Митрополит Иларион (Алфеев)

От Баха до Шостаковича

© Миитрополит Иларион (Алфеев), текст, 2024

© РИА фото

© Издательство АСТ, 2024

Предисловие

Творческая деятельность митрополита Илариона многообразна и многогранна.

В 2021 году он стал первым в истории церковным иерархом, удостоенным Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства. Выступая на церемонии вручения премии, Президент России В. В. Путин сказал: «Григорий Валериевич Алфеев – митрополит Волоколамский Иларион – продолжает традиции русского просвещения, сочетая служение церкви со светлой творческой деятельностью. Его литературные, музыкальные, кинематографические произведения становятся событием в культурной жизни страны, а просветительские программы на российском телевидении имеют многомиллионную аудиторию, причем во всем мире».

По первой профессии, освоенной еще в юности, митрополит Иларион – композитор. В период с 2008 по 2021 год в разных городах России и мира состоялось более 300 концертов с исполнением его музыки. Митрополит Иларион – автор произведений для церковного хора, а также масштабных сочинений для хора и оркестра, таких как «Страсти по Матфею», «Рождественская оратория», «Стабат Матер», «Песнь восхождения».

Вручение Государственной премии митрополиту Илариону в Кремле 12 июня 2021 года

Митрополит Иларион – автор более 40 книг, переведенных на 23 языка. Эти книги охватывают широкий объем тем – от библеистики, патристики и церковной истории до искусствоведения и музыковедения.

Помимо литературной и музыкальной деятельности, митрополит Иларион уделяет большое внимание работе на телевидении. На протяжении тринадцати лет он был бессменным ведущим программы «Церковь и мир», выходившей на телеканале «Россия-24». Кроме того, он снял более 100 документальных фильмов, показанных на федеральных каналах. На Страстной седмице 2023 года по телеканалу «Культура» был показан созданный им документальный цикл «Русское церковное пение от знаменного распева до Рахманинова», при-уроченный к 150-летию со дня рождения великого русского композитора.

Цикл из 20 документальных фильмов, посвященных музыке и композиторам, был показан на телеканале «Культура» в период с 2016 по 2022 год. В этих фильмах митрополит Иларион предстает в двух амплуа – музыковеда и симфонического дирижера.

За дирижерский пульт он вставал неоднократно – не только в России, но и за рубежом. Прославленные отечественные дирижеры, включая Владимира Федосеева и Владимира Спивакова, доверяют ему свои оркестры. В репертуар митрополита как дирижера входят произведения европейских и русских композиторов, в том числе тех, которым посвящены его фильмы.

Каждый фильм построен по единому плану: в первой части владыка рассказывает о композиторе и конкретном музыкальном произведении, а во второй руководит исполнением этого произведения. Лишь в двух случаях, когда речь идет о духовных произведениях Чайковского и Рахманинова, митрополит не выступает в качестве дирижера, а возглавляет богослужение, за которым исполняется эта музыка.

Митрополит Иларион за дирижерским пультом

В рассказе митрополита особое внимание уделяется религиозным исканиям композиторов. Но произведения включены в цикл как духовные, так и светские.

Фильм первый называется «Иоганн Себастьян Бах – композитор и богослов». Речь в нем идет о Бахе как человеке церкви, чья творческая деятельность была подчинена церковному календарю. Отдельное внимание уделено кантате Ich habe genug («С меня довольно»), впервые исполненной в 1727 году, на праздник Сретения Господня, в церкви Святого Фомы в Лейпциге, где Бах служил кантором и органистом. Главной темой кантаты является личная встреча человека со Христом. О том, какое значение имел Христос в жизни и творчестве Баха, рассказывает в своем фильме, сидя за клавесином, митрополит Иларион. А затем под его управлением кантату исполняет выдающийся российский баритон Василий Ладюк и Государственный академический камерный оркестр «Виртуозы Москвы».

Фильм второй называется «Антонио Вивальди – композитор и священник». Он посвящен самому известному произведению Вивальди – циклу концертов «Времена года», о котором митрополит Иларион рассказывает, путешествуя на гондоле по затопленным улицам Венеции земной жизни Иисуса Христа и чувствами Его Матери. Затем произведение исполняет оркестр «Московская камерата» под его управлением. В качестве солиста в фильме выступил представитель прославленной династии скрипачей Дмитрий Коган. В партитуре «Времен года» содержатся указания Вивальди на то, что изображает его музыка: «весна пришла», «вот пьяный спит», «собака лает», «стучать зубами от холода» и так далее. В фильме все эти примечания композитора приведены в субтитрах, что позволяет воссоздать программу произведения.

Фильм третий посвящен духовной музыке Доменико Скарлатти. Этот композитор более всего известен своими фортепианными сонатами. Гораздо менее известна его духовная музыка. А между тем из-под его пера вышло несколько произведений на латинские тексты. Они сейчас редко исполняются, хотя и представляют собой подлинные сокровища. В фильме митрополит Иларион рассказывает о годах пребывания Скарлатти в Риме, а затем дирижирует Московским Синодальным хором, который в сопровождении солистов оркестра «Виртуозы Москвы» исполняет его произведение «Стабат Матер» для десятиголосного смешанного хора.

Фильм четвертый посвящен Джованни Баттиста Перголези. Этот композитор умер в возрасте 26 лет. До последнего вздоха он писал «Стабат Матер». «Когда я работал над этим произведением с оркестром “Виртуозы Москвы”, я не мог отделаться от ощущения, что, размышляя над последними минутами земной жизни Иисуса Христа, и чувствами Его Матери, стоявшей у креста, композитор в этом произведении пережил собственную смерть», – рассказывает митрополит Иларион. Затем под его управлением произведение Перголези исполняет оркестр «Виртуозы Москвы» и две солистки Большого театра – сопрано Светлана Касьян и меццо-сопрано Агунда Кулаева.

В фильме пятом речь идет о произведении Йозефа Гайдна «Семь слов Спасителя». Фильм снят в испанском городе Кадис. Какое отношение этот старинный испанский город имеет к знаменитому австрийскому композитору? Как выясняется, самое прямое. Именно этому городу мир обязан одним из самых величественных творений австрийского мастера, о котором идет речь в фильме митрополита Илариона. Во второй части фильма оркестр «Виртуозы Москвы» под его управлением исполняет произведение.

Фильм шестой называется «Последнее творение Моцарта». Митрополит Иларион излагает таинственную историю создания самого знаменитого музыкального Реквиема, разъясняет, какие части музыки принадлежат перу самого Моцарта, а какие были дописаны после его смерти его ближайшим учеником Зюсмайером. Затем «Реквием» Моцарта исполняется в фильме целиком. Оркестром «Виртуозы Москвы», хором «Мастера хорового пения» и группой солистов дирижирует митрополит Иларион.

Фильм седьмой называется «Бетховен. Героизм духа». Фильм начинается с увертюры Бетховена к оратории «Христос на Масличной горе». А затем митрополит Иларион отвечает на вопрос: почему Бетховен на 32-м году жизни обращается к рассказу о молитве в Гефсиманском саду? Что привлекло его в образе Христа, страдающего, тоскующего, молящегося до кровавого пота? Во второй части фильма пианистка Татьяна Колесова и Московский государственный филармонический оркестр под управлением митрополита Илариона исполняют 3-й фортепианный концерт, написанный в тот же период.

Фильм восьмой называется «Шуберт. Недопетая песня». В нем рассказывается о творческой судьбе австрийского композитора Франца Шуберта и о том, почему его 8-я симфония осталась незаконченной. Затем произведение исполняется оркестром театра «Новая опера» под управлением митрополита Илариона.

Название девятого фильма – «Роберт Шуман и его муза». Митрополит Иларион, стоя на фоне Кремля, рассказывает о совместном путешествии известной пианистки Клары Шуман и ее тогда еще совсем малоизвестного мужа в Россию. А затем пианист Александр Гиндин и Большой симфонический оркестр имени Чайковского под управлением митрополита Илариона исполняют Фортепианный концерт Шумана, первая часть которого была написана перед поездкой, а вторая и третья – по возвращении в Австрию. Помимо музыки Шумана, в фильме звучат также его малоизвестные стихотворения.

Фильм десятый называется «Последняя симфония Брамса». Он открывается исполнением финала «Вариаций на тему Гайдна» австрийского композитора Иоганнеса Брамса, написанного в форме пассакалии. В этой же форме написан финал 4-й симфонии Брамса, о творчестве которого в фильме рассказывает митрополит Иларион, сидя за роялем, на котором играл Брамс. Затем под управлением митрополита Илариона симфонию исполняет Московский государственный симфонический оркестр.

В фильме одиннадцатом митрополит Иларион рассказывает о том, какое место в православном богослужении занимает церковное пение, и о Божественной Литургии как главном богослужении суточного круга, а затем о Чайковском как церковном композиторе и его попытке освободить русское церковное пение от иностранного влияния. «Литургию» Чайковского в фильме исполняет хор «Мастера хорового пения» под управлением Льва Конторовича. Однако это не концертное исполнение, а исполнение за богослужением, которое совершает митрополит Иларион в московском храме Усекновения главы Иоанна Предтечи под Бором, где он был настоятелем с 2010 по 2022 год.

Фильм двенадцатый называется «Римский-Корсаков. Путь к невидимому граду». Религиозная тематика занимала скромное место в творчестве русского композитора Римского-Корсакова. Тем не менее на его долю выпало потрудиться в Санкт-Петербургской Придворной певческой капелле в качестве хормейстера и редактора сборников церковных песнопений. Религиозные темы, кроме того, представлены в его опере «Сказание о невидимом граде Китеже», фрагмент из которой (знаменитая «Похвала пустыне») открывает фильм. После рассказа о композиторе звучит его увертюра «Светлый праздник», основанная на мелодиях из православного пасхального богослужения. Национальным филармоническим оркестром России дирижирует митрополит Иларион.

Фильм тринадцатый посвящен бельгийскому композитору Сезару Франку, которого писатель Ромен Роллан называл «святым от музыки». Имя этого композитора известно далеко не каждому любителю классической музыки, а из его многочисленных произведений лишь несколько получили общемировое признание. О Франке как композиторе и органисте, о его самых известных произведениях – Симфонии ре-минор, Сонате для скрипки и фортепиано, симфонической поэме «Джинны» и Симфонических вариациях для фортепиано с оркестром – идет речь в фильме митрополита Илариона. «Симфонические вариации» звучат в фильме под его управлением в исполнении Большого симфонического оркестра имени Чайковского. Солист – Александр Гиндин. Фрагмент органного произведения Франка митрополит Иларион исполняет на органе парижской церкви Святой Клотильды, на котором Франк играл в течение 33 лет.

Фильм четырнадцатый посвящен произведению норвежского композитора Эдварда Грига «Из времен Хольберга». Произведение было приурочено к 200-летию со дня рождения Людвига Хольберга – писателя, драматурга, выдающегося деятеля эпохи Просвещения, основателя норвежско-датской литературы. В честь своего земляка Григ сначала написал кантату, а затем и сюиту. О творчестве норвежского композитора рассказывает в фильме митрополит Иларион, после чего оркестр «Виртуозы Москвы» под его управлением исполняет сюиту «Из времен Хольберга».

В фильме пятнадцатом митрополит Иларион рассказывает об английском композиторе Эдварде Элгаре, о его месте в истории английской музыки и о его «Серенаде для струнных». После этого оркестр «Виртуозы Москвы» под управлением митрополита Илариона исполняет это произведение.

Фильм шестнадцатый посвящен «Всенощному бдению» великого русского композитора Сергея Рахманинова. Митрополит Иларион рассказывает о том, что означает «всенощное бдение», и о месте Рахманинова в истории русского церковного пения, приводит интересные и малоизвестные факты, касающиеся истории создания этого уникального произведения. Затем его исполняет хор «Мастера хорового пения» под управлением Льва Конторовича. Это не концертное исполнение, а исполнение за богослужением, которое совершает митрополит Иларион в московском храме в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», где он был настоятелем с 2009 по 2022 год.

Фильм семнадцатый посвящен Игорю Стравинскому и его «Симфония псалмов». Эта симфония была написана в 1930 году, когда Стравинский после долгих лет неверия вернулся к вере, в которой был воспитан. Состав оркестра необычен – в нем отсутствуют скрипки, альты и кларнеты, зато присутствуют арфа и два фортепиано; состав духовых увеличен по сравнению с традиционным. Хоровые партии вплетаются в вязь оркестровых голосов, но никогда не доминируют над оркестром. В фильме митрополит Иларион рассказывает о творческом пути Стравинского, о его религиозных исканиях и о «Симфонии псалмов», а затем дирижирует исполнением этого произведения Государственной академической капеллой России.

В фильме восемнадцатом митрополит Иларион, стоя на мосту Сечени в Будапеште, рассказывает об этом городе и о Беле Бартоке – венгерском композиторе ХХ века. Продолжение рассказа записано в будапештском музее Бартока. Особое внимание рассказчик уделяет влиянию венгерской народной музыки на его творчество. Это влияние ощущается во всех трех частях и особенно в финале «Дивертисмента для струнного оркестра», написанного Бартоком накануне Второй мировой войны. Произведение исполняет в фильме оркестр «Виртуозы Москвы» под управлением митрополита Илариона.

Фильм девятнадцатый называется «Пауль Хиндемит и его благороднейшие видения». Он снимался в Англии и Италии и посвящен двум произведениям немецкого композитора ХХ века Пауля Хиндемита. Первое из них – «Траурная музыка для альта с оркестром» – было написано за один день в Лондоне и посвящено памяти короля Георга V. Второе называется «Благороднейшее видение» и посвящено католическому святому Франциску Ассизскому. Композитор написал его, вдохновившись фресками Джотто. Митрополит Иларион рассказывает об обоих произведениях, а затем дирижирует их исполнением. «Траурную музыку» в фильме исполняет Юрий Башмет (альт) и камерный ансамбль «Солисты Москвы», а сюиту «Благороднейшее видение» – Национальный филармонический оркестр России.

Двадцатый фильм цикла называется «Шостакович – летописец эпохи». Фильм переносит зрителя в 1937 год. Для Советского Союза это был самый страшный год Большого террора. Угроза ареста нависла и над композитором Дмитрием Шостаковичем после того, как в газете «Правда» была напечатана статья «Сумбур вместо музыки», посвященная его опере, премьера которой прошла в Большом театре. И именно в этот момент он пишет одно из самых значительных своих творений – 5-ю симфонию. Об истории создания симфонии митрополит Иларион рассказывает, сидя в московской квартире Шостаковича, у рояля, на котором играл композитор. А затем дирижирует исполнением этого грандиозного произведения Московским государственным академическим симфоническим оркестром.

Данный документальный сериал не имеет прецедентов по охвату стилей и эпох. Начинаясь с эпохи барокко, он проводит зрителя и слушателя через эпоху классицизма и романтизма, а затем через ХХ век, останавливаясь на наиболее знаковых фигурах музыкальной истории. Митрополит Иларион обращает внимание на малоизвестные детали биографий композиторов, позволяя зрителю по-новому открыть их творчество.

В настоящую книгу вошли тексты всех двадцати фильмов. Сами же фильмы можно найти через QR-коды, которые помещены в конце каждой главы.

В приложении печатается очерк «Колокольный звон в творчестве Рахманинова», подготовленный митрополитом Иларионом к 150-летию со дня рождения композитора.

Еще одно приложение – статья митрополита о современном эстонском композиторе Арво Пярте, с которым он знаком лично и чьими произведениями дирижировал 13 февраля 2019 года на открытии IX Рождественского фестиваля духовной музыки в Московском международном доме музыки.

Завершает книгу интервью митрополита Илариона журналисту и музыковеду Игорю Киселеву. В нем владыка делится мыслями о музыке, рассказывает о собственном творчестве и о произведениях других композиторов.

Иоганн Себастьян Бах – композитор и богослов

В музыке Баха есть что-то универсальное, всеобщее, всеобъемлющее. Как писал поэт Иосиф Бродский, «в каждой музыке – Бах, в каждом из нас – Бог». Бах – явление всехристианского масштаба. Его музыка – вне конфессиональных границ, она экуменична в самом исконном значении этого слова, ибо принадлежит вселенной и всякому ее гражданину.

Баха можно назвать православным композитором в том смысле, что в течение всей своей жизни он учился правильно славить Бога: свои партитуры он украшал надписями «Одному Богу слава» (Soli Deo gloria), «Иисус, помоги» (Jesu, juva), причем эти надписи были для него не словесными формулами, но исповеданием веры, проходящим через все его творчество. Музыка для него была богослужением.

Бах был истинным католиком – в исконном понимании греческого слова «кафоликос», означающего «всецелый», «всеобщий», «вселенский», ибо он воспринимал Церковь как вселенский организм, как некое всеобщее славословие, воссылаемое Богу, и свою музыку считал лишь одним из голосов в хоре воспевающих славу Божию.

И, конечно же, Бах в течение всей жизни оставался верным сыном своей собственной церкви – лютеранской. Впрочем, как говорит Альберт Швейцер, подлинной религией Баха было даже не ортодоксальное лютеранство, а мистика. Музыка Баха глубоко мистична, потому что основана на том опыте молитвы и служения Богу, который выходит за пределы конфессиональных границ и является достоянием всего человечества.

Бах был человеком церкви. В 38 лет он поселился в Лейпциге, самом крупном городе земли Саксония. Здесь, в лютеранской церкви Святого Фомы, на протяжении более четверти века он проработал кантором, то есть органистом и руководителем музыкального коллектива, включавшего небольшой оркестр и хор. Здесь же, прямо в алтаре, он нашел последнее упокоение.

