когда слезы его источались, как вода, и стекали до его груди. А его уста были полны славословия, и сердце его размышляло о созерцании долгое время в ненасытной сладости. И от безмерного множества слез, которые проливались из его зрачков, и из-за оцепенения души своей, которым были скованы все члены его тела и сердце его, в котором билась некая сладость, он даже не мог исполнить по своему обычаю ночную службу, кроме, с трудом, некоего псалма ближе к утру. И настолько одолевало его множество слез и остальное [из описанного здесь], что истекал поток [из] глаз его помимо его воли[113].

Таким образом, сон был для мистиков и пространством для работы с сознанием, и способом перезагрузки, когда в состоянии обессиленности единственным поступком, на который способен человек, оставалась готовность осознанно уснуть. Может быть, и Иосиф Хаззайа, говоря о размышлении как деле, которым нужно занять себя в третью часть ночи (после молитвы и чтения), подразумевал как раз состояние тонкого сна?

Филипп: Если это так, то теперь я с чистой совестью пойду спать. Спокойной ночи, Максим!

Максим: Спокойной ночи.

Глава 6

Отношения,

или

Где грань между дружбой и влюбленностью?

Филипп: Я недавно разбирал ящики своего старого стола и нашел множество удивительных вещей. Среди прочего – самодельную школьную анкету. Шестой-седьмой классы, кажется. В таких анкетах задавали самые важные вопросы на свете. Например: «Кто тебе больше нравится: Женя Киселева или Манана Арабули?» Или: «Ты крутой или всмятку?» Один вопрос меня особенно вдохновил: «Мальчик и девочка: возможна ли дружба – или только эрос?»

Максим: Впечатляющий вопрос. И вы хотите адресовать его сирийским мистикам?

Филипп: Я понимаю, что сирийские мистики – это прежде всего монахи и мой вопрос может быть некорректен. Тем не менее мы неоднократно говорили, что наши герои жили не только в пустыне, среди верблюдов и скорпионов, но и среди людей. Так что все-таки решусь спросить: что они думали об отношениях?

Максим: Конечно, у людей, живших в сообществе, были размышления на этот счет. Я скажу более: за полтора века до начала подъема мистического движения в Церкви Востока, к которой принадлежали мистики, случился настоящий сексуальный скандал.

Филипп: Сексуальный скандал? В Церкви Востока?

Максим: Да, и в конечном счете это привело к серьезным реформам Церкви. Дело в том, что к концу V века стало известно множество случаев сожительства монахов с женщинами, монахов и монахинь друг с другом, тайных связей священников и даже епископов.

Филипп: Святые угодники. Наверняка, как это бывает, историю попытались замять?

Максим: А вот и нет! Поразительно, но Церковь Востока вышла из нее с честью и достоинством. Этой проблеме посвящен третий канон собора 486 года, и там есть такая формулировка: «Сделаем явными наши страсти, публично изобличим наш грех, не будем стыдиться явного врачевания, которое придет к тем из нас, кто болен в своем образе жизни»[114]. Они решили так: кто готов жить безбрачно, пусть живет безбрачно, как положено, а тот, кто понимает, что не готов, пусть открыто женится и не валяет дурака. Решение было радикальное, ведь сама идея о том, что священнослужитель может вступить в брак (то есть после того, как он уже получил священный сан), звучала скандально для традиционного канонического права, и западные сирийцы порицали этот собор.

Филипп: Максим, а можно мы сейчас сделаем шаг назад? Откуда вообще взялась идея о безбрачии монахов?

Максим: Один из ее источников, конечно, сам Новый Завет. К тому же Христос, как следует из канонических Евангелий, не был женат. Он занимал жесткую позицию по отношению к разводу, считая, что это допустимо только в случае прелюбодеяния. Когда Петр об этом услышал, он сказал, что тогда уж лучше не жениться вовсе. А Иисус на это ответил рассуждением о скопцах, которые сделали себя таковыми ради Царства Небесного (согласно традиционному толкованию, речь идет о тех, кто добровольно безбрачен), и сказал: «Кто может вместить, да вместит»[115].

Филипп: Интересно, как же сирийские христиане выкрутились после такого, как кажется, однозначного императива Иисуса?

Максим: Как раз эту фразу и вспоминает третий канон собора 486 года: кто может – да вместит, а кто не может – пускай женится[116].

Филипп: Достаточно человеколюбиво.

Максим: Апостол Павел тоже не был женат и часто упоминал в своих посланиях, что женатый или замужняя больше заботятся об угождении жене или мужу, чем об угождении Богу[117]. Впрочем, он считал брак хорошим делом, но относился к нему все же снисходительно, как к выходу для тех, кто не может обуздать свои страсти (упомянутый мной собор ссылается на такое его изречение: «лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[118]). И в ранних сирийских апокрифах тоже очень сильны эти мотивы. Например, в «Деяниях Иуды Фомы[119]». Фома в этом тексте называется «близнецом» Христа и Иудой, а слово тома (tʔōmā), которое на палестинском арамейском означает «близнец», было его прозвищем[120]. В «Деяниях», посвященных его жизни, рассказывается, что он встречался с разными семьями и всех убеждал воздерживаться от секса, в том числе проповедовал молодоженам буквально на брачном ложе. Точнее, на ложе проповедовал не он, а сам Христос, который, согласно «Деяниям», имел такой же облик. «Не стоит вам этим заниматься, – так примерно говорил он, – у вас же дети потом пойдут, и они либо будут страдать, либо погибнут из-за чего-нибудь, а не погибнут – так мерзавцами, наверное, вырастут»[121]. И, представьте, действительно переубедил многих молодоженов и едва ли не весь город вместе с ними.

Филипп: Хорошенькое дело. Интересно представить, что стало с этим городом лет через 50.

Максим: Да уж. Но после упомянутой церковной реформы, разрешившей браки священнослужителям, радикальный аскетизм автоматически сдал позиции. И обратное движение возникло уже только в следующем веке, когда богослов и аскет Авраам Кашкарский (ок. 500–588) установил монашество нового, египетского типа – более строгое, с обязательным целибатом, со своей униформой и уставом, который должен был сделать монахов нравственным стержнем Церкви. Именно на этой традиции были воспитаны сирийские мистики – и многие из них были учениками учеников Авраама Кашкарского.

Филипп: А как сирийские мистики, которые решили следовать Аврааму Кашкарскому, справлялись с соблазнами и что вообще думали о любовных отношениях? Ведь хотя они добровольно оставили мир ради строгого монашества, но все равно, наверное, не убежали от всех искушений?

Максим: Да, у мистиков есть упоминания о такого рода сложностях. Иоанн Дальятский в своей первой беседе[122] пишет об учителе, который с юношами общается с большей охотой, чем с людьми в возрасте. Иоанн говорит: этот старец ничему не может научить, его страсти еще более опасны, чем порывы незрелого юноши. Ведь сирийские мистики исходили из того, что ко всем людям нужно относиться равно, как Бог. А если учитель относится к ученикам с разной степенью заинтересованности, то, стало быть, духовного опыта у него нет. Если старец так делает, то вдумчивый ученик сразу поймет, что ему нельзя доверять, – продолжает Иоанн Дальятский и заключает: «Избегай, насколько можешь, встречи со старцем, для которого юность и старость не являются чем-то не имеющим различия»[123]. Это похоже на сегодняшнюю проблематизацию отношений между преподавателями и студентами. Нормально ли наставнику испытывать влюбленность к ученику или ученице? Сирийские мистики были уверены, что это неправильно.

Филипп: Здорово, что уже тогда это осознавалось как проблема и казалось недопустимым. Я понял, что сирийские мистики думали о влюбленности, но мы все-таки начали с разговора о дружбе – как с этим у них обстоят дела?

Максим: Мы видим примеры очень трогательной дружбы, они писали друг другу письма, в которых выражали свою любовь. Исаак Сирин в письме своему другу Ишо-Зеха говорил о горячей любви к нему, которая такова, что Исаак даже беседует с ним во сне по ночам. И в продолжение добавляет: «Ибо любовь постоянно переступает предел: это то, что сам ты тоже желал обрести»[124]. Или вот мар Шамли, вероятно ученик Иосифа Хаззайи, переживает в начале своего послания, что давно не писал писем: «Моя душа этого жаждет и чает, и, если бы это было возможно, я бы ежедневно писал тебе письмо, ибо сам Господь мне свидетель, что я говорю истину. Если бы у меня была бы и тысяча духовных чад, то любовь к каждому из них не превзошла бы у меня того, что принадлежит тебе, и все вместе они не заполнили бы место твоей любви»[125]. Здесь для «любви» употребляется арамейское слово рэхмфа, связанное, в частности, с сильной эмоциональной привязанностью.

Филипп: А нет ли здесь противоречия? Только что мы осуждали старца, который предпочитает молодых учеников, и говорили о необходимости равной заинтересованности во всех людях. И вот мы читаем эти безумно красивые письма, и в них явно чувствуется, как автор выделяет своего друга среди остальных монахов.

Максим: Дело в том, что в сирийском есть два основных слова для любви: рэхмфа (reḥmṯā) и хубба (ḥubbā). Термин хубба более общий, за ним стоит такая же широта, как и за нашим словом «любовь». Говорим ли мы о симпатии, или о страсти, или о ровном внимательном отношении к другому человеку, это слово нам подойдет. А рэхмфа всегда подразумевает сильную вовлеченность. Это динамичное чувство к человеку, которое хочет расти и проявляться. Когда на сирийский переводили греческих философов и богословов, слово «эрос» часто передавали как рэхмфа.

Филипп: О, это похоже на моего любимого Блаженного Августина. Его молодость была бурной, и он знал, что такое эротическая любовь, не понаслышке. А потом он обратился, стал епископом, принял целибат. В своих трудах он предлагал жестко различать низменную, плотскую любовь и любовь к Богу. У него тоже есть два слова для любви: caritas и cupiditas. Caritas – это любовь к Творцу, cupiditas – любовь к творению, одно направлено к вечному, другое – к временному[126].

Максим: Да, это похожее разделение. При этом вовлеченность, стоящая за рэхмфой, тоже может иметь отрицательные коннотации. Например, «стяжательство» по-сирийски обозначается выражением рэхмаф кэспа (reḥmaṯ kespā), то есть «влечение к деньгам» (ср. славянское «сребролюбие»).

Филипп: Стало быть, несмотря на принцип равного отношения к каждому человеку, мистикам было хорошо знакомо то «динамическое чувство», о котором вы сказали?

Максим: Да, но вовсе не обязательно это чувство менее подлинное. Любовь-рэхмфа – это такой отклик на открывающуюся тайну человека. Помните, как в первую нашу встречу мы говорили о том, чтобы не достраивать в воображении образ другого человека? Рэхмфа – это как раз любовь без достраивания. Это любовь к человеку вообще и любовь именно к тому человеку, который доверился тебе и открыл свой мир. Это чувство личное и направлено оно на личность.

Филипп: И снова я возвращаюсь к вопросу из моей школьной тетради. Выходит, что сирийский аналог эроса, рэхмфа, необязательно связан с сексуальностью и «романтическими отношениями»?

Максим: Да, рэхмфа – необязательно влюбленность. Поэтому, если вопрос ваших школьных друзей перевести на арамейский[127], он потеряет ту напряженность, которую имеет в русской версии. Сами слова «любовь» и «дружба» в сирийском однокоренные: рэхмфа (reḥmṯā) и рахмуфа (rāḥmūṯā). И мне кажется, это имеет смысл, потому что у любви к возлюбленному/возлюбленной и любви к другу/подруге, в сущности, один корень – обе они основаны на вовлеченности и принятии другого, на рэхмфе.

Филипп: А помните, когда мы говорили о любви к ближнему, вы упоминали слово, очень похожее на рэхмфу, обозначающее «похоть», «вожделение»?

Максим: Рэгфа (regṯā), да, это слово обозначает вожделение, в том числе сексуальное. Рэхмфа может быть связана с сексуальностью человека, но в первую очередь это персональная любовь. А рэгфа – это в первую очередь половое влечение. И для сирийских мистиков большое значение имело преобразование рэгфы в изумление. То есть, как мы с вами уже говорили, сексуальное влечение не подавляется, а используется мистиками как необходимая сила для восхождения по лестнице созерцаний.

Филипп: Все это звучит очень круто. Но давайте обострим: пустыня, верблюды, колючки, скорпионы, а главное, вы – сирийский мистик. К вам в пещеру стучится женщина. Ваши действия?

Максим: Думаю, среднестатистический месопотамский монах задумался бы сначала, точно ли это не демон. Если это в самом деле не келья в окрестностях монастыря, а дикое место, ты не ожидаешь таких спонтанных встреч. Убедившись, что нет, я бы понял, что оказался перед тяжелым нравственным выбором. С одной стороны, и Исаак Сирин, и Иоанн Дальятский предупреждали своих учеников о том, что мужчина-монах не в состоянии общаться с женщинами так, чтобы это прошло для него совсем бесследно. В пустыне все чувства обостряются, и каждое полученное впечатление будет мешать ему собраться. Это могут быть и тоска по дому, и влюбленность, и вожделение, и сомнения в том, не упустил ли ты шанс создать семью. Поэтому и Исаак, и Иоанн убеждали учеников избегать подобных контактов. С другой стороны, женщина в пустыне явно оказалась не от хорошей жизни. Как внимательный читатель Исаака Сирина, я знаю: сколько бы он ни говорил о ценности уединения и безмолвия, в ситуации, когда рядом человек, нуждающийся в помощи, нужно выбирать человека. Поэтому я на месте этого монаха дал бы ей кров. Правда, тогда мне пришлось бы ночевать снаружи кельи. Но ведь смотреть на звезды – это идеальная практика изумления!

Филипп: Звучит и вдохновляюще, и сурово. Выходит, что для такого воображаемого мистика общение с женщиной – это вынужденный шаг, переступание через себя.

Максим: Мы говорим о специфическом случае – о человеке, выбравшем путь добровольного затвора. Предостерегающие реплики в христианских монашеских текстах нужно оценивать именно исходя из этого контекста. Вместе с тем мы уже вспоминали о том, что монахи в своем безбрачии стремились подражать Христу. А сам Христос общался равно и с мужчинами, и с женщинами. В Евангелии от Иоанна приводится длинный разговор Иисуса с женщиной из самарянского города. И этот разговор произвел впечатление как на саму собеседницу, привыкшую, что иудеи избегают общаться с самарянами[128], так и на учеников Иисуса, которые удивились, что Он разговаривал с женщиной[129].

Филипп: Неужели в сирийском мистическом движении мы не встретим чего-то подобного?

Максим: Жизнь всегда сложнее предписаний. В одном из главных восточносирийских текстов, описывающих историю монашеского движения, «Книге настоятелей» Фомы Маргского (IX век), мы находим рассказ о двух женщинах, матери и дочери, которые были духовными наставницами для монахов[130].

Филипп: Вот это поворот. Значит, на практике все было не так сурово, как вы говорите.

Максим: Да, кроме того, мы уже говорили, что искренняя любовь ко всем людям достигается на третьей-четвертой ступенях созерцания. Но это не значит, что до этого момента человек обречен на суровость и угрюмость. Исаак Сирин, говоря о духовном совершенстве и соглашаясь с тем, что достичь его тяжело, пишет: «Сейчас я тебя приведу к матери делания, которая воскрешает все добродетели»[131]. На этом месте ожидаешь чего-то высокодуховного и труднодостижимого, а оказывается, что это удовольствие, сладость – басимуфа (bassīmūṯā) по-сирийски.

Филипп: Сладость? То есть, допустим, если у меня есть вафли с вареной сгущенкой, то мне будет басимо?

Максим: Басимо йо, да, «это вкусно». И мне страшно нравится, что сирийские мистики использовали такое простое бытовое слово наряду с любовью. И слово басимуфа не оставляет места для привычных в европейской культуре мук любви или для идиотского «бьет – значит, любит». Любви сопутствуют радость, нежность и удовольствие.

Филипп: Здорово, получается, что басимуфа – это недостающее звено в цепочке любовей. Если тебе басимо, то ты начинаешь видеть в другом Бога и переходишь от рэгфы к рэхмфе.

Максим: Блестяще усвоено!

Филипп: Спасибо, учитель! В таком случае понятно, что восторженная любовь мистиков к друзьям не противоречит их равной заинтересованности во всех людях.

Максим: Да, потому что, хотя сирийские мистики и провозглашали отречение от любой привязанности, они могли любить близких друзей, смешивая человеческую любовь с божественной, необусловленной. И это объясняет такие восторженные и откровенные письма между ними с признаниями в любви.

Филипп: А вот, кстати, к разговору о письмах. Все цитаты, которые вы привели, – это всегда переписка между двумя монахами, да и все мистики, о которых мы до сих пор говорили, – мужчины. Правда, вы только что упомянули о двух наставницах, и у меня возник вопрос. А были ли сирийские мистикессы?

Максим: Знаете, я сейчас переверну ваш мир. У истоков сирийской мистики стоит женщина.

Филипп: Girl power!

Максим: Поясню, что я имею в виду. Одним из истоков сирийской мистики было учение Евагрия Понтийского. В 35 лет он, диакон (то есть священнослужитель, которому уже нельзя вступить в брак) и блестящий ритор, стал стремительно набирать известность в столице, в Константинополе (это было в 381 году, как раз прошел Второй Вселенский собор). И там у него случилась страстная и взаимная любовь к жене одного высокопоставленного чиновника. И вот с одной стороны – любовь, с другой – обязательства перед Церковью. Прибавьте сюда страх разоблачения, которое, помимо прочего, стало бы сильнейшим козырем в руках его оппонентов в теологических спорах. Кончилось все тем, что Евагрию явился ангел в виде воина, который заковал его в кандалы.

Филипп: Бедный Евагрий. Наверное, он подумал, что муж этой женщины заковал его из ревности.

Максим: Вы правы! Он так и подумал. Но потом ангел пришел в виде благожелательного друга и убедил его срочно уехать из Константинополя в Иерусалим.

Филипп: Идеальное решение.

Максим: А в Иерусалиме жила женщина по имени Мелания, которой в ту пору было 32 года. В 22 года она стала вдовой и с тех пор решила жить аскетической жизнью. Ее положение было настолько высоко, что она оставила сына на попечение римскому императору, погрузила имущество на корабль и прибыла в Египет. Когда группу близких ей монахов изгнали в Палестину, она пошла с ними и помогала им в пути деньгами. О силе ее характера и влиятельности ходили легенды. Уже в Кесарии Палестинской префект хотел стрясти с нее деньги, а она ему ответила, что наслышана: с бесчувственными людьми нужно говорить как с коршунами – жестко и прямо. И если он будет ей угрожать, то сам света белого не увидит – неслыханная дерзость для женщины в те времена, даже для такой высокопоставленной.

Филипп:

Ты думал – ты крутой, ты думал – ты в теме,

Привет! Ты просто приложение к системе.

Ты думал: баба – дура, а ты – молодец,

Но вот твое сердце превратилось в холодец,

Ты крадешься вдоль стены, напоминая краба,

Твое место в жизни указала тебе бой-баба[132].

Максим: Да, этим дело не закончилось. В Палестине она продолжала спонсировать своих единомышленников и основала женский монастырь. Там-то с ней и познакомился бежавший от своей влюбленности Евагрий. Надо сказать, что он к тому времени находился не в лучшей форме. Блестящий столичный интеллектуал, он отказался не только от своей любви, но и от славы и карьеры. Переживая из-за этого, он тяжело заболел, и около полугода никто не мог его вылечить. И когда ему стало совсем плохо, к нему пришла Мелания и сказала: «Сын мой, расскажи, что у тебя на душе, я понимаю, что дело тут не в болезни».

Филипп: «Сын мой» – он ее на пять лет старше!

Максим: Да-да, ей 32, ему уже около 37, дело происходит в патриархальном обществе, а она говорит как власть имеющая. И Евагрий во всем признается. И дальше она стала его проводником в монашество: взяла с него обещание, что он уйдет в монастырь, нашла ему монашеские одежды и в целом благословила его на этот путь. После этого он отправился в Египет, где за 16 лет основал целое мистическое направление. Сирийские мистики считали его своим отцом, учителем и идеалом.

Филипп: То есть Мелания, получается, бабушка мистиков, учительница учителей.

Максим: Получается, что так. Причем Евагрий из Египта писал ей письма, обсуждал с ней философские вопросы, и мы знаем, что его с Меланией связывала дружба.

Филипп: Это очень красивая история. К тому, что вы сказали, мне хочется привести цитату Григория Нисского (видите, я потихоньку начинаю читать людей, живших в ту эпоху). Он жил в IV веке, то есть примерно тогда же, когда Евагрий и Мелания. Тогда еще Рим стоял и депутатов Госдумы не было – по крайней мере, некоторых из тех, с которыми мы имеем дело. Так вот, Григорий Нисский, богослов и Отец Церкви, сказал следующее: «Женщина есть образ Божий, как и мужчина, оба пола равноценны. Более того: способен мужчина соперничать с женщиной, решительно направляющей его жизнь?»

Максим: А Григорий знал, о чем говорил, потому что знаете, кто его жизнь направил? Его старшая сестра Макрина. И она героиня многих его богословских трактатов. И в то же время Григорий Нисский – это один из учителей Евагрия: видите, как все сходится со всех сторон.

Филипп: Все сходится! Если бы меня одноклассники спросили сегодня, возможна ли дружба между мальчиком и девочкой, я бы ответил: «Безусловно, да». Спасибо сирийским мистикам. Басимо йо, Максим, что помогли мне закрыть этот вопрос.

Максим: Галабе-галабе басимо-йо. Это очень-очень приятно. Техве амхон басимуфа. Да пребудет с вами сладость.

Глава 7

Успех,

или

Как понять, что делаешь что-то важное и нужное?

Филипп: Максим, вы делаете так много всего: преподаете, переводите тексты, издаете рукописи, выступаете с открытыми лекциями, ведете подкасты и пишете книги. Не говоря уже о том, что вы воспитываете четверых детей. Вы, наверное, чувствуете себя очень успешным человеком?

Максим: Смотря что считать успехом. Дело в том, что слово «успех» связано с глаголом «успевать». И вот это мне как раз трудно дается. Я нахожу свое дело очень важным и счастлив, что оно движется. Вместе с тем я понимаю, что есть проекты, которые для этого дела были бы существенны, а я не успеваю их завершить и чувствую, что не вытягиваю. Взять хотя бы эту книгу, которую читатель держит в руках. Мы делали ее так долго, и, конечно, сейчас, когда она издана, я считаю ее нашим успехом. Но пока книга была в работе, я много раз находил себя в упадническом настроении, мне казалось, что я упускаю что-то важное, потому что не успеваю вовремя внести правки, расставить сноски и так далее.