Иоганн Эрнст Ройч. Портрет Иоганна Себастьяна Баха. Ок. 1715 года

Именно с Лейпцигом связаны наиболее значительные и масштабные духовные произведения Баха: «Страсти по Матфею», «Страсти по Иоанну», «Месса си-минор». Здесь же написано большинство его кантат.

Бах жил по церковномукалендарю. Ритмом церковных праздников и священныхпамятей определялся весь строй его жизни. На Страстной седмице исполнялись его грандиозные «Страсти»; в рождественский период звучала его «Рождественская оратория». К каждому воскресному дню, к каждому большому празднику он должен был разучить со своими музыкантами новую кантату – произведение для солистов, хора и оркестра. Слушатели не любили повторений, и Бах писал одну кантату за другой, используя тексты из богослужения родной для него лютеранской церкви. Таких кантат он написал около сотни утрачено и около двухсот сохранилось.

Бах жил в эпоху барокко. Но музыка его не обусловлена особенностями данной эпохи. Более того, Бах как композитор развивался в сторону, обратную той, в какую развивалось искусство его времени. Эпоха Баха характерна стремительным движением искусства в сторону обмирщения, гуманизации: на первое место все более выдвигается человек с его страстями и пороками, все меньше места в искусстве остается Богу. Уже сыновья Баха будут жить в «галантном веке» с его легковесностью и легкомыслием. У Баха же все наоборот: с годами в его музыке становится все меньше человеческого, все больше Божественного. В музыке позднего Баха больше от готики, чем от барокко: подобно старым готическим соборам Германии, она вся устремлена в небо, к Богу. Последние сочинения Баха – «Музыкальное приношение» и «Искусство фуги» – окончательно уводят нас от эпохи барокко обратно во времена Букстехуде и Пахельбеля.

И здесь мы подходим к ключевому моменту: искусство Баха не было «искусством» в современном понимании, оно не было искусством ради искусства. Кардинальное отличие между искусством древности и Средневековья, с одной стороны, и искусством нового времени – с другой, в его направленности: древнее и средневековое искусство было направлено к Богу, новое ориентируетсяна человека. Главный критерий истинности в древнем искусстве – верность традиции, укорененность в опыте прежних поколений. В Новое же время главным критерием подлинного искусства становится его оригинальность, новизна, непохожесть на что-либо из созданного прежде. Бах стоял на стыке этих двух культур, двух мировоззрений, двух противоположных взглядов на искусство. И он безусловно оставался частью той культуры, которая была укоренена в традиции, в культе, в богослужении, в религии и которая только после Баха отпочковалась от своих религиозных корней.

Церковь Святого Фомы, Лейпциг

Первая страница рукописи «Музыкального приношения»

Бах не стремился быть оригинальным, не старался во что бы то ни стало создать что-то новое. Всякий раз, садясь за новое сочинение, он прежде всего проигрывал для себя сочинения других композиторов, из которых черпал вдохновение. Он не боялся заимствовать у других темы, которые нередко ложились в основу его фуг, хоралов, мотетов, кантат и концертов. Бах ощущал себя не изолированным ге-нием, возвышающимся надсвоими современниками, но прежде всего неотъемлемой составной частью великой музыкальной традиции, к которой принадлежал. И секрет потрясающей оригинальности, неповторимости, новизны его музыки – именно в том, что он не отказывался от прошлого, но опирался на опыт своих предшественников, к которым относился с благоговением.

Бах отличался глубоким смирением и никогда не думал о себе высоко. Своим главным положительным качеством он считал трудолюбие. На вопрос о том, как он достиг такого совершенства в искусстве, Бах скромно отвечал: «Мне пришлось быть прилежным. Кто будет столь же прилежен, достигнет того же». Бах всегда считал себя учеником, а не учителем. В детстве и юности он при свете свечи, втайне от воспитателей, переписывал партитуры старых немецких мастеров; ходил пешком за много верст слушать игру знаменитого органиста Дитриха Букстехуде. Но и в зрелом возрасте он не переставал переписывать музыку Палестрины, Фрескобальди, Телемана, делал переложения музыки Вивальди и других итальянских композиторов, у которых в течение всей жизни смиренно учился композиторскому мастерству. Знаменитый концерт Баха для четырех фортепиано – не что иное, как переложение концерта Вивальди для четырех скрипок.

Бах был не просто глубоко верующим лютеранином, но и богословом, хорошо разбиравшимся в религиозных вопросах. Его библиотека включала полное собрание сочинений Лютера, а также такие произведения, как «Истинное христианство» Арндта – книгу, которую в России XVIII века читали святители Димитрий Ростовский и Тихон Задонский.

Личный религиозный опыт Баха нашел воплощение во всех его произведениях, которые, подобно иконам, отражают реальность человеческой жизни, но являют ее в просветленном и преображенном виде. «Для Баха искусство – это религия, – пишет Швейцер. – Он изображает не душевные переживания, как Бетховен в своих сонатах, не борьбу и стремление к цели, но ту реальность бытия, которую воспринимает дух, осознающий себя превыше жизни и потому переживающий самые противоречивые чувства – и безграничную скорбь, и безудержную радость – в одном и том же возвышенном состоянии… Кто хоть раз почувствует это удивительное успокоение, тот познает загадочный дух, который здесь прославляет свое миросозерцание на тайном языке звуков; он будет благодарен Баху как одному из величайших гениев, примиряющих человека с жизнью и дарующих ему покой».

О лютеранстве Баха и его времени можно было бы сказать многое, но главное, мне кажется, заключается в следующем. Многие современные православные и католики привыкли думать о себе как носителях церковной Традиции (с большой буквы), а о лютеранах и прочих протестантах – как о представителях либерального, облегченного, полуцерковного христианства. В эпоху Баха дело обстояло совсем не так. Лютеранство исторически возникло как реакция на те недостатки средневековой Католической церкви, которые воспринимались как искажение первоначальной чистоты, строгости и ясности христианской веры и церковной практики. Главным стремлением лютеран было возвратить христианство к тому, что они считали изначальной Традицией, восходящей к первым векам христианства. По многим причинам сделать это им не удалось. Но была огромная тяга к традиционному христианству, к истинному христианству, к тому христианству, которое, как считал Лютер и его последователи, было утрачено в средневековом католичестве. И лютеране создали свою традицию, которой строго придерживались на протяжении нескольких веков.

Лукас Кранах Старший. Портрет Мартина Лютера. 1528

Один известный современный богослов, на склоне лет обратившийся из лютеранства в православие, в своей книге «Бах как богослов» высказал мнение о том, что, если бы все поэтические сочинения Лютера были почему-либо сегодня утрачены, их без труда можно было бы восстановить по баховским партитурам. Действительно, Бах положил на музыку большинство церковных гимнов Лютера. Именно эти гимны легли в основу той церковной традиции, которую с таким усердием созидали лютеране времен Баха. И сам Бах был частью этого созидательного процесса.

Во времена Баха мир уже начал двигаться к той пропасти революционного хаоса, который в период с конца XVIII по начало XX века охватит всю Европу. Младшим современником Баха был Вольтер, гуманист и деист, провозвестник идей Просвещения. Сорок лет спустя после смерти Баха грянула Французская революция, ставшая первой в ряду кровавых переворотов, совершенных во имя «прав человека» и унесших миллионы человеческих жизней. И все это делалось ради человека, вновь, как и в дохристианские, языческие времена провозглашенного «мерой всех вещей». А о Боге как Творце и Господине вселенной стали забывать. В век революций люди повторили ошибки своих древних предков и начали возводить вавилонские башни – одну за другой. А они – одна за другой – падали и погребали своих строителей под своими обломками.

Бах жил вне этого процесса, потому что вся его жизнь протекала в ином измерении. Культура его времени все дальше отходила от культа, а он все глубже уходил в глубины культа, в глубины молитвенного созерцания. Мир все быстрее гуманизировался и дехристианизировался, философы изощрялись в изобретении теорий, которые должны были осчастливить человечество, а Бах воспевал Богу песнь из глубин сердца.

Как и всякий пророк, в своем отечестве и в свое время Бах не был по-настоящему оценен. Его, конечно, знали как великолепного органиста, но никто не сознавал его гигантского композиторского масштаба. Тогда по всей Германии гремела слава Карла Филиппа Телемана – композитора, чье имя теперь мало кому известно. Генделем же тогда восхищалась вся Европа.

Последнее произведение Баха, «Искусство фуги», стало его завещанием. Он сочинил одну очень простую музыкальную тему, и она легла в основу целого сборника полифонических пьес, в которых эта тема проходит в самых разных вариантах, модифицируясь, преобразуясь и преображаясь, звуча то в обращении, то в увеличении; затем к ней добавляются другие темы. Последняя фуга из этого сборника является тройной: она включает экспозиции трех разнохарактерных тем, которые в разработке должны сойтись вместе. Именно в тот момент, когда эти темы сходятся, композитор умер, и его последняя фуга так и осталась неоконченной.

После смерти Бах был почти сразу и почти полностью забыт. Изданное посмертно «Искусство фуги» оказалось невостребованным: сыну Баха, Карлу Филиппу Эммануэлю, не удалось распродать более тридцати экземпляров; в конце концов пришлось пустить с молотка матрицы этого издания, чтобы хотя бы частично покрыть понесенные расходы.

В XVIII веке именно Эммануэль Бах считался великим композитором, о сочинениях же его отца – Иоганна Себастьяна – знали лишь немногие. Рассказывают, что однажды Моцарт оказался в церкви Святого Фомы в Лейпциге во время исполнения мотетов Баха. Услышав лишь несколько тактов баховской музыки, он воскликнул: «Что это?» и весь обратился в слух. По окончании исполнения он потребовал, чтобы ему показали все имевшиеся в наличии партитуры Баха. Партитур не было, но нашлись голоса. И вот Моцарт, разложив голоса на руках, на коленях, на стульях, начал просматривать их и не встал, пока не закончил чтение. Влияние Баха, безусловно, сказалось на самом глубоком произведении Моцарта – «Реквиеме». Впрочем, Моцарт был одним из немногих исключений: большинству же музыкантов второй половины XVIII столетия творчество Баха было неинтересно.

Последняя страница рукописи «Искусства фуги» Иоганна Себастьяна Баха, где рукой его сына написано: «При работе над этой фугой, где имя BACH введено в контрапункт, композитор скончался»

Карл Филипп Эммануэль Бах, гравюра. XVIII в.

Возрождение интереса к Баху в XIX веке связано прежде всего с Феликсом Мендельсоном. Когда под руководством двадцатилетнего Мендельсона в 1829 году хор из 400 человек в сопровождении оркестра исполнил в Лейпциге «Страсти по Матфею», это стало настоящим триумфом, началом возрождения к жизни музыки величайшего из композиторов, которых когда-либо знала история.

С тех пор о Бахе больше уже не забывали, и слава его с годами только росла. Все великие композиторы после Мендельсона, включая Бетховена и Шумана, Брамса и Рахманинова, Шостаковича и Шнитке, обращались к Баху как неиссякаемому источнику музыкального и духовного вдохновения. И если в «галантном» XVIII веке музыка Баха вышла из моды, потому что стала казаться скучной и устаревшей, то и в XIX, и в XX, и ныне, в XXI веке, музыка Баха как никогда современна.

Бах с его глубиной и трагизмом особенно близок человеку нашего времени, прошедшему через весь ужас и все потрясения XX столетия и окончательно потерявшему веру во все гуманистические попытки преобразить мир без Бога. Человечеству понадобилось несколько веков, чтобы осознать то, что Бах сознавал всем своим существом: нет и не может быть на земле истинного счастья, кроме одного – служить Богу и воспевать славу Божию.

В 1727 году, 2 февраля, на праздник Сретения Господня, в церкви Святого Фомы впервые исполняли кантату Ich habe genug, что в переводе означает «С меня довольно». Кантата состоит из трех арий и двух речитативов. Состав исполнителей очень простой: солирующий бас во всех частях, солирующий гобой в первой и пятой частях, гобой да-каччиа (на практике заменяемый английским рожком) в средней части, струнный состав, клавесин, в речитативах подзвучка органом.

В основе сюжета этой кантаты лежит рассказ из Евангелия от Луки. В Иудее времен Иисуса Христа действовал закон, согласно которому на сороковой день после рождения сына-первенца родители должны были принести его в храм для посвящения Богу. Во исполнение древнего закона Богородица и Иосиф Обручник принесли Богомладенца в Иерусалимский храм. Увидев своими глазами Спасителя, Симеон произносит слова: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром; яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал пред лицем всех людей, – свет во откровение языков, и славу людей Твоих Израиля».

Текст кантаты состоит из поэтического переложения этих слов и вариаций на их основную тему. А основной темой является личная встреча человека со Христом. Эту встречу пережил старец Симеон: она стала увенчанием всей его жизни, после нее не страшно было и умереть. Такую же встречу пережил Иоганн Себастьян Бах, и каждая нота написанной им музыки об этом свидетельствует. В тот момент, когда при написании последней фуги силы оставили его, он мог бы сказать вместе с героем своей кантаты:

С меня довольно.

Спасителя, Надежду верных,

принял руками жаждущими я;

с меня довольно!

Увидел я Его,

запечатлелся верою Иисус в глубинах сердца;

и ныне же я с радостью желаю отсюда отойти.

Антонио Вивальди – композитор и священник

Венеция. Город, в течение нескольких веков медленно, но верно уходящий под воду. Нижние этажи зданий, некогда стоявшие на поверхности земли, сегодня затоплены, и с каждым годом город опускается на несколько миллиметров под воду. Мало кто живет здесь, потому что невозможно жить в доме, у которого несколько этажей над водой, а один или два под водой. Но тысячи туристов ежегодно приезжают сюда, чтобы полюбоваться этой постепенно уходящей в бездну Атлантидой.

В этом городе радость сочетается с печалью. Пропитанный плесенью и сыростью, он напоминает о скоротечности земной жизни и о том, что рано или поздно всему в этом мире придет конец. И весь город словно напоен музыкой, пронизан музыкальными образами. Иосиф Бродский, любивший Венецию и завещавший похоронить себя здесь, писал:

Мокрая кóновязь пристани. Понурая ездовая

машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Скрипичные грифы гóндол покачиваются, издавая

вразнобой тишину.

Площадь пустынна, набережные безлюдны.

Больше лиц на стенах кафе, чем в самом кафе:

дева в шальварах наигрывает на лютне

такому же Мустафе.

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке

воздуха удержать ноту от тишины,

и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,

плохо освещены.

Не таким был этот город в 1678 году, когда здесь родился Антонио Вивальди, будущий великий композитор. Тогда город еще не был полузатоплен, жизнь била в нем ключом, и он был столицей суверенной Венецианской республики. Во главе республики стоял дож, избиравшийся пожизненно из числа двенадцати прокураторов собора Святого Марка. В Венеции процветали искусства и ремесла, она была одним из главных музыкальных центров итальянского полуострова. Особое внимание уделялось игре на скрипке и других струнных музыкальных инструментах.

Отцом Антонио Вивальди был Джованни Батиста Вивальди – парикмахер и скрипач-любитель. Антонио был одним из пяти детей в семье. Он родился столь хилым и болезненным, что родители опасались за его жизнь, а потому крещен он был сразу после появления на свет. Однако Господь судил ему прожить сравнительно долгую по тем временам жизнь – 63 года, получить прижизненную всеевропейскую славу в качестве скрипача-виртуоза и выдающегося композитора, автора инструментальных концертов, опер и произведений духовной музыки.

В наше время Вивальди знают прежде всего как автора «Времен года» – четырех концертов для скрипки с оркестром. Некоторые знают Вивальди как автора музыки для рингтонов. И мало кто знает, что он был священником и имел кличку «рыжий поп».

Решение служить Церкви он принял в 15 лет, когда поступил в духовную семинарию. Параллельно он учился музыке. В 1703 году, 25 лет от роду, Вивальди принял священный сан. К этому моменту он был не только дипломированным теологом, но и скрипачом-виртуозом. В том же году он был назначен на должность маэстро скрипки в одну из венецианских консерваторий «Оспедале делла пьета».

Церковь Оспедале делла пьета, Венеция

Консерваториями тогда называли детские сиротские приюты, где девочек и мальчиков учили игре на скрипке и других музыкальных инструментах, а также нотной грамоте и церковному пению. Именно для оркестра девочек Вивальди и написал свои основные инструментальные концерты. Они исполнялись в церкви Санта-Мария делла пьета, при которой располагалась консерватория. Сегодня эту церковь обычно называют «церковью Вивальди».

Вивальди отличался слабым здоровьем, страдал от приступов астмы, с трудом ходил, предпочитая передвигаться в карете или на гондоле. Вскоре после рукоположения он понял, что не сможет служить священником и получил разрешение не совершать мессу публично. Тем не менее до конца дней он сохранял священный сан.

Почти вся жизнь великого композитора связана с Венецией. Лишь три года он провел в Мантуе. Несколько раз ездил в Рим, где был принят папой Бенедиктом XIII. Слава и популярность Вивальди неуклонно росла по мере того как его оперы ставились в лучших театрах, концерты исполнялись в лучших концертных залах, партитуры распространялись через широкую сеть нотных магазинов.

Будучи священником, Вивальди не забывал и о духовной музыке. Среди его духовных сочинений наибольшей известностью пользуется «Глория» – кантата, написанная на слова, известные в православной традиции под именем Великого славословия. Они начинаются с ангельского гимна, который впервые прозвучал, когда на землю пришел Сын Божий: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение». Этот же текст использовал Бах в Мессе си-минор и Рахманинов в Великом славословии из «Всенощного бдения».

Вивальди было около шестидесяти, когда он решил покинуть родную Венецию, приняв приглашение австрийского императора Карла VI. Переезд в Вену оказался неудачным решением.

Вена, гравюра. 1730

Вскоре после прибытия туда Вивальди император скончался, началась война за австрийское наследие, и композитор остался не у дел. В поисках работы он ездил в Дрезден, но там, как оказалось, итальянского священника-композитора никто не ждал.

Неудачи подкосили и без того слабое здоровье композитора. В Вену он вернулся больным и разбитым. Вскоре после возвращения он скончался: квартальный врач зафиксировал смерть «преподобного дона Антонио Вивальди от внутреннего воспаления». Похоронен он был на кладбище для бедняков, оставшееся после него имущество было описано и продано за долги. Место его захоронения неизвестно.

Так грустно закончилась жизнь композитора, чьим произведениям еще недавно рукоплескала вся Европа. Спустя ровно 50 лет так же грустно в той же Вене закончится жизнь другого великого композитора – Вольфганга Амадея Моцарта, которого также похоронят на кладбище для бедняков.

Сразу же после смерти Вивальди был забыт, и на протяжении двух веков о нем не вспоминали. Только в XX веке мир заново открыл богатство, глубину и красоту музыкального наследия величайшего итальянского композитора. Его скрипичные концерты ныне исполняются по всему миру как известнейшими виртуозами, так и учениками музыкальных школ. Сегодня ни один начинающий скрипач не проходит мимо ля-минорного концерта Вивальди.

Всю свою жизнь композитор прожил в городах. При этом он прекрасно знал жизнь итальянской деревни. Именно деревенский быт изображен в самом знаменитом сочинении Вивальди – четырех концертах, известных под названием «Времена года».

Партитура «Времен года» удивительна во многих отношениях. Каждому концерту композитор предпослал стихотворение. Предположительно, он сам является автором этих стихотворений, в которых говорится о явлениях природы, сопровождающих то или иное время года.

В отличие от обычных партитур, где композиторы вписывают ноты, темпы, оттенки («пиано» или «форте», «адажио» или «аллегро»), Вивальди в свою партитуру вписал еще то, что изображает его музыка.

Так, например, в первом концерте, «Весна», рядом с обозначением темпа («Аллегро») Вивальди пишет: «Весна пришла».

Далее изображается веселое пение птиц, журчание ручья при дуновении легкого ветерка, молнии и громы. Вторая часть – это сон пастуха: скрипки изображают шелест деревьев, а альты – лай собаки. Третья часть – танец пастухов.

Вивальди. Партитура «Времен года»

В партитуре первой части концерта «Лето» Вивальди пишет: «В эту трудную пору, обожженную солнцем, изнемогает человек и стадо». Снова изображается пение птиц, но теперь уже каждая из птиц имеет свой характерный голос: сначала скрипка имитирует кукушку, затем – горлицу и, наконец, щегла. Веет нежный зефир, но пастушок плачет, боясь свирепой бури. Ему не дают покоя мухи и оводы, которые изображаются во второй части пунктирным ритмом скрипок. В третьей, наконец, разражается гроза, «в небе молнии и гром, град срубает головки колосьев и горделивых злаков», пишет Вивальди.

В первой части концерта «Осень» изображаются танцы и песни крестьян, радующихся прекрасному урожаю. Многие напиваются, и солирующие инструменты (скрипка и виолончель) изображают пьяных. Вивальди так и пишет в партитуре: «пьяный идет», «вот пьяный спит», «пьяные спят». В финале концерта изображается охота: на заре охотники выходят с рогами, ружьями и собаками, зверь бежит, они за ним, звучат выстрелы, «раненный зверь, изнемогая, пытается бежать, но загнанный умирает».

Питер Брейгель Старший. Крестьянский танец. 1568

И, наконец, «Зима». Рядом с темпом первой части Вивальди вписывает в партитуру: «Дрожать, заледенев среди хладных снегов». Затем: «Бежать, поминутно стуча ногами об лед», «и от страшной стужи стучать зубами». Во второй части пиццикато скрипок изображает капли дождя: композитор рисует человека, сидящего в уютной комнате у камина, когда за окном накрапывает дождь. Третья часть сопровождается ремарками: «Идти по льду», «шагать осторожно, боясь упасть», «скользить, падать на землю», «снова идти по льду и бежать быстро», «пока лед не треснет и не покажется земля». Концерт завершается столкновением сирокко и борея – сильного южного и бурного северного ветра.

В этом цикле концертов композитор показал жизнь людей в течение всего года. Он посмотрел на эту жизнь со стороны и изнутри, посмотрел на нее теми чистыми глазами, которыми видит мир человек глубоко религиозный и в то же время глубоко гуманный, каким был дон Антонио Вивальди.

Но смена времен года – это и символ разных возрастов: детства, юности, зрелости и старости. В финале цикла мы слышим отзвук смерти, но одновременно и приближение весны – намек на воскресение, которое ожидает каждого человека.

Антонио Вивальди, композитор и священник, своей музыкой напоминает о том, что жизнь прекрасна в разных своих проявлениях. Жизнь человека заканчивается смертью, но за смертью следует воскресение, подобно тому, как после зимы непременно приходит весна.

Доменико Скарлатти. Духовная музыка

Итальянский композитор Доменико Скарлатти более всего известен своими фортепианными сонатами. Их после него осталось более пятисот. Гораздо менее известна духовная музыка композитора. А между тем из-под его пера вышло несколько произведений на латинские тексты, написанные им в годы пребывания в Риме. Они сейчас редко исполняются, хотя и представляют собой подлинные сокровища.

Доменико Скарлатти родился в Неаполе в 1685 году, в один год с Бахом и Генделем. Его отец, Алессандро Скарлатти, был известным композитором, автором многочисленных опер и кантат. Именно он преподал сыну первые уроки композиторского мастерства. В 16-летнем возрасте Доменико был назначен органистом и композитором в королевскую часовню Неаполя. Затем отец послал его в Венецию, где он продолжал занятия органом, клавесином и композицией.

В 1709 году Скарлатти прибывает в Рим, где проведет в общей сложности десять лет. Сначала он устраивается клавесинистом при дворе польской королевы в изгнании Марии Казимиры, а затем, с 1715 по 1719 год, занимает престижный пост руководителя хоровой капеллы собора Святого Петра. Именно здесь, в Ватикане, в полной мере раскрывается его талант автора полифонической духовной хоровой музыки.

К тому времени, когда Скарлатти занял пост хормейстера собора Святого Петра, традиции хоровой полифонии в Ватикане насчитывали не одно столетие.

Как известно, древнее церковное пение и в Византии, и на Западе, и на Руси было строго одноголосным. В западном церковном пении на протяжении многих веков доминировал григорианский хорал.

Собор Святого Петра, Ватикан

Долгое время церковная музыка вообще никак не записывалась, потом появилась так называемая невменная нотация, когда музыка стала записываться при помощи знаков, указывающих на краткие мелодические формулы-попевки, из которых составлялась мелодия.

Невмы служили напоминанием для певчих, которым мелодия была уже знакома. Выучить по невменным нотам незнакомую мелодию было невозможно, поскольку они не указывали ни точную высоту, ни точную продолжительность звуков. Иными словами, эта нотация была полезна только в ситуации непрерывной устной традиции передачи музыкального материала, вне устной традиции она теряла смысл. Именно по этой причине древние песнопения, записанные невмами (на Руси их называли крюками), можно расшифровать лишь очень приблизительно.

Чтобы облегчить жизнь певчим, монах Гвидо из Ареццо, живший в XI веке, поместил невмы на линии, каждая из которых указывала определенную высоту. Этих линий сначала было две, затем их стало четыре, подобно четырем струнам скрипки. Невмы со временем превратились в квадратные ноты, каждая из которых помещалась либо на линию, либо над или под линией. Так сформировалось известное нам нотное письмо, используемое до сего дня.

Гвидо из Ареццио, миниатура из средневековой рукописи. XI в.

Оно становилось все более востребованным по мере развития многоголосия. Уже в Х веке к одному ведущему голосу стали присоединяться другие голоса. Сначала добавленные голоса шли параллельно к основному – в квинту, кварту или терцию. А затем появились такие формы многоголосия, которые получили название полифонии (в буквальном переводе с греческого «многозвучия») – когда каждый голос ведет свою самостоятельную мелодию, и все они сплетаются в сложную гармоническую ткань.

Одним из выдающихся мастеров хоровой полифонии был живший в XVI веке Джованни Пьерлуиджи да Палестрина, предшественник Скарлатти на посту руководителя Папской хоровой капеллы. Его перу принадлежало более сотни месс, десятки хоровых произведений других жанров. В основе его композиторского стиля лежало несколько простых принципов: 1) каждый голос ведет самостоятельную линию, ни один голос не является второстепенным или вспомогательным; 2) голосоведение должно быть плавным, в мелодии не должно быть больших скачков, а если они появляются, то сразу же должны компенсироваться плавным движением в обратном направлении; 3) сколько бы ни было голосов, между ними всегда должна выстраиваться гармоническая вертикаль, состоящая из консонансов; диссонансы допускались только на слабых долях и непременно разрешались в консонанс.

Что давало соблюдение этих принципов? То, что музыка, во-первых, всегда звучала возвышенно и гармонично, а во-вторых, настраивала на молитвенный лад. Полифоническая музыка не ставила своей целью сделать текст более понятным. Молитвенное настроение передавалось не столько через текст, сколько через аккорды, возникавшие на каждом этапе параллельного развития каждой из мелодических линий.

Джованни Палестрина. Месса папы Марцелла. Партитура

Наиболее известным мастером полифонии был Иоганн Себастьян Бах. Он использовал полифонию как в инструментальной, так и в хоровой музыке. Знаменитая «Месса си-минор» Баха открывается масштабной четырехголосной фугой, исполняемой хором в сопровождении оркестра и органа.

Если в полифонической музыке Баха преобладает четырехголосие, то Скарлатти в своем произведении «Стабат Матер» решился на выполнение очень трудной задачи: он написал его для хора из десяти голосов. В его времена в церковных хорах не пели женщины, соответственно четыре партии сопрано и две партии контральто исполнялись мальчиками, а две теноровые и две басовые партии – мужчинами.

Почему эта задача была трудной? Потому что в гармоническом звукоряде всего восемь звуков, и чтобы составить из них полноценный аккорд, требуется лишь четыре голоса. Зачем десять и что они будут делать? На этот вопрос композитор отвечает очень изобретательно. Оказывается, каждому голосу находится работа, и ни один певец не остается без дела, хотя, разумеется, не всегда они поют вместе: чаще всего мы слышим ансамбль из нескольких голосов.

Иоганн Себастья Бах. Месса си-минор

Это очень виртуозная музыка, требующая от каждого певца выдающихся вокальных данных. Исполняется она обычно ансамблем солистов, иногда группой солистов, чередующейся с хором. Партитура Скарлатти предусматривает участие органа и бассо континуо, который обычно исполняется виолончелями и контрабасом и дублирует нижний голос хора.

В своем произведении Скарлатти обратился к тексту, вдохновлявшему на протяжении веков многих композиторов. Это латинская средневековая секвенция «Стабат Матер», посвященная стоянию Божией Матери у креста. За полтора столетия до Скарлатти Палестрина написал музыку на этот текст, и наверняка она исполнялась в соборе Святого Петра во времена Скарлатти. Отец Доменико, Алессандро, тоже был автором «Стабат Матер» для сопрано, альта и небольшой группы инструментов.

В произведении Доменико Скарлатти десять частей. Среди них есть медленные и быстрые, минорные и мажорные. В начальных частях произведения преобладают минорная и медленная музыка, что соответствует общему настроению поэтического текста. Последние части, наоборот, написаны в быстрых темпах. Выбор темпа и тональности по большей части зависит от содержания текста, в котором присутствуют разные настроения – от скорбной мольбы до ликующей надежды.

Слушатель не найдет в музыке Скарлатти реалистичного изображения страданий Матери у Креста Своего Сына.

Эмоциональная сдержанность характерна как в целом для эстетики эпохи барокко, так в особенности для церковной музыки того времени. Эта музыка призвана настраивать слушателя не на плач, а на молитву, не на душевные муки, а на благоговейное поклонение Пресвятой Деве Марии и Ее Божественному Сыну – Господу Иисусу Христу.

Доменико Скарлатти. Стабат Матер. Страница партитуры

Распятие, фреска. XI в.

Джованни Баттиста Перголези. Мать скорбящая стояла

Имя Джованни Батиста Перголези открывает длинный список имен композиторов, проживших короткую, но насыщенную творческими достижениями жизнь. Вспомним, что Шуман прожил 46 лет, Скрябин – 43, Шопен – 39, Мендельсон – 38, Моцарт – 35, Шуберт – 31 год. Но даже по сравнению с этими композиторами жизнь Перголези совсем коротка: он умер, едва достигнув двадцати шести. Это тот возраст, когда многие наши современники только оканчивают учебу, делают первые шаги в своей творческой или профессиональной карьере. А у Перголези вся его творческая карьера длилась пять лет. За это время он написал семь опер, сразу же получивших широкую известность, и успел оставить заметный след в музыкальной жизни Италии.

Современному ценителю классической музыки имя Перголези известно лишь по одному произведению – кантате «Стабат Матер». В основу произведения легли слова средневекового латинского гимна, автором которого считается Якопоне да Тоди. Проникновенное лирическое стихотворение итальянского монаха XIII века, посвященное теме стояния Божией Матери у Креста, на протяжении веков вдохновляло композиторов. Среди авторов музыки на этот текст – Антонио Вивальди, Алессандро Скарлатти, Доменико Скарлатти, Йозеф Гайдн, Франц Шуберт, Джоакино Россини, Антонин Дворжак, Джузеппе Верди и многие другие, а из наших современников – Кшиштоф Пендерецки, Арво Пярт, Карл Дженкинс. Но именно произведению Перголези суждено было стать эталонным, затмив собою и предшествовавшие и последующие сочинения, написанные на этот текст.

Вся недолгая жизнь Перголези связана с Неаполем и его окрестностями. Он родился в Йези в 1710 году. К этому времени Баху было уже 25, а Вивальди – 29. Начальное музыкальное образование Перголези получил в родном городе, но уже в 15-летнем возрасте переехал в Неаполь, где продолжил обучение музыке. В 20 лет он написал свою первую оперу, за которой последовали еще шесть. Продуктивность композитора поражала современников. Все его оперы ставились в Неаполе; лишь одна была поставлена в Риме. Незатейливые сюжеты, простая мелодичная музыка – все это привлекало слушателей. Перголези быстро завоевал признание.

Однако разбогатеть он не успел. И недолго молодому композитору суждено было купаться в лучах славы. Неизлечимая по тем временам болезнь – туберкулез – сразила его, когда он был на пике популярности. Болезнь столь быстро подорвала его силы, что он отчетливо ощутил приближение смерти. В этот самый момент он и написал то произведение, которое на века обессмертило его имя.

Поццуоли – последнее пристанище Перголези. Этот портовый городок на берегу Неаполитанского залива был известен еще во времена Римской империи. Он упоминается в Деяниях апостольских под именем Путеолы: апостол Павел провел здесь семь дней на пути в Рим.

Городок уже в древности был соединен с Неаполем туннелем, который был прорыт внутри скалы. Русский путешественник П. А. Толстой писал в 1698 году: «И, выехав из города Неаполя, видел вещь предивную: зделана дорога под землею шириною сажен пяти, а вышиною в одном конце от Неаполя тот проезд под землею сажень шести, а в другом конце ниже, а длиною тое дороги или проезду под землею будет с пятьсот сажень. В средине того проезду темнота великая и в день, для того что та дорога просечена сквозь великую гору каменную; и для светлости на средине тое дороги зделано вверх малое окно, однако ж от того окна светлости там мало».

В Поццуоли находился небольшой францисканский монастырь, куда Перголези направился – возможно, в надежде на то, что климат прибрежного городка его излечит. Однако исцеления не произошло. С каждым днем силы композитора слабели.

Искья и Поццуоли, гравюра. 1850

«Стабат Матер» – последнее произведение Перголези – очень быстро завоевало популярность, выйдя далеко за пределы Италии. Иоганн Себастьян Бах, активно занимавшийся аранжировками произведений других композиторов, переделал его в кантату на слова покаянного 50-го псалма, с успехом исполнявшуюся в Германии.

Не знаю, писал ли Перголези свою лебединую песнь по заказу или по зову сердца. Но когда я работал над этим произведением с оркестром «Виртуозы Москвы», я не мог отделаться от ощущения, что, размышляя над последними минутами земной жизни Иисуса Христа и чувствами Его Матери, стоявшей у креста, композитор пережил собственную смерть. Этому ощущению я находил подтверждение на многих страницах партитуры.

О том, что при Кресте Иисуса стояла Его Мать, упоминается только в Евангелии от Иоанна: «При Кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! се, сын Твой. Потом говорит ученику: се, Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе».

Это краткое упоминание вдохновляло христианских поэтов Востока и Запада на сочинение поэтических произведений, в которых говорилось о страдании Матери, стоявшей при Кресте Своего сына. На греческом Востоке во второй половине X века известный летописец и гимнограф Симеон Метафраст, известный также под именем Симеона Логофета, написал «Канон на Плач Пресвятой Богородицы». Этот канон вошел в богослужение Православной церкви и исполняется на повечерии в Великую Пятницу – день, когда Церковь вспоминает распятие и смерть на кресте Господа Иисуса Христа.