Филипп: Наверное, у каждого человека временами возникает это чувство. Но про это мы уже поговорили в главе про выгорание. А сейчас мне хочется спросить именно про успех. Размышляли ли сирийские мудрецы об этой категории?

Максим: Одно из самых частых слов в тексте сирийских мистиков – это слово кашшира (kaššīrā), которое означает «успешный». И еще есть сирийский глагол эцталлах (ʔeṣṭallaḥ) с тем же значением. Люди, уходившие в монастыри, зачастую были из богатых семей, они имели массу карьерных возможностей в Аббасидском халифате, и, конечно, им были доступны разнообразные удовольствия. Но они отрекались от рутины этого мира и, если хотите, от потенциальной успешности, чтобы обрести внутреннюю свободу. Конечно, они могли испытывать при этом некоторые сомнения – их подробно описывает Иосиф Хаззайа в «Послании о трех степенях монашеского жительства»[133].

Филипп: Мы с вами говорим о людях, которые во многом определили движение богословской мысли и вообще христианской культуры. В разных христианских традициях мы находим разный взгляд на успех. В протестантизме тот, кто успешен в мирских делах, становится ближе к Богу. А православие совсем иначе на это смотрит – если совсем утрировать, его девизом можно назвать фразу «блаженны нищие».

Максим: Вот вы сейчас привели фразу из Евангелия от Луки[134], а у евангелиста Матфея есть продолжение: «блаженны нищие духом»[135]. То есть в одном случае Иисус имеет в виду людей социально обездоленных и страждущих и возвещает наступление скорого конца света, после которого вся ситуация изменится. А евангелист Матфей изречение Иисуса адаптировал для своей общины (кстати, некоторые исследователи предполагают, что эта община находилась в Сирии, на западе региона, о котором мы сейчас говорим). Матфей придает заповеди Христа духовное измерение, а не буквальное, материальное. Словом «дух» он создает сложную для интерпретации фразу, потому что не вполне ясно с первого раза, кто такие нищие духом. Часто их относят к тем людям, которые не присваивают себе свои успехи и дарования (будь то сфера духовной жизни или материальной), не считают их своей заслугой, не зацикливаются на них и смотрят вперед. Кроме того, Матфей убирает продолжение «напротив, горе вам, богатые» и «горе вам, смеющиеся ныне»[136] и создает идеал, которому мог следовать любой человек, независимо от своего имущественного положения.

Филипп: В таком случае возникает вопрос: сами сирийские мистики, решившие буквально следовать Нагорной проповеди, стремились к успеху? Пусть не материальному, но, например, когда они писали свои сочинения, они хотели, чтобы их прочли другие люди?

Максим: Помните, мы иронизировали насчет исихастов – безмолвников, которые написали тома о своем безмолвии? Они не могли не писать, но часто просили не показывать их тексты широкому кругу читателей. Скажем, Иоанн Дальятский писал свои «Беседы» только для одного человека, родного брата, и не предполагал, что их будет читать кто-то еще, – это следует из послесловия, написанного самим братом.

Филипп: У меня тоже есть история про брата и успех. Лет десять тому назад я со своими братьями вел программу на телеканале «Дождь»[137]. В какой-то момент эта программа стала популярной – нас начали узнавать на улицах. Однажды я сел в такси, и таксист, уже когда я доехал до редакции, говорит: «Да не надо ничего платить – я тебя узнал. Спасибо тебе за твою работу, Тихон, ты лучший». В этот момент я почувствовал всю тщету сущего. «Меня зовут Филипп, Тихон – мой бра-а-а-ат», – хотел я прокричать таксисту, но он уже умчался в свою таксичную даль.

Максим: Да, в случае с Иоанном Дальятским тоже имеет место историческая несправедливость: мы знаем имя мистика, но не знаем достоверно имени его брата, хотя именно благодаря брату эти тексты до нас дошли[138]. Причем у самого Иоанна Дальятского не было ощущения, что он какая-то значимая персона, скромность его доходила до такого предела, что он во многих посланиях подписывался «свиньей».

Филипп: «Будь здоров, милый брат. Твоя Свинья».

Максим: Примерно так, да. Кстати, хотя Иоанн к публикации и к успеху явно не стремился, в итоге его за эту книгу посмертно осудили на соборе католикоса Тиматеоса[139]. И случилось это благодаря трем весьма успешным людям. Ефрем – глава кафедры Элама, раббан Моисей – учитель и, вероятно, основатель школы, и Абу Нух – секретарь правителя Мосула, важный чиновник в Аббасидском халифате, который потом стал секретарем католикоса Тиматеоса. То есть это были люди успешные и по церковным, и по светским меркам. И когда они увидели, что монахи читают эти тексты, они представили это на суд Тиматеоса и посмертно отлучили Иоанна Дальятского (и Иосифа Хаззайю вместе с ним). И вот здесь мы видим два образа успеха. С одной стороны – сирийские мистики, которых все читают, а они просят это не передавать, а иногда даже используют тайнопись, чтобы не всем были понятны их тексты. С другой стороны – успешные люди, сделавшие церковную и светскую карьеру, которые видят популярность мистиков и стремятся их задавить. Но задавить им не удается – эти тексты продолжают переписываться.

Филипп: А почему эти тексты казались опасными католикосу?

Максим: Я уже упоминал об этом, когда мы говорили о гневе: Тиматеос приложил много усилий к тому, чтобы легитимизировать христианство в Арабском халифате. Мусульманские законоведы удивлялись, насколько хорошо христиане знают Коран. Но им это было жизненно необходимо, чтобы отстаивать свои права. А вот мистики, не озабоченные высокой дипломатией, в своих сочинениях высказывали мысли, например, про отождествление человека с Богом, которые явно могли бы смутить благочестивого мусульманина. Кроме того, один из первых исследователей жизни Иосифа Хаззайи, Шерри, рассуждая о противостоянии Тиматеоса с мистиками, писал, что католикосу, наверное, было обидно: он вообще-то большой человек, церковный иерарх, а Прозорливцем (Хаззайей) называют какого-то непонятного Иосифа с дальних северных гор.

Филипп: То есть он просто завидовал его успеху?

Максим: Может быть. Вообще, в древних культурах популярности и широкой аудитории человека, претендующего на то, что он может рассказать нечто важное, придавалось такое же значение, как и сейчас. В еврейской традиции мудрецов, занимающихся Торой, призывали «умножать» себе учеников, чтобы знание о ней не погибло в народе: большое число последователей было залогом того, что учение выживет, а это, в свою очередь, считалось благом для всего общества.

Филипп: К слову, о благе общества. До сих пор мы говорили о личном успехе. А есть какие-нибудь истории, где речь идет о том, как мистики стремились к успеху ради целого общества?

Максим: Есть история не о самих сирийских мистиках, а о том самом католикосе Тиматеосе, причинившем столько неудобств нашим героям. В «Книге башни», восточносирийской богословской энциклопедии[140], есть рассказ[141] о том, как Тиматеос помог халифу Харуну ар-Рашиду – тому самому, который бродил переодетым по улицам Багдада в «Сказках тысячи и одной ночи». Однажды халиф разозлился на свою жену Зубайду и поклялся с ней развестись. Он сказал это в сердцах и сразу же об этом пожалел, но было уже поздно. Исламские законоведы сошлись на том, что развестись все-таки придется и повторно выйти замуж за Харуна ар-Рашида Зубайда не сможет. Супруги очень любили друг друга и переживали из-за этой ситуации. И тут католикос Тиматеос придумал остроумное решение. Он предложил Зубайде креститься у него, чтобы она таким образом как бы умерла для мусульман, а затем, «раскаявшись», обратиться обратно в ислам и тем самым начать все с чистого листа. Тут надо сказать, что, несмотря на относительную свободу христиан в тогдашнем мусульманском обществе, переход мусульманина в христианство карался смертью. Так, известны мученики того времени, которые из христианства обращались в ислам, а потом, раскаявшись, обратно в христианство, за что были казнены. Поэтому решение, которое предложил Тиматеос, было совершенно скандальное. Но оно сработало, история Зубайды «обнулилась», и она смогла заново выйти замуж за халифа.

Филипп: Это похоже на какую-то схему ухода от налогов.

Максим: Или на анекдот. Мы должны понимать, что этот рассказ отстоит на несколько веков от описываемых событий. Согласно «Книге башни», мусульманские законоведы одобрили решение патриарха. После этого Зубайда была благодарна Тиматеосу всю жизнь, помогала ему во всех его просьбах и даже поддерживала материально. Вот на что пришлось (или якобы пришлось) пойти католикосу – не ради личного успеха, а ради благополучия общины.

Филипп: Вы сейчас упомянули символическую смерть Зубайды, а я подумал, что категория успеха вообще-то в конечном счете связана именно со смертью и с тем самым страхом не успеть, о котором вы говорили вначале. Когда сирийские мистики наблюдали за чужими успехами, допустим даже религиозного характера – например, когда кто-то основывал свою школу или монастырь, – они переживали, что сами недостаточно стараются на своем пути?

Максим: Мистики вырывались из мельницы этого мира, где смерть определяет все. Исаак Сирин (следуя за Феодором Мопсуестийским) говорит, что поступки людей определяются давлением неизбежной смерти[142], а Христос освободил людей от страха смерти. Мистики исходили из того, что они выбрали главное – поставили на кон все ради самой успешной сделки. Внутри своего учения-торговли[143] (тагурты) они приобретали драгоценную жемчужину[144]. Из этой перспективы частные успехи или неудачи были не так важны. Тем не менее, мистики писали много и подробно. Они обращались отнюдь не только к тем, кто получил тот же опыт. Скажем, Исаак Сирин терпеливо разъясняет пути разума[145] тем, кто только желает достичь сосредоточения. Шем'он д-Тайбуте говорит о том, как людям, не имеющим мистического опыта, читать книги, его описывающие: воспринимая слова не как исчерпывающее и легкодоступное описание стоящей за ними реальности, а как дорожные знаки[146]. Такое двойственное отношение к своим сочинениям напоминает о том, как в Евангелии от Марка описан Иисус. Он идет из города в город, проповедуя и помогая людям, но после очередного исцеления говорит: «Смотри, никому ничего не рассказывай»[147].

Филипп: Получается, они делали что должно, не думая о результате своих трудов?

Максим: Современное общество заточено на результат, а у сирийских мистиков было представление, что у любого действия должна быть цель, – это немного разные вещи. У них было понятие «различение», по-сирийски пуршана (puršānā). Это предполагает, что ты понимаешь, зачем совершаешь каждое действие.

Филипп: Подождите, а что значит «зачем»? Какие KPI здесь могут быть?

Максим: Мы этого уже касались в разговоре про гнев. Например, для сирийской монашеской традиции большое значение имеет поклон до земли – то же, что у мусульман называется суджуд. Но ты совершаешь поклоны не просто потому, что так положено. Ты совершаешь регулярно повторяющееся действие, задаешь ритм, приучаешь раздражительную силу своей души и приобретаешь навык, который делает тебя спокойным, с одной стороны, и упорным в достижении цели – с другой. В «Послании о трех степенях монашеского жительства» Иосиф Хаззайа много пишет о том, как телесное движение соотносится с сосредоточенностью разума и с иррациональным изумлением. Последнее пробуждается именно из сосредоточенности, оно превосходит разум, но невозможно без работы разума. При этом тело задействовано на всех этапах. Проще говоря, вы поститесь не ради поста, а для того, чтобы направить в нужное русло энергию вожделевательной и яростной частей своей души. Вы совершаете те или иные ритуалы регулярно, потому что понимаете, что́ вам дает эта регулярность, как она меняет ваше самоощущение.

Филипп: То есть успех сирийских мистиков – он скорее про самосовершенствование, говоря современным языком?

Максим: Наверное, но я бы уточнил здесь, что «само-» мистики понимали очень особенно, почти буквально. Успех – это когда ты ощущаешь себя подлинным, понимаешь, что живешь свою настоящую жизнь, а не следуешь чьим-то установкам. Они часто говорили о видении своей кномы (qnōmā), то есть о достоверной встрече с самим собой. И в этом опыте ты не конкурируешь с другими, потребность в этом пропадает. Однако это и не уход в себя, потому что в результате этой встречи понимание того, что твое «само-» на каком-то уровне соприкасается со всеми людьми, наоборот, усиливается. Потому-то настоящий признак успеха по Исааку Сирину – когда ты думаешь обо всех людях с состраданием и любовью[148].

Филипп: А бывает так, что человек не может сам про себя сказать, что он достиг совершенства?

Максим: Подразумевается, что есть наставники и братья, которые смогут тебе это подсказать, которые смогут тебя направить.

Филипп: О да, братья помогают. А бывало у вас такое, что вы не завидуете успеху других людей, а, наоборот, думаете, что они что-то сделали недостаточно хорошо, и это вас раздражает?

Максим: Знаете, я как-то читал текст Афнимарана. Афнимаран писал загадками для своих учеников – не столько, чтобы скрыться, сколько, чтобы их научить. И он в одном месте говорит, что есть телесные видения и есть духовные, а в духовном видении есть такое, которое бесконечно. Имеется в виду, что видение Бога бесконечно и оно самого человека делает бесконечным. И я как-то вдруг неожиданно это актуализировал в своей собственной жизни, когда мысленно стал спорить с одним переводчиком с сирийского о том, что он интерпретировал какое-то место неправильно. Я вдруг понял, что пытаюсь что-то заявить, доказать, а на самом деле этот перевод с сирийского как конкретное занятие – это просто одна миллиардная доля из всех видов занятий, которыми человек может заниматься. Какое вообще имеет значение, что думает один из представителей этого дела? Я вдруг почувствовал себя глубоко конечным и ограниченным. Но когда я не думаю о том, что мой коллега перевел правильно или неправильно, а смотрю в текст и вижу перед собой эту красоту, я остаюсь перед бесконечностью. Я уже не один из – не потому, что выделяю себя, а потому, что я весь здесь и открывшаяся мне реальность присутствует целиком, безраздельно – в ее целостности нет сравнения и счета.

Филипп: Ваши слова мне напомнили одно знаменитое стихотворение Пастернака[149]:

Быть знаменитым некрасиво.

Не это подымает ввысь.

Не надо заводить архива,

Над рукописями трястись.

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех.

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,

Так жить, чтобы в конце концов

Привлечь к себе любовь пространства,

Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы

В судьбе, а не среди бумаг,

Места и главы жизни целой

Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,

И прятать в ней свои шаги,

Как прячется в тумане местность,

Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь,

Но пораженья от победы

Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой

Не отступаться от лица,

Но быть живым, живым и только,

Живым и только до конца.

Максим: Да, это очень созвучно. У Пастернака есть еще одно стихотворение на нашу тему – вернее, это его перевод Рильке[150]:

Как мелки с жизнью наши споры,

Как крупно то, что против нас.

Когда б мы поддались напору

Стихии, ищущей простора,

Мы выросли бы во сто раз.

Все, что мы побеждаем, – малость.

Нас унижает наш успех.

Необычайность, небывалость

Зовет борцов совсем не тех.

По заветам мистиков, нужно полностью отдаться любимому делу, думая не о том, как достичь успеха и кого-то перегнать, а только о предмете своей любви. При этом очевидно, что человеку, который стремится именно к тому, что он любит, часто сопутствует успех. И приходит он как бы сам собой, а не потому, что такой была цель. У сирийских мистиков такое тоже бывало – и, к примеру, основанные ими монастыри, в которых складывались целые общины их последователей, и успех их учеников – все это вполне укладывается в светские представления об успехе. Иоанн Дальятский, из самоуничижения называвший себя свиньей, несколько десятилетий прожил в горах в полном одиночестве – и с общечеловеческой точки зрения ничем полезным там, конечно, не занимался. Но когда, состарившись, он вернулся поближе к своему монастырю, вокруг него тут же собрались монахи и основали новую обитель, в которой он стал настоятелем. Кто-то многое отдал бы за такую должность – а к нему она пришла как бы сама собой.

Филипп: Здесь добавить что-нибудь ободряющее, но, увы, мы не коучи, поэтому просто скажу: верьте в себя.

Максим: Уверен, Иоанн Дальятский сказал бы то же самое.

Глава 8

Критика,

или

Что делать с бесполезными упреками и полезными замечаниями?

Филипп: Максим, когда мы записывали подкаст, мы не раз получали критические отзывы от слушателей. Они упрекали нас в легковесности, с которой мы рассуждаем о сложных вещах, в нелепости сравнения ступеней просветления со степенями похмелья, в многословии или вообще в том, что мы говорим о какой-то мистической лабуде, поедании монахами земли и прочих глупостях.

Максим: Было дело. Вот и теперь, когда мы решили превратить наш подкаст в книгу, я уверен, мы непременно нарвемся на критику в духе «книга, безусловно, лучше фильма» (в нашем случае «живой разговор был круче книги»), или «зачем повторять одно и то же, или, наоборот, «к чему эти новые искусственные заходы, ведь мы прекрасно помним, что выпуски начинались не так». А читатели, которые подкаст не слушали, могут написать отзывы, похожие на те, что мы получали, когда делали подкаст.

Филипп: Могут. Но все же один критический отзыв я повторю здесь. Как-то раз поэт, писатель, очень дорогой и любимый мной человек Анатолий Найман[151] в разговоре сказал примерно следующее – цитирую по памяти, он формулировал гораздо точнее: «У Исаака Сирина мешок знания, понимания, опыта, а у вас с Максимом – горсточка. Рядом – огромное небо и пустыня. С этим масштабом несопоставим и мешок Исаака Сирина – что уж говорить о вашем разговоре».

Максим: Интересно, что Исаак Сирин использовал похожий образ. Он говорил о духовных учителях своего поколения, которые немного отпили из меха с вином, почувствовали вкус и действие этого вина и по этим глоткам составили себе представление обо всем содержимом меха[152]. Мистики чувствовали дистанцию между их ограниченными словами и бесконечностью, которая им открылась, и она вызывала у них изумление и еще больший восторг. Когда мы с вами обсуждаем эти тексты, я думаю, мы – вслед за мистиками – можем сделать две вещи. Первая – осознать эту дистанцию и испытать изумление, и в изумлении уже будет некое начальное движение, которое ведет нас в сторону обретения опыта. И вторая вещь – попытаться как-то донести эту традицию, потому что она прервалась. Мы имеем дело с альтернативным христианством, которое для европейцев (в широком смысле: всех причастных к римской цивилизации) существовало по ту сторону границы между двумя сверхдержавами. Церкви, наследующие этой традиции, до сих пор существуют в режиме выживания. И если влияние византийского и римского христианства до сих пор чувствуется в европейской культуре, то для сирийского христианства такого наследника нет. Поэтому мы стараемся показать, чем эти тексты интересны. Пусть наши старания – горсточка опыта, но без такого общего и легкого изложения к этим авторам трудно подступиться. А если кому-то захочется продолжить изучение того, что мы так поверхностно излагаем, считайте, мы достигли цели.

Филипп: Здорово, так и правда становится легче, это хороший ответ. А как сирийские мистики отвечали на критику? Ведь мы уже много говорили о том, что государство и даже некоторые собратья по вере негативно оценивали их движение.

Максим: Да, мистики все время жили в окружении критики. Мы уже не раз говорили о том, какие печальные последствия она имела для Иосифа Хаззайи. Есть ощущение, что Иосиф Хаззайа чувствовал эту надвигающуюся грозу. В его произведениях все время встречаются полемические нотки. Хотя непонятно, кому конкретно адресована эта полемика, но видно, что он отвечает на критику и защищается. Причем Иосиф Хаззайа был настоятелем двух монастырей, он имел титул раббана, учителя для монахов. Так что эта критика касалась не его лично, а его статуса как учителя: она подрывала авторитет в глазах тех учеников, которые вверили ему свои жизни.

Филипп: То есть речь идет о том, как от критики пострадает репутация?

Максим: Да, и об этом мы поговорим подробнее в следующей главе. Вообще у мистиков есть одно ругательство в адрес своих критиков – его употребляет Иосиф Хаззайа, и Исаак Сирин, и Несторий Нухадрский. Это слово хаккиме (ḥakkīmę) – «мудрецы». Имеется в виду, что все эти критики были лишь академическими богословами и пытались проникнуть при помощи своих познаний и теорий в то, что постигается только опытным путем.

Филипп: Книжники! Привет апостолу Павлу, говорящему о мудрецах века сего и о тех, кто стремится быть мудрым[153].

Максим: Да. Но бывали критики и гораздо менее безобидные, чем «мудрецы». Например, мистиков регулярно обвиняли в ересях, довольно грубо подгоняя их изречения к каким-то еретическим шаблонам, а в конце VIII века Феодор бар Кони[154] и вовсе написал, что их смутил Сатана – он явился им в виде света, который мистики приняли в себя.

Филипп: Если не говорить о таких серьезных обвинениях – в ереси и смущении Сатаной, – есть ведь и менее радикальная критика, которая тоже может вызывать сложные чувства. Иногда я думаю, что человек состоит из двух образов – своего внутреннего образа, того, как он видит себя (или каким он хочет себя видеть), и образа-отражения в других людях. И конфликт возникает, когда они не совпадают. А не совпадают они всегда или почти всегда. Я думаю, что эта проблема очень для многих актуальная и болезненная.

Максим: И для мистиков она тоже чрезвычайно актуальная. Для мистиков познание самого себя – один из ключевых моментов. Они говорили о зеркале в сердце человека, в котором можно увидеть не только божественный свет, но и самого себя. И отражение, которое ты видишь в этом зеркале, не совпадает с тем отражением, которое видят другие люди. Оно может не совпадать в худшую или в лучшую сторону, но мистики подчеркивали, что это несовпадение естественно и неизбежно. Иосиф Хаззайа предупреждает: если монах, ставший на путь мистического делания, не будет обесславлен и стеснен невеждами и не претерпит этого с радостью, он не обретет тишину сердца[155]. Похожий план предлагает и Исаак Сирин. В его текстах постоянно звучит такой мотив. Возненавидь телесный покой. Смотри – там торговец, он не боится волн, совершая свое путешествие, а ты не бойся никаких скорбей, бросайся на них смело, как в битве, вооружись.

Филипп: А зачем заранее призывать к скорбям и делать акцент на будущих неприятностях и негативных отзывах, которые неизбежно должны на тебя обрушиться?