В каноне говорится: «Когда увидела повешенным на Кресте Сына Своего и Господа Дева Чистая, терзаясь, взывала горько с другими женами и со стоном возглашала».

И дальше приводятся слова, которые восклицала Пресвятая Дева: «Вижу Тебя ныне, дорогое Мое Чадо и любимое, на Кресте висящим, и уязвляюсь горько сердцем, но дай слово, Благой, Рабе Твоей!»; «Ныне Моей надежды, радости и веселья – Сына Моего и Господа – я лишилась; увы Мне! Скорблю сердцем»; «Муки, и скорби, и воздыхания постигли Меня, увы Мне, когда вижу Тебя, Чадо Мое возлюбленное, нагим, и одиноким, и ароматами помазанным мертвецом!»; «Мертвым Тебя видя, Человеколюбец, оживившего мертвых и держащего все, уязвляюсь тяжко сердцем. Хотела бы с Тобою умереть, ведь Я не в силах созерцать Тебя бездыханным, мертвым!»; «Удивляюсь, видя Тебя, Преблагой Боже и Всемилосердный Господи, без славы, и без дыхания, и без образа; и плачу, держа Тебя, ибо не думала – увы Мне – таким Тебя узреть, Сын Мой и Боже!».

Обращаясь к Своему Сыну, Дева Мария вопрошает и восклицает: «Не скажешь ли слова Рабе Твоей, Слово Божие? Не сжалишься ли, Владыка, над Тебя Родившей?»; «Помышляю, Владыка, что не услышу больше сладкого Твоего гласа, и красоты лица Твоего Я, Раба Твоя, как прежде не узрю: ибо зашел Ты, Сын Мой, сокрывшись от очей Моих»; «Радость ко Мне никогда не приблизится отныне, Свет Мой и Радость Моя во гроб зашла; но не оставлю Его одного, здесь же умру и погребена буду с Ним!».

Оплакивание Христа, фреска церкви святого Пантелеимона. 1164

Византийский поэт подчеркивает, что Иисус Христос – Бог воплотившийся, и Богородица, стоящая у креста, знает это. Она страдает, терзается сердцем, но при этом обращается к Своему Сыну как Богу и Владыке.

Стихотворение латинского поэта XIII века более эмоционально насыщенно, но и оно проникнуто глубоким сознанием того, что распятый на кресте Иисус – это Сын Божий, который умирает ради искупления человечества от грехов. От созерцания страдающей у Креста Иисуса Божией Матери поэт обращается мыслями к собственной смерти, к Страшному суду, ожидающему каждого человека, и постепенно стихотворение превращается в молитву к Той, Которую наш великий поэт Лермонтов (проживший лишь на два года дольше, чем Перголези) назовет «теплой Заступницей мира холодного».

Произведение Перголези написано для двух женских голосов – сопрано и альта. Голоса женщин то звучат раздельно, то переплетаются в полифоническую вязь, то двигаются параллельно, то сливаются в унисон.

Первая часть написана на слова: «Стояла Мать скорбящая в слезах, возле креста, где висел Сын». Это самая известная часть произведения. Мелодия медленно движется вверх, как бы изображая восходящего на Голгофу Христа, а затем плавно спускается вниз, напоминая о снятии с креста.

Во второй части текст говорит о том, что душу Матери Божией у креста пронзил меч. Когда-то, когда Иисус только родился, Мария принесла Младенца в храм Иерусалимский, где старец Симеон взял Его на руки и произнес: «Се, лежит Сей на падение и восстание многих в Израиле. И Тебе Самой оружие пройдет душу». Вряд ли в тот момент Дева Мария могла представить, какие страдания ожидают Ее. Оружие прошло сквозь Ее душу, когда она стояла у Креста Своего Сына.

Джотто. Распятие, фреска Капеллы Скровеньи. 1300

В православной традиции есть такая икона – Семистрельная. На ней Божия Матерь изображена, пронзенная семью стрелами. А в музыке Перголези на словах pertransivit gladius («пронзил меч») звучат четыре одинаковые пронзительные ноты, как будто изображающие четырехкратно вонзающийся в сердце меч. Это – один из самых сильных моментов во всем сочинении.

В следующих частях преобладающее в произведении скорбное настроение иногда сменяется на радостное, в соответствии с текстом или отдельными его образами. В пятой части музыка неожиданно ускоряется на словах о том, как Дева Мария «видит Иисуса отданным на муки и подвергнутым бичеванию». Мы как будто слышим удары бичей.

Перелом наступает в шестой части, где говорится о смерти Господа Иисуса на кресте. На словах «испустил дух» музыка как будто замирает, мелодия исчезает, звучат лишь одинокие, еле слышные аккорды струнных.

Начиная с седьмой части, в тексте постоянно звучит голос автора, говорящего о себе в первом лице и обращающегося с молитвой к Богородице: «О, Мать, источник любви! Дай мне почувствовать силу скорби, чтобы я мог плакать с тобой».

Страшный суд, фрагмент мозаики из храма Санта-Мария-Ассунта. XII в.

На словах «Сделай так, чтобы загорелось мое сердце любовью ко Господу Христу» музыка приобретает решительный характер. Вся восьмая часть написана в форме фуги, звучащей в быстром темпе. Голоса двух солисток соревнуются друг с другом, догоняют и перегоняют друг друга; за ними увиваются группы струнных инструментов, каждая из которых ведет свою самостоятельную линию.

Вновь и вновь автор поэмы, а вместе с ним и автор музыки обращается к Пресвятой Деве:

Святая Матерь, сделай так, чтобы

Раны Распятого

С силой запечатлелись в моем сердце.

Твоего израненного Сына муки,

что соизволил страдать из-за меня,

Дай с Тобою разделить.

Позволь мне искренне плакать с Тобою,

Сострадая Распятому,

Пока я буду жив.

Возле Креста с Тобою стоять,

С Тобою горю желанием

Рыдания разделить.

От мыслей о страданиях Сына Божия и Его Пречистой Матери автор обращается к мысли о своей собственной смерти и посмертной судьбе. В предпоследней части звучит тема Страшного суда, а в последней – надежда на спасение: «Когда тело умрет, даруй моей душе райскую славу», – восклицает автор текста, и музыка проникнута светлым, умиротворенным настроением.

Заключительная часть произведения включает в себя одни из самых проникновенных лирических страниц во всей музыке XVIII века. Невозможно, вслушиваясь в эти звуки, не представить себе автора – молодого человека, который сражен смертельной болезнью и знает о своей скорой смерти. Но он не скорбит и не отчаивается. Его душа проникнута светлым предвкушением райской славы, она устремлена к Кресту Христову и стоящей у этого креста Пречистой Матери – Ходатаице за весь род человеческий.

Решительное и многократно повторяемое в конце произведения слово «Аминь» («Истинно») символизирует покорность воле Божией. И жизнь, и смерть каждого – в руках Бога: как не выбирает человек день своего рождения, так не выбирает и день своей смерти. Но каждому Бог дает столько, сколько необходимо, чтобы подготовить себя к вечной жизни. И посмертная судьба человека зависит от того, жил ли он с Богом или без Бога, умирал ли с горечью и отчаянием или с твердой надеждой на спасение.

Перголези умер 16 марта 1736 года. До последнего вздоха он работал над своим произведением. Когда он испустил дух, заботливые братья-францисканцы приготовили его к погребению.

Похоронили его в общей могиле, как спустя 5 лет похоронят Вивальди, а спустя 55 – Моцарта. Несмотря на свою известность, Перголези не был богат. Францисканцы же называли себя «бедными братьями»: по завету основателя ордена, Франциска Ассизского, они давали обет полного нестяжания. Предав тело композитора земле, они вознесли молитву о том, чтобы его душу приняли в свои руки ангелы и вознесли ее в райскую славу.

Франц Йозеф Гайдн. Семь слов Спасителя

Кадис. Портовый город на юге испанской провинции Андалузия. Один из старейших городов Европы. Когда-то основанный финикийцами, отвоеванный у них карфагенянами, а у карфагенян – римлянами, этот город в разное время находился в руках вандалов, вестготов и арабов. В конце концов он был завоеван Кастилией. В эпоху Великих географических открытий Кадис стал главным портом для отправки испанских экспедиций в Америку.

Какое отношение этот старинный испанский город имеет к австрийскому композитору Йозефу Гайдну, который никогда здесь не жил и даже не бывал? Оказывается, самое прямое. Именно этому городу мир обязан одним из самых величественных творений австрийского мастера, о котором пойдет речь далее.

Гайдн родился в 1732 году в австрийской деревне Рорау недалеко от границы с Венгрией. В 8-летнем возрасте он поступил в хоровую капеллу при венском кафедральном соборе Святого Стефана. Здесь он в течение 9 лет учился не только пению, но и игре на музыкальных инструментах. Основным занятием мальчиков, учившихся в капелле, было пение за богослужением, а также участие в торжественных и траурных церемониях. В 1741 году в венском соборе отпевали великого итальянского композитора Антонио Вивальди, и маленький Гайдн был в числе певчих. Глубокое христианское благочестие и любовь к церковной музыке Гайдн сохранит на всю последующую жизнь.

Когда у юноши начал ломаться голос, его выгнали из капеллы. Дальнейшие годы были наполнены трудом – сначала в качестве аккомпаниатора, а затем в качестве капельмейстера при дворе венгерского князя Эстергази, у которого он прослужил без малого тридцать лет. После смерти князя он становится свободным художником, но к тому времени его имя уже известно всей Европе. В 1790-е годы он дважды ездит в Англию, где проводит много времени, пишет свои знаменитые Лондонские симфонии, становится почетным доктором Оксфордского университета. В последние годы жизни, вернувшись в Вену и вновь приступив к обязанностям капельмейстера при дворе князей Эстергази, Гайдн уделяет много внимания духовной музыке.

Собор Святого Стефана, Вена

Музыкальное наследие Гайдна грандиозно: ему принадлежит 24 оперы, 104 симфонии, 83 струнных квартета, 52 фортепианные сонаты. В общей сложности 1320 сочинений для разных составов. Гайдн считается создателем жанра симфонии и струнного квартета.

Имя Гайдна стоит первым в списке венских классиков: вторым в этом списке стоит имя Моцарта. В драме Пушкина «Моцарт и Сальери» итальянский композитор Сальери называет Моцарта «новым Гайденом». И это не случайно. Моцарт был моложе Гайдна на 24 года и, несомненно, испытал на себе его влияние. Об этом свидетельствуют, в числе прочего, шесть струнных квартетов, которые Моцарт посвятил Гайдну. Эти квартеты написаны под влиянием цикла так называемых Русских квартетов Гайдна (опус 33), посвященных будущему российскому императору Павлу I. Гайдна и Моцарта связывала многолетняя дружба, прерванная отъездом Гайдна в Лондон в 1790 году и последовавшей вскоре безвременной кончиной Моцарта. Гайдн переживет Моцарта на целых 18 лет.

Младшим современником и учеником Гайдна был третий венский классик – Бетховен. Он был моложе Гайдна на 38 лет. Впервые они встретились в том же 1790 году, в котором Гайдн в последний раз увиделся с Моцартом. Бетховену тогда было 20 лет. Спустя два года, когда Гайдн вернулся из поездки в Лондон, Бетховен начал брать у него уроки композиции. Эти уроки начинались дома у Гайдна, а заканчивались в кафе, за чашкой шоколада. Однако друзьями Гайдн и Бетховен так и не стали. Может быть, сказывалась разница в возрасте (Бетховен был моложе своего учителя на 38 лет), может быть, разница в темпераменте, в подходах к музыке. Гайдн был слишком занят собственным творчеством, чтобы уделять своему великому ученику достаточно внимания. Отношения совсем испортились после того, как Гайдн раскритиковал трио Бетховена для скрипки, виолончели и фортепиано. Бетховен не на шутку обиделся. Впоследствии он бросит в сердцах: «У Гайдна я ничему не научился». Тем не менее и он будет признавать неоспоримое значение Гайдна не только для развития музыкального искусства в целом, но и для своего личного музыкального развития. Не случайно свои первые три фортепианные сонаты он посвятит именно Гайдну.

Неизвестный художник. Йозеф Гайдн играет в квартете. 1790

Людвиг Гуттенбрунн. Портрет Йозефа Гайдна. 1791

Музыка на религиозные сюжеты занимает в творчестве Гайдна существенное место. Его перу принадлежит 14 месс, предназначенных для исполнения за католическим богослужением. Среди его ораторий – масштабное музыкальное полотно «Сотворение мира», написанное на сюжет, которым открывается первая книга Библии – Книга Бытия.

Но, пожалуй, самое известное и часто исполняемое сочинение Гайдна, связанное с духовной тематикой, – «Семь слов Спасителя». Историю его возникновения описал сам композитор в предисловии к его первому изданию, увидевшему свет в 1801 году: «Прошло примерно пятнадцать лет с тех пор, как один священник из Кадиса обратился ко мне с просьбой сочинить инструментальную музыку на семь слов Иисуса на кресте. В те времена в главном соборе Кадиса каждый год в Великий пост исполняли ораторию. Это была очень торжественная церемония, действие которой значительно усиливалось за счет того, что стены, окна и колонны церкви убирали в черное; в центре храма с потолка свисала единственная лампа, горевшая тусклым светом. В полдень двери закрывались, и начиналась музыка. После подходящего вступления епископ поднимался на кафедру, произносил одно из семи слов и затем толковал его в проповеди. Закончив, он спускался с кафедры и становился на колени перед алтарем. Паузу заполняла музыка. Затем епископ вновь поднимался во второй раз, в третий раз и так далее, и всякий раз по окончании его речи звучал оркестр. Этому действу и должна была соответствовать моя композиция».

Мурильо. Исидор Севильский. 1655

Что же это был за священник из Кадиса и почему он обратился к Гайдну с такой необычной просьбой? Имя священника – дон Хосе Салюс де Санта-Мария. В своем письме он просил, чтобы у произведения была эффект-ная концовка и чтобы все музыканты при исполнении были одеты в черное.

«Задача дать подряд семь Adagio, каждое из которых должно длиться около десяти минут и при этом не утомить слушателя, оказалась не из легких, и я очень скоро обнаружил, что не могу связать себя предписанным временем», – вспоминал Гайдн. Тем не менее композитор исполнил почти все пожелания кадисского священника, включая эффектную концовку.

Первая версия сочинения была написана для оркестра, состоящего из струнной группы, двух гобоев, двух фаготов и двух валторн. В отдельных частях к этому основному составу присоединяются другие инструменты: одна или две флейты, две басовых валторны, две трубы и литавры. Премьера произведения состоялась в церкви Санта-Куэва, что в переводе означает «святая пещера». Церковь была освящена в 1781 году – всего лишь за несколько лет до того, как в ней состоялась премьера произведения Гайдна. Произведение быстро приобрело популярность, и вскоре композитор создал его версию для струнного квартета, а затем еще одну – для хора с оркестром.

В произведении девять частей. Первая представляет собой вступление, последняя – заключение. Между ними располагаются семь пьес, которые Гайдн назвал «сонатами». Каждая из них служит музыкальной иллюстрацией к текстам из Евангелий от Матфея, Луки и Иоанна. Хотя произведение было изначально написано только для оркестра, основная мелодическая тема каждой части по ритму соответствует одному из «слов» Спасителя на латинском языке (под «словами» здесь понимаются короткие фразы, которые Он произносил с креста). Это и дало композитору возможность впоследствии добавить хор к оркестру.

За основу первой сонаты взят рассказ из Евангелия от Луки. Когда Иисус пришел на место, называемое Лобное, повествует Евангелист, «там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону. Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают». Так молился Спаситель мира о тех, кто распинал Его на кресте. На заре Своей проповеднической деятельности Иисус говорил ученикам: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». И вот пришел час, когда Он Сам оказался в этом положении – проклинаемого, ненавидимого и гонимого. Он испытывал тяжелейшие физические страдания, но из Его уст не вырвалось ни слова упрека: только молитва о распинавших.

Во второй части композитор обращается к рассказу Евангелиста Луки о двух разбойниках, распятых вместе с Иисусом: «Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю». В одночасье покаявшемуся разбойнику были прощены все прежние грехи. Спокойная, умиротворенная музыка второй части напоминает о райском блаженстве, ожидающем тех, кто уверовал во Христа.

В третьей части композитор обращается к Евангелию от Иоанна. В нем рассказывается о том, что «при кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина. Иисус, увидев Матерь и ученика тут стоящего, которого любил, говорит Матери Своей: Жено! се, сын Твой. Потом говорит ученику: се, Матерь твоя! И с этого времени ученик сей взял Ее к себе». Умирая на кресте, Сын Божий заботится о Своей Пречистой Матери, оставляя Ее на попечение любимого ученика. В лице этого ученика Он вверяет покрову Своей Матери все человечество, всех членов Своей Церкви.

Неизвестный художник. Распятие. 1480–1495

Четвертая часть стоит в середине произведения и является его драматической кульминацией. Здесь звучат слова Христа из Евангелий от Матфея и Марка: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». По воле Бога Отца Господь Иисус Христос должен был претерпеть не только физические, но и душевные муки. Самой страшной мукой для человека является чувство, что он оставлен Богом. И это чувство должен был испытать Спаситель мира на кресте. По словам апостола Павла, «Он должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа. Ибо, как Сам Он претерпел, быв искушен, то может и искушаемым помочь». С тех пор и доныне всякий человек, которого постигает искушение и который думает, что Бог оставил его, может с молитвой обратиться к Сыну Божьему, претерпевшему на кресте муки богооставленности.

Пьетро Лоренцетти. Распятие. 1340

В пятой и шестой частях композитор обращается к Евангелию от Иоанна. В нем рассказывается: «После того Иисус, зная, что уже все совершилось, да сбудется Писание, говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух». Смерть Иисуса Христа на кресте является завершением на земле того плана, который был предначертан Божественным Провидением и явлен в том, что «Слово стало плотию». Предвечный Сын Божий исполнил Свою земную миссию: Он прославил Отца на земле, совершил дело, которое Отец поручил Ему исполнить. Следующим событием в исполнении предначертанного Богом плана будет Его воскресение из мертвых.

В седьмой части композитор обращается к повествованию из Евангелия от Луки: «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого: и померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине. Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! в руки Твои предаю дух Мой. И, сие сказав, испустил дух». Ни слова упрека не раздается из уст Умирающего: только всецелая покорность воле Отца, Который «так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную».

Заключительная часть произведения Гайдна называется «Землетрясение». Она является музыкальной иллюстрацией к словам из Евангелия от Матфея: «И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во святый град и явились многим». Музыка Гайдна в этой части исполнена драматизма и трагизма.

Иногда о Гайдне говорят как о композиторе легкомысленном и поверхностном, писавшем преимущественно развлекательную музыку, притом в больших количествах. Будучи придворным композитором у князей Эстергази, он, конечно, должен был сочинять и развлекательную музыку, которая исполнялась за обедом или в домашних концертах. Но когда он обращался к вечным темам, его искусство приобретало иной размах, выходило на иной уровень. В этом может убедиться всякий, кто услышит одно из самых великих его творений: «Семь слов Спасителя».

Вольфганг Амадей Моцарт. Последнее творение

«…Смерть есть подлинная конечная цель нашей жизни. За последние два года я так близко познакомился с этим подлинным и лучшим другом человека, что образ смерти для меня не только не заключает в себе ничего пугающего, но, напротив, дает немало успокоения и утешения! И я благодарен Богу за то, что Он осчастливил меня, предоставив возможность узреть в смерти ключ к истинному блаженству. Я – как бы молод я ни был – никогда не ложусь в кровать, не подумав, что на другой день, быть может, меня не станет. И все же ни один человек из всех знающих меня не может сказать, что я мрачен или печален в обращении с другими. Вот за это блаженство я вседневно и благодарю Создателя». Так писал Вольфганг Амадей Моцарт своему отцу за несколько лет до смерти.

В один из летних вечеров 1791 года Моцарт сидел дома один. За окнами лил дождь, и он не услышал, как открылась дверь и в комнату вошел странный человек. Он был одет во все черное. Незнакомец молча протянул конверт с коротеньким письмом – заказывали написать реквием. «От кого вы пришли?». «Заказчик желает, чтобы его имя осталось в тайне. Сколько вы потребуете?». Моцарт назвал довольно крупную, по его мнению, сумму. Гость спокойно вынул кошелек, отсчитал половину: «Вот задаток, еще столько же после окончания».

Работа композитора редко бывала доходной, и Моцарт со своей семьей жил в постоянной нужде. Они с Констанцией часто болели. От холода и плохой еды один за другим у них умерли трое малышей. Поэтому хороший заказ мог бы обрадовать композитора. Но что-то в появлении человека в черном сразу насторожило его. Мысли о смерти, которые и раньше преследовали его, теперь стали неотступными. Он взялся за Реквием, но вскоре почувствовал, что пишет заупокойную службу по самому себе.

Барбара Крафт. Посмертный портрет Моцарта. 1819

«В моей голове хаос, – писал он другу. – Лишь с трудом собираюсь с мыслями. Образ незнакомца не хочет исчезнуть с глаз моих. Я беспрерывно вижу его. Он просит, он настаивает, он требует работы. Я продолжаю, ибо сочинение музыки утомляет меньше, чем бездействие. Больше мне нечего бояться. Чувствую, мой час пробил. Я должен умереть… А как прекрасна была жизнь!.. Но никому не дано изменить предначертанного судьбой. Надо послушно склониться перед волей Провиденья».

В какой-то момент Моцарту стало понятно, что ему не удастся завершить Реквием. Тогда он пригласил своего талантливого ученика Франца Зюсмайера, показал ему наброски партитуры и рассказал, каким он хотел бы видеть сочинение. Ученик постарался запомнить все как можно тщательнее.

Вильгельм фон Каульбах. Последние дни жизни Моцарта. 1873

«Он умирал хладнокровно, – пишет один из его друзей, – но очень неохотно. Это и понятно, если вспомнить, что как раз в это время Моцарт получил декрет о зачислении его на должность капельмейстера собора Святого Стефана со всеми доходами, исстари связанными с этим местом. Впервые в жизни перед ним раскрылась перспектива достатка и спокойствия. Но, увы…»

Накануне смерти Моцарт сообщил родным, что ночью его не станет. Им еле удалось уговорить священника прийти в непогоду. После исповеди и причастия Моцарт дал Францу последние наставления об оркестровке и вскоре потерял сознание.

В час ночи 5 декабря 1791 года страдания окончились. Его положили в самый дешевый сосновый гроб и похоронили в общей могиле. От покойного осталось 200 гульденов наличными и три тысячи – долгов.

Загадка «черного человека» разрешилась после смерти Моцарта. Им оказался управляющий одного графа, который тайно покупал музыку у композиторов и выдавал её на домашних концертах за свою.

Оригинал, написанный рукой Моцарта, – тот самый, который Зюсмайеру пришлось дописывать, – издан. По партитуре видно, что Моцарт успел написать целиком лишь первый номер. Начиная со второго номера в партитуре все больше пустых строк. В некоторых прописана только партия хора или солиста и сделан набросок басовой партии. В других выписаны голоса струнных, но отсутствуют духовые. Из знаменитой «Лакримозы» в партитуре лишь восемь тактов. Последние номера Реквиема полностью отсутствуют.

Возможно, Моцарт оставил Зюсмайеру какие-то другие наброски, помимо этой партитуры. Но так или иначе ученику пришлось многое дописывать: где-то отдельные голоса, а где-то целые такты или номера. Чтобы не оставить партитуру незавершенной, он взял фрагменты из начальных номеров и повторил их в конце – там, где Моцарт не оставил ничего, кроме пустых нотных листов.

Вольфган Амадей Моцарт. «Реквием». Первая страница

Итогом работы двух человек – учителя и ученика – стало поистине грандиозное творение, проникнутое глубоким религиозным духом, дышащее подлинным вдохновением. Вне зависимости от степени участия Зюсмайера, за всеми тактами произведения стоит гений Моцарта.

Могилу композитора так и не удалось найти, но его музыка сегодня звучит повсюду. А Реквием – это завещание, которое он оставил потомкам. И еще – это его благодарность Богу за жизнь, короткую и прекрасную, несмотря на все лишения и скорби.

Людвиг ван Бетховен. Героизм духа

Оратория Бетховена «Христос на Масличной горе» исполняется достаточно редко. Она была посвящена одному из самых драматичных моментов евангельской истории – молитве Христа в Гефсиманском саду.

Об этом событии, которое произошло сразу после Тайной вечери, евангелист Матфей пишет: «Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там. И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты. И приходит к ученикам и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною? бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя. И, придя, находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели. И, оставив их, отошел опять и помолился в третий раз, сказав то же слово. Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы все еще спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников; встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня».

К рассказу Матфея евангелист Лука добавляет, что, когда Иисус молился, «явился Ему ангел с небес и укреплял Его. И, находясь в борении, прилежнее молился, и был пот Его, как капли крови, падающие на землю».

Эль Греко. Христос на Масличной горе. 1600–1607

В рассказах евангелистов о последних часах и минутах Его земной жизни Христос предстает перед нами отнюдь не как герой, умеющий «рассудку страсти подчинять». В Его образе вообще нет ничего героического в современном понимании этого слова. Он был не из тех, кто не боится страданий, кто терпит физическую боль, стиснув зубы и не издавая ни звука, кто спокойно и хладнокровно встречает смертный приговор, кто идет к месту казни с гордо поднятой головой. Евангелисты рисуют совсем иной образ – не сверхчеловека, а человека, не бесстрашного героя, а того, кто скорбит, страдает, боится, нуждается в сочувствии и помощи.

В последние минуты перед арестом Он молился Отцу, потому что нуждался в помощи свыше. Он спрашивал Отца, возможно ли, чтобы чаша страдания прошла мимо Него, потому что по-человечески желал Себе другого исхода – не того, который был Ему предначертан. Бог Отец послал к Нему ангела с неба, потому что Ему была необходима духовная и моральная поддержка. Если тело источало кровавый пот, потому что так велики были Его душевные муки.

При этом мы видим в Нем абсолютное послушание Божественной воле: Свою молитву Он завершает словами: «…впрочем не как Я хочу, но как Ты». Страшась смерти, Он тем не менее никуда не уходит, не прячется от тех, кто должен прийти за Ним. В трепете и ужасе, но при этом с полным смирением и готовностью принять волю Отца Он ожидает Своей смерти, которая, как Он знал, была неизбежна.

Почему Бетховен на тридцать втором году жизни обращается к этому сюжету? Что привлекло его в образе Христа, страдающего, тоскующего, молящегося до кровавого пота?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к письмам Бетховена за этот период. Еще в июне 1801 года в письме доктору Вегелеру Бетховен признается: «Вот уже три года, как мой слух постепенно слабеет!.. В ушах у меня шумит и гудит днем и ночью… Я влачу печальное существование. Вот уже два года, как я тщательно избегаю всякого общества – потому что не могу же я сказать людям: “Я глухой!” Это было бы еще возможно, будь у меня какая-нибудь другая профессия, но при моем ремесле ничего не может быть ужаснее».

Йозеф Виллиброрд Мелер. Портрет Бетховена. 1804–1805

И далее описывает, как, приходя в театр, садится у самого оркестра, чтобы разбирать слова актеров. Стоит же сесть подальше, и он уже не улавливает высокие тона инструментов и голосов. Когда говорят тихо, он слышит звуки, но не слова. А когда кричат, для него это совершенно невыносимо.

Спустя чуть больше года Бетховен пишет двум своим братьям текст, впоследствии получивший название «Хайлигенштадтского завещания». В нем он вновь подробно описывает свою прогрессирующую болезнь. «Вот уже 6 лет я пребываю в безнадежном состоянии, усугубленном невежественными врачами. Из года в год обманываясь надеждой на излечение, я вынужден признать, что меня постиг длительный недуг (его излечение может занять годы или вообще окажется невозможным). Обладая от природы пылким и живым темпераментом и даже питая склонность к светским развлечениям, я вынужден был рано уединиться и вести одинокую жизнь…»

В словах композитора звучит глубокое отчаяние: «Мое несчастье причиняет мне двойную боль, поскольку из-за него обо мне судят ложно. Для меня не должно существовать отдохновения в человеческом обществе, умных бесед, взаимных излияний; я обречен почти на полное одиночество, появляясь на людях лишь в случае крайней необходимости; я вынужден жить как изгой. Ведь, стоит мне приблизиться к какому-нибудь обществу, меня охватывает жгучий страх: я ужасно боюсь, что мое состояние будет замечено… Иногда, увлекаемый потребностью в обществе, я позволял себе уступить искушению. Но какое же унижение я испытывал, когда кто-нибудь, стоя возле меня, слышал вдалеке звук флейты, а я ничего не слышал, или он слышал пение пастуха, а я опять-таки ничего не слышал. Такие случаи доводили меня до отчаяния, и недоставало немногого, чтобы я не покончил с собой. Лишь оно, искусство, оно меня удержало. Ах, мне казалось немыслимым покинуть мир раньше, чем я исполню все то, к чему чувствовал себя предназначенным».

Обращение к братьям неоднократно прерывается молитвой: «Божество! Ты глядишь с высоты в мое сердце, ты знаешь его, тебе ведомо, что оно преисполнено человеколюбия и стремления к добродетели»; «О Провидение, ниспошли мне хотя бы один день чистой радости – ведь так давно истинная радость не находит во мне никакого внутреннего отклика. О, когда, когда – о, Божество – я вновь смогу ощутить его в храме природы и человечества?».

Своим братьям Бетховен завещает воспитывать детей в добродетели: «Только она, а не деньги, способна принести счастье, говорю это по собственному опыту. Именно она помогла мне выстоять даже в бедствии, и я обязан ей так же, как моему искусству, тем, что не покончил жизнь самоубийством».

Завещание оканчивается торжественным заверением с готовностью встретить смерть, когда бы она ни пришла: «С радостью спешу я навстречу смерти. Если она придет раньше, чем мне представится случай полностью раскрыть свои способности в искусстве, то, несмотря на жестокость моей судьбы, приход ее будет все-таки преждевременным, и я предпочел бы, чтобы она пришла позднее. Но и тогда я буду доволен: разве она не избавит меня от моих бесконечных страданий? Приходи, когда хочешь, я тебя встречу мужественно».

Завещание датировано 6 октября 1802 года. Той же осенью Бетховен пишет ораторию «Христос на Масличной горе». Совпадение не случайно. Собственная жизненная трагедия, глубокое отчаяние, доводящее до мыслей о самоубийстве: все это побуждает композитора обратиться к образу страдающего Христа. И именно образ Христа позволяет Бетховену покориться воле Провидения, не сломаться под тяжестью собственных переживаний.

Начало увертюры исполнено трагизма, но постепенно к концу пьесы музыка просветляется и заканчивается умиротворенными мажорными аккордами. Похожую драматургию мы находим во многих произведениях Бетховена, в том числе в 3-м фортепианном концерте, написанном двумя годами раньше, а также в знаменитой 5-й симфонии.

Генри Ульке. Портрет Людвига Ван Бетховена. 1875

После 1802 года Бетховену суждено было прожить еще четверть века. Большинства своих произведений он не услышал, потому что глухота только прогрессировала. С 1818 года он начал пользоваться разговорными тетрадями, при помощи которых общается со своими друзьями.

Будучи еще молодым человеком, Бетховен утратил способность слышать звуки не только музыкальных инструментов, но и человеческих голосов и окружающего мира. А ведь именно звуки – главный источник вдохновения для композитора. До сих пор музыковеды спорят, откуда Бетховен взял мотив, с которого начинается его 5-я симфония, где он его услышал. Одни опираются на приписываемый ему комментарий: «Так судьба стучится в дверь». Другие считают, что здесь воспроизведено пение птиц, которое он мог услышать, когда прогуливался в лесу. И мало кто помнит, что, когда Бетховен писал эту симфонию, он уже не слышал пение птиц, так же, как во время написания «Пасторальной симфонии», пронизанной звуками леса, природы, пастушеского мира. Весь этот мир Бетховен должен был восстанавливать по памяти.

Людвиг Ван Бетховен. 5-й фортепианный концерт. Черновик

Очень многие композиторы черпают вдохновение в музыке других композиторов. Но Бетховен был лишен и этого счастья: он не мог посещать концерты, не мог слышать, что пишут его современники. В лучшем случае он мог читать глазами партитуры и в своей голове воспроизводить то, что в них написано.

Он не мог даже проверить, как звучит то, что написал он сам. В такой ситуации человек вполне мог сломаться и либо покончить с собой, либо прекратить сочинение музыки. Он не сделал ни того ни другого. Наоборот, после кризиса 1802 года, когда он понял, что его болезнь необратима, он с удвоенной силой берется за работу. Именно последние 25 лет его жизни – наиболее насыщенный в творческом отношении период. Именно в эти годы он пишет свои главные симфонии – с третьей по девятую, четвертый и пятый фортепианные концерты, множество других произведений, в том числе монументальную «Торжественную мессу», подводящую итог его духовно-музыкальному творчеству.

В молодости Бетховен увлекался героической тематикой, был горячим сторонником французской революции, ревностным противником самодержавия. Был впечатлен военными победами Наполеона и даже посвятил ему свой 5-й фортепианный концерт. Правда, когда Наполеон объявил себя императором, Бетховен снял посвящение.

С годами ценностные ориентиры композитора менялись. Он все больше уходил вглубь себя, все меньше интересовался политической тематикой. Будучи лишен общения с людьми, он много читал, много думал о смысле жизни, о вечных ценностях, о смерти.

Но присущий ему оптимизм не оставлял его даже в самые трудные годы. И наиболее ярким свидетельством этому является его музыка, обладающая поразительной внутренней силой. Эта музыка являет подлинный героизм духа, героизм человека, не сломленного судьбой, болезнями, одиночеством.

Бетховен не боялся ни смерти, ни жизненных трудностей, хотя иной раз жаловался на судьбу. Менее чем за две недели до смерти тяжело больной композитор пишет своему другу: «27 февраля меня в четвертый раз оперировали и, судя по всем признакам, предстоит пятая операция. К чему все это приведет и что со мною станется, если так будет тянуться и дальше? Поистине, тяжелый мне выпал жребий! Однако я покоряюсь воле судьбы и молю Господа лишь о том, чтобы Он Своим Божественным соизволением оградил меня от нищеты, доколе я принужден терпеть мучения здешней жизни. Тогда я смогу найти в себе силы нести свой крест – сколь бы ни было это ужасно и тяжко – с покорностью воле Всевышнего».

Слова «нести свой крест» для Бетховена не были просто расхожим выражением. Вновь, как в 1802 году, перед духовным взором Бетховена встает Христос, Который после молитвы в Гефсиманском саду, ареста, суда и смертного приговора Сам нес на Себе Свой крест.