Максим: В том-то и дело. Критика неизбежна. А Исаак Сирин просто предлагает сделать ее инструментом для достижения цели, так что почему бы и не попробовать? Спокойно принимай любые неприятности так, будто ты их любишь, будто ты их и ждал. Это сделает тебя смелым и избавит от переживаний.

Филипп: Что нас не убивает, делает нас счастливее – так отвечают сирийские мистики?

Максим: Пожалуй, что да. Но можно сказать и тоньше. Есть одна пословица, правда, она не сирийская, а месопотамская и старше наших героев примерно на две тысячи лет: «Человек, озабоченный своим спасением, не взирает на свое унижение»[156].

Филипп: Получается, если у тебя есть цель, такая как, например, у человека, стремящегося выжить во что бы то ни стало, то огромная сила влечет тебя к ней и становится все равно, что про тебя говорят.

Максим: Вот вы сказали про силу, которая влечет к цели. Сирийские мистики очень любили глагол нтаф (nṯap̄), который означает «тащить», «тянуть». С одной стороны, воля человека направлена к цели, но, с другой стороны, на каком-то этапе уже некая сила тащит тебя за собой. И это действительно становится похоже на желание выжить во что бы то ни стало.

Филипп: Это любопытно контрастирует с тем, о чем мы говорили раньше, – что мистики как бы умирали для этого мира, а потому ничто уже не могло их унизить.

Максим: Да, тогда и на критику отвечать просто нелепо.

Филипп: Но все же согласитесь, что критика бывает и полезной. Хорошо, когда есть здо́рово сформулированная рекомендация и какое-то предложение внутри критики. Наши с вами друзья рассматривали это под таким углом?

Максим: Есть такой замечательный литературный памятник начала XI века – житие Иосифа Буснайи, последователя Иосифа Хаззайи. В нем говорится, что Бог устроил мир таким образом, чтобы все люди учились друг у друга. То есть, конечно, Бог мог бы учить людей и сам, но, чтобы понимать свои границы, продуктивно общаться, не превозноситься над меньшими и не чувствовать себя неполноценными перед большими, людям гораздо полезнее взаимодействовать друг с другом[157]. Мало того, восточносирийская традиция исходила из того, что в этой школе вместе учатся люди и ангелы.

Филипп: О, как хорошо! Смешанные классы.

Максим: Вот-вот. Они за одной партой сидят. Представление о том, что мир – это школа для ангелов и людей и они учатся параллельно, хотя и по разным программам, – общее для восточносирийской традиции. В V веке об этом много и подробно писал Нарсай, поэт и реформатор образовательной традиции Церкви Востока. Можно прибавить к этому мнение Иосифа Хаззайи: Иисус – человек, в котором Бог себя явил, учил и людей, и ангелов одновременно[158].

Филипп: Такая образовательная реформа нам очень нужна.

Максим: Учиться вместе с ангелами? Да, согласен полностью, тоже приветствую такую реформу. А еще ведь кроме класса и парт есть школьные коридоры, туалеты, подворотни – и везде обучение и социализация. Примерно так мистики смотрели на человеческую историю.

Филипп: И кабинет директора.

Максим: Ну, кабинет директора – это уже Страшный суд. Постараемся оттянуть попадание туда, насколько будет возможно.

Филипп: Хорошо. А раз мы все учимся вместе и критика становится частью этого обучения, как тогда быть с собственным желанием высказывать мнение насчет «однокашников»?

Максим: Исаак Сирин отвечает на этот вопрос радикально: критика рождается по двум причинам – либо от гордости, либо по глупости. Либо ты просто не замечаешь, что в тебе самом есть недостатки, либо считаешь себя лучше всех и потому находишь возможным поучать окружающих. И то и другое представляется ему безумием.

Филипп: Если следовать этой мысли, критика вообще недопустима. То есть ты замечаешь какую-то соринку в глазу своего одноклассника, но говорить про нее не стоит, хотя, может быть, однокласснику от этого стало бы легче видеть. И наоборот, когда кто-то тебе указывает на соринку, надо не обращать на это внимания? Неужели это то, что говорят сирийские мистики?

Максим: Не совсем. Исаак Сирин называет два вида критики, точнее ревнивого отношения к чужим успехам: благородная и неблагородная. Благородная ревность – та, которая побуждает нас следовать чьему-то примеру, она сопряжена с вдохновением. Неблагородная ревность – та, что рождается от гордости и глупости. В благородной ревности мы готовы к переменам. Мы восхищаемся кем-то или же находим конструктив в услышанной критике – и думаем: да, в этом и впрямь что-то есть, сейчас я сделаю рывок – и будет круто. На первом плане здесь оказывается то, что для нас значимо. А в неблагородной ревности на первый план выступает наша собственная значимость (Исаак Сирин называет такой ход мысли хшивуфа (ḥšīḇūṯā), от глагола хшав (ḥšaḇ), означающего «думать» и «считать»[159]). В этой ситуации перемены, а именно появление тех, у кого что-то выходит лучше, не стимулируют нас, а страшат – и мы придираемся к людям, меняющим комфортное нам положение вещей.

Филипп: Вы знаете, когда я учился на классическом отделении, мы читали «Труды и дни» Гесиода. В самом начале поэмы он рассуждает о двух Эридах. Обычно Эрида считается богиней раздора: именно она подкинула злополучное яблоко, из-за которого три богини поссорились и пришли на суд к Парису, после чего и началась Троянская война. Так вот, у Гесиода этих Эрид две и они олицетворяют скорее не сам раздор, а ревность или зависть. Одна – злая, вредная. Она вызывает вражду и войны. А другая – полезная: например, ты увидел, что кто-то преуспел в деле, которым и ты занимаешься, и от этой зависти сам стараешься больше и лучше[160].

Максим: Да, это действительно похоже на разделение Исаака Сирина.

Филипп: И, возвращаясь к Сирину, получается, что, озвучивая такую критику, человек скорее заявляет о себе, чем пытается кому-то помочь.

Максим: Да. Потому что мы не можем отвечать за внутренний мир других людей (как и другие люди не могут знать всех наших обстоятельств). И, следуя идее Исаака Сирина, нужно семь раз подумать, прежде чем принимать близко к сердцу что ни попадя или указывать на соринку в глазу ближнего своего.

Филипп: Можно только обзываться: «Книжники! Мудрецы!»

Максим: Ну, это уже будет похоже на троллинг, но на самом деле апостол Павел был мастером троллинга – разговаривая с первосвященниками, он их закидывал всякими скрытыми цитатами. И сирийские мистики тоже, я думаю, могли при желании это сделать. Но при этом они говорят о том, что критика, смешанная с агрессией по отношению к тебе, – это просто тот инструмент, который можно использовать как угодно, поворачивая его в нужную сторону. Ты не впускаешь это внутрь своего сердца, потому что идеал мистика – это спокойное сердце. Но любые недобрые слова можно воспринимать как то, что помогает растворить свое эго.

Филипп: То есть использовать это как подспорье в том, чтобы не зацикливаться на себе и не скатываться в самолюбование.

Максим: Да, потому что мистики очень боялись спугнуть тот восторг, то состояние влюбленности в Бога и в Его красоту, которые не имеют внешней причины, а струятся из глубин сердца. Как и в человеческой любви и влюбленности, чистоте этого чувства может повредить неосторожное действие или слово. Значит ли это, что мистики всячески избегали любой критики? Вовсе нет. Наоборот, критика становилась для них способом выстраивания баланса, своеобразной оградой для внутренней тишины, влюбленности в мир, пути по направлению к евангельскому идеалу. И, как ни странно, мистик чувствовал свою власть над миром: ведь, несмотря на то что он не мог повлиять на внешние обстоятельства, из сданных ему карт он выстраивал ту реальность, которую хотел.

Филипп: Красота. Максим, вы сейчас сказали про «ограду для внутренней тишины». Мне вспомнилось ужасно красивое стихотворение Михаила Айзенберга, мне кажется, оно чем-то близко всему тому, что мы обсуждали только что.

Возле своей Мессины

новый найдешь приют.

Знаю, что хватит силы,

если на жалость бьют.

Жалость моя, мое жалованье,

как фитилек чадит.

Но ведь не зря обожание

вечно со мной чудит.

Вроде гнезда осиного

прежде гудела весть:

жалости непосильная

все же работа есть.

Бьется коса о камень,

если приходит срок,

переплетясь руками,

руки сложить в замок.

Жалость стоит заслоном

и замыкает связь,

там, на лугу зеленом,

в изгородь обратясь[161].

У Айзенберга есть созвучная сирийским мистикам мысль о создании внутренней защитной ограды. Ты не выходишь за нее, чтобы сохранить внутреннюю тишину, с помощью этого отражения себя в других людях высаживаешь свой куст жимолости и сам становишься им в какой-то степени. Человек постепенно растворяется в этом мире, и его движущей силой оказывается сострадание и жалость к миру. Эта сила может быть разрушительной и мучительной, но если ты знаешь, как с ней себя вести, то она помогает двигаться вперед. Я запутался, кого в кого я сейчас вчитываю, Айзенберга в Сирина, или Сирина в Айзенберга, но вы понимаете, что я имею в виду.

Максим: Вот вы сказали: «знаешь, как себя вести». Один из ключевых для мистиков терминов – дуббара (dubbārā), «жительство», «образ жизни». Он образован от глагола даббар (dabbar) – «вести куда-то». То есть, говоря «себя вести», ты имеешь в виду не только отдельное взаимодействие с той силой, но и свою жизнь как целое. Но вместо того, чтобы ваше ясное размышление отягощать терминологическими рассуждениями, я лучше расскажу случай из моей жизни, связанный с критикой, который как раз привел меня внутрь этой ограды. Как-то один замечательный филолог и переводчик, мой коллега, спросил меня: «А что такого особенного вы видите в текстах мистиков? Какие-то повторяющиеся образы, довольно однотипные размышления». Эта критика меня сильно задела, тем более что она была обращена не ко мне, а к моим любимым авторам, и время от времени я возвращался к этому в мыслях. Спустя какое-то время на семинаре по сирийским мистикам в «Лаборатории ненужных вещей»[162] мы читали Исаака Сирина, и я вдруг осознал, что в тексте, который мы разбираем, он описывает порядка 20 уровней одного только поведения разума – разума, который пытается упорядочить назойливые мысли, в том числе по поводу критики, и сделать для них эту упомянутую вами ограду. При поверхностном чтении это кажется благостным размышлением об одном и том же, а на поверку оказывается чрезвычайно тонко выстроенной системой. И речь ведь шла не о высших состояниях света, не о созерцании человеком самого себя, а всего лишь о выстраивании этой ограды, этой защиты. И навела меня на это понимание задевшая за живое критика, которая сделала сознание более чувствительным.

Филипп: То есть если бы не то замечание, то вы бы не увидели те смыслы, которые этот текст открывает?

Максим: Да, та фраза колола меня изнутри, и, как и всякая боль, она делала сознание более чувствительным.

Филипп: Какое неожиданное и даже утешительное действие критики! Спасибо, Максим.

Глава 9

Репутация,

или

Насколько важно, что о тебе думают другие?

Филипп: Максим, мы живем в такое время, когда политические дела, заведенные на разных, казалось бы, не имеющих отношения к политике людей, стали едва ли не повседневной реальностью. Например, дело «Дело "Седьмой студии"»[163]. Помните его?

Максим: Конечно, мы с вами записывали подкаст через несколько дней после оглашения приговора.

Филипп: Точно, так и было. Один из главных героев этого дела, Алексей Малобродский, несколько лет защищался от обвинений в растрате средств, выделенных на театральные проекты. Его спрашивали: «А что же вы не признаетесь? Даже если вы не виноваты, это освободит вас от большого срока». Но он отказывался наотрез.

Максим: Потому что ему было важно не запятнать свое имя.

Филипп: Да. Когда наконец был оглашен приговор, все фигуранты получили условные сроки. И хотя приговор был обвинительный и несправедливый, многие выдохнули с облегчением, произнесли всякие ругательства про условную жизнь в условной стране и отправились в магазины, чтобы условно отпраздновать. Я тоже пошел в поселковый магазин и вдруг обнаружил, что забыл кошелек. На что знакомая мне продавщица, прекрасная, сказала: «Ну, ничего, я могу тебе эту бутылку отпустить в долг».

Максим: Вот что значит репутация – вы свое имя тоже не запятнали!

Филипп: Вот именно! А насколько понятие репутации интересовало сирийских мистиков? Им вообще было важно, что о них подумают другие и как это повлияет на их жизнь?

Максим: Знаете, Филипп, в какой-то степени их этот вопрос интересовал, хотя порой они относились к нему парадоксально. Исаак Сирин рассказывает, что однажды в молодости специально решил загубить свою репутацию в глазах окружающих, вызвать шквал осуждения и извлечь из этого духовную пользу.

Филипп: Такой урок смирения и умаления себя?

Максим: Вроде того. Он хотел с утра усесться на паперти – на крыльце церкви – и позавтракать в тот час, когда все добропорядочные христиане собираются к литургии.

Филипп: Но это же скандал!

Максим: То же самое ему сказал пожилой наставник, которому Исаак поведал о своем намерении. Нужно отметить, что у самого этого намерения есть мистическое обоснование, которое понятно нам из других текстов Исаака Сирина[164]. Он стремился к таким условиям жизни, когда кроме Бога опереться не на что: ты не поддаешься страху и шагаешь в неизвестность. То есть человек доводит свою жизнь до полной непредсказуемости – и в этом опыте видит Бога и мир по-новому. Это как ребенок, которому отсоединили от велосипеда поддерживающие колеса, – теперь ему придется балансировать самому. Поэтому Исаак Сирин считал полезным страннический образ жизни – чтобы оставаться неизвестным, поэтому и оставил епископскую кафедру. Репутация – это мощная социальная опора для человека. И вот этой-то опоры Исаак решил лишиться. Однако старец предостерег его от подобных радикальных действий, ведь этот поступок бросит тень не только на Сирина, но и на монашество в целом. Про собратьев тоже будут думать, что они обжоры – еще литургию не совершили, а уже едят, да еще и бесстыдно, на глазах у всех.

Филипп: На кону репутация всего движения.

Максим: И старец продолжает увещевать Исаака – что молодые монахи, которые тут живут, посмотрят на тебя и тоже впадут в соблазн, подумают: «Ну, раз ему можно, значит, и нам тоже». Так что этим упражнением по смирению он не только нанесет вред репутации движения, но и подаст плохой пример братьям, которые не знают его намерений. Да и вообще для того, чтобы уметь извлекать пользу из любой ситуации, нужно быть человеком опытным. И в духе уже упоминавшейся «торговли»[165] (тагурты) этот старец говорит: «Ибо неопытные купцы в больших оборотах великие причиняют себе убытки, а в маловажных оборотах скоро идут с успехом вперед»[166]. Вот и начинающим мистикам лучше не создавать себе специальных трудностей, а принимать те испытания, которые и так возникают в жизни.

Филипп: Понятная логика. И, значит, Сирин послушал старца, потому что ему была важна репутация движения?

Максим: Да. А если говорить об обвинениях реально существовавших, часто мистиков, вставших на путь созерцания, обвиняли в безделье. Люди видят монаха, изучающего Священное Писание, никакую работу на благо общины не выполняющего, и говорят ему: «Что это ты вообще делаешь? Ты занимаешься какой-то глупостью, ты бездельничаешь – займись уже наконец делом!»[167] Тут важно, что обвинение в безделье – это обычное нарекание в адрес мессалианства, анархистского еретического движения, с которым сирийских мистиков часто соотносили их противники. Проще говоря, за этот ярлык можно было загреметь.

Филипп: Это уже серьезнее, чем испортить репутацию.

Максим: Да. Когда Исаак Сирин пишет о вроде бы бытовых обвинениях монаха в безделье, на самом деле он защищает мистическую практику и традицию от обвинений в мессалианстве, только делает это мягко.

Филипп: А были ли примеры в истории сирийских мистиков, когда они полностью плевали на репутацию, на то, как они войдут в историю и что о них скажут другие люди, но действовали по велению собственного сердца, потому что иначе поступить не могли? И репутация для них становилась уже не так важна?

Максим: Расскажу две истории. Был не очень известный мистик Бехишо Камульский – видимо, ученик ученика Иосифа Хаззайи. Надо сказать, что его тексты очень неординарны. Он, с одной стороны, синтезировал традицию мистиков, а с другой – высказывал идеи, которые для католикоса Тиматеоса[168] и его окружения были бы слишком смелыми. Например, описывая видение Христа, Бехишо говорит: «Тогда Бог становится человеком, а человек становится Богом»[169]. Если бы это было сказано о божественной и человеческой природах Христа, то и тогда бы нужны были оговорки, тем более в мусульманском окружении. А сказанные о мистическом опыте человека, эти слова звучали так, что официальный богослов где-нибудь в Багдаде должен был порвать на себе одежду. Такое нарушение границ между Богом и творением недопустимо с точки зрения традиционного восточносирийского богословия. Бехишо хотел писать что думает, не желал интегрироваться в систему и потому ушел еще дальше от Багдада, где была резиденция католикоса Тиматеоса, в безлюдные места по направлению к озеру Урмия. Это первый пример, который приходит на ум. Есть еще одна история, правда, не из сирийской мистической традиции. Это житие Макария Великого, египетского подвижника IV века. Но история захватывающая. Макарий, уже будучи священником, ушел в уединенное место, потому что священства и связанных с этим почестей и ответственности он не хотел. Жил отшельником, плел корзины, а ученик, живший при нем, их продавал. В соседнем селении тем временем случилась история, достойная романа. Девушка полюбила юношу, но отец не захотел выдать ее замуж, так как юноша был беден. Семьи они не создали, но девушка от него забеременела. И юноша, который оказался не таким уж романтиком, сказал ей: тут ведь живет такой монах-отшельник странный – ты скажи, что это он тебя изнасиловал. Девушка так и сделала. В итоге Макария всей деревней побили, оставили едва живым и еще заставили ученика поручиться за него, чтобы он эту девушку обеспечивал.

Филипп: Макарий? Обеспечивал?

Максим: Поскольку он ее как бы изнасиловал, то теперь в качестве отца ребенка должен обеспечивать.

Филипп: Откуда у него деньги? Он ведь отшельник.

Максим: Ну я же говорил, он плел корзины. Но что в этой истории самое интересное: Макарий не стал оправдываться, не стал доказывать свою невиновность, несмотря на то, что он ведь тоже был ответственен за «корпорацию». Он сказал себе: ну, Макарий, у тебя теперь есть жена и ребенок – и ты должен работать еще больше. И он плетет корзины, его ученик их продает, и он обеспечивает эту молодую женщину.

Филипп: То есть он решил, что будет принимать то, что происходит, и полностью наплевал на репутацию. Это похоже на упоминавшуюся вами установку: человек, который стал монахом, считает себя мертвым по отношению к миру. Так что в каком-то смысле ему уже неважно, что мир про него скажет или подумает. Беременная девушка говорит, что ты ее изнасиловал? Окей, значит, надо будет плести больше корзин и воспитывать ребенка.

Максим: Эта позиция, с одной стороны, кажется жутковатой, а с другой – позволяет к любым неприятностям относиться как к не касающимся тебя. Вот, например, Афнимаран, которого по обвинению в мессалианстве в середине VII века выгнали из монастыря свои же собственные монахи[170]. Ну, выгнали и выгнали – а он пошел и основал новый монастырь, и тем же потом занялись его ученики. То есть, грубо говоря, встаешь, идешь дальше и действуешь.

Филипп: Это очень вдохновляет. Но у меня есть вопрос посложнее. Репутация – это мнение людей о тебе. Что бы ты ни делал, оно зависит не только от твоих поступков, но и от каких-то общепринятых категорий, обстоятельств времени, личных качеств других людей и много чего еще. Мне вспомнилась история совсем не мистическая. Адвокат Борис Золотухин в 1960-е годы, будучи успешным юристом, начал защищать диссидентов. За это он был на многие десятилетия лишен адвокатского статуса и возможности работать в своей профессии. Шестьдесят лет назад он совершил поступок, который в глазах многих членов его корпорации, советской печати и государства уничтожил его имя. А сейчас мы понимаем, что это человек с кристальной репутацией, который делал ровно то, что и должен делать настоящий профессионал, – защищал невиновных людей и за это претерпел. И сегодня это один из столпов русской юридической и правовой мысли. И мы понимаем – выдающийся человек, невероятный.

Максим: Людям, которые жили полторы тысячи лет назад, тоже приходилось сталкиваться с подобного рода развилками. Мы уже не раз упоминали Нестория Нухадрского, который был учеником и, весьма вероятно, даже биографом Иосифа Хаззайи. На соборе 790–791 года Несторий прочитал отречение от взглядов мессалиан, явно имея в виду своих учителей.

Филипп: Да, мы говорили об этом как о примере предательства учителей и собратьев[171].

Максим: И всех тех, на кого он ориентировался, кого считал близкими себе по духу. А что, если он просто притворился и подумал, что это отречение настолько карикатурное, что никто не воспримет его всерьез? И у меня возник план такого романа, что Несторий читает это отречение, но на самом деле, сохраняя свою епископскую позицию, тайком продолжает помогать своим собратьям-мистикам, спасая других от перипетий церковной жизни. А потом появилась статья великого исследователя арабского христианства Александра Трейгера[172]. В ней приводятся иранские свидетельства о некоем мудреце Нестории. Он жил в то же время, что и Несторий Нухадрский, и основал течение, в котором можно усмотреть идеи сирийских мистиков. Так что можно предположить, что наш с вами Несторий после смерти католикоса Тиматеоса вернулся к своим идеям и стал их продвигать уже открыто.

Филипп: Получается, что он такой Северус Снейп – все думают, что это темный, плохой профессор на службе у Того-Кого-Нельзя-Называть, а в реальности этот человек помогал силам добра и света.

Максим: Ну да, если мистиков считать силами добра и света.

Филипп: А как иначе, Максим? Но Несторий же полностью разрушил свою репутацию, да? Как к нему относились его собратья после отречения?

Максим: Вот интересно, что у нас нет прижизненных свидетельств, но сохранился мистический текст самого Нестория – послание «О начале движения божественной благодати»[173], в котором он много цитирует, не называя имени, Иосифа Хаззайю и Иоанна Дальятского (называя последнего Иоанном Златоустом, то есть зашифровывая имя осужденного мистика при помощи имени другого церковного авторитета). Судя по тому, что это послание сохранилось и стало частью восточносирийской литературной традиции, можно предположить, что он, по крайней мере в конце жизни, восстановил свою репутацию в глазах собратьев-мистиков.