И вновь в словах композитора, уже приблизившегося к порогу смерти, звучит молитва ко Господу и покорность Его святой воле.

Франц Шуберт. Недопетая песня

Франц Шуберт прожил короткую жизнь – всего 31 год. При этом объем его музыкального наследия колоссален: более тысячи наименований, включая более 600 песен, 9 симфоний, многочисленные сонаты для фортепиано, камерные произведения.

Шуберт родился в 1797 году в семье школьного учителя. Музыкальные способности обнаружились у него в раннем детстве. С семи лет он обучался игре на нескольких инструментах, а в возрасте 11 лет поступил в конвикт – школу-пансион для солистов придворной капеллы. Там он начал брать уроки композиции. Одним из его учителей был Антонио Сальери. К 19-летнему возрасту Шуберт уже был автором 5 симфоний и более сотни песен.

Шуберт был глубоко верующим человеком, о чем свидетельствует его духовная музыка. На протяжении всей своей недолгой жизни, начиная с ранней юности, он писал произведения на религиозные тексты. Его перу принадлежит 7 месс для солистов, хора и оркестра, «Немецкий реквием», «Магнификат», оратории, кантаты и другие духовные сочинения.

Дом, где родился Шуберт, Вена

Религиозная тематика нередко возникала и в его светских произведениях. В 1825 году он написал вокальный цикл на слова из поэмы Вальтера Скотта «Дева озера» в немецком переводе. Шестым номером в этом цикле шла песня, представлявшая собой молитвенное обращение героини поэмы Эллен Дуглас к Деве Марии. Оно начиналось латинскими словами «Ave Maria». Вот как оно звучит в русском переводе Плещеева:

Ave Maria! Пред тобой

Чело с молитвой преклоняю…

К тебе, заступнице святой,

С утеса мрачного взываю…

Людской гонимые враждою,

Мы здесь приют себе нашли…

О, тронься скорбною мольбою

И мирный сон нам ниспошли!

Ave Maria! Ночь пришла.

Измучены мы тяжким горем,

И ложем служит нам скала

Над этим вечным бурным морем.

Взгляни на нас! Ты сновидений

Зловещий рой отгонишь прочь,

Прольешь в сердца успокоенье,

И быстро пронесется ночь…

Ave Maria! Не страшна

Нигде с тобою злая сила…

Не ты ли, благости полна,

Гонимых, нас в горах укрыла!

И в этот поздний час мольбою

К тебе взываю я: внемли!

Будь нам охраною святою

И тихий сон нам ниспошли!

Габор Мелег. Портрет Франца Шуберта. 1828

Вскоре песня начала жить самостоятельной жизнью, была переведена на многие языки, нередко исполняется на канонический латинский текст молитвы «Аве Мария».

Успех песни был неожиданным для самого Шуберта. Не без доли иронии он писал своему отцу: «Удивляются… моему благочестию, нашедшему выражение в гимне святой Деве Марии, который, по-видимому, действует на всех и создает молитвенное настроение». И тут же объяснял: «Я думаю, это происходит потому, что я никогда не заставляю себя молиться и никогда не пишу подобных гимнов и молитв, если меня к этому не влечет невольно, но тогда молитва моя бывает истинной молитвой». Многие произведения Шуберта и сегодня звучат как молитва, положенная на музыку.

При жизни Шуберт был известен, прежде всего, как автор песен, которые исполнялись популярным венским певцом Иоганном Фоглем в сопровождении автора. Концерты Шуберта и Фогля во второй половине 1820-х годов собирали многочисленную публику, а музыкальные издательства с готовностью печатали песни композитора. Некоторые его произведения для фортепиано также были напечатаны при его жизни.

Что же касается масштабных оркестровых сочинений Шуберта, то они не были известны и не исполнялись. Ни одну из своих симфоний Шуберт не услышал кроме как в собственном исполнении на рояле. Все они были открыты намного позже. В частности, в 1838 году Роберт Шуман разыскал в Вене рукопись 8-й симфонии, которую увез с собой в Лейпциг, где ее исполнил оркестр под управлением Феликса Мендельсона. В 1867 году двое англичан – музыковед Джордж Гроув, автор известного в свое время музыкального словаря, и композитор Артур Салливан – посетили Вену с целью собрать то, что осталось от Шуберта: им удалось найти рукописи семи симфоний, нескольких месс и опер, большого количества фортепианных произведений. Собрание сочинений Шуберта вышло в 1897 году: главным редактором этого монументального труда был Иоганнес Брамс. Таким образом, многие композиторы XIX века внесли свой вклад в дело изучения и популяризации музыки Шуберта.

Из девяти симфоний Шуберта, наверное, самой известной и в то же время самой загадочной является 8-я, получившая название «Неоконченной», потому что состоит всего из двух частей. Эти части были написаны осенью 1822 года. Рукопись более 40 лет пролежала у одного из друзей Шуберта, пока ее в 1865 году не обнаружил и не исполнил венский дирижер Иоганн Хербек. На следующий год она была опубликована.

Причины, по которым Шуберт не завершил симфонию, остаются неизвестны. Долгое время в музыковедческих кругах существовала теория, согласно которой симфония была задумана автором как двухчастное произведение. Подтверждение этому взгляду находили в ее внутренней цельности.

Франц Шуберт. Симфония № 8 («Неоконченная»). Начало первой части

В то же время тональный план симфонии (первая часть в си-миноре, вторая в ми-мажоре) не позволяет согласиться с такой точкой зрения. Кроме того, известны наброски третьей части, сделанные Шубертом, а это значит, что у него было намерение закончить симфонию.

Нельзя исключить, что композитор завершил симфонию, но третья и четвертая части были утрачены. Однако наиболее вероятно, что он просто не успел ее дописать, переключившись на другие сочинения и забыв рукопись в своем письменном столе. Скорость, с которой композитор работал, вполне позволяет считать именно такую версию основной.

Несмотря на свой общительный и веселый характер, в личной жизни композитор не был счастлив. В молодости он сватался к певице церковного хора, но получил отказ. На протяжении всей жизни его преследовали болезни, временами он испытывал острые приступы депрессии. При этом не переставал творить.

Преждевременная смерть от брюшного тифа прервала бурную творческую карьеру композитора. Он унес с собой в могилу множество загадок. Но оставил нам глубокую, трогательную и мелодичную музыку, которая со временем не только не теряет популярности, но наоборот, раскрывается все новыми гранями.

Шуберта иногда называют самым великим мелодистом в истории музыки. Если в творчестве таких композиторов, как Бетховен или Берлиоз, мелодия нередко играет подчиненную роль и эффект достигается за счет иных элементов (гармонии, ритма, симфонического развития, богатой инструментовки), то у Шуберта всегда на первом месте мелодия. Даже в своих симфониях он оставался прежде всего композитором-песенником.

Франц Шуберт. Симфония № 8 («Неоконченная»). Начало третьей части

Этот его мелодический дар в полной мере проявился в «Неоконченной» симфонии, которая обрывается на полуслове, как на полуслове оборвалась земная жизнь композитора.

Прах Шуберта ныне покоится на венском Центральном кладбище, рядом с прахом Бетховена и Брамса. А его музыка продолжает звучать как молитва, преображенная в звуки голоса, музыкального инструмента или целого оркестра.

Роберт Шуман и его муза

«Как малые ручьи стремятся к морю, к Кремлю стремятся улицы Москвы». Так писал немецкий композитор Роберт Шуман, один из наиболее выдающихся представителей европейского музыкального романтизма. Ныне его портрет красуется в Большом зале Московской консерватории, вместе с портретами Баха, Моцарта, Бетховена. Но когда в 1844 году он посещал Москву, никто его здесь не знал.

Шуман родился в 1810 году. Его отцом был известный в то время книгоиздатель, писатель и поэт. Неудивительно, что детство будущего композитора прошло в окружении книг, да и сам он отличался незаурядным литературным дарованием. В юности он даже колебался между литературным и музыкальным поприщем, но в итоге выбрал последнее.

Его учитель по фортепиано Фридрих Вик был уверен в блестящем будущем своего ученика, предрекал ему карьеру лучшего пианиста Европы. Но из-за болезни руки Роберту пришлось оставить концертную деятельность и сосредоточиться на композиции.

В 30 лет Роберт, вопреки желанию Вика, женился на его 20-летней дочери Кларе. Несмотря на столь юный возраст, она уже была концертирующей пианисткой, пользовалась большим успехом у публики. А он только начинал свой путь к славе.

Их брак будет счастливым, у них родится восемь детей. Клара станет первой исполнительницей многих его произведений, а он будет сопровождать ее в гастрольных турах.

О поездке в Россию Клара думала еще до замужества. Роберт же хотел, чтобы эта поездка стала их свадебным путешествием. Он фантазировал: «Вот мы сидим вместе, и закутаны в толстые шубы, наблюдаем людей, видим чужие страны…»

Портрет Шумана в Большом зале Московской консерватории

Но сразу после свадьбы у Роберта начался творческий бум: женитьба на любимой девушке удесятерила его энергию. В год свадьбы он создал около 140 песен для голоса и фортепиано. На следующий год написал две симфонии и еще несколько сочинений для большого оркестра. За этим последовал год, посвященный работе над камерными произведениями.

И вот, наконец, в январе 1844-го супруги отправляются в путь. Поездка не обещала быть легкой. Добираться до Петербурга пришлось долго – через Кёнигсберг, Ригу и Дерпт. К тому же Роберт оказался в России исключительно в качестве сопровождающего лица собственной жены, сам он интереса ни для кого не представлял.

Дом, где родился Шуман, литография. XIX в.

Как впоследствии писал известный музыкальный критик Стасов, «во время многих недель, проведенных им в Петербурге и Москве, Шуман остался совершенным “инкогнито” для музыкальной России. Глинка и Даргомыжский его не слыхали, ничего даже не знали о его присутствии. Кроме небольшого аристократического кружка, никто даже не знал, что вот какой великий музыкант у нас в Петербурге в гостях (я это живо помню), никаких разговоров о нем не было».

Доходило до того, что Роберта, который сопровождал Клару на светские мероприятия, спрашивали, имеет ли он какое-то отношение к музыке. Ее же выступления пользовались неизменным успехом. Вот свидетельство очевидца: «Клара Шуман взошла на эстраду и сыграла обворожительную “Весеннюю песню” Мендельсона. Не успели замереть последние звуки этой воздушной песенки, как в зале послышался такой ураган аплодисментов, какой едва ли когда-нибудь раздавался в каком-нибудь из наших заведений. Клара повторила. Аплодисменты повторились тоже, и с новою силою. Энтузиазм был искренний, неподдельный. Подобного исполнения никто из присутствующих еще никогда не слыхивал, хотя многие из находившихся в зале перебывали за свою жизнь в сотне концертов. Сухой, неблагодарный инструмент исчез под волшебными пальцами Клары; слышались удивительные звуки, чуть-чуть не человеческий голос».

Роберт и Клара Шуман, литография. 1847

Между тем недостатка в человеческих голосах не было. В Петербурге все были увлечены французской певицей Полиной Виардо (а писатель Иван Тургенев так увлекся ею, что последовал за ней в Париж и там возле нее остался). По вечерам Шуманы ходили на концерты Полины и других исполнителей, посещали театры и светские салоны, а в дневное время осматривали соборы Санкт-Петербурга. В Исаакиевском соборе на них произвела большое впечатление икона Божией Матери в золотом окладе с драгоценными камнями.

Вид Московского Кремля, литография. XIX в.

Очень понравилась Шуманам Придворная певческая капелла под управлением Львова. «Капелла – самый прекрасный хор, который нам когда-либо приходилось слышать, – писала Клара в дневнике. – Басы временами напоминают низкие звуки органа, а дисканты звучат волшебно, лучше самых прекрасных женских голосов. Тончайшие нюансы и оттенки заучены предельно точно, порой даже слишком изящно и детально…»

Клара в Петербурге дала четыре сольных концерта, а Роберт на одном из вечеров дирижировал своей Первой симфонией.

В Москву ехали на дилижансе через Новгород и Тверь. «О таких дорогах у нас в Германии не имеют ни малейшего представления: ухабы, и не просто, а ухабы аршинной глубины, проваливаясь в которые, теряешь надежду оттуда выбраться. Мы приехали в Москву совершенно разбитые», – писала Клара.

Но Москва не разочаровала супругов. Здесь они пробыли целый месяц, Клара дала три сольных концерта, а Роберт вспомнил о своем первом призвании и взялся писать стихи.

В Кремль супруги ходили почти ежедневно, и оба были в полном восторге. Особенно впечатлил Клару собор Василия Блаженного: «Недалеко от Кремля высится оригинальная церковь, какой я никогда в жизни не встречала: с девятью различными куполами. Один выглядит, как тюльпан, другой, как ананас, следующий будто увит лентами… В Кремле Роберта очень заинтересовал большой колокол Ивана Великого (впоследствии он воспел его в стихах). В Кремле открывались для нас все новые и новые прелести».

Стихотворение, о котором упоминает Клара, так и называется: «Колокол Ивана Великого». В нем Шуман пересказывает легенды, связанные с этим выдающимся произведением литейного искусства, так никогда и не зазвучавшим.

Еще два стихотворения – «Бонапарт в Москве» и «Французы под Москвой» – описывают поражение Наполеона в войне с Россией.

А вот в подстрочном переводе с немецкого стихотворение, которое Роберт послал своему тестю Фридриху Вику:

Чудо-град Москва!

В этом граде сотни храмов

Ввысь стремятся!

Сотни колокольных звонов

Парят повсюду.

В них звучит «Христос воскресе!»

Тысячи смиренно вторят:

«Да, воистину воскресе!»

Вторят братским поцелуем,

И встает пасхальным утром

Солнце над святой Москвой!

Пребывание Шуманов в Москве совпало с пасхальным периодом, и стихотворение написано под впечатлением пасхальных служб в московских храмах.

Стихотворения Шумана не были шедеврами, но композитор охотно посылал их своим родственникам и друзьям. В них чувствуется искреннее преклонение перед Россией и русским духом.

Зато подлинным шедевром стал его ля-минорный фортепианный концерт, законченный вскоре после окончания поездки.

Еще в 1841 году Шуман написал Фантазию для фортепиано с оркестром, тогда же Клара исполнила ее с лейпцигским оркестром «Гевандхаус». Шуман пытался продать ноты Фантазии издателям, но никто их не брал.

После возвращения из России Клара посоветовала ему превратить Фантазию в полноценный Концерт, добавив к ней две части. Он так и сделал, дописав Интермеццо и Финал. Премьера состоялась в декабре 1845-го. За роялем была, опять же, Клара, оркестром дирижировал Фердинанд Хиллер.

Ля-минорный концерт справедливо считается одной из творческих вершин Шумана. Он был написан в те годы, когда ничто не омрачало его союз с Кларой. Она была его главной музой и вдохновительницей, ей же выпала честь познакомить публику с этим сочинением, исполненным теплоты и лиризма.

За десять лет после свадьбы он написал четыре симфонии, два концерта, одну оперу, произведения для хора, множество сочинений для фортепиано, для голоса и фортепиано, для различных камерных составов (дуэты, трио, квартеты, квинтет).

Такая экстраординарная продуктивность не могла не сказаться на его здоровье. Прогрессирующее психическое заболевание (по одним предположениям, шизофрения, по другим – биполярное аффективное расстройство) привело к тому, что он начал сбавлять темп творческой активности. В какие-то периоды он вообще становился недееспособным. После того, как он совершил попытку самоубийства, его поместили в психиатрическую лечебницу. С Кларой он мог видеться лишь изредка, зато много времени с ней теперь проводил его самый талантливый ученик Иоганнес Брамс.

Петр Чайковский. 1860

Роберт Шуман умер в 46 лет, а Кларе было суждено пережить его на 40 лет.

Время расставило все по своим местам. И композитор, который при жизни находился в тени своей жены, после смерти вышел из этой тени. Один из друзей Шумана вспоминает о концерте, состоявшемся в Вене 1 января 1847 года: «Посещаемость была средней, аплодисменты прохладными и явно предназначались одной только Кларе. Фортепианный концерт и [Первая] симфония, два музыкальных творения из числа самых выдающихся, какие только существуют, и оба новые для Вены, встретили мало сочувствия. После концерта я провожал супругов Шуман из концертного зала домой… Первые минуты протекли в тягостном молчании, ибо каждый из нас был подавлен холодным приемом столь замечательного музыкального вечера. Клара первая нарушила молчание, горько жалуясь на холодность и неблагодарность публики. И вот тогда Шуман произнес незабываемые для нас слова: “Успокойся, дорогая Клара; через десять лет все будет иначе!” И оказался прав. Спустя десять лет не было почти ни одного пианиста-виртуоза, не имеющего в репертуаре Шумана, и ни одного концертного коллектива, не исполняющего его оркестровых вещей».

В России интерес к Шуману возник уже в 1850-е годы и возрастал на протяжении всей второй половины XIX века. Вот как о Шумане отзывался Чайковский: «Музыка второй половины текущего столетия составит в будущей истории искусства период, который грядущие поколения назовут шумановским… Музыка Шумана… открывает нам целый мир новых музыкальных форм, затрагивает струны, которых еще не коснулись его великие предшественники. В ней мы находим отголосок тех таинственно глубоких процессов нашей духовной жизни, тех сомнений, отчаяний и порывов к идеалу, которые обуревают сердце современного человека».

Клара Шуман. 1845

О том, как изменилось отношение к Шуману в России, Клара узнала, приехав сюда вновь через 20 лет после первой поездки. Если тогда его имени никто не знал, то теперь его популярность в русских музыкальных кругах была огромной, им восторгались критики и публика, по частоте исполнения его музыка уступала только бетховенской.