Филипп: Чужой среди своих снова стал своим.

Максим: Во всяком случае, в этом послании он обращается к адресату голосом наставника и среди прочего пишет, как нужно относиться к оппонентам и критикам – к тем, кто выражает идеи того самого католикоса Тиматеоса. Не будучи сведущими, эти мудрецы говорят в ярости: как может быть зрима божественная природа?

Филипп: Мудрецы – это, конечно, снова ругательство?

Максим: Конечно. Несторий призывает: «Отстраняй себя от таковых, дабы не угасла твоя светоносная лампада в урагане отравленных стрел их слов. Но ненависти к ним остерегайся, как расхищающей львицы. И предпочти спокойную встречу с ними, и закрепи в душе твоей любовь к ним как к образу Божию»[174].

Филипп: Хорошо, что он восстановил репутацию и люди не сжигали в гневе тексты этого «отступника».

Максим: Да, кроме того, в IX веке Несторий Нухадрский упоминается в жизнеописании Иосифа Хаззайи, так что, видимо, наши герои считали его за своего.

Филипп: Значит, мы можем видеть такое многообразие: одни, как Бехишо Камульский, бегут в горы, чтобы продолжать заниматься тем, чем они занимаются, другие, как Несторий Нухадрский, принимают точку зрения наделенных властью оппонентов, но продолжают тайно придерживаться своих взглядов и при случае продвигают их, третьи заботятся о репутации своего движения (как молодой Исаак Сирин) или (как Исаак Сирин постарше) в мягкой форме отстаивают свои взгляды, показывают важность своей традиции.

Максим: Так и есть, Филипп.

Филипп: Вы знаете, Максим, у меня тоже есть история, связанная с репутационными рисками. Дело было очень давно, лет двадцать назад. Я учился в университете, и у нас был предмет – литература русской эмиграции. Так сложилось, что я не посетил ни одного занятия и узнал об экзамене за два часа до его начала. Делать нечего – нужно было идти и рассказывать историю одного из деятелей эмиграции. Я очень любил этот период, и в принципе имена и даты у меня в голове жили, но не так, чтобы нужным образом рассказать про какого-то одного героя. Тогда я не придумал ничего лучше, как прийти на экзамен и рассказать историю человека по имени Михаил Лавринович. Про него было известно, что он прошел через все направления русской литературной и даже философской мысли – успел побывать символистом, написал несколько футуристических сборников, потом эмигрировал через Константинополь, в Париже общался с Ходасевичем, в Берлине – с Набоковым, под конец жизни совсем обеднел, был безумно влюблен и писал стихи, которые позднее стали восприниматься как детские, но внутри них вы, Максим, можете почувствовать невероятную трагическую ноту. Например, в таких строчках:

Куда же делся Джулька, куда же он исчез?

Быть может, он в кастрюльку за рыбками полез?

Нигде его не вижу, нигде не нахожу.

Мой милый, мой хороший, я так тебя люблю[175].

Это стихотворение я взял из детской книжки, которую читала моя младшая сестра. А жизнеописание Михаила Лавриновича придумал, контаминировав его из разных биографий реальных деятелей русской эмиграции, надеясь на то, что за знание контекста мне поставят какую-нибудь тройку. Но преподавательница сказала: «Откуда же, Филипп, у вас такой интерес к забытым именам, почему вы всё это так любите?» Я испытал смешанные чувства. Позднее мы с моими однокурсниками делали конференцию, посвященную Лавриновичу. И теперь в новые времена, в эпоху «Диссернета»[176], в то время, когда я возглавлял просветительский проект и постоянно говорил о важности экспертизы и о том, что надо проверять каждый факт, я понимаю: если эта история всплывет, это нанесет урон не только моей репутации, но и репутации «корпорации» Arzamas. Я совсем этого не хочу, поэтому прошу вас, Максим, держать язык за зубами.

Максим: И всех наших читателей мы просим о том же.

Филипп: Но все же – как жить после такой невыносимой лжи?

Максим: Вы сейчас произнесли почти исповедь, открыв свой поступок, и мне это так напоминает шестой трактат третьего тома Исаака Сирина[177]. Это не просто очередной трактат, в названии которого много цифр, а один из самых сильных текстов Исаака Сирина о божественном прощении. В нем он подробно говорит о том, что Бог приводит в конце концов всех людей к прощению и к спасению. Более того, Исаак Сирин говорит о том, что Бог любит прощать, и несколько раз повторяет эту фразу: «Бог любит прощать, и он любит искать поводы для того, чтобы простить». Не у всякого человека есть воля, расположенная к добру, но Бог, по мысли Исаака Сирина, находит те или иные поводы – какие угодно, лишь бы человека простить. Тот или иной поступок человека – это только вершина айсберга, это только малая часть того, что человек сам про себя знает. Этот видимый всем поступок вызывает критику и осуждение окружающих – и человеку становится стыдно. По мнению Исаака Сирина, Бог это делает, чтобы держать людей в тонусе, чтобы найти повод дать человеку прощение. Он говорит: «Ради одного этого поступка, из-за которого человеку стало стыдно перед другими людьми, Бог прощает ему все – и то, что этот человек знает, а остальные люди не знают». Понять логику и милосердие Бога, говорит Сирин, можно только через перспективу раскаяния, а оценить это – только изнутри покаяния. Когда ты сам приносишь Богу покаяние в своих поступках, ты можешь оценить тот дар, который тебе дается, и без ревности отнестись к тому, что Бог прощает всех остальных. А говорить абстрактно о том, простит ли Бог всех или не простит, вне перспективы покаяния ты не можешь.

Филипп: А какое это имеет отношение к теме репутации?

Максим: Если твоя репутация пострадала, если какой-то твой дурной поступок стал известен, восприми это как катарсис, как прививку, не бойся этого.

Филипп: Это тот же принцип, о котором мы уже говорили в прошлый раз? То, что кажется разрушающим тебя, на самом деле можно использовать как материал при строительстве ограды, охраняющей тишину твоего сердца. Кажется, это фраза Исаака Сирина.

Максим: Эту идею мы вывели, опираясь на разных мистиков, подобно тому как вы сочинили биографию Михаила Лавриновича. А если вспоминать совет, который дал Исааку Сирину пожилой монах, то сирийские мистики видели своих учителей и собратьев успешными бизнесменами, которые могут сделать деньги на чем угодно. И так же духовно просветленный человек может из любой ситуации вывести счастье.

Филипп: Что ж, будем стараться этому научиться, мой дорогой учитель и собрат.

Глава 10

Страх,

или

Как бороться с экзистенциальным ужасом, гнетущей тревогой и драконом в своей келье?

Страшно умирать не хочется.

Быть бы стать жуком-древоточцем

В задней ножке стула в дальней комнате,

Чтобы надо мной бежали волны те.

Во-о-о-олны, волны те.

Чтоб никто не знал меня по имени,

Чтобы днем с огнем не нашли меня.

Пепел и труха, ноль без палочки,

И не о ком в графе ставить галочку.

О-о-о галочку.

Это, это, это было полбабы, и только.

Говорит: «Лезь под платье, ты не дома».

Или: «Это, слышь, где-то сгоришь, как трава.

Пылью мне серой пылью все запылила».

О-о-о как трава, о-о-о запылила.

Дмитрий Озерский. Волны те

Филипп: Страх – наш любимый враг. Мне кажется, что самые разные страхи преследуют нас всю жизнь. В детстве я боялся очень многих вещей – темноты, манной каши, рыбьего жира, пластинки «Карлик Нос». Но больше всего я боялся Угомона. Угомон – существо, которое мы с друзьями выдумали, а потом сами начали его бояться[178]. Это что-то вроде мужской версии Морры[179] из «Муми-троллей». Очень-очень страшное существо. В некотором смысле Угомон стал для меня синонимом экзистенциального страха. Был ли в вашей жизни Угомон, Максим?

Максим: В детстве мы с друзьями искали в заброшенном детском саду привидения – я, кажется, нашел одно и дико испугался.

Филипп: А чего боялись сирийские мистики?

Максим: Мне вспоминается персонаж, поразивший меня у Иосифа Хаззайи, – поющий бес, или, как он еще его называет, сочинитель песнопений. Это демон, который не просто бесхитростно пугает монаха, являясь ему, а еще и придумывает разные развратные песни, чем до невозможности распаляет воображение несчастного отшельника.

Филипп: В Кремлевском дворце такие ребята периодически выступают, судя по афишам. По радио «Дача» или, прошу прощения, каналу «Россия-1» тоже такое передают – в общем, есть разные категории таких песнопевцев и в нашем мире.

Максим: Вот и Иосиф Хаззайа различает демонские видения и рассматривает демона не как фактор, связанный с воображением человека, а как объективно существующий. Вообще у мистиков был целый, если можно так выразиться, каталог демонов и видений – и даже классификация разных ночных кошмаров с указаниями, как с ними бороться.

Филипп: Ух ты, каталог демонов. А какие есть виды?

Максим: Иосиф Хаззайа говорит, что есть видения ипостасные, а есть идольские. Ипостасные, кномаяфа (qnōmāyāṯā) по-сирийски, имеют кному (qnōmā) – самостоятельное существование. Это видения, напоминающие один из объектов этого мира. А идольские видения – это те, которые состоят из разных природ, типа кентавров, а также существ, незнакомых человеку, но вызывающих смятение и страх.

Филипп: Вроде моего Угомона! А есть какое-нибудь красноречивое описание видений?

Максим: Да, в «Послании о трех степенях монашеского жительства»[180] Хаззайа описывает демона, который явился в виде дракона и заполнил всю келью, а его серное зловоние еще несколько дней оставалось в комнате – даже после того, как монах его победил молитвой. Это видение сопровождалось сильнейшим приступом страха, так что тот человек не мог даже пошевелить рукой, чтобы перекреститься. В его рассказе на арамейском есть замечательная деталь: он говорит, что страх «усилился на нем» – не «в нем», а именно «на нем», как что-то для человека внешнее, но берущее над ним власть.

Филипп: Как же ему удалось справиться со своим страхом?

Максим: Этот монах говорил о работе памяти. В его мыслях затрепетало воспоминание о фразах из псалмов. Он ухватился за него, стал повторять эти фразы и понял, что его сознание отвоевывает себе чуть больше места. То есть в ситуации, когда он даже не мог пошевелить рукой, ему было нужно воспоминание, которое вернуло бы его к самому себе. Этот момент непредсказуем: когда и как у человека включается память. Для героя нашей истории это что-то на грани человеческой воли и божественной милости. Но такая встреча со своей подлинностью всегда возможна. Когда очень страшно, ты думаешь в этот момент: а где сейчас моя память?

Филипп: У Ольги Седаковой есть похожая мысль:

Я расскажу историю, которую получила из первых рук, от того, с кем она случилась. Это был диссидент, которого в 1970-е годы посадили и много месяцев ежедневно допрашивали. От него требовали подписать какие-то показания и выступить с публичным покаянием, как тогда было принято. «К какому-то моменту, – рассказывает он, – мне стало все равно. Я проснулся с чувством, что сегодня подпишу все, что требуется. Не от страха, а потому что все равно. Ничего ничего не значит. И тут вдруг у меня в уме возникло стихотворение Мандельштама, с начала до конца: "Флейты греческой тэта и йота". И я пережил, наверное, то, что, как мне рассказывали церковные люди, они переживают после причастия, я тогда же так подумал: наверное, это то самое. Целый мир, весь, и свою причастность к нему. И после этого я уже твердо знал, что ничего не подпишу. Это уже невозможно. И они это понял, и с этого дня больше ничего от меня не добивались, отправили куда нужно»[181].

Максим: Именно так! И это не первый случай, когда я удивляюсь схождениям в опыте сирийских созерцателей и Ольги Александровны.

Филипп: А знаете, Максим, я сейчас вспомнил: кроме экзистенциального Угомона у меня был еще один страх, уж не знаю, ипостасный он или идольский, но я его победил.

Максим: С помощью молитвы?

Филипп: Нет, чуть более изощренным способом. В детстве мне попалась в руки книга Шарля Перро о Синей Бороде с иллюстрациями Гюстава Доре.

Максим: Довольно жуткая сказка.

Филипп: Вот-вот. Она меня дико пугала, я не спал ночами и мечтал от нее избавиться. Однажды я не выдержал и подсунул ее в манеж младшему брату, который тогда был знаменит своей мелкой моторикой. Проще говоря, он обожал рвать бумагу. В момент книга превратилась в крошево. А я избавился от страха.

Максим: Филипп, удивительная история. Вы просто с евагрианской мудростью нашли способ преодолеть свой страх.

Филипп: Родители назвали мой поступок совсем иначе, но спасибо. А при чем тут Евагрий?

Максим: Он любил говорить, как преодолевать одно чувство через другое. Например, из тщеславия человек удерживается от того, чтобы сорваться в гневе на другого; а тот факт, что человек едва не сорвался, заставляет трезво смотреть на себя и сбавляет тщеславие. Кант, может, и не одобрил бы использование человека как средства, но, если смотреть абстрактно, Евагрий нашел бы этот поступок мудрым.

Филипп: Здорово. Евагрий на моей стороне. С демонами вроде разобрались. А были у мистиков какие-то более прозаичные, понятные нам страхи?

Максим: Да. Например, мистики описывают страх остаться без медицинской помощи – страх, очень понятный нам в свете событий эпидемии коронавируса.

Филипп: Когда люди скупали медицинское оборудование?

Максим: Да. Несторий Нухадрский в послании «О начале движения божественной благодати»[182] рассказывает о человеке, который, живя в уединении, сначала подрывает свое здоровье неумеренными трудами[183], а потом из страха остаться без кровопусканий и прижиганий возвращается в монастырь. Я не решусь судить, каким образом прижигание и кровопускание могли помочь истощенному монаху, но вообще уровень медицинской культуры у сирийцев был очень высок.

Филипп: Возможно, не хуже, чем в иной районной поликлинике.

Максим: Во всяком случае, из сирийцев, равно как из евреев, происходила значительная часть придворных врачей халифов. Так вот, Несторий считает, что этот человек столкнулся с искушением и поступил неверно. Вероятно, такая жесткость позиции объясняется тем, что речь идет не о новоначальном монахе, а о человеке, который уже ушел в пустыню, достиг некоего уровня и дал себе обещание стоять до конца. Так что назвать этот совет универсальным никак нельзя, и его точно не стоит использовать в домашних условиях.

Филипп: Согласен, не будем.

Максим: У Исаака Сирина есть размышление[184] о том, что полностью предать себя в руки Божии может только тот человек, который достиг высокого состояния ясности и чувства присутствия Бога рядом с собой. А если человек к этому состоянию еще не пришел и при этом говорит: «Господи, предаю себя в руки Твои», то он потерпит крушение.

Филипп: Вы сейчас сказали «потерпит крушение». Мне это напомнило – простите, может быть, аналогия неуместна – гонщиков «Формулы-1» из документального сериала, который я смотрел на «Нетфликсе». Невероятные ребята, примерно в два раза младше нас с вами, все время ездят на бешеной скорости – 320 километров в час. И там периодически рассказывается о страшных крушениях, смертоносных авариях. И они говорят: как только ты начинаешь задумываться о том, что можешь разбиться, тебе надо уходить из «Формулы-1» – у тебя ничего не получится. А в документалке «Последний танец» – про Майкла Джордана – баскетболист говорит о том, что настоящий спортсмен должен побеждать страх ежеминутно: страх травмы, немощи, смерти. И для этого он живет в настоящем моменте. Получается, что для спортсменов важным способом борьбы со страхом смерти является недумание о смерти. А как было у сирийских мистиков?

Максим: Знаете, как ни парадоксально, для мистиков это было важно. То есть ты помнишь о смерти, но не для того, чтобы бояться этого грядущего момента, а чтобы оценивать каждый момент своей жизни. Снова вспоминается образ учения-торговли: ты понимаешь, что время твое ограниченно и что тебе нужно успеть приобрести ту самую прекрасную жемчужину из евангельской притчи[185].

Филипп: Может быть, и Майкл Джордан, и гонщики «Формулы-1» могли ее приобрести?

Максим: Возможно. Но и их путь мы попросим не повторять в домашних условиях. А про то, что со страхом смерти помогает бороться нахождение в настоящем, сирийские мистики тоже говорили. Для этого у них были разные способы: внимательная молитва, созерцание природы, размышление. А еще непосредственное сосредоточение на тексте или какой-то идее с отсеиванием всего лишнего. Исаак Сирин называл последнее хэрга (hergā) – это похоже на медитацию в нашем понимании. Отсекая, таким образом, мысли о будущем и прошлом, они тоже преодолевали свой страх смерти и небытия. Апостол Павел сказал: «Вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе»[186], и Иосиф Хаззайа считал, что эти слова в полной мере сбываются в месте ясности, которое человек обретает в своем сердце[187]. Это место, в котором не действуют привычные нам законы и страх смерти, потому что человек ощущает там единство всего и свою соединенность с Богом[188]. Те мистики, которые пережили это состояние, стремились вернуться к нему снова и считали, что оно стоит преодоления любых трудностей и страхов.

Филипп: У меня есть ощущение, что Дмитрий Озерский в своих стихах говорит о чем-то схожем, об исчезновении или слиянии.

Чтоб никто не знал меня по имени,

Чтобы днем с огнем не нашли меня.

Пепел и труха, ноль без палочки,

И не о ком в графе ставить галочку.

Максим: Знаете, Филипп, я, может быть, уже слегка свихнулся на мистиках и они мне везде мерещатся, но не могу не сказать, что этот текст – практически подборка идей наших героев. Идея, что ты не помнишь самого себя, сохраняя при этом свою самость, свою кному, – одна из любимых фраз мистиков[189]. А пепел и труха, которые возникают в этом куплете, очень похожи на слова Иосифа Хаззайи (который, в свою очередь, использует библейский образ) о том, что мистик считает себя прахом и пеплом[190]. Он имеет в виду не культивирование своей «маленькости» как таковой, а то, что в этом состоянии он чувствует себя нулем или бесконечно малой точкой, прахом и пеплом, чем-то незначительным и при этом счастливым, потому что, отказываясь от своего эго, он приобщается к чему-то великому.

Филипп: К огромному океану, чтобы над тобой «бежали волны те», где тебе уже ничего не страшно.

Максим: Да, эта идея очень близка мистикам. Наверное, чаще всего образ океана встречается у Исаака Сирина. Он говорит: «Кто дал мне руки, чтобы плыть в этом океане?»[191] Или у него есть молитва с парадоксальным обращением в стиле Ефрема Сирина: «О море благости, извлеки меня из моря моего отчаяния»[192]. Он просит, чтобы одно море, спокойное, извлекло его из другого моря – тревожного. Похоже на те волны, о которых мечтает герой стихотворения Озерского.

Филипп: В моем романе «Радио Мартын» тоже есть это море победы над отчаянием. Оно там во многом благодаря нашим разговорам, надеюсь, вы увидите. Но мне хотелось бы вернуться к первой строке стихотворения – «страшно умирать не хочется». Когда я ее слышу, то вспоминаю сцену в Гефсиманском саду, когда Иисус просит Отца, чтобы его миновала чаша сия. В предыдущих главах мы много говорили о том, что сирийские мистики решили буквально следовать словам Иисуса. А сейчас вы показали, как много внимания они уделяли недуманию о смерти или преодолению страха смерти. Задам провокационный вопрос: неужели мистики превзошли своего учителя? И почему, если Евангелие говорит о том, что не надо бояться, если сам Христос говорит «не бойся, только веруй», почему же боится он сам?[193]

Максим: Эта сцена имеет исключительное значение для Церкви Востока, к которой принадлежали наши герои. Христианские сообщества яростно спорили о том, как во Христе соотносятся человеческое и божественное. И Церковь Востока была наиболее последовательна в отстаивании полноценной человеческой природы Христа – что ему тоже присущи слабости и страхи, в том числе страх смерти. Это важно, потому что работает и в обратную сторону: если Христос такой же человек, как и мы, то и у нас есть шанс подняться на божественную высоту. Ведь Христос в итоге преодолевает свой страх, говорит «да будет воля Твоя» – и идет до конца. И в этом своем принятии предназначенного ему пути, в послушании он как раз свое человеческое самосознание свел к бесконечно малой точке. А предельная униженность человеческой природы – это как раз то состояние, которое позволяет Богу проявиться в человеке в наибольшей степени.

Филипп: То есть и в этом случае речь идет о растворении в бесконечности («чтобы надо мной бежали волны те»), и о смирении («стать жуком-древоточцем»), которое рождается из осознания своей человеческой природы. А природа эта заключается также и в том, что «страшно умирать не хочется».

Максим: Как-то так. Выходит, я не свихнулся, Озерский – тоже немного мистик.

Филипп: Это очень хорошо. Максим, в завершение я бы хотел кое-что добавить. В этом разговоре в одном манеже и так уже оказались Майкл Джордан и Иосиф Хаззайа, пилоты «Формулы-1» и Иисус Христос, Михаил Озерский и Исаак Сирин. Я хотел бы добавить в эту компанию еще одного человека – свою бабушку Зою Крахмальникову. Она написала книгу, посвященную ее тюремному опыту, которая называется «Слушай, тюрьма!»[194]. Бабушку посадили в 1982 году за создание просветительского альманаха «Надежда», она была его создателем, редактором, автором. В нем публиковались тексты христианских проповедников, статьи о православии, свидетельства новомучеников. В своей книге о тюрьме она (вспоминая и нашего с вами любимого Исаака Сирина!), в частности, пишет о страхе за себя и свою семью и о том, как она от него избавляется, читая Евангелие и пытаясь воспринять этот страх как возможность для перерождения, для прыжка в безопасность той самой ограды собственной души.

Максим: Звучит совершенно потрясающе. Было бы здорово привести здесь отрывок.

Отрывок из книги Зои Крахмальниковой «Слушай, тюрьма!»

Преблагословенный покой.

Для того чтобы жить, надо умереть.

Если зерно, пав в землю, не умрет, оно не воскреснет и не даст никакого плода (Ин. 12:24). Авраам получил Исаака, потому что занес над ним нож. Тот, кто поклоняется истукану, сгорает в печи Вавилонской, разжигаемой жрецами истукана. Лежа спиной к своей сокамернице, спиной к «глазку», я запрещаю себе думать о моем нежно любимом внуке Филиппе, потому что я замечаю, что огонь в печи становится жарче, как только я вспоминаю о тех, кого люблю. «Для того, кто омертвел сердцем для своих близких, мертв стал дьявол» (преп. Исаак Сириянин).