Письмо Клары Шуман от 1 июня 1851 года. Архив Филадельфийского оркестра

Клару же, которая когда-то покоряла сердца россиян, теперь, наоборот, осуждали за чрезмерный академизм исполнения, отсутствие новизны и яркости. Острый на язык композитор и музыкальный критик Цезарь Кюи написал после одного из ее концертов: «Кроме трех мелких пьес своего мужа, она играла: Пятый концерт Бетховена, Рондо Мендельсона, Концертштюк Вебера. Как это избито и сколько раз играно! Мы бы ничего не сказали, если б у ней не было неисчерпаемого репертуара сочинений мужа, мало еще нам известных…»

Ее особую привязанность к произведениям Роберта отмечал и корреспондент петербургской газеты: «Мы находим, что последнее время г-жа Шуман питает к сочинениям своего мужа особое, как представляется, почти исключительное пристрастие и пренебрегает произведениями более высокого стиля или более гениальными по творческой силе».

Отчасти это пристрастие объясняется тем, в чем сама Клара признавалась Брамсу: «Могу сказать, что именно с сочинениями Роберта я имею наибольший успех».

Вторая поездка Клары в Россию, как и первая, оставила в ее душе добрые и сильные воспоминания.

В Москве она снова оказалась на Пасху. «Впечатление, которое производит этот город с его 400 церквами, золотыми куполами, если смотреть на него из Кремля, неописуемо… Мы были на большом празднике, на Пасхальной ночной службе в Кремле, мне в жизни не забыть этого», – писала она Брамсу.

И в Санкт-Петербурге, и в Москве Клара с успехом играла ля-минорный фортепианный концерт Шумана. Сегодня этот концерт – одно из самых известных и часто исполняемых произведений великого немецкого композитора-романтика.

Иоганнес Брамс. Последняя симфония

«Хорал святого Антония» – старинная песня австрийских паломников – лег в основу второй части дивертисмента для духового оркестра, написанного Гайдном в 1780-х годах для исполнения на домашних концертах в замке князя Эстергази. Спустя неполных сто лет Брамс заимствовал мелодию этой незатейливой песни для своего сочинения «Вариации на тему Гайдна». Впервые исполненное в Венской филармонии в 1873 году, сочинение принесло Брамсу быстрый успех.

Форма сочинения не совсем обычна. Сначала звучит тема, за ней следует восемь вариаций. Но наиболее интересна финальная часть. Она написана в форме пассакалии – старинного испанского танца, в котором на постоянно повторяющуюся басовую партию нанизываются все новые и новые голоса. В цикле «Вариаций на тему Гайдна» финальная часть представляет собой, по сути, самостоятельное произведение: в его основе лежит не основная тема, а лишь ее отрывок. Сложная архитектоника «Вариаций» позволяет композитору достичь максимального эффекта, развернув простую мелодию основной темы в произведение подлинно симфонического масштаба.

Наивысшего расцвета форма пассакалии достигла в творчестве Иоганна Себастьяна Баха, автора знаменитой Пассакалии и фуги для органа. Разновидностью пассакалии является чакона: здесь за основу берется не столько басовая партия, сколько постоянно повторяющаяся последовательность аккордов. Самая знаменитая чакона принадлежит, опять же, Баху: его чакона для скрипки соло сегодня исполняется в переложении для многих инструментов, в том числе фортепиано, гитары и даже симфонического оркестра. Одно из первых переложений Чаконы Баха для фортепиано сделал Иоганнес Брамс.

Иоганнес Брамс. Вариации на тему Гайдна. Версия для двух фортепиано.

Брамс блестяще знал произведения всех своих предшественников, включая не только композиторов эпохи классицизма и романтизма, но и более ранних, из которых на первое место ставил Баха. Однажды после исполнения Мессы си-минор Баха Брамс написал своему другу: «Ужасно жаль, что ты вчера вечером не слышал мессу. Такого ощущения величия и возвышенности ты еще никогда не испытывал. Да и нельзя ожидать от творения рук человеческих, чтобы оно могло настолько возвысить и потрясти».

Влияние Баха прослеживается в хоральных прелюдиях Брамса для органа, в его музыке для хора, во многих деталях его симфонических произведений, в его интересе к полифонии. Известно, что после Баха искусство полифонии приходит в упадок, композиторы эпохи классицизма и романтизма редко обращаются к полифоническим жанрам. Брамс возрождает интерес к полифонии, пишет многочисленные фуги для разных инструментов. Полифонический язык был для него способом передачи своих чувств и эмоций. И если Палестрине и Баху удавалось при помощи полифонической техники передавать духовные смыслы, то Брамс мог обратить сложнейшие формы полифонического письма в чистое произведение лирической поэзии.

Иоганн Себастьян Бах. Чакона

Творчество Брамса принадлежит эпохе позднего романтизма. Его учителем был Роберт Шуман, моложе которого он был на 23 года. Общеизвестным фактом биографии Брамса является его роман с женой Шумана Кларой, начавшийся еще при жизни Шумана. Гораздо менее известен тот факт, что вместе с Кларой Брамс ухаживал за Шуманом, страдавшим тяжелым психическим расстройством, вплоть до последних минут его жизни.

Рудольф фон дер Лейен в своей книге воспоминаний под названием «Брамс как человек и друг» пишет: «Однажды мы заговорили о Шумане… Брамс сказал мне, что Шуман там (в лечебнице) тосковал по Библии, и врачами это было истолковано как еще один симптом его помешательства, и ему было отказано». «Как люди не понимают, – сказал Брамс, – что мы, северные немцы, жаждем Библии, и у нас дня не проходит без нее! В моем кабинете я могу найти Библию даже в темноте».

Библия была источником вдохновения для Брамса в течение всей его жизни (в его библиотеке было две полных Библии и три Новых Завета). О том, что Брамс хорошо знал Священное Писание, свидетельствуют и письма композитора, и многочисленные пометки на полях Библии, которую он читал, и цитаты из нее в специальной записной книжке, которую носил с собой.

Иоганесс Брамс. 1885

Прекрасное знание Писания помогло Брамсу при создании «Немецкого реквиема» – масштабного произведения для солистов, хора и оркестра. В отличие от традиционного реквиема, в основе коыторого лежит текст латинской заупокойной мессы, Брамс создавал свой реквием на тексты, выбранные им самим из немецкого перевода Библии.

«Немецкий реквием» проникнут светлым и глубоким религиозным чувством. Его первая часть написана на слова из Нагорной проповеди «Блаженны плачущие, ибо они утешатся», а последняя – на слова из Апокалипсиса «Блаженны мертвые, умирающие в Господе». В остальных частях использованы тексты из Псалтири, Книги пророка Исаии, посланий апостолов Иакова, Петра и Павла. В отличие от текста латинского реквиема, в котором доминируют темы Страшного суда и посмертного воздаяния, в сочинении Брамса основное место отведено темам надежды, упования и утешения.

Брамса часто называют наследником Бетховена, видя в его четырех симфониях продолжение и развитие идей великого немецкого композитора. Премьера первой симфонии Брамса состоялась через три года после премьеры «Вариаций на тему Гайдна».

Генетическая связь с Бетховеном, конечно, прослеживается в этой симфонии, в особенности в главной теме финала, представляющей собой цитату из бетховенской «Оды к радости». Критики быстро заметили сходство, и один из них – известный дирижер Ханс фон Бюлов – даже назвал творение Брамса «десятой симфонией Бетховена». Брамса раздражали назойливые напоминания о сходстве между его первой симфонией и девятой Бетховена: даже осел способен заметить это сходство, парировал он, настаивая на том, что его обращение к образному и тематическому миру Бетховена было сознательным.

На самом деле премьера Первой симфонии Брамса знаменовала собой отнюдь не появление очередного эпигона Бетховена. С первых тактов Первой симфонии Брамс мощно и решительно заявляет о себе как о новом, следующем после Бетховена, великом мастере оркестрового письма, обладающем своим собственным языком, стилем, своими оригинальными идеями. Оглушительные удары литавр в интродукции симфонии, постепенно развертывающаяся, подобно разжимающейся пружине, главная тема первой части, исполненная внутренней мощи, – все это свидетельствовало о рождении нового гения.

Одним из основных отличий симфоний Брамса от симфоний Бетховена является обращенность исключительно к внутреннему миру человека. Бетховен активно откликался на события, происходившие в окружающем мире, чутко реагировал на жизнь людей и природы, интересовался политикой. Брамс жил вне политики, его музыка никогда не изображала те или иные события истории или сцены из жизни природы. Его вообще не интересовало действие, событийная сторона человеческой жизни проходила мимо него. Его взор был обращен внутрь – к процессам, происходящим в душе и сердце человека, к чувствам и переживаниям. Его музыка, как правило, не имеет никакой внешней программы. Но у нее всегда есть та внутренняя целеустремленность, которая отличает Брамса от многих его современников.

При этом Брамса отнюдь нельзя считать человеком, жившим в узком мирке собственных переживаний и чувств. Он обладал чутким слухом и умел в мире звуков от шумов отделять сигналы – те, которые становились движущей силой его творческого развития. Он хорошо знал народную музыку: его «Венгерские танцы» – непревзойденный образец профессиональной обработки народных мелодий.

Четыре симфонии Брамса являются его подлинным духовным дневником. Именно в них с наибольшей полнотой раскрылась его личность. Все они были написаны на протяжении достаточно короткого промежутка времени. Лишь год с небольшим прошел между премьерами Первой и Второй симфоний. Через шесть лет после Второй была исполнена Третья, а еще через два года – Четвертая. Весь цикл, таким образом, был представлен миру менее чем за десять лет.

Свою четвертую симфонию Брамс писал в 1885 году в деревне Мюрццушлаг, находящейся на пути между Веной и Грацем. После долгого трудового дня он выходил на прогулку по окрестному лесу: до сих пор предполагаемый маршрут его прогулок называют «тропой Брамса».

На тот момент он был еще сравнительно молодым человеком, ему лишь недавно исполнилось пятьдесят. Но он знал, что Четвертая будет его последней симфонией, и именно в качестве таковой она была им задумана. В ней он как бы подводил итог всей прожитой жизни, всему своему творческому и человеческому пути. В разных частях симфонии звучат отголоски из музыки других композиторов и даже прямые заимствования из них.

В частности, в финале симфонии неожиданно звучит цитата из Вагнера – композитора, которого считали идейным противником Брамса. Была ли это попытка протянуть лавровую ветвь человеку, который вместе со своими сторонниками неоднократно выступал в печати против Брамса, обвиняя его в формализме и ретроградстве (сам Вагнер считал себя прогрессистом)? Кстати сказать, Брамс никогда не унизился до газетной полемики с Вагнером, и его ответом на нападки Вагнера было молчание.

Первая часть симфонии начинается без всякого вступления – сразу же с главной партии. Она представляет собой последовательность из нисходящих малых терций: си, соль, ми, до, ля, фа диез, ре диез, си. Может показаться, что в основе этой мелодии лежит чисто формальный принцип, но Брамсу удается из этих терций построить одну из самых пронзительных и эмоционально насыщенных своих мелодий, обладающую глубокой внутренней мощью. Эта мощь раскрывается на протяжении всей первой части, в которой на смену главной теме после небольшой фанфарной интермедии приходит побочная, своими широкими скачками напоминающая главную тему первой части Первой симфонии. Затем наступает короткая разработка, построенная на главной теме, а в репризе вновь звучат обе темы. В коде – завершающем сегменте первой части – главная тема из лирической превращается в монументально-эпическую, выявляя изначально сокрытый в ней потенциал.

Рояль Иоганесса Брамса, Вена

Вторая часть симфонии основана на лирической, почти пасторальной мелодии, написанной в редком фригийском ладу.

Третья часть – бравурное скерцо, окончание которого совсем не предвещает трагическую развязку симфонии. Поскольку мажорный финал характерен для многих классических симфоний, неискушенная публика нередко начинает аплодировать после третьей части, думая, что концерт окончен. И когда Брамс вместе с другим музыкантом впервые исполнил Четвертую симфонию на фортепиано в четыре руки, один из присутствовавших критиков предложил ему переделать третью часть в финал, а из четвертой сделать самостоятельное произведение.

Но не таков был замысел композитора. Именно в четвертой части должны были сойтись все смысловые линии трех предыдущих частей. И именно финал Четвертой симфонии должен был стать развязкой драмы, увенчанием всего произведения, а в каком-то смысле и всей творческой биографии Брамса. Здесь он подводит итог своей жизни, пишет завещание, обращаясь к тем, кто будет слушать эту бессмертную музыку через сто, двести или триста лет.

Как и окончание «Вариаций на тему Гайдна», финал Четвертой симфонии написан в форме пассакалии. В основу темы легла басовая партия из последней части 150-йкантаты Баха «К Тебе, Господи, возношу душу мою». Кантата завершается музыкой, написанной в форме пассакалии на следующий текст неизвестного автора:

Дни, проводимые в страданьях,

Окончит все же радостию Бог.

Всех христиан путем тернистым

Небесное ведет благословение и сила.

И если Бог – моя защита,

То ухищреньям я людей да не внимаю:

Христос, Помощник наш,

Дает всегда победно мне сражаться.

Именно эта пассакалия вдохновила Брамса на создание грандиозного финала Четвертой симфонии. Но в мехи старой барочной формы Брамс вливает вино нового, романтического содержания. И если по форме финал Четвертой симфонии Брамса напоминает творения Баха, то по содержанию отстоит от них очень далеко. Музыка Брамса исполнена колоссального внутреннего напряжения, отличается страстной эмоциональностью, местами доходящей до надрыва.

Финал Четвертой симфонии – не только завещание, но и последняя исповедь Брамса. Немногословный в своих письмах, не любивший раскрывать себя в печатном слове, не оставивший потомству литературных произведений или ярких высказываний, здесь он обнажает душу и дает нам возможность проникнуть в свой внутренний мир, полный искренних человеческих чувств, глубоких переживаний, высокого благородства и трагизма.

Петр Чайковский. Литургия

«Храм и богослужение есть олицетворение, осуществление всего христианства: тут в словах, в лицах и действиях возвещается все домостроительство нашего спасения, вся священная и церковная история, вся благость, премудрость, верность и неизменяемость Божия… правда и святость Его, вечная сила Его. Тут чудная во всем гармония, изумительная логическая связь в целом и частях: это истинная Божественная премудрость, доступная простым, любящим сердцам».

Эти слова святого праведного Иоанна Кронштадтского выражают суть православного богослужения как школы молитвы, богословия и богомыслия. Все элементы богослужения, включая убранство храма, возгласы священника и пение хора, подчинены единой цели – настроить верующего на молитвенный лад, способствовать тому, чтобы его ум и сердце соединились с Господом.

Хоровое пение является неотъемлемой частью Божественной Литургии – главного богослужения суточного круга. Пение за Литургией должно отличаться особой духовной проникновенностью и быть максимально далеким от светской музыки, которая исполняется на сценах концертных залов. Пение не должно отвлекать молящихся от духовного участия в Тайной Вечери Господней, возобновлением которой является каждая Литургия, но, напротив, должно помогать верующему проникнуться духом богослужения, внутренне подготовиться к принятию Святых Христовых Тайн. Кроме того, пение должно способствовать тому, чтобы понятными и доступными для ума и сердца верующего становились богослужебные тексты.

В древней Церкви пение было унисонным – одноголосным. Таким же оно было на протяжении веков на Руси. Лишь в XVII веке к нам стало проникать из Польши через Украину так называемое партесное пение. Уже в 50-х годах XVII столетия, при активной поддержке патриарха Никона и царя Алексея Михайловича, оно стало внедряться в богослужебное употребление, постепенно замещая собой древние одноголосные распевы.

Иоанн Кронштадтский. 1908

Реформы Петра I, ударившие по всей русской культуре, не оставили в стороне и церковное пение. В послепетровский период главным законодателем музыкальной моды становится Санкт-Петербургская Придворная певческая капелла. В церковное пение вводится итальянский стиль, и даже руководство капеллой поручается итальянским мастерам светской музыки, таким как Галуппи и Сарти. Руководство духовной музыкой эти композиторы совмещали с активной деятельностью в области светской музыки, написанием и постановкой опер.

Учеником Галуппи был главный законодатель моды в области церковного пения на рубеже XVIII и XIX веков, Дмитрий Степанович Бортнянский. Он был автором многочисленных светских произведений, однако все они после его смерти были забыты. Духовная же музыка Бортнянского получила всеобщее признание еще при его жизни и сохраняет его до настоящего времени.

Одной из характерных особенностей «итальянского» пения в русских храмах было несоответствие между музыкальным оформлением и внутренним содержанием богослужения. Многие композиторы XIX века не могли и не стремились проникнуть в дух православного богослужения, а потому их музыка иногда совсем не соответствовала исполняемым словам или совершаемым литургическим действиям. Литургия воспринималась композиторами как серия концертных номеров, в которых быстрый темп сменялся медленным, форте сменялось пиано, благодаря чему создавалось требуемое традициями светской музыки разнообразие, однако полностью утрачивалось восприятие богослужения как единой непрерывно развертывающейся мистерии.

Все это сознавали те церковные деятели, которые ратовали за возвращение церковного пения к «первобытной старине». Одним из них был Петр Ильич Чайковский – великий русский композитор, известный всему миру благодаря своим операм, балетам, симфониям, концертам. Сегодня Чайковский – самый исполняемый русский композитор и вообще один из самых исполняемых и популярных композиторов мира. Его музыка звучит во всех странах. Но далеко не все знают о том вкладе, который он внес в развитие церковной музыки.