Значит, я должна разлюбить все? Еще один виток в безумие.

Бог есть любовь, любовь завещана мне как единственное и как неоспоримое условие спасения моей души, и я должна перестать любить? Кто… не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей… а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником, – сказал Христос (Лк. 14:26). Я никогда не могла объяснить, что значат эти слова. Их объяснить невозможно, их надо прожить. Христианству невозможно научить, это иное устроение ума и сердца. Это – иная жизнь. Тайны открываются только смиренным. И если мы не смиряемся, то Господь смиряет нас.

Глава 11

Радость,

или

Что важнее всего?

Мяу! Знакомый кот валяется во дворе,

Пасть разевает, солнцу подставляя живот,

А я на почту шагаю в апреле как в декабре,

Холод, черный холод во мне.

И вот я молюсь на ходу: «Шива всемогущий,

Иисус Господь, ну нет больше сил терпеть эти состояния!

Забери меня отсюда или что сделать хоть,

Реальность гранена и режусь об эти грани я!»

Друг вчера так сказал: «Никто из нас не торт»,

Отчего бежишь в то и утыкаешься рогом.

Психотерапевт советует регулярный спорт,

А я, как дурак, иду и базарю с Богом.

До почты два километра,

Шагаю, не колет бок,

Под мышкой папка со всей дерьмодокументацией.

Вдруг на углу аптеки – БАЦ – мне является Бог

И заявляет, сияя радужно:

«Саша, надо радоваться!

Радуйся, что тебя не – ногами двенадцать жлобов.

Радуйся, что не горишь в радиоизлучении.

Радуйся, что ты не раб среди бесправных рабов.

Радуйся, что не орешь под пытками в заключении.

Радуйся, что не пухнешь от голода в чужих краях.

Радуйся, что изнутри не жрут тебя паразиты.

Радуйся, что не дрожишь от ужаса в кровавых соплях.

Радуйся, что не пляшешь, сдурев, в грязи ты.

Радуйся, что у тебя вообще есть хороший друг.

Радуйся, что ты не палач и не халтуришь на плахе.

Радуйся, что с тобой беседует добрый дух.

Радуйся, что ты сейчас идешь на почту, а не куда-то на хер.

Радуйся, постигая радость и волшебную простоту.

Радуйся, Саша, ты, -, достал уже всю канцелярию нашу.

Радуйся, ну, я не знаю!

Радуйся вот этому лежащему на солнце коту.

Мяу!

Радуйся, сука, или по асфальту тебя размажу!

Вспыхнул алмазный свет,

У меня от ужаса поседел левый ус.

Бац! Бог исчез. Ну, мне стало как-то не так паршиво.

Только забыл уточнить: это был Иисус

Или все-таки сам всемогущий Шива?

Сходил, короче, на почту, радуюсь кое-как,

Домой возвратился радуясь. Все ж хорошо быть поэтом!

Случай невиданный сей, радуясь, изложил в нехитрых стихах

И, радуясь, прощаюсь с читателем на этом.

Александр Дельфинов. Радуйся

Филипп: Мы уже не раз обсуждали, что наши герои жили, мягко говоря, в очень сложных условиях: арабские завоеватели, политические репрессии, распри внутри Церкви Востока, пустыни, скалы, акриды – опасности на каждом шагу. А еще ожидание конца света и даже ощущение, что он уже наступил. При этом они в своих сочинениях гораздо чаще говорят о радости и свете, чем о мраке и скорби. И мне бы ужасно хотелось понять, чему они радовались в этих угрюмых и сложных условиях? Много ли они улыбались? И как у них обстояло дело с чувством юмора?

Максим: За улыбки ответить не могу, но по поводу шуток мы уже говорили, что Исаак Сирин иронично называл мудрецами или умниками людей, обвиняющих монахов в безделье. Еще он говорил про своих противников, что они более совершенные, чем он, и могут себе позволить то, что Сирин не может. Может быть, конечно, он искренне так считал, но я думаю, что в этом есть доля сарказма.

Филипп: Я помню, что жизнь Исаака Сирина была совсем непростой. Как ему удавалось сохранять такой бодрый настрой?

Максим: Его жизнь в самом деле была непростой. Мы знаем, что он родился в Катаре и был увезен со своей родины. Известно, что он занимал важную Ниневийскую кафедру и покинул ее. Один из источников сообщает, что он понял, что люди не готовы буквально исполнять Евангелие: богатые не хотят помогать бедным. По этой или по какой-то другой причине он оставил свою кафедру и стал изгнанником – для традиционного общества это ужасная участь. Предания говорят, что Сирин рано ослеп. И вот я перевожу молитву[195] этого слепого бездомного старца, и она исполнена благодарения. Он говорит, что его опьяняет радость. Когда он думает о Боге и о его любви, то не может сдержаться – у него льются слезы, и он переполняется радостью.

Филипп: Именно слово «радость» он использует?

Максим: Да, по-сирийски это хадуфа (ḥaḏūṯā).

Филипп: Созвучно нашей любимой басимуфе.

Максим: Басимуфа – это сладость и удовольствие, и в этой молитве он говорит, что божественная басимуфа его заставляет радоваться.

Филипп: Басимуфа приносит хадуфу.

Максим: Вроде того. Кроме Сирина о радости пишет и Иосиф Хаззайа. Переводя его текст о пяти знамениях действия Святого Духа[196], я столкнулся с такой переводческой проблемой: он использует подряд восемь слов, выражающих радость.

Филипп: Сколько?! И как вы их перевели?

Максим: После некоторых мучений я перевел их так: радость (хадуфа, ḥaḏūṯā), восторг (дйаца, dyāṣā), ликование (рваза, rwāzā), хваление (шуббаха, šubbāḥā), воспевание (зуммара, zummārā), славословие (хуллала, hullālā), хвала (тешбохта, tešboḥtā) и превознесение (румрама, rumrāmā). И среди этих восьми нет еще любимых двух терминов сирийских мистиков – тахра (tahrā) и темха (temhā), которые означают изумление и восторг такой степени, что думать ни о чем другом уже не получается. Если считать басимуфу, получается одиннадцать слов, которыми можно описывать состояние радости.

Филипп: Одиннадцать оттенков радости. Забавно, что глав в этой книге тоже одиннадцать. Максим, а чему радовались сирийские мистики?

Максим: Знаете, хочется сказать, что они радовались божественной любви, или божественной красоте, или бесконечности, которая открывается людям в мистическом опыте. И все это верно, но вернее замечание Исаака Сирина о том, что настоящая радость не имеет причины. Ведь мистики в своем опыте относились к Богу как к возлюбленному – признавались Ему в любви и в том, что чувствуют Его любовь. И их радость, я думаю, возможно соотнести с тем счастьем, что мы испытываем в присутствии любимых людей. Оно, собственно говоря, не имеет причины. Обстоятельства могут быть самые разные, но мы просто счастливы, что находимся рядом. Иосиф Хаззайа вслед за Исааком Сирином говорит о том, что всякая радость, у которой есть внешняя причина – второстепенная, – может закончиться вместе с этой причиной. А у настоящей радости и любви причины нет, и это знак того, что ты докопался до главного источника. В этом, наверное, и есть глобальная идея христианства.

Филипп: Здесь у меня возникает два вопроса. Я уже рассказывал о своей любимой книге – «Дневнике» отца Александра Шмемана[197]. В записи от 3 декабря 1976 года он пишет:

По-моему, все простит Бог, кроме «безрадостности», которая состоит в забвении того, что Бог сотворил мир и спас его… Радость эта – не одна из «составных частей» христианства, это его «тональность», пронизывающая собой все – и веру, и «мироощущение». Там, где нет радости, христианство, как и религия, становится «страхом» и потому – мучением. ‹…›

«Мир сей» – веселится, но он как раз безрадостен, ибо радость (в отличие от того, что американцы называют fun) может быть только от Бога, только – свыше. Но потому и христианство вошло в мир как радость. Не только радость о спасении, но спасение как радость. Только подумать – мы каждое воскресенье «трапезуем» со Христом, «за Его трапезой, в Его Царствии», а потом погружаемся в свои «проблемы», в страх и мученье… Бог спас мир радостью, «но печаль ваша в радость будет», «и радости вашей никто не отнимет от вас…».

Мне дико нравится, что мой любимейший Шмеман так перекликается с вашим любимейшим Сирином и они как будто говорят одну длинную мысль – про радость. Но меня смущает намек на принуждение к радости, от которого недалеко до токсичного «будь на позитиве», «всегда улыбайся» – вот этого всего. Я очень надеюсь, что этого нет в тех традициях, о которых мы с вами разговариваем.

Максим: Нет, здесь речь не о том, чтобы растягивать улыбку на лице, глядя в зеркало. Тут нужно вспомнить, что в своих первоисточниках, по крайней мере на уровне новозаветных текстов, христианство – это религия радости. В Ветхом Завете пост характеризуется как период смирения, уничижения и, кроме того, как время полного воздержания от еды, что, разумеется, не способствовало особой радости. Христос же говорит в Нагорной проповеди: «А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое»[198]. То есть не делай лицо унылым, не демонстрируй свою грусть и скорбь. Будь постящимся тайно, а внешне будь веселым и радостным.

Филипп: При этом ведь бытует мнение, будто Иисус, обладая высоким чувством юмора и остроумием, никогда не смеялся?

Максим: Мы не знаем, смеялся ли Христос, но то, что он радовался, в канонических Евангелиях упоминается неоднократно. Апостол Павел тоже говорил: «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите»[199]. Это очень сложный вопрос: почему потребность в унынии, дисциплине и вине у человека оказалась столь высока, что идея о радости постепенно стала как будто даже противоречащей христианству. В рамках нашего разговора мы не сможем на него ответить. Но факт остается фактом: когда на первое место выносится идея скорби, радость становится чем-то маргинализированным. И те люди, которые умеют радоваться, воспринимаются как инакомыслящие, как это было и с нашими мистиками. Ведь они, как мы уже много раз говорили, актуализировали Нагорную проповедь, поэтому фактически воспринимали радость как заповедь. Для них она была не просто бонусом за то, что ты повалялся в грязи или нанес себе тысячу ударов в грудь, а прямой обязанностью и главной целью, основой их мировоззрения. Исаак Сирин писал, что монах – это человек, который всех любит, – и его все любят, и лицо его должно быть похоже на ангельское. Можно ли стать похожим на ангела с унылой рожей? Пожалуй, нет. А для того, чтобы научиться по-настоящему радоваться, нужно вести большую внутреннюю работу. Твоя внутренняя радость должна отпечататься на твоем внешнем виде, говорит Сирин.

Филипп: Прямо как в нашем любимом стихотворении Александра Дельфинова, где призыв «радуйся» повторяется несколько десятков раз.

Максим: Но у Дельфинова это такой акафист отчаявшегося человека. Акафист – это хвалебный православный гимн, в котором больше сотни раз повторяется припев «радуйся». Первый акафист был обращен к Божией Матери: он был посвящен празднику Благовещения.

Филипп: «Радуйся, благодатная Мария»?

Максим: Да, это Гавриил говорит Марии. Это гениальное произведение. Кто его написал, точно неизвестно, но значительная часть исследователей считают, что это сочинение VI века и его автор – Роман Сладкопевец. А Роман Сладкопевец – это византийский гимнограф, и, между прочим, он испытал влияние Ефрема Сирина.

Филипп: То есть, получается, Дельфинов, используя форму акафиста, на самом деле, возможно, сам того не зная, имеет в виду и наших сирийских мистиков?

Максим: Может быть, не мистиков, но сирийскую традицию. Но это только мое предположение.

Филипп: Хорошо. Но ведь в этом стихотворении, какой бы оно ни было пародией, поднимается очень важный вопрос – как можно радоваться, когда вокруг в мире столько несчастья? Люди, как пишет Дельфинов, находятся «под пытками в заключении» или пухнут «от голода в чужих краях»?

Максим: Это очень болезненный вопрос, я о нем думал. Ответ я нахожу у Исаака Сирина. Он часто говорит про боль сердца, которая родственна страданиям Христа, – боль за людей становится болью твоего сердца. Сирийские мистики испытывали глубокую солидарность со всеми людьми.

Филипп: А где здесь радость тогда?

Максим: Я думаю, именно эта солидарность помогала им сохранять радость. Сострадание, или, как говорит Исаак Сирин, возгорание сердца о каждом творении, приносит боль, но вместе с тем и чувство глубокого единства и принадлежности к чему-то бесконечно большему, чем ты.

Филипп: Мне эта мысль напомнила стихотворение Григория Дашевского[200]:

Счастлив говорящий своему горю,

раскрывая издалека объятья:

подойди ко мне, мы с тобою братья,

радостно рыданью твоему вторю.

Сторонится мое и глаза прячет,

а в мои не смотрит, будто их нету.

Чем тебя я вижу? И нет ответа,

только тех и слышит, кто и сам плачет.

Максим: Точное поэтическое выражение той же идеи! Главное, что нужно понимать про радость сирийских мистиков: она не слепа и не эгоистична. Она может пробиваться сквозь слезы. Или я сказал бы так: она расширяет сердце, а не замыкает человека на себе.

Филипп: Я, кажется, начинаю понимать. Радость, которая вырастает из боли и оказывается сильнее ее.

Максим: Так и есть. И скажу вам так: в сирийском хадуфа (ḥaḏūṯā), «радость», созвучна худдафе (ḥuddāṯā), «обновлению». И мне кажется, это не случайно.

Рекомендуем книги по теме

Секст как лекарство от тревоги. Чему мы можем научиться у философов-скептиков

Мария Лоренца Кьезара

Жить хорошо. Модели личной философии от буддизма до светского гуманизма

Коллектив авторов книги «Жить хорошо», Массимо Пильюччи

Путешествие на восходе солнца: 15 японских концепций жизни

Йен Мэй Ле

Счастливая жизнь. Руководство по стоицизму для современного человека

Массимо Пильюччи

Примечания

Несмотря на популярный формат этой книги, мы постарались оформить ссылки на источники достаточно подробно, чтобы показать, на какие тексты сирийских мистиков мы опираемся, где эти тексты можно прочесть и какие из них остаются непереведенными или даже неопубликованными. В ссылках мы используем термины, которые могут вызвать затруднение, поэтому объясним их заранее.

Мемра. С арамейского этот термин переводится как «речь», «речение» и может, помимо прочего, обозначать беседу, рассуждение, проповедь, трактат, раздел большого сочинения.

Собрание. Тексты Исаака Сирина были сгруппированы его учениками и последователями в несколько томов, состав которых мог варьироваться в разных традициях. В научной литературе эти тома принято называть собраниями (впрочем, термин «тома» тоже используется). Широко известны Первое, Второе и Третье собрания.

Восточносирийская нумерация. Первое собрание Исаака Сирина было переведено на греческий язык уже в IX веке. Именно с греческой версии был сделан русский перевод Первого собрания – «Слова подвижнические» (первое издание вышло в 1854 году). При этом в восточносирийской версии Первого собрания и в греческом и русском переводах нумерация текстов разная. Цитируя тексты Первого собрания, мы следуем восточносирийской нумерации, но, ссылаясь на «Слова подвижнические», всегда указываем также и номер текста по русскому переводу.

Сотница. Евагрий Понтийский и его восточносирийские последователи активно использовали жанр глав – кратких изречений на богословские, мистические, экзегетические (то есть связанные с толкованием Библии) темы. Главы часто организовались в группы по сто текстов (иногда чуть меньше или больше). Такие группы принято называть сотницами.

Словарь сирийских мистических терминов, упомянутых в книге

Амминуфа  – постоянство (этимологически термин связан со словом «аминь»); духовная стабильность, обозначающая необходимость подниматься к просветлению постепенно. К примеру, если вы в состоянии алкогольного опьянения достигли гармонии, ничего общего с амминуфой это иметь не будет. Главы 1, 3

Басимуфа  – «удовольствие», «сладость», сопутствующие любви и духовному опыту. Исаак Сирин, говоря о духовном совершенстве, называет этим словом «матерь делания, которая воскрешает все добродетели». В другом месте он пишет, что басимуфа заставляет его сердце радоваться. Изначально басимуфа – это бытовое слово для обозначения «сладости». Если вы любите есть вафли со сгущенкой, то на одном из современных арамейских языков можно сказать про это басимо йо – «это вкусно». Предисловие Филиппа Дзядко, главы 5, 11

Дуббара  – образ жизни, жительство. Этот термин регулярно используется для описания разных стадий мистического опыта. Образован от глагола даббар  – «вести». Если задуматься о внутренней форме этого почти будничного слова, то фраза «знаешь, как себя вести» обретает дополнительную глубину: теперь она имеет отношение не только к конкретным ситуациям, но и к твоей жизни как целому. Глава 8

Кнома  – самостоятельное существование, буквально «самость». Сирийские мистики часто говорят о ви́дении красоты своей кномы, которое случается в достоверной встрече с самим собой. Человек, чувствуя достоверно, что проживает свою подлинную жизнь, утрачивает потребность в конкуренции с другими. Этот опыт означает также и примирение с внешним миром, соприкосновение со всеми людьми. Такова, согласно сирийским мистикам, истинная самореализация. Главы 7, 10

Пуршана  – «различение». Сирийские мистики считали, что необходимо понимать и различать, зачем ты совершаешь то или иное действие. Например, если ты совершаешь поклоны во время богослужения, твоя цель – задать ритм, чтобы сделаться спокойным и упорным в достижении цели. Если ты постишься, то делаешь это не просто ради соблюдения ритуала, а чтобы направить свою энергию в другое русло. Глава 7

Раббан  – церковный учитель и духовный наставник. Титул раббан носил Иосиф Хаззайа. Главы 3, 8

Равваюфа  – «опьянение»; одно из слов, которым сирийские мистики обозначали экстатическую сторону духовного опыта. Глава 1

Рэ́хмфа  – обжигающая божественная любовь; именно ее, согласно мистикам, мы переживаем в моменты настоящего счастья. Иоанн Дальятский в одной из своих бесед вспоминает монаха, который, испытывая рэхмфу, вел себя так, что сведущие бы это осудили, а несведущие решили бы, что он сошел с ума. Любовь-рэхмфа – это отклик на открывающуюся тайну человека, любовь к человеку вообще. При этом слово рэхмфа с его эмоциональной заряженностью могло использоваться и в негативном смысле. Например, стяжательство по-сирийски обозначается выражением рэхмаф кэспа то есть «влечение к деньгам». Главы 5, 6

Рэгфа  – «похоть», «вожделение». Сирийские мистики следовали античному делению души на три части: вожделевательную, яростную и интеллектуальную. Именно с вожделевательной частью они связывали первую из пяти ступеней созерцания – возможность остановить поток сознания, влюбиться в мир окружающей природы, а тем самым приблизиться к божественному. Бехишо Камульский говорил, что у человека, научившегося всматриваться и изумляться, спадает с сердца пелена страстей. Главы 1, 6

Сайбарта  – «пища», «источник поддержки». Сирийские мистики говорят об особой сайбарте будущего века, которую мистик-отшельник обретает в уединении: состояние «лишения» становится для него обретением главного. Глава 5

Суккале  – «прозрения». Сирийские мистики постоянно задействовали это понятие, описывая созерцательный опыт на разных ступенях. В главе о выгорании можно увидеть, как суккале связываются с рутинным опытом – человек вовлекается в привычное усилие и учится удивляться обыденному. Именно поэтому появление прозрения нельзя предсказать, его рождают не размышления, а внезапная вспышка в круговороте повседневных задач. Неслучайно Феодор Мопсуестийский говорил, что дело – это тоже молитва. Глава 5

Сурьяя  – сирийский язык, один из диалектов арамейского; персидские христиане использовали его для богослужения, а также для ведения переписки и создания литературных произведений. Сурьяя происходит от греческого Syria, то есть «Сирия», а греческое слово в конечном счете восходит к аккадскому термину, обозначавшему Ассирию. Предисловие Максима Калинина

Тагурта  – арамейское название практики сирийских мистиков. Буквально тагурта обозначает «торговля». Этот термин можно сопоставить с еврейским словом «каббала» – «получение», «приобретение». Предисловие Максима Калинина, главы 7, 9, 10

Хадуфа  – «радость». Сирийские мистики радовались божественной любви и бесконечности, открывающейся в духовном опыте. Это чувство рождается само собой, беспричинно. Оно – знак божественного присутствия, а не реакция на духовные победы. Глава 11

Хайельфануфа  – «мужество»; одна из добродетелей, с помощью которой, согласно Евагрию Понтийскому, можно регулировать яростную часть души. Евагрий считал мужество основой всего и противопоставлял ему трусость как главный порок. Поэтому раздражение и гнев для мистиков – всего лишь возможность поупражняться в мужестве. Глава 3

Хаккиме  – «мудрецы». Это слово сирийские мистики использовали как ругательство, обозначая им своих критиков и оппонентов – академических богословов, пытавшихся проникнуть при помощи своих познаний и теорий в то, что постигается только опытным путем. Сирийские мистики – прежде всего практики, а не теоретики. Глава 8, см. также главы 9 и 11

Хубба  – «любовь». Это слово, в отличие от понятия рэхмфа, использовалось для обозначения любви в самом общем и широком смысле. Если вы испытываете к кому-то симпатию или страсть и хотите выразить свои чувства на языке сирийских мистиков, это слово вам подойдет. Глава 6

Шафйута  – «ясность», «просветленность»; вершина второго этапа созерцания, при котором мистику становятся доступны невидимые сущности – он перестает ставить людей выше или ниже себя и испытывает ко всем равную любовь. На этапе движения к шафйуте, по мнению Иосифа Хаззайи, задействована яростная часть души – та, что отвечает за гнев, обиду, смелость и трусость. Это и неудивительно: чувствовать открытость и гармонию в созерцании природы, как на первой ступени, проще, чем встречаться с другим человеком и его не всегда удобной и приятной личностью. Именно поэтому для Иосифа Хаззайи «ясность» – это состояние, превышающее уровень форм и слов. Предисловие Максима Калинина, глава 1

Сноски

1

Бибихин В. В. Лекции. 12 февраля 1991 // В. В. Бибихин. Энергия. – М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010. – С. 169.

2

О значении этого напутствия вы узнаете в главе 5.

3

То есть исламским государством. Становление и расцвет сирийской мистики случились при трех халифатах: Праведном (632–661), Омейядском (661–750) и Аббасидском (750–945, 1194–1258).

4

Здесь нарочно использовано слово «жажда»: в восточносирийском богословии жажда, желание творения увидеть сокрытого Бога – одна из ключевых тем.

5

Имеется в виду тот образ христианства, который сложился в Восточной Римской империи и за ее пределами: на Ближнем Востоке и на Кавказе.

6

47-е письмо в собрании писем католикоса. Полный перевод этого письма (на английский язык) доступен здесь: Timothy I. Letter 47 / Introduction and Translation by A. M. Butts // Eastern Christianity: A Reader / Ed. by J. E. Walters. Grand Rapids: Eerdmans, 2021. P. 128.

7

За исключением Юлиана Отступника, правившего недолго – с 361 по 363 год.

8

Фурман Ю. В. «Хроника» Йоханнана бар Пенкайе о времени арабского завоевания // Символ. – 2010. – № 58. – С. 368–369.

Перевод цитируемого текста – Юлии Фурман. В тех случаях, когда авторство перевода не оговорено, подразумевается, что он был выполнен Максимом Калининым.

9

Сегодня это город Шанлыурфа в Турции.

10

Например, неоплатоник III века Порфирий не раз ссылается на Бардайсана, притом что философы этого направления старались не замечать христианских авторов.

Ramelli I. L. E. Bardaisan of Edessa: A Reassessment of the Evidence and a New Interpretation. Piscataway: Gorgias Press, 2009. P. 91–109.

11

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 9, параграф 13. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Edito da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 65.

12

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграф 102. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 124.

Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Андрея Пономарева. Мы еще вернемся к образу жемчужины в главах 4, 5, 7 и 10.

13

Сам Исаак Сирин творил в конце VII – начале VIII века, Иоанн Дальятский – в VIII веке. Скорость распространения их творений для тех обстоятельств невероятная.

14

Афнимаран – восточносирийский мистик VII века, старший современник Исаака Сирина. Согласно его биографам, был автором множества сочинений в разных жанрах. До наших дней сохранились только его «Главы о ведении», написанные в жанре загадок. Часть этого сочинения издана:

«Главы о ведении» Раббана Афнимарана. Сирийская и арабская рукописные традиции. Часть I / Критическое издание сирийского текста, перевод с сирийского и комментарии М. Г. Калинина и А. М. Преображенского; подготовка и перевод арабского текста М. Г. Калинина под ред. А. Н. Дунцова // Библия и христианская древность. – 2020. – № 1. – С. 15–64.

«Главы о ведении» Раббана Афнимарана. Сирийская и арабская рукописные традиции. Часть II / Критическое издание сирийского текста, перевод с сирийского и комментарии М. Г. Калинина и А. М. Преображенского; подготовка и перевод арабского текста М. Г. Калинина под ред. А. Н. Дунцова // Библия и христианская древность. – 2022. – № 4. – С. 14–70.

15

Дадишо Катарский. О безмолвии седмиц. Мемра 1, параграф 20. Оригинальный текст доступен здесь: Los cinco tratados sobre la quietud (šelyā) de Dāḏišō' Qaṭrāyā / Ed. F. del Río Sánchez. Barcelona: Editorial Ausa, 2001. P. 57.

16

Полностью заповедь звучит так: «Иисус сказал ему: "возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим" – сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: "возлюби ближнего твоего, как самого себя"; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки». (Мф. 22:37–40.)

Здесь и далее Библия цитируется в Синодальном переводе, если не оговорено иное.

17

«– Я тебе должен сделать одно признание, – начал Иван: – я никогда не мог понять, как можно любить своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно любить, а разве лишь дальних. Я читал вот как-то и где-то про "Иоанна Милостивого" (одного святого), что он, когда к нему пришел голодный и обмерзший прохожий и попросил согреть его, лег с ним вместе в постель, обнял его и начал дышать ему в гноящийся и зловонный от какой-то ужасной болезни рот его. Я убежден, что он это сделал с надрывом лжи, из-за заказанной долгом любви, из-за натащенной на себя эпитимии. Чтобы полюбить человека, надо, чтобы тот спрятался, а чуть лишь покажет лицо свое – пропала любовь».

Федор Достоевский. «Братья Карамазовы». Часть вторая. Книга пятая. Pro и contra. IV. Бунт.

18

Из письма Марины Цветаевой Константину Родзевичу. 12 сентября 1923 года.

19

Александр Введенский. «Мне жалко что я не зверь». 1934 год.

20

Подробнее об этом см. в работе: Калинин М. Г. Богословие открытого взгляда // О. А. Седакова. И жизни новизна. Об искусстве, вере и обществе. – М.: Никея, 2022. – С. 7–32.

21

В сирийском языке слово, означающее «глаз», 'айна (ʕaynā), значит еще и «источник».

22

Про этого автора IX века вы, возможно, не найдете даже статьи в «Википедии». Между тем он систематизировал предшествующую мистическую традицию и описывал собственный мистический опыт. Попытка его осмысления предпринята в статье «Богословие открытого взгляда» (см. примечание выше).

23

«Этими движениями разум человека пробуждается и сворачивается с его сердца завеса страстей, когда он приближается к месту чистоты».

Бехишо Камульский. Книга совершенства. Мемра 3. Оригинальный текст доступен здесь: M. J. Blanchard. Beh Isho' Kamulaya's Syriac Discourses on the Monastic Way of Life: Edition, English translation, and introduction. PhD Dissertation. The Catholic University of America, 2001. P. 164, 306.

24

Померанц Г., Пауза созерцания // Г. Померанц, З. Миркина. Работа любви. Лекции, прочитанные на рубеже веков. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2013. – С. 174.

25

Михаил Айзенберг. «Человек, пройдя нежилой массив». 1997 год.

26

Иосиф Хаззайа. Книга вопросов и ответов. Мемра 4. Оригинальный текст доступен в рукописи: Baghdad, Chaldean Patriarch of Babylon 131 (olim Diyarbakir 100) (16th c.), f. 161 r.

Иосиф Хаззайа был сыном зороастрийского жреца, поэтому для него много значил священный негасимый огонь.

27

Александр Введенский. «Мне жалко что я не зверь». 1934 год.

28

Николай Заболоцкий. «Некрасивая девочка». 1955 год.

29

Здесь он подразумевал фразу из 103-го псалма «чтоб сердца людей вино веселило, чтобы лица их от масла блестели, чтобы хлеб подкреплял их силы». (Пс. 103:15, перевод Российского библейского общества.)

30

Исаак Сирин. Второе собрание. Мемра 35, параграф 1. Русский перевод доступен здесь: Беседа 35. О цели возвышенного служения разума, которое есть совокупность всякого подвижничества, совершаемого посредством телесных чувств; благодаря ему входит человек на всякий миг в совершенное слияние с Богом // Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 254.

31

Евагрий Понтийский. Главы о ведении. Сотница 6, глава 63. Текст доступен в издании: Les six centuries des «Kephalaia gnostica» d'Évagre le Pontique / Édition critique de la version syriaque commune et édition d'une nouvelle version syriaque, intégrale, avec une double traduction française par A. Guillaumont. Paris: Firmin-Didot, 1958. P. 242–245.

32

«И другой также, по искушению ли, или от простоты, Бог знает почему, не малое время каждую ночь пускал свою воду над моей головой, так что и самая постель моя бывала омочена ей. Также и некоторые другие из братии приходили ежедневно и вытрясали свои постилки перед моей келией, и я видел, что множество клопов набиралось в моей келии, так что я не в силах был убивать их, ибо они были бесчисленны от жара. Потом же, когда я ложился спать, все они собирались на меня, и я засыпал только от сильного утомления; когда же вставал от сна, находил, что все тело мое было изъедено, однако же я никогда не сказал кому-нибудь из них: не делай этого, или зачем ты это делаешь? И я не помню, чтобы я когда-либо произнес слово, могущее смутить или оскорбить брата. Научитесь и вы "друг друга тяготы носити" (Гал. 6:2), научитесь благоговеть друг перед другом; и если кто из вас услышит от кого-нибудь неприятное слово, или если потерпит что сверх ожидания, то он не должен тотчас малодушествовать или тотчас возмущаться гневом, чтобы во время подвига и пользы не оказался он имеющим сердце расслабленное, беззаботное, нетвердое, не могущее выдержать никакого приражения, как бывает с дыней: если хотя малый сучок коснется ее, тотчас делает в ней повреждение, и она гниет».

Дорофей Газский. Поучение 4. О страхе Божием // Преподобного отца нашего аввы Дорофея душеполезные поучения и послания. С присовокуплением вопросов его и ответов на оные Варсануфия Великого и Иоанна Пророка. – М.: Благовест, 2010. – С. 92–93.

33

«Для всего войска Озия приготовил щиты, копья, шлемы, доспехи, луки и камни для пращей. В Иерусалиме на башнях и на углах стен он установил хитроумные машины, чтобы метать стрелы и большие камни. Далеко разнеслась его слава, ибо он получал чудесную помощь, и так он стал очень могущественным. Но его могущество вскружило ему голову и привело к гибели: и он совершил преступление против Господа, Бога его. Он вошел в Господень Храм, чтобы воскурить благовония на жертвеннике для воскурений. Следом за ним вошел священник Азария, а с ним восемьдесят священников Господних, людей знатных. Они встали на пути царя Озии и сказали ему: "Не тебе, Озия, совершать воскурения Господу! Воскурения – дело священников, потомков Аарона, которые на то и посвящены. Выйди из святилища, ибо ты совершил преступление, и не принесет это тебе славы от Господа Бога". Озия, который уже взял в руки ковш для воскурений, разозлился. Но как только он разозлился на священников, на лбу у него проступила проказа – перед священниками, в Господнем Храме, рядом с жертвенником для воскурений! Первосвященник Азария и все священники взглянули на него – и увидели на лбу проказу. Они поспешно вывели его, да он и сам торопился выйти, ведь его поразил Господь. Царь Озия до самой смерти был болен проказой и жил в Бет-ха-Хофшит, ведь он был отлучен от Храма Господа. А царевич Иофам оставался в царском дворце и правил народом страны». (2 Пар. 26:14–21, перевод Российского библейского общества.)

34

Из письма Марины Цветаевой Константину Родзевичу. 23 сентября 1923 года.

35

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 572.

36

Иосиф Хаззайа. О пяти знамениях действия Святого Духа. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 17.07.2023).

37

Апокриф, описывающий небесное путешествие рабби Ишмаэля бен Элиши (конец I – первая треть II века) и его встречу с ветхозаветным праведником Енохом, который был вознесен на небо (ср. Быт. 5:24) и, преобразившись, стал архангелом Метатроном. Полная версия этого текста дошла до нас на иврите, который, вероятно, и является оригинальным языком произведения. Вопрос о датировке апокрифа остается открытым, но большинство исследователей сходится на том, что это I тысячелетие нашей эры. См.: Тантлевский И. Р. Книги Еноха. Сефер Йецира. Книга Созидания. – Иерусалим: Гешарим; М.: Мосты культуры, 2002. – С. 161–260.

38

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграф 137. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 158, 160.

39

Макарий Великий – египетский подвижник IV века. Приведенное изречение сохранилось в составе древнего христианского сборника «Apophthegmata Patrum» («Изречения отцов»). Русский перевод см.: Алфавитный патерик, или Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. – М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. – С. 215.

40

«Когда они, после того как сделали себе опоясания из листьев, услышали голос Бога, ходящего [в раю], то скрылись под деревом, не под каким-то другим, а под тем, с которого они срывали листья. Ведь это было то же самое [дерево], о котором они получили заповедь, по свидетельству пророка [Моисея]: "Скрылись, – говорит, – между деревьями рая". С него же они, вкусив плод, собрали листья, стесняясь своей наготы. Это были смоковные листья, следовательно, смоковница и была тем деревом, о котором они получили заповедь. Некоторые по глупости отрицают это, удивляясь (если не ошибаюсь), что [дерево познания добра и зла] было [лишь] смоковницей. Они не думают о том, что тяжесть греха не зависит ни от качества дерева, ни от новизны пищи, но от положения закона, нарушение которого влечет за собою равную вину, и неважно, каким образом его нарушили».

Фрагменты толкования Феодора Мопсуестийского на Книгу Бытия / Перевод Р. С. Багрова, П. А. Пашкова, научный редактор А. Д. Макаров. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/6023939 (дата обращения: 03.08.2023).

41

«Главными последствиями первородного греха (originale peccatum) были: умопомрачение и неведение, подчинение низшим материальным (плотским) вожделениям (concupiscentia), утрата свободы выбора, тяжкое рабство греху, невозможность не грешить (non posse non peccare), наконец, телесная смертность. Произошла коренная порча человеческой природы (vitium naturae), выразившаяся в естественной слабости. Жизнь человека стала скорее медленной смертью (mors vitalis; In Iohan. Evang. XII 11), или "преизобильной скудостью" (copiosa inopia), когда человек от внутренней собранности, цельности и полноты богообщения устремился к видимому разнообразию внешних предметов, к рассеянности на многие желания и заботы (curiositas), которые никогда не могут его насытить или удовлетворить».

Фокин А. Р. Августин Иппонский // Православная энциклопедия. Т. 1. – М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2000. – С. 103.

42

«Бог создал нас для того, чтобы мы следовали Его законам и взращивали наши души в учении страха Божия. Он позаботился об этом, начиная с Адама: Бог дал ему закон сразу, как только создал его, ибо от него как от самого первого всем людям надлежало принять учение. Из рук Бога он должен был получить знание о том, Кто его Господь и Творец всего, Который указывает, как здраво рассудить и отвергнуть и […], и ненависть к Богу. Без сомнения, Он заповедал Адаму трудиться [в Раю] и охранять [его] не потому, что это полезно, но для того, чтобы многими заповедями в достаточной мере сообщить о Своей власти, […] всему предстоит избавиться от рабства злу: разрушатся смерть, тлен, страдания, грех и власть демонов. Короче говоря, уйдет все, что ныне печалит нас. Воцарится надо всем добро, радость, бессмертие, несклонность ко злому и избавление от греха – все это изначально было определено и промыслено Богом, Творцом и Господом всего, Который создал тварь, когда пожелал, предопределил ей домостроительный порядок и, когда посчитал угодным, привел его в действие, заботясь не только об изначально созданной твари, но и о других творениях, которым предстояло быть из нее произведенными, в том числе о людях и невидимых существах. И, конечно, Он промыслил определенное и совершенное восстановление, которое в конце благопоспешествовало бы всему, что было сотворено сначала одним, потом другим образом».

Феодор Мопсуестийский. Фрагменты комментария на Книгу Бытия. Слово 2 / Перевод А. Тамразова. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/6026440 (дата обращения: 03.08.2023).

43

«Не непослушание ввело смерть в дом Адама, и не нарушение заповеди извергло Адама и Еву из рая, ибо ясно, что [Бог] не сотворил их для пребывания в раю – [лишь] малой части земли; но всю землю должны были они покорить. По этой причине мы даже не говорим, что Он изгнал их из-за нарушенной заповеди; ибо если бы они не нарушили заповедь, они все равно не были бы оставлены в раю навсегда».

Исаак Сирин. Второе собрание. Мемра 39, параграф 4. Русский перевод доступен здесь: Беседа 39. Созерцание на тему геенны, насколько может быть дарована человеческому естеству благодать иметь мнение относительно этих тайн // Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и о духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 271.

44

Признан иностранным агентом.

45

«Сидя на красивом холме». Автор текста Борис Гребенщиков (признан иностранным агентом). Опубликована на альбоме «День серебра» (1984).

46

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 7, параграф 26. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Edito da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 50.

47

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 51 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово двадцать шестое. О первой степени ведения // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 169–170.

48

Кафизма – один из разделов Псалтири в православной традиции. Каждая кафизма завершается подборкой молитв. Молитва приводится в церковнославянском переводе.

49

«Некто, в пустыне ловя диких зверей, увидел, что авва Антоний шутил с братиями, – и соблазнился. Старец, желая уверить его, что нужно иногда давать послабление братии, говорит ему: "Положи стрелу на лук свой и натяни его". Он сделал так. Старец говорит ему: "Еще натяни". Тот еще натянул. Опять говорит: "Еще тяни". Охотник отвечал ему: "Если я сверх меры натяну лук, то он переломится". Тогда старец говорит ему: "Так и в деле Божием; если мы сверх меры будем напрягать силы братий, то они скоро расстроятся. Посему необходимо иногда давать хотя некоторое послабление братии". Охотник, услышав это, пришел в сокрушение и пошел от старца со многою пользой. А братия, подкрепившись, возвратились в свое место».

Этот рассказ об Антонии Великом сохранился в составе сборника «Apophthegmata Patrum», который мы упоминали выше. См.: Алфавитный патерик, или Достопамятные сказания о подвижничестве святых и блаженных отцов. – М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. – С. 27.

50

«Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это». (Ис. 45:7) Слову «бедствия» в еврейском оригинале соответствует ра' (rāʕ), буквально «зло».

51

«Родившийся в эту ночь». Автор текста Илья Кормильцев. Опубликована на альбоме «Наугад» (1991).

52

См. главу 11.

53

Протопресвитер Александр Шмеман (1921–1983) – православный богослов XX века. Он родился в Таллине, вырос в Париже, затем переехал в США и стал одним из ключевых деятелей Православной церкви в Америке. Историю об Александре Шмемане, рассказанную его студентами, можно послушать в подкасте «Хотелось бы верить», который доступен на сайте arzamas.academy и в приложении «Радио Arzamas».

54

Запись из дневника протопресвитера Александра Шмемана. 12 октября 1976 года.

55

Кессель Г. М. Св. Ефрем Нисибинский в круге чтения сирийского монаха: наблюдения о содержании сирийских аскетических сборников // Преподобный Ефрем Сирин и его духовное наследие. Материалы Четвертой международной патристической конференции Общецерковной аспирантуры и докторантуры имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия / Под общей редакцией митрополита Волоколамского Илариона (Алфеева). – М.: Познание, 2019. – С. 50–72.

56

Беседа 10. О чине размышления и о различных видах его; и что является главной составной частью его; и о просветленном служении разума; и как приблизиться человеку к превосходной степени любви к Богу; и каковы отличительные свойства этой главной составной части // Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 125–126.

57

Традиционно-поэтическое слово со значением «вниз».

58

В «Федре» Платон говорит о борьбе в человеке низшего и высшего начал и приводит образ колесницы, управляемой возничим и движимой парой крылатых коней, благородным и неблагородным. Возничий олицетворяет собой разум, добрый конь – волевой или гневный порыв, дурной конь – страсть или вожделение. Платон развивает эту мысль в IV книге «Государства», отмечая, как и сирийские мистики, полезные свойства гнева и ярости.

59

Иосиф Хаззайа. Книга вопросов и ответов. Мемра 3. Оригинальный текст доступен в рукописи: Baghdad, Chaldean Patriarch of Babylon 131 (olim Diyarbakir 100) (16th c.), f. 116r. – 120r.

Здесь Иосиф Хаззайа подробно говорит об очищении вожделевательной и яростной частей души на пути движения к ясности.

60

Платон различал четыре добродетели: мудрость, мужество, справедливость, умеренность. По Платону, добродетели опираются на свойства души: мудрость – на разум, мужество – на волю, умеренность – на преодоление чувственности. Справедливость является сочетанием трех предшествующих добродетелей. Платон считает, что каждое сословие имеет свою добродетель: у философов – мудрость, у правителей – справедливость, у воинов – мужество, у земледельцев и ремесленников – умеренность.

61

Один из многочисленных примеров: «Восстань, что спишь, Господи! пробудись, не отринь навсегда». (Пс. 43:24.)

62

Это рассуждение Исаака Сирина приведено в 65-м трактате его Первого собрания. В русском переводе указанному трактату соответствуют слова 40 и 41 «Слов подвижнических», но рассуждение о преступнике в них не вошло (оно отсутствует уже в греческом переводе творений Исаака Сирина). Вот ссылка на сирийский текст: Mar Isaacus Ninivita. De perfectione religiosa / Ed. P. Bedjan. Parisiis; Lipsiae: Via Dicta; Otto Harrassowitz, 1909. P. 455–458.

Есть подробная статья Дмитрия Бумажнова об этом тексте Исаака Сирина, в ней есть и немецкий перевод отрывка: Bumazhnov D. Der Tod des Einsiedlers für einen Verbrecher beim heiligen Isaak von Ninive und im Liber Graduum // Christian Martyrdom in Late Antiquity (300–450 AD). History and Discourse, Tradition and Religious Identity / Ed. Peter Gemeinhardt and Johan Leemans. Berlin, Boston: Walter de Gruyter, 2012. P. 225–236.

Об этом отрывке рассказывается и в первом выпуске подкаста Arzamas «Вашими молитвами».

63

О Тиматеосе и о том, как он отлучил мистиков от Церкви, см. в предисловии Максима Калинина.

64

Развитие этого предположения см. в главе 9.

65

«"Да будет воля Твоя как на небе, так и на земле" – если в этом мире, насколько можно, мы будем стараться уподобиться той жизни, которую ожидаем проводить на небесах. ‹…› …Как мы считаем, что на небе правит воля Божья, так пусть мы сохраним [ее] и на земле».

Феодор Мопсуестийский. Огласительные беседы. Беседа 11. Русский перевод доступен здесь: Феодор Мопсуестийский. Гомилия на молитву Господню (11-я из цикла «Огласительные гомилии») / Перевод, вступительная статья и комментарии С. С. Пучковой // Вестник Свято-Филаретовского института. – 2021. – Вып. 39. – С. 197.

Перевод приведен с незначительными изменениями.

66

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 5, параграф 1. Русский перевод доступен здесь: Кессель Г. М. Исаак Ниневийский. Два трактата из новонайденного собрания // Miscellanea Orientalia Christiana. Восточнохристианское разнообразие / Ред. Н. Н. Селезнев, Ю. Н. Аржанов. – М.: ИВКА РГГУ, Пробел-2000, 2014. – С. 51.

67

«Я же, братья мои, поместил на весах своего ума справедливость и благость – и была справедливость по отношению к благости, словно частица песка по отношению к большой горе; и справедливость была поглощена благостью и милосердием – и стала словно ничем».

Иосиф Хаззайа. Мемра о природе Сущего. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Hazzaya, On Providence / Text, Translation and Introduction by N. Kavvadas. Leiden; Boston (Mass.): Brill, 2016. P. 72.

68

Если быть точными, перед Богом появляется еще один персонаж – Елиуй (Иов 32–37), который во многом дублирует речь Бога, высказывая, однако, мысль, отличную от речи Бога, о том, что страдание очищает. Иов ничего ему не отвечает – сразу после Елиуя появляется Бог, – поэтому трудно понять отношение автора к этой идее. Книге Иова посвящен один из выпусков подкаста «Точки опоры» – его можно послушать на сайте arzamas.academy и в приложении «Радио Arzamas».

69

«И было после того, как Господь сказал слова те Иову, сказал Господь Елифазу Феманитянину: горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов». (Иов 42:7.)

70

Иов 42:5–6.

71

Chialà S. Due discorsi ritrovati della Quinta parte di Isacco di Ninive? // Orientalia Christiana Periodica. 2013. Vol. 79. P. 61–112.

Трактат, о котором идет речь, расположен на с. 78–92. Его полное название: «Удостоверяющие примеры из Писаний против тех, кто говорит, что ход мира осуществляется по случайности и без Направителя».

72

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 26 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово двадцать шестое. Против тех, кто говорит: «Если Бог благ, то почему Он это [зло и смерть] создал?» / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 547–554.

73

См. приложение к главе 1 – «Еще четыре ступени».

74

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 29 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово двадцать девятое. О различных видах премудрого [Божественного] домостроительства, полезных для возрастания тех, кто им ведóм / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 555.

75

«Ведь у чина [Божественного откровения есть] завеса: [Бог] показывает то, что́ не есть Он, а то, что́ есть Он, [Бог] скрывает».

Там же.

76

Быт. 3:8.

77

Кирилл Александрийский (376–444) – христианский церковный деятель и богослов, признанный Отцом Церкви во многих христианских конфессиях; активно противостоял христологии Феодора Мопсуестийского и Нестория.

78

«Слово, – сказал Иоанн, – стало плотью и почило в нас (Ин. 1:14), и мы увидели славу Его сокровенности в завесе нашего человеческого. ‹…› В святая святых сокровенности Его Сущий обитает сокровенно, а в Посреднике, сыне рода нашего, мы видим образ Его славы. Для того Он выбрал его и обитал в нем, чтобы Скрытый был исследован в явном и чтобы в завесе явности Его мы почитали природу Скрытого».

Нарсай. Мемра на [фразу] «Слово стало плотью». Оригинальный текст доступен здесь: Homilies of Mar Narsai: in 2 vols. Vol. 2. San Francisco: The Patriarchal Press, 1970. P. 209, 217.

Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Станиславы Хижняковой.

79

«Книга вопросов и ответов» построена в виде диалога учителя и ученика. Первый вопрос, который задан наставнику, касается присутствия Бога в мире: пребывает ли Он в творении по природе (кйанаиф, kyānāʔīṯ), через волю (цевьянаиф, ṣeḇyānāʔīṯ) или через явные действия (са'ораиф, sāʕōrāʔīṯ). Отвечая на этот вопрос, Иосиф Хаззайа говорит, что по природе Бог неприступен для мира, через волю присутствует в нем постоянно, а Его присутствие через явные действия ограничено в творении.

Иосиф Хаззайа. Книга вопросов и ответов. Мемра I. Оригинальный текст доступен в рукописи: Baghdad, Chaldean Patriarch of Babylon 131 (olim Diyarbakir 100) (16th c.), f. 7r. – 10v.

«Но не будем, оттого что воля Бога пребывает в творении постоянно, а Свое явное действие Он показывает в нас время от времени, полагать, что и в разумных существах воля Бога пребывает таким же образом и [так же время от времени] показывает явное действие». (Ibid. f. 9v. – 10r.)

В неразумном творении Бог не показывает чудеса каждый день, Он редко вмешивается в ход вещей (Иосиф Хаззайа, как и другие сирийские мистики, пишет о чудесах весьма сдержанно), а в разумных существах Он, напротив, делает свое присутствие явным. Собственно, вера мистиков в то, что человек может ощутить присутствие превосходящей его реальности, основывалась на том же тезисе.

80

В комментарии на книгу пророка Ионы Феодор писал: «…Блаженный Павел говорит, что Писание всех заключило под грехом, чтобы нам быть оправданными верой (ср. Гал. 3:22, 24), показывая, что мы переняли у предков свойственную людям склонность к худшему, дабы познать, что имеем нужду в Божественной благодати для познания и приобщения к высшему благу». Фраза «мы переняли» соответствует здесь греческому ἐπαιδεύθημεν – буквально «мы были обучены». Речь идет не о том, что мы приобщились злу предков в силу своего рождения, а о том, что мы восприняли от них определенные модели мышления и поведения, влияющие на наш выбор.

Там же Феодор говорит, что внезапное раскаяние ассирийцев, ставшее ответом на проповедь Ионы, было для пророка знаком «грядущего изменения состояния человечества». Это изменение «должно совершиться во время пришествия Господа Христа, когда Он намеревался действием Божественной благодати всех обратить от худшего к лучшему». Масштабное обращение людей в христианство в первые века существования этой религии означало для Феодора, помимо прочего, что люди не обречены следовать пути своих предков. Этот мотив не раз звучит в раннехристианской литературе.

Русский перевод процитированного текста доступен здесь: Феодор Мопсуэстийский. Предисловие к толкованию на книгу пророка Ионы / Перевод с древнегреческого и вступительная статья иерея Бориса Тимофеева // Богословский вестник. – 2015. – № 16–17. – С. 268–269.

81

«Когда я всматриваюсь в эту эпоху глазами какой-нибудь отдаленной эпохи, мне не удается найти в современном человеке ничего более примечательного, чем его своеобразная добродетель и болезнь, называемая "историческое чувство". Это – начатки чего-то совершенно нового и неизвестного в истории: если бы предоставили этому ростку несколько столетий и больше, то из него в конце концов могло бы выйти дивное растение с таким дивным запахом, ради которого обитать на нашей старой Земле было бы приятнее, чем прежде. Мы, нынешние люди, и начинаем позвенно создавать цепь будущего весьма могущественного чувства – едва ли и сами мы знаем, что мы делаем. Нам почти кажется, что дело идет не о новом чувстве, а об ампутации всех старых чувств, – историческое чувство есть еще нечто столь бедное и холодное, что многие пронизываются им, как ознобом, и становятся от него более бедными и более озябшими. Другим оно кажется признаком подкрадывающейся старости, и наша планета предстает им точно некий унылый больной, который, силясь забыть свое настоящее, записывает себе на память историю своей юности. На деле такова одна грань этого нового чувства: кто способен чувствовать всю историю людей, как собственную историю, тот воспринимает в некоем чудовищном обобщении всю тоску больного, думающего о здоровье, старика, вспоминающего грезы юности, любящего, разлученного с любимой, мученика, теряющего свой идеал, героя вечером после битвы, которая ничего не решила и все же нанесла ему ранения и утрату друга, – но нести в себе эту чудовищную сумму всяческой тоски, мочь нести ее, и при всем том быть еще героем, который с наступлением второго дня битвы приветствует утреннюю зарю и свое счастье, как человек, вмещающий горизонт тысячелетий до и после себя, как наследник всей преимущественности былого духа, и наследник, взявший на себя обязательства, как наиболее знатный из всех старых дворян и в то же время первенец нового дворянства, которое и не снилось всем прежним эпохам: все это принять в душу, древнейшее, новейшее, потери, надежды, завоевания, победы человечества; все это, наконец, нести в одной душе и вместить в одном чувстве – это должно было бы повлечь за собой такое счастье, которого до сих пор не ведал еще человек, – божественное счастье, исполненное силы и любви, полное слез и полное смеха, счастье, которое, словно вечернее солнце, постоянно сорит неисчерпаемыми богатствами и ссыпает их в море и, словно это солнце, лишь тогда чувствует себя богаче всех, когда и беднейший рыбак правит еще золотым веслом! Это божественное чувство да наречется тогда – человечность!»

Фридрих Ницше. «Веселая наука». 337. Будущая «человечность». Перевод Карена Свасьяна.

82

Ср. образ жемчужины у Иосифа Хаззайи в предисловии Максима Калинина.

83

Михаил Айзенберг. «Свет какой-то из ничего». 2013 год.

84

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграфы 73–83. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 90, 92, 94, 96, 98, 100, 102, 104.

85

«А всю ночь проводи в бодрствовании тела и души, разделив ее на три части: одна – для псалмов и коленопреклонений; другая – для чтения; и третья – для размышления (хэрга д-рэ'йана, hergā d-reʕyānā) и сладостных слов припевов и гимнов, написанных Святым Духом. И пусть будут они тебе наслаждением в течение всей долгой ночи. Инок, проводящий время с вечера до утра в бодрствовании разумом, подобен ангелам света, непрестанно воспевающим Трисвятое нового века.

Блажен инок, который удостоился тех неизъяснимых благ, что в бдении ночами даются тем, кто предали себя этой торговле (тагурта, taˀḡurtā). Нет инока, который бы проводил всю ночь в бдении и не пребывали бы его помыслы днем в сосредоточении (харгин, hārgīn) на благах нового века. Потому что бдение по ночам ослабляет телесные страсти, утончает душевные движения и наполняет светом внутренние чертоги ума, а демона блуда и гнева повергает под ноги ума. Так что всякий, кто проводит ночь в бдении, не ведет днем борьбу с демонами, потому что победил их бодрствованием ночью».

Там же, параграф 83. Оригинальный текст доступен здесь: Ibid. P. 102, 104.

Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Андрея Пономарева.

86

«Еще подобно Царство Небесное сокровищу, скрытому на поле, которое, найдя, человек утаил, и от радости о нем идет и продает все, что имеет, и покупает поле то. Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее». (Мф. 13:44–46.) Об образе жемчужины у сирийских мистиков см. предисловие Максима Калинина (Иосиф Хаззайа – о жемчужине, которую важно уберечь и не променять на малостоящие вещи), а также главы 4 (о ныряльщике за жемчужиной у Исаака Сирина), 7 и 10.

87

Иосиф Хаззайа. Послание другу. Параграф 5. Русский перевод доступен здесь: Иосиф Хаззайа. Письмо о действии, происходящем от благодати / Перевод с сирийского М. Г. Калинина, комментарии А. М. Преображенского и М. Г. Калинина // Богословский вестник. – 2016. – № 20–21. – С. 332.

88

Иоанн Дальятский. Главы о ведении. Глава 36. Оригинальный текст доступен в рукописи: Cambridge Add. 1999 (1573), f. 59r.

89

«И от силы радости и ликования сердца не умеет человек удержать свои чувства, ведь из-за действия этого огненного движения не может человек стерпеть его. Посему, как только простирается сие самое огненное движение в душе, тотчас падает он на землю и прах, который на ней, ест, будто хлеб, от пыла (рэтха, reṯḥā) Божественной любви (хубба, ḥubbā), и воспламенения (шулхава, šulhāḇā), и пылания (йакдана, yaqdānā) жара ее».

Иосиф Хаззайа. О духовном созерцании. Параграф 4. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 02.11.2023).

90

«…Когда от радости, кипящей в сердце его, столько раз он, если возможно, и землю хватает зубами своими, и пыль на ней целует, склонившись перед Крестом, и она сладка для него, как соты с медом!»

Несторий Нухадрский. О начале движения божественной благодати. Параграф 4. Оригинальный текст доступен здесь: Berti V. Grazia, visione e natura divina in Nestorio di Nuhadra, solitario e vescovo siro-orientale († 800 ca.) // Annali di scienze religiose. 2005. Vol. 10. P. 235.

91

См. об этом главу 7.

92

Иоанн Дальятский. Беседа 29. О любви и эросе. Оригинальный текст доступен в рукописи: Mardin, Church of the Forty Martyrs, Orth. 418 (1470/1), f. 65r.–v.

93

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 56 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово пятьдесят шестое. Прекрасные рассуждения о жизни человеческой / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 565.

94

«Вечная весна». Автор текста Егор Летов. Опубликована на альбоме «Сто лет одиночества» (1993).

95

См. приложение к главе 1 – «Еще четыре ступени».

96

См. главу 4.

97

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 49 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово сорок девятое. Об унылом мраке, бывающем во время безмолвия у тех, кто проводит житие, [исполненное] ведения / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 560–562.

98

«И было ко мне слово Господне: руки Зоровавеля положили основание дому сему; его руки и окончат его, и узнаешь, что Господь Саваоф послал Меня к вам. Ибо кто может считать день сей маловажным, когда радостно смотрят на строительный отвес в руках Зоровавеля те семь, – это очи Господа, которые объемлют взором всю землю?» (Зах. 4:8–10.)

Зоровавель – персидский наместник Иудеи из рода царя Давида, под предводительством которого первая партия иудейских пленников вернулась из вавилонского плена в Иудею.

99

«– Воскресение. В той грубейшей форме, как это утверждается для утешения слабейших, это мне чуждо. И слова Христа о живых и мертвых я понимал всегда по-другому. Где вы разместите эти полчища, набранные по всем тысячелетиям? Для них не хватит вселенной, и Богу, добру и смыслу придется убраться из мира.

Их задавят в этой жадной животной толчее.

Но все время одна и та же необъятно тождественная жизнь наполняет вселенную и ежечасно обновляется в неисчислимых сочетаниях и превращениях. Вот вы опасаетесь, воскреснете ли вы, а вы уже воскресли, когда родились, и этого не заметили.

‹…›

Наконец, последнее. Не о чем беспокоиться. Смерти нет.

Смерть не по нашей части. А вот вы сказали талант, это другое дело, это наше, это открыто нам. А талант – в высшем широчайшем понятии есть дар жизни.

Смерти не будет, говорит Иоанн Богослов, и вы послушайте простоту его аргументации. Смерти не будет, потому что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная».

Борис Пастернак. «Доктор Живаго». Часть третья. Елка у Свентицких. 3.

100

Иосиф Хаззайа. Послание о действиях благодати. Параграф 8. Русский перевод доступен здесь: Иосиф Хаззайа. Послание о различных действиях благодати, [бывающих] у подвижников / Пер. с сир. М. Г. Калинина, коммент. А. М. Преображенского и М. Г. Калинина // Богословский вестник. – 2016. – № 22–23. – С. 432.

101

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграфы 85–87. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 104, 106, 108.

102

«Благодарственный» 116-й псалом из Псалтири.

103

См. об этом: Прассас Д. Седьмое огласительное слово прп. Симеона Нового Богослова: заблуждение и страсть привязанности // Преподобный Симеон Новый Богослов и его духовное наследие. Материалы Второй международной патристической конференции Общецерковной аспирантуры и докторантуры имени святых Кирилла и Мефодия / Под общей редакцией митрополита Волоколамского Илариона (Алфеева). – М.: Общецерковная аспирантура и докторантура имени святых Кирилла и Мефодия, 2017. – С. 173–174.

104

Лк. 16:3.

105

Лк. 16:8.

106

На этом приключения юноши не закончились. Дети того мусульманина (после смерти последнего) перепродали Иосифа христианину. На самом деле первое, немонашеское имя мистика нам неизвестно, и мы называем его Иосифом условно, но вот имя нового хозяина Иосифа мы знаем – Кириак. Кириак пытался обратить юношу в христианство, но не настаивал, а юноша, ясное дело, не радовался возможности снова сменить идентичность. Однако в монастыре Йоханнана Камульского (там, где лет за тридцать до этого жил Йоханнан бар Пенкайе) Иосиф встретил людей, которые произвели на него столь сильное впечатление, что он осознанно принял христианство. Впоследствии Кириак отпустил будущего мистика на свободу.

107

Борис Пастернак. «На Страстной». 1946 год.

108

«Во время, когда человек начинает отделяться от греха, обитающего в нем, и выходить из-под власти духа мира сего, как говорят отцы, с ним случается то, что случается с женщиной, которой пришло время родить: днем и ночью грех так утесняет его, что душа его почти близка к тому, чтобы быть уничтоженной. И десять тысяч искушений наводит он на него. Когда же начнет немного проясняться перед ним воздух и он узрит надежду издалека, отсюда сердце его будет становиться мужественным против того, кто восстает на него, – и он получает победу над грехом. И каждый новый день его встречает радость, а трудные состояния, находящие на него, отныне легко от него уходят: [это происходит] до тех пор, пока шаг за шагом он не достигнет гавани милости, той, которой ожидали после своих продолжительных трудов все святые, претерпевшие удары и стеснения ради Бога».

Исаак Сирин. Главы о ведении. Сотница 2, глава 12. Оригинальный текст доступен в рукописи: Oxford, Bodleian Library, Ms syr. E. 7 (10th–11th c.), f. 36v.

109

Шем'он д-Тайбуте – сирийский мистик, современник Исаака Сирина. Он жил в том же монастыре Раббана Шабура в Бэт-Хуззайэ (современный остан Хузестан в Иране), в котором поселился Исаак Сирин после многих лет своего отшельничества (но мы не знаем, были ли знакомы эти два автора). См. о нем: Кессель Г. М. Шем'он д-Тайбуте и его письменное наследие // Символ. – 2012. – № 61. – С. 195–213.

110

Шем'он д-Тайбуте. Книга врачевания. Оригинальный текст доступен здесь: Woodbrooke Studies: Christian Documents in Syriac, Arabic, and Garshūni, Edited and translated with a critical apparatus by A. Mingana. Vol. 7. Early Christian Mystics. Cambridge, 1934. P. 292–293.

В этой книге соединяются мистические и медицинские знания и говорится об участии тела в духовном опыте.

111

Например, говоря о «третьей части ночи для размышления», Иосиф Хаззайа использует существительное, образованное от того же корня (см. начало главы).

112

Точнее, Исаак Сирин говорит о некоем человеке, но принято считать, что такие обороты – это фигура речи, подражание апостолу Павлу, который рассказ о собственном мистическом опыте начал со слов «знаю я человека во Христе». (2 Кор. 12:2; Павел к тому же добавляет, что такому человеку есть чем похвастаться, а ему, мол, Павлу, нечем!)

113

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 573.

114

Synodicon orientale ou recueil de synodes nestoriens / Publié, traduit et annoté par J.-B. Chabot. Paris: Imprimerie Nationale, 1902. P. 56.

115

Мф. 19:12.

116

Synodicon orientale ou recueil de synodes nestoriens / Publié, traduit et annoté par J.-B. Chabot. Paris: Imprimerie Nationale, 1902. P. 56.

117

1 Кор. 7:32–34.

118

1 Кор. 7:9.

Synodicon orientale ou recueil de synodes nestoriens / Publié, traduit et annoté par J.-B. Chabot. Paris: Imprimerie Nationale, 1902. P. 56.

119

Деяния Фомы – текст, предположительно, III века, один из новозаветных апокрифов. В окружении Иисуса было несколько человек с именем Иуда. Самый известный из них – Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, тот, что предал Иисуса; второй – апостол, упомянутый в Ин. 14:22 («Иуда (не Искариот)», православная традиция отождествляет его с апостолом Фаддеем); третий – сводный брат Иисуса, упомянутый в Мк. 6:3 (возможно, автор новозаветного Послания Иуды). Иуда Фома – четвертый Иуда, но в сирийской традиции он часто отождествляется со вторым; в частности, в старосирийской версии Ин. 14:22 фраза «Иуда (не Искариот)» передана как «Иуда Фома».

120

Применительно к I тысячелетию принято говорить о трех палестинских арамейских диалектах: иудейском палестинском арамейском, самаритянском арамейском и христианском палестинском арамейском. Слово т'ома известно во всех трех (в христианском палестинском арамейском оно получило облик томйа, tōmyā). На сирийском «близнец» – тама (tāmā). Согласно альтернативному объяснению, имя Фома связано с древнееврейским словом тоамим (tôʔămīm), «близнецы» (в Быт. 25:24 это слово появляется в форме томим, tômīm). Арамейское и еврейское слова этимологически родственны, так что между этими объяснениями нет фундаментального противоречия.

121

«И когда люди все вышли и дверь брачного покоя закрылась, жених поднял завесу брачную, которая для покрова была принесена для него. И он увидел Господа нашего в облике Иуды, который стоял и говорил с женихом. И сказал ему жених: "Господин, первым ты вышел, как здесь ты еще?" Говорит ему Господь наш: "Я не Иуда, но Брат я Иуды". И сел Господь наш на ложе и пригласил молодых людей сесть на сиденья, и начал говорить им:

"Помните, дети Мои, о чем брат Мой говорил с вами, и знайте, кому он вверил вас, и знайте, что, как только отдалитесь вы от связи сей скверной, станете вы храмами чистыми и отдалитесь вы от страданий скрытых и явных и от заботы усиленной о детях, конец которых печаль горькая. И если будут у вас дети, из-за них вы превратитесь в притеснителей, и грабителей, и угнетателей сирот, и обидчиков вдов, будете наказаны вы сильно ущербом их. Ибо множество детей – причина болей многих: или царь нападает на них и демон захватывает их, или паралич нападает на них. А если они будут здравы, осквернятся они или прелюбодеянием, или воровством, или блудодеянием, или алчностью, или тщеславием. И этими сквернами мучимы будете вы. Но если будете убеждены Мною и сохраните сами себя непорочными для Бога, будете вы детьми живыми, такими, к которым ни один из пороков и язв не приблизится. И будете вы беззаботны, и беспечны, и безгорестны. И будете вы надеяться на то, чтоб узреть торжество истины. И будете ею прославлены и причислены к входящим в брачный чертог".

Они же, молодые, были убеждены Господом нашим и вверили Ему себя. И были сохранены от похоти, и на местах своих провели ночь».

Мещерская Е. Н. Деяния Иуды Фомы (культурно-историческая обусловленность раннесирийской легенды). – М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1990. – С. 133.

122

Иоанн Дальятский. Беседа 1, параграф 17. Оригинальный текст доступен здесь: Jean de Dalyatha. Les Homélies I–XV / Édition critique du texte syriaque inédit, traduction, introduction et notes par N. Khayyat. Antélias: Centre d'Études et de Recherches Orientales, 2007. P. 106.

Эта беседа попала в греческий перевод текстов Исаака Сирина, выполненный в IX веке. Соответственно, она вошла и в русский перевод «Слов подвижнических» Исаака Сирина, выполненный с греческого, – она соответствует там восьмому слову.

123

Текст цитируется по еще не опубликованному переводу (с сирийского, по изданию Надиры Хайят) священника Александра Полховского.

124

Исаак Сирин. Второе собрание. Мемра 1, параграф 1. Русский перевод доступен здесь: Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 35.

125

Мар Шамли. Письмо ученику. Оригинальный текст доступен здесь: Chialà S. La Lettre de Mar Šamli à un de ses disciples. Écrit inédit d'un auteur méconnu // Le Muséon. 2012. Vol. 125 (1–2). P. 48.

126

«И это [внутреннее] слово зачинается (concipitur) либо любовью к творению, либо любовью к Творцу, т. е. либо любовью к изменчивой природе, либо любовью к неизменной истине.

Итак, [это слово зачинается] либо вожделением (cupidate), либо [собственно] любовью (саritate). И [дело] не в том, что не следует любить творение, но [в том, что] если эта любовь относится к Творцу, то она будет не вожделением, но [собственно] любовью. Ибо, когда любят творение само по себе, тогда это вожделение. И тогда оно не помогает тому, кто им пользуется, но вредит наслаждающемуся им. Так как творение либо равно нам, либо ниже нас, то следует пользоваться низшим ради Бога, а наслаждаться равным в Боге. Ибо собой ты должен наслаждаться не в себе самом, но в Том, Кто сотворил тебя; и так же [ты должен наслаждаться] тем, кого ты почитаешь как самого себя. Так давайте наслаждаться собой и братьями нашими в Господе нашем; и давайте не будем позволять себе оставлять себя на самих себя и [таким образом] опускаться вниз».

Августин Аврелий Блаженный. О Троице. Книга IX. Параграф 13 // Августин Аврелий Блаженный. О Троице. – М.: Рипол-классик, 2017. – С. 241–242.

127

А звучать он по-арамейски будет так: «Мацйа рахмуфа беф талйа ва-тлифа ау рэхмфа бальход?» («Maṣyā rāḥmūṯā bęṯ ṭalyā wa-ṭlīṯā ʔaw reḥmṯā balḥōḏ?»)

128

«Женщина Самарянская говорит Ему: как ты, будучи Иудей, просишь пить у меня, Самарянки? ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются». (Ин. 4:9.)

129

«В это время пришли ученики Его и удивились, что Он разговаривал с женщиною; однако ж ни один не сказал: чего Ты требуешь? или: о чем говоришь с нею?» (Ин. 4:27.)

130

Фома Маргский. Книга настоятелей I. 19. Текст доступен в издании: The Book of Governors. The Historia Monastica of Thomas, Bishop of Margâ A.D. 840. In 2 vols. / Ed. by E. A. Wallis Budge. Vol. 1. London: Kegan Paul, Trench, Trübner & Co., Ltd., 1893. P. 42–43.

Фома Маргский – епископ Церкви Востока IX века. Много лет он был монахом великого монастыря Бэт-Авэ и впоследствии описал его историю в своей «Книге настоятелей». Это произведение Фомы Маргского содержит важные сведения не только о Бэт-Авэ, но и в целом о монашестве Церкви Востока конца VI – начала IX века.

131

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 4, параграф 27. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 25.

Вот буквальный перевод этого рассуждения Исаака Сирина: «Дары, прообразующие тамошнюю область [то есть будущий век], ты вожделеешь получить, но принудить [свою] природу к подобию [будущему веку] видится трудным. Я же сейчас приведу тебя к тому [состоянию], которое есть матерь делания в нашей душе. Более всего да будет у тебя забота о bassīmūṯā: все духовные и телесные добродетели она воскрешает в тебе; в тишину помыслов она поставляет тебя постоянно».

132

«Бой-баба». Автор текста Борис Гребенщиков (признан иностранным агентом). Опубликована в виде сингла 7 декабря 2018 года.

133

Приведем только часть этих сомнений: «И [демон самолюбия] представляет ему [молодому человеку] позор, унижение и неприкаянность иноческого пути, сея в нем такие помыслы и говоря: "Смотри, вот сегодня ты знатен, владеешь большим имением, у тебя есть слава и власть, а если хочешь творить [дела] благочестия, легко [делать это] тебе и в миру". И напоминает ему праведников, которые оставались в миру и творили [дела] благочестия – Авраама, Исаака и Иакова, священника Мельхиседека и стойкого Иова и Давида царя и пророка, – и нашептывает: "Все они разве не в миру творили [дела] благочестия? И были у них в миру и слава и власть, и у Бога были они в чести. А ты хочешь сегодня бежать от мира, все блага которого служат удовольствию тех, кто принадлежит ему. Так что оставайся и ты в миру и живи в нем праведно, как прежние праведники, которые этот мир наследовали и стали по благочестию своему наследниками нового мира. Поэтому уподобься им, и твори [дела] благочестия в миру, как они, и не оставляй мир. А ты пойдешь и станешь позором да посмешищем для людей, которые не достойны и того, чтоб ты заговорил с ними. А тебе быть им рабом и служителем, потому что этого требует от тебя иноческое жительство"».

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства. Параграфы 11–12. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 44.

Текст цитируется по еще не опубликованному переводу Андрея Пономарева.

134

В Синодальном переводе Лк. 6:20 – «нищие духом», но в современных переводах часто дается вариант «блаженны нищие» в соответствии с древнейшими греческими новозаветными кодексами (Синайским, Ватиканским, Александрийским).

135

Мф. 5:3.

136

«Напротив, горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете. Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их». (Лк. 6:24–26.)

137

Речь идет о программе «Дзядко 3», выходившей на телеканале «Дождь» (признан иноагентом) до октября 2012 года.

138

Биограф Иоанна Дальятского называет имена двух братьев мистика: Сергий и Феодор. Мы не знаем, кто из них стал составителем и редактором собрания сочинений Иоанна.

Ишоднах Басрский. Книга целомудрия. Глава 127. [Жизнеописание] святого мар Иоанна. Оригинальный текст доступен здесь: Liber superiorum, seu Historia Monastica, auctore Thoma, Episcopo Margensi. Liber Fundatorum Monasteriorum in regno Persarum et Arabum. Homiliae Mar-Narsetis in Joseph. Documenta Patrum de quibusdam verae fidei dogmatibus / Ed. P. Bedjan. Parisiis; Lipsiae: Otto Harrassowitz, 1901. P. 512.

139

О причинах осуждения учения Иоанна Дальятского и последующего отлучения его от Церкви мы уже говорили в предисловии и в главе 3.

140

«Книга башни» была составлена, вероятно, в XI веке и дорабатывалась впоследствии. См. о ней: Swanson M. N. Kitāb al-Majdal // Christian-Muslim Relations. A Bibliographical History. Vol. 2 (900–1050) / Ed. D. Thomas and A. Mallett. Leden, Boston: Brill, 2010. P. 627–632.

141

Maris Amri et Slibae. De patriarchis Nestorianorum commentaria / Ed. H. Gismondi. Romae: Excudebat C. de Luigi, 1899. T. 1/1. P. 75 (араб. текст). T. 1/2. P. 66 (лат. пер.).

142

«Не оттого, что мы грешим, мы стали смертными, но оттого, что мы стали смертными, мы были принуждены ко греху. Посередине же [между жизнью и смертью] поставлена сила свободы. [Бог] соделал ее [то есть свободу] для того, чтобы она употреблялась или к жизни, или к смерти».

Исаак Сирин. Главы о ведении. Сотница 3, глава 2. Оригинальный текст доступен в рукописи: Oxford, Bodleian Library, Ms syr. E. 7 (10th–11th c.), f. 59v.

143

См. предисловие Максима Калинина.

144

См. предисловие Максима Калинина, а также главы 4, 5 и 10.

145

Участие разума – одна из важнейших составляющих мистического делания у Исаака Сирина. Представление о том, что любовь Бога к миру постоянна; готовность встретиться со странными и страшными местами Библии и остановиться перед ними с удивлением, а не отвергнуть их и не использовать их для оправдания удобных читателю установок; тщательная внутренняя дисциплина, не позволяющая проецировать на Бога человеческие отношения, – все эти виды внутреннего усилия, столь важные для Исаака Сирина, требуют вовлеченности разума. Вот почему термин рэ'йана (reʕyānā), «разум», – один из самых употребительных у этого сирийского мистика.

146

Шем'он д-Тайбуте. Книга врачевания. Оригинальный текст доступен здесь: Woodbrooke Studies: Christian Documents in Syriac, Arabic, and Garshūni, edited and translated with a critical apparatus by A. Mingana. Vol. 7. Early Christian Mystics. Cambridge, 1934. P. 289.

147

«И, посмотрев на него строго, тотчас отослал его и сказал ему: смотри, никому ничего не говори, но пойди, покажись священнику и принеси за очищение твое, что повелел Моисей, во свидетельство им». (Мк. 1:43–44.)

148

«Пусть это будет для тебя ясным знаком незамутненности души твоей: когда, наблюдая за самим собой, [ты видишь, что] ты преисполнен сострадания ко всем людям и в жалости по отношению к ним твое сердце изнемогает и горит, будто в огне, – без различия лиц».

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 572.

Словом «незамутненность» здесь передан сирийский термин шафйута (šap̄yūṯā), о котором мы говорили в начале книги.

149

Борис Пастернак. «Быть знаменитым некрасиво…». 1956 год.

150

Райнер Мария Рильке. «Созерцание». Перевод (1966 год) Бориса Пастернака.

151

На сайте arzamas.academy вы можете найти рассказы Анатолия Наймана (1936–2022) об Осипе Мандельштаме, Анне Ахматовой, Григории Дашевском и о других поэтах.

152

Самих учителей Исаак Сирин не называет. См.: Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 71 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово семьдесят первое. О действиях, [происходящих] от благодати / Перевод М. Г. Калинина // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 571.

153

«Никто не обольщай самого себя. Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: "уловляет мудрых в лукавстве их". И еще: "Господь знает умствования мудрецов, что они суетны"». (1 Кор. 3:18–20.)

154

Феодор бар Кони, как принято считать, был современником католикоса Тиматеоса I. Главное сочинение Феодора – «Книга схолий», компендиум восточносирийской богословской мысли в формате вопросов и ответов.

155

Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты. Четвертая подборка глав, глава 35. Оригинальный текст и русский перевод доступны здесь: Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты / Перевод с сирийского, предисловие и примечания М. Г. Калинина // Библия и христианская древность. – 2019. – Т. 2. – № 2. – С. 36–37.

156

Эту пословицу привел в XIII веке до нашей эры ассирийский царь Тукульти-Нинурта, упрекая вельможу, который вел переговоры недостаточно решительно. Интересно, что политик в официальном послании использует рифмованную поговорку (впрочем, для русской традиции это не очень удивительно).

157

Йоханнан бар Калдун. Житие раббана Иосифа Буснайи. Глава 8. Французский перевод доступен здесь: Histoire du moine Rabban Youssef Bousnaya par son disciple Jean Bar-Kaldoun / Traduite du syriaque par J.-B. Chabot. Paris: A. Picard et Fils, 1900. P. 174–175.

158

Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты. Четвертая подборка глав, глава 60. Оригинальный текст и русский перевод доступны здесь: Иосиф Хаззайа. Книга глав о ведении. Новооткрытые фрагменты / Перевод с сирийского, предисловие и примечания М. Г. Калинина // Библия и христианская древность. – 2019. – Т. 2. – № 2. – С. 44–45.

159

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 2, параграф 4. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 9.

160

Гесиод. «Труды и дни». 9–39.

161

Михаил Айзенберг. «Возле своей Мессины…». 2014 год.

162

«Лаборатория ненужных вещей» – некоммерческий и негосударственный образовательный проект, организованный ведущими гуманитариями Москвы на базе Независимого Московского университета (НМУ) при поддержке фонда «Современное естествознание». На данный момент в рамках «Лаборатории» функционирует 14 семинаров, посвященных древним культурам, языкам и письменным памятникам, культурам Средневековья, религиям и мифологиям, изучаемым как самостоятельно, так и в компаративном ключе. На семинарах применяются новые подходы, формируются собственные исследовательские школы, ведется работа с уникальным материалом лингвистических и этнографических экспедиций.

163

Дело было возбуждено в 2017 году, а завершено в 2020-м. Режиссера и художественного руководителя «Гоголь-центра» Кирилла Серебренникова обвинили в хищении государственных средств, выделенных на театральный проект «Платформа». Вместе с ним по делу проходили экс-сотрудница Минкультуры Софья Апфельбаум, бывший генпродюсер «Седьмой студии» Алексей Малобродский и ее гендиректор Юрий Итин. Все они отрицали предъявленные обвинения. В итоге Серебренникова, Итина и Малобродского приговорили к условным срокам и штрафам, а также обязали компенсировать Минкультуры 128 млн рублей. Апфельбаум суд признал виновной в халатности, однако в связи с истечением сроков давности она была освобождена от наказания.

164

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 74 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово сорок восьмое. О различии добродетелей и о совершенстве всего поприща // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 261.

165

См. предисловие Максима Калинина и главу 7.

166

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 18 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово одиннадцатое. О ветхом старце // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 83.

167

Исаак Сирин. Второе собрание. Мемра 29, параграф 1. Русский перевод доступен здесь: Беседа 29. Его же. О великих благах, рождающихся от собеседования с Писанием, от сокровенного служения и от размышления о нем и постоянного исследования его, и от поиска цели учения его. И против тех, кто считает ненужным прилежно заниматься этим чудным и божественным трудом. И ублажение тех, кто удостоился в этом размышлении и полезном труде провести дни свои в мире сем // Преподобный Исаак Сирин. О Божественных тайнах и духовной жизни. Новооткрытые тексты / Перевод с сирийского, примечания, предисловие и послесловие епископа Илариона (Алфеева). – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006. – С. 227.

168

См. предисловие Максима Калинина и главы 3, 7.

169

Бехишо Камульский. Книга совершенства. Мемра 5. Оригинальный текст доступен здесь: Blanchard M. J. Beh Isho' Kamulaya's Syriac Discourses on the Monastic Way of Life. Edition, English translation, and introduction. PhD Dissertation. The Catholic University of America, 2001. P. 261.

170

См. главу 3.

171

См. главу 3.

172

Treiger A. East-Syriac Messalianism in Jewish and Muslim Heresiography // Journal of the Canadian Society for Syriac Studies. 2019. Vol. 19. P. 15–40.

173

Berti V. Grazia, visione e natura divina in Nestorio di Nuhadra, solitario e vescovo siro-orientale († 800 ca.) // Annali di scienze religiose. 2005. Vol. 10. P. 219–257.

174

Ibid. P. 237.

175

Филипп Дзядко утверждает, что сборник существует, однако ни фактчекеру, ни редактору не удалось его найти.

176

«Диссернет» – вольное сетевое сообщество экспертов, исследователей и репортеров, разоблачающих мошенников и фальсификаторов в области научной и образовательной деятельности, в особенности в процессе защиты диссертаций и присвоения ученых степеней в России.

177

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 6. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 31–44.

178

Неизвестно, совпадение это или нет, но у Самуила Маршака есть одноименное стихотворение, также слово «угомон» встречается в стихотворении Михаила Айзенберга «Не в печной трубе, а в газовой» (1981):

Не пугает и не забавит

голосок неизвестно чей, –

перепевы кухонных баек

и позвякиванье ключей.

Но каким-то последним звоном

все приманивает к себе,

неуверенным угомоном,

просочившимся по резьбе.

179

Чудовище женского пола из серии книг о муми-троллях шведской писательницы Туве Янссон. Слово «Морра» обитатели Муми-дола используют как ругательство.

180

Иосиф Хаззайа. Послание о трех степенях монашеского жительства, параграф 127. Оригинальный текст доступен здесь: Joseph Ḥazzāyā. Lettre sur les trois étapes de la vie monastique / Édition critique du texte syriaque, traduction et introduction par P. Harb et F. Graffin. Turnhout: Brepols, 1992. P. 148, 150.

181

Седакова О. А. Поэзия и антропология // О. А. Седакова. И жизни новизна. Об искусстве, вере и обществе. – М.: Никея, 2022. – С. 197–198.

182

Несторий Нухадрский. О начале движения божественной благодати. Параграф 5. Оригинальный текст доступен здесь: Berti V. Grazia, visione e natura divina in Nestorio di Nuhadra, solitario e vescovo siro-orientale († 800 ca.) // Annali di scienze religiose. 2005. Vol. 10. P. 235–236.

183

Нужно сказать, что сирийские мистики воспринимали неумеренную аскезу как демонское искушение – такие суждения есть у Исаака Сирина, Иосифа Хаззайи и Нестория Нухадрского.

184

Исаак Сирин. Первое собрание. Мемра 7 (по восточносирийской нумерации). Русский перевод доступен здесь: Слово шестьдесят седьмое. О видах надежды на Бога, о том, кому должно надеяться на Бога и кто надеется безрассудно и неразумно // Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические. – Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2019. – С. 425–426.

185

См. предисловие Максима Калинина, а также главы 4, 5, 7 и 10.

186

Рим. 8:15.

187

Иосиф Хаззайа. О молитве в месте ясности / Перевод с сирийского М. Г. Калинина, комментарии А. М. Преображенского и М. Г. Калинина // Богословские труды. – 2018. – Вып. 47–48. – С. 538–539.

188

«И он напечатлевается печатью Духа, и получает власть над сокровищами Отца своего, и исторгаются от него страх и боязнь».

Там же. С. 538.

189

Там же. С. 533.

190

«Второе же знамение, о брат мой, по которому ты почувствуешь, что Дух, Коего ты восприял от Крещения, действует [в тебе], состоит в следующем. В твоей душе рождается истинное смирение; не о плотском [смирении] говорю я, но о том истинном [смирении], которое [происходит] из души; при котором, в то время как великие и дивные [вещи] совершаются у человека Духом, живущим в нем, он почитает себя "прахом и пеплом" (Быт 18:27), и "червем, а не человеком" (Пс. 21:6), а все [прочие] мыслятся в очах его великими и святыми, когда нет в мысли его ни доброго [человека], ни злого, ни праведника, ни грешника».

Иосиф Хаззайа. О пяти знамениях действия Святого Духа. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 29.01.2024).

191

«Велико это таинство! Я не знаю, как я задумал плавать в этом великом море, и кто дал мне эти крепкие руки, которые сладостно плывут в неосязаемой бездне и не утруждаются. Но чем больше мы видим распростертое море, край которого не показывается, тем больше облекаемся в сладость, и вместо усталости – радость вырывается из сердца. Я не ведаю, каким образом я стал достоин сей благодати, дабы толковать божественную любовь, которая не изрекаема тварным языком. [И даже] существа ангельские слабы, чтобы подняться до высоты ее созерцания и чтобы вместить в своих мыслях все богатство столь великой Его любви».

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 5, параграф 16. Русский перевод доступен здесь: Кессель Г. М. Исаак Ниневийский. Два трактата из новонайденного собрания // Miscellanea Orientalia Christiana. Восточнохристианское разнообразие / Ред. Н. Н. Селезнев, Ю. Н. Аржанов. – М.: ИВКА РГГУ, Пробел-2000, 2014. – С. 55.

192

«Море помощи, останься в помощь мне и не оставь меня в глубине зол… Море милости, извлеки меня из обуревания, свойственного блужданию вне Тебя, и введи меня в пламя огня веры в Тебя… Море, поддержавшее мир, извлеки меня из моря со множеством волн!»

Исаак Сирин. Третье собрание. Мемра 7, параграфы 19–21. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 49–50.

193

«Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там. И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты. И приходит к ученикам и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною? бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя. И, придя, находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели. И, оставив их, отошел опять и помолился в третий раз, сказав то же слово. Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы все еще спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников; встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня». (Мф 26:36–46.)

194

Крахмальникова З. А. «Слушай, тюрьма!». – М.: ПИК, 1995.

195

Молитва в составе седьмой мемры Третьего собрания. Оригинальный текст доступен здесь: Isacco di Ninive. Terza collezione / Ed. da S. Chialà. Lovanii: Peeters, 2011. P. 45–55.

196

Иосиф Хаззайа. О пяти знамениях действия Святого Духа. Русский перевод доступен здесь: Калинин М. Г., Преображенский А. М. Два мистических сочинения Иосифа Хаззайи. Портал Богослов. ru // https://bogoslov.ru/article/4795548 (дата обращения: 17.07.2023).

197

См. главу 2 – в приведенной там цитате речь тоже идет о радости.

198

Мф. 6:17. «Помазать голову» из речи Иисуса фактически означает «прихорошиться» – на Ближнем Востоке масло часто использовали как косметику. Любопытно, что в Древней Месопотамии оно часто упоминается в разводных контрактах. Все дело в том, что одним из условий развода нередко становилось обеспечение бывшей жены маслом, которым можно мазаться в жару, – в ту пору это считалось лучшим способом сберечь кожу под палящим зноем.

199

1 Фес. 5:16–18.

200

Григорий Дашевский. «Счастлив говорящий своему горю…». 1989 год.

Content

Максим Глебович Калинин, Филипп Викторович Дзядко
Сирийские мистики о любви, страхе, гневе и радости

Участие в смысле. Предисловие Ольги Седаковой

732 слова для обозначения благодарности. Предисловие Филиппа Дзядко

Ловцы жемчужин. Предисловие Максима Калинина

Альтернативная история, или Персидское христианство

Сурьяя, или Сирийский без границ

Семена на складе, или Сирийский ренессанс

Апология авторов, или Откровения на коленке

Грамматика познания, или Рискованный эксперимент

P. S. Пусть будет басимуфа

Глава 1 Любовь к ближнему, или Как ужиться с вредными соседями?

Еще четыре ступени

Глава 2 Чувство вины, или Как быть, если все время стыдно перед детьми, друзьями и самим собой?

Борение и страсти

Глава 3 Гнев, или Как перестать злиться по всякому поводу?

Глава 4 Природа зла, или Почему Бог допускает эпидемии, войны и прочие ужасы?

Отрывок из романа Феликса Светова «Дети Иова»

Глава 5 Выгорание, или Где найти силы и вдохновение?

Глава 6 Отношения, или Где грань между дружбой и влюбленностью?

Глава 7 Успех, или Как понять, что делаешь что-то важное и нужное?

Глава 8 Критика, или Что делать с бесполезными упреками и полезными замечаниями?

Глава 9 Репутация, или Насколько важно, что о тебе думают другие?

Глава 10 Страх, или Как бороться с экзистенциальным ужасом, гнетущей тревогой и драконом в своей келье?

Отрывок из книги Зои Крахмальниковой «Слушай, тюрьма!»

Глава 11 Радость, или Что важнее всего?

Рекомендуем книги по теме

Примечания

Словарь сирийских мистических терминов, упомянутых в книге

Сноски