Чайковский был глубоко верующим человеком. Евангелие было его настольной книгой. Сохранился принадлежавший ему экземпляр Евангелия, где его рукой сделаны многочисленные подчеркивания, заметки на полях. Нередко в письмах баронессе фон Мекк (а писал он ей почти ежедневно в течение тринадцати лет, и письма эти составляют три увесистых тома) он обращался к религиозным темам.

«В душу мою все больше и больше приникает свет веры, – писал Петр Ильич, – я чувствую, что все более и более склоняюсь к этому единственному оплоту нашему против всяких бедствий. Я чувствую, что начинаю уметь любить Бога, чего прежде я не умел. Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что Он дал мне веру в Него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до такой степени, что я стремлюсь к небытию, что бы я был, если бы не верил в Бога и не предавался воле Его?».

Он часто посещал храм, и, обладая особым утонченным слухом, обращал особое внимание на то, как поет хор. Нередко он испытывал неудовлетворенность в связи с качеством пения и в письмах жаловался на то, что вместо древнего молитвенного пения, какое ему хотелось бы услышать, в храме исполнялись «духовные концерты», светские по духу и содержанию.

Письмо Петра чайковского баронессе Надежде фон Мекк

Чайковский интересовался историей церковного пения, изучал обиходные, древние распевы. Более того, он был редактором полного собрания сочинений Бортнянского – композитора, музыку которого он воспринимал весьма критически. «Техника Бортнянского – детская, рутинная, – писал он, – но тем не менее это единственный из духовных композиторов, у которого она была… От столицы до деревни раздается… слащавый стиль Бортнянского и – увы! – нравится публике. Нужен мессия, который одним ударом уничтожит все старое и пошел бы по новому пути, а новый путь заключается в возвращении к седой старине и в сообщении древних напевов в соответствующей гармонизации».

Чайковский не ограничился критикой существующего положения, а сам взялся за перо и написал два крупных произведения – «Литургию святого Иоанна Златоустого» и «Всенощное бдение». Композитор признавался, что созданные им сочинения – попытка возвратить русской церковной музыке самобытность, насильно от нее отторгнутую. «Я влачу теперь жизнь серенькую, без вдохновений, без радостей – писал он своему неизменному адресату, баронессе фон Мекк. – Перекладываю теперь с Обихода коренное пение всенощной службы на полный хор. Работа эта довольно интересна и трудна. Хочется сохранить во всей неприкосновенности древние церковные напевы, а между тем, будучи построены на гаммах совершенно особенного свойства, они плохо поддаются новейшей гармонизации. Зато если удастся выйти победителем из всех затруднений, я буду гордиться, что первый из современных русских музыкантов потрудился для восстановления первобытного характера и строя нашей церковной музыки».

Идя по пути, который сам Чайковский называл «эклектическим», пытаясь интуитивно нащупать правильный способ обработки церковных распевов, композитор, однако, не сумел понять суть этих распевов и тот принцип, по которому они создавались. Он был уверен в том, что своеобразие древних распевов основывается на особых гаммах (звукорядах), на которых они были построены, и что именно эти гаммы – причина трудностей, с которыми сталкиваются гармонизаторы распевов.

Между тем древнее пение отличалось от музыки нового времени тем, что оно, подобно мозаике, создавалось на основе готовых мелодических формул – попевок. Пространства для композиторского творчества в древней музыке не было вообще. И она не была предназначена для гармонизации: унисонная мелодия, сложенная из попевок, не предполагала какой-либо иной гармонии, кроме той, которая была изначально заключена в ее звуках. Подставлять аккорды под мелодию знаменного распева – значит разрушать самый дух этого распева.

Еще Михаил Иванович Глинка пытался «сочетать законным браком» западную полифонию с традиционной русским одноголосием. Однако из этой попытки ничего не вышло. И Чайковскому не удалось в полной мере реализовать свой замысел – соединить древние распевы с соответствующей им гармонией. Его знаний в области теории древнерусского пения было для этого недостаточно, а композиторская интуиция в конченом итоге вывела его в свободный творческий полет. И если в его «Всенощном бдении» звучат древние распевы, то в «Литургии Иоанна Златоуста» они практически отсутствуют. «Литургия» – вполне оригинальное, самобытное и яркое произведение, в котором отражено не только композиторское мастерство Чайковского, но и его глубокое религиозное вдохновение.

Великий вход на Литургии Иоанна Златоуста

Греческое слово «литургия» буквально означает «общее дело». Литургия – главное богослужение Православной церкви: в нем участвует вся церковная община. За литургией прихожане вместе со священнослужителями молятся о том, чтобы Святой Дух сошел на хлеб и вино и сделал их Телом и Кровью Иисуса Христа. А затем вместе причащаются от единого хлеба и из одной чаши.

Первой в истории литургией была Тайная вечеря, на которой Иисус Христос преломил хлеб, раздал Своим ученикам и сказал: «Сие есть Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание». Потом взял в руки чашу с вином, подал им и сказал: «Сия чаша есть Новый Завет в Моей Крови, которая за вас проливается». Каждая литургия, совершаемая священником или епископом, – не просто символическое напоминание этого события. Она является его продолжением и актуализацией. Священник на литургии замещает Самого Христа, и Церковь верит, что именно Христос, а не священник, является подлинным совершителем литургии.

Литургия представляет собой соборную молитву Церкви. Она оказывает на человека очищающее, преображающее действие. Соединяя людей с Богом, она одновременно соединяет их друг с другом. Великий русский писатель Николай Васильевич Гоголь писал: «Действие Божественной Литургии над душою велико… И если только молившийся благоговейно и прилежно следит за всяким действием… душа приобретает высокое настроение, заповеди Христовы становятся для него исполнимы, иго Христово благо и бремя легко. По выходе из храма… он глядит на всех, как на братьев… А потому для всякого, кто только хочет идти вперед и становиться лучше, необходимо частое, сколько можно, посещенье Божественной Литургии и внимательное слушанье… И если общество еще не совершенно распалось… то сокровенная причина тому есть Божественная Литургия, напоминающая человеку о святой, небесной любви к брату».

Литургия начинается с великой ектении – серии молитвенных прошений, возглашаемых диаконом, на которые хор от лица народа отвечает словами «Господи, помилуй». Далее следует три антифона, из которых два представляют собой ветхозаветные псалмы, а третий – «Блаженства» из Нагорной проповеди Господа Иисуса Христа. Эти антифоны в партитуре Чайковского отсутствуют. Он положил на музыку не всю литургию, а ее основные неизменяемые части. Поэтому у него за ектенией следует песнопение «Единородный Сыне», текст которого составлен в V веке византийским императором Юстинианом и представляет собой торжественное исповедание Иисуса Христа как Бога и человека в одном лице.

Литургическая процессия, именуемая малым входом, предваряет пение «Святый Боже» и чтение отрывков из апостола и Евангелия. Затем совершается великий вход, во время которого Святые Дары – приготовленные для причастия хлеб и вино – переносятся с жертвенника на престол. В это время звучит Херувимская песнь, в которой говорится о том, что верующие, стоящие в храме, таинственно изображают собой ангелов, сопровождающих идущего на смерть Христа. В этом песнопении отражена вера древней Церкви в то, что литургия, совершаемая людьми на земле, есть лишь часть того космического священнодействия, которое совершается также ангелами на небесах.

Херувимская Чайковского построена по принципу контраста: начинаясь очень тихо и медленно, она в середине неожиданно приобретает яркое и громкое звучание, чтобы к концу первой части снова стихнуть. Вторая часть Херувимской, исполняемая после великого входа, написана в быстром темпе и завершается торжественным многократным «Аллилуйя».

В торжественном, приподнятом тоне написан и «Символ веры», текст которого был принят на 2-м и дополнен на 4-м Вселенском соборе. Этот текст содержит в кратком изложении основные догматы православной веры.

Глубоким молитвенным духом проникнуты песнопения евхаристического канона – главной части литургии. Эти песнопения обрамляют молитву, которую священнослужитель читает в алтаре: в них он вспоминает всю историю человечества от сотворения мира, все благодеяния Божии, явленные Израильскому народу, пришествие в мир Господа Иисуса Христа, Его жизнь, страдания, смерть на кресте и воскресение. Кульминацией молитвы является просьба о том, чтобы Святой Дух сошел на хлеб и вино и сделал их телом и кровью Христа. В этот момент хор медленно и торжественно поет: «Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи». Чайковскому удалось глубоко прочувствовать этот наиболее трепетный момент литургии и отразить его в проникновенных звуках своей музыки.

Далее следует песнопение, посвященное Божией Матери, в котором Она прославляется как «честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим», то есть по Своей чистоте и святости несравненно превзошедшая ангелов.

Звучит молитва «Отче наш» – та самая, которую Иисус Христос преподал Своим ученикам, когда они попросили Его: «Господи, научи нас молиться».

Во время причащения священнослужителей в алтаре хор поет «Хвалите Господа с небес»: это песнопение написано Чайковским в характерном со времен итальянских мастеров и Бортнянского жанре «духовного концерта».

Далее следует причащение мирян и торжественное окончание литургии с пением многолетия.

Надежды Чайковского на то, что ему удастся стать реформатором церковного пения, не оправдались. В конце концов, Чайковский пришел к выводу, что реформировать церковное пение вообще невозможно, так как подлинное знание древних распевов навсегда утрачено. Однако написанная им «Литургия» прочно вошла в церковный обиход. Впрочем, произошло это не сразу.

Партитура «Литургии» была закончена в мае 1878 года. Сочинение впервые было исполнено в Киеве, во время богослужения в университетской церкви в июне 1879-го. В Москве «Литургия» Чайковского прозвучала на закрытом духовном концерте в Консерватории в ноябре 1880 года, а затем на собрании Русского музыкального общества в декабре того же года. Публика приняла произведение с воодушевлением, но отзывы прессы были противоречивы. Критики не могли понять, как это светский композитор взялся за сочинение духовной музыки (до Чайковского между светскими и духовными композиторами существовал непреодолимый барьер). И после московской премьеры на исполнение «Литургии» Чайковского в храмах был наложен запрет, который был снят лишь после смерти композитора.

Московский Синодальный хор, исполнивший «Литургию» Чайковского в дни прощания с композитором, с тех пор ежегодно пел ее в день его памяти, обычно в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот (в этой церкви в свое время венчался Александр Сергеевич Пушкин). Та же традиция поддерживалась до революции в соборе Александро-Невской лавры, где отпевали Чайковского.

После революции «Литургия» Чайковского вновь оказалась под запретом – уже по иным, идеологическим причинам. Советская власть считала, что широкой публике не следует знать о религиозности Чайковского и слушать его духовную музыку.

Единственным местом, где в советское время можно было услышать «Литургию» Чайковского, был храм в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке. Здесь эта музыка исполнялась ежегодно 6 ноября, в день смерти композитора, совпавший с днем празднования в честь этой чудотворной иконы. Я хорошо помню, как музыкальная общественность Москвы собиралась в этот храм, как известные музыканты, актеры, писатели и поэты прятались по углам или за колоннами, смешивались с толпой простых верующих, чтобы послушать выдающееся произведение великого мастера.

Храм в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на Большой Ордынке

Николай Римский-Корсаков. Путь к невидимому граду

Русский композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков воспитывался в благочестивой православной семье. О своем отце он вспоминал: «Отказавшись от масонства, к которому принадлежал в александровские времена, он оставался чрезвычайно религиозным, читал ежедневно Евангелие и различные книги духовного и нравственного содержания, из которых постоянно делал многочисленные выписки. Религиозность его была в высшей степени чистая, без малейшего оттенка ханжества. В церковь (в большой монастырь) он ходил только по праздникам, но по вечерам и утрам дома продолжительно молился».

Сам будущий композитор, однако, с детства был равнодушен к религии, а в юности и вовсе потерял веру. Об этом он рассказывает достаточно откровенно: «Что касается до меня, я был тогда никем, ни верующим, ни скептиком, а просто религиозные вопросы меня не занимали. Выросши в глубоко религиозной семье, я, тем не менее, почему-то с детства был довольно равнодушен к молитве. Молясь ежедневно поутру и на ночь и ходя в церковь, я это делал только потому, что родители мои этого требовали… Будучи в училище, я посещал по воскресеньям церковь и скучал в ней. Тихвинское же архимандритское служение и церковное пение мне всегда нравились своей красотой и торжественностью. Ежегодно Великим постом я говел по положению. Один год я почему-то относился к этому обряду с благоговением, в другие года довольно заурядно. В последние два года пребывания в училище я услыхал от своих товарищей… что “Бога нет, и все это лишь выдумки”… Я довольно охотно пристал к мнению, что “Бога нет и все это лишь выдумки”. Таковая мысль, однако, беспокоила меня мало, и, в сущности, я не думал об этих важных материях; но и без того слабая моя религиозность совершенно исчезла, и никакого душевного глада я не чувствовал».

Николай Римский-Корсаков с педагогами и учащимися регентского класса Придворной певческой капеллы

Несмотря на такие откровенные признания, Римский-Корсаков сохранил любовь к внешней стороне церковной жизни и богослужения, к церковному пению, к которому приобщился в детстве. И когда в 1883 году ему, уже известному оперному композитору, предложили принять участие в гармонизации церковных напевов, он без колебаний согласился. В течение двух лет им было создано около сорока церковных произведений. Некоторые из них прочно вошли в обиход, например «Отче наш».

Наиболее ярко знакомство Римского-Корсакова с церковной жизнью и богослужением отразилось в увертюре, известной под названием «Светлый праздник» (сам он называл ее «Воскресной увертюрой»). Это – не что иное, как попытка изобразить праздник Пасхи при помощи симфонического оркестра.

И до Римского-Корсакова русские композиторы использовали церковные напевы в своих светских произведениях. Достаточно вспомнить увертюру Чайковского «1812 год», где оркестр исполняет песнопение «Спаси, Господи, люди Твоя». Позже в разработке 6-й симфонии Чайковский использует песнопение «Со святыми упокой».

Можно вспомнить и Мусоргского, который вставлял в свои оперы фрагменты церковных песнопений. Смерть Бориса Годунова в одноименной опере происходит на фоне пения церковного хора.

Однако создать симфоническое полотно, посвященное церковному празднику, – такая идея еще никому не приходила в голову.

Увертюра Римского-Корсакова построена на нескольких мотивах. Во вступлении использовано песнопение «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его». Тема этого песнопения очень узнаваема, и каждый церковный человек без труда сможет ее распознать. В качестве побочной темы использовано пасхальное песнопение: «Ангел вопияше Благодатней: чистая Дево, радуйся». Многократно, в том числе в самые кульминационные моменты, звучит в сочинении тропарь Пасхи: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав».

В качестве приложения к партитуре композитор составил программу из трех частей. Первая – стихи из 67-го псал-ма LXVII царя Давида: «Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его»; «Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия».

Николай Римский-Корсаков. Светлый праздник, воскресная увертюра на темы из Обихода. 1888

Вторая – начало 16-й главы Евангелия от Марка: «По прошествии Субботы, Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти – помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: “Кто отвалит нам камень от двери гроба?” И взглянувши видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И вошедши во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду, и ужаснулись. Он же говорит им: “Не ужасайтесь. Иисуса ищете Назареянина распятого; Он воскрес”».

Третья часть программы была написана самим композитором: «И облетела благодатная весть весь мир; и побежали от лица Его ненавидящие Его, исчезая, яко исчезает дым. “Христос воскресе из мертвых!” – поют ангельские сонмы на небесах с Херувимами и Серафимами. “Христос воскресе из мертвых!” – поют священнослужители в православных храмах, при дыме кадильном, при сиянии бесчисленных свечей и звоне колокольном».

В книге «Летопись моей жизни» композитор достаточно подробно изложил основную фабулу сочинения: «Довольно длинное, медленное вступление “Воскресной увертюры” на тему “Да воскреснет Бог”, чередующуюся с церковной темой “Ангел вопияше”, представлялось мне в начале своем как бы пророчеством древнего Исайи о воскресении Христа. Мрачные краски Andante lugubre казались рисующими святую гробницу, воссиявшую неизреченным светом в миг воскресения, при переходе к Allegro увертюры».

Под пророчеством Исаии здесь понимаются слова из 53-й главы книги этого ветхозаветного пророка: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его… Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих…»

Продолжая рассказывать о своей увертюре, Римский-Корсаков пишет: «Начало Allegro “да бегут от лица его ненавидящие” вело к праздничному настроению православной церковной службы в Христову заутреню; трубный торжественный архангельский глас сменялся звуковоспроизведением радостного, почти что плясового колокольного звона, сменяющегося то быстрым дьячковским чтением, то условным напевом чтения священником евангельского благовестия. Обиходная тема “Христос воскресе”, представляя как бы побочную партию увертюры, являлась среди трубного гласа и колокольного звона, образуя также и торжественную коду. Таким образом, в увертюре соединились воспоминания о древнем пророчестве, о евангельском повествовании и общая картина пасхальной службы с ее “языческим веселием”».

Что понимает композитор под языческим веселием? То, что происходит, по его мнению, при переходе из богослужения Великой субботы к богослужению пасхальной ночи: «Скакание и плясание библейского царя Давида перед ковчегом разве не выражает собой настроения одинакового порядка с настроением идоложертвенной пляски? Разве русский православный трезвон не есть плясовая церковная инструментальная музыка? Разве трясущиеся бороды попов и дьячков в белых ризах и стихарях, поющих в темпе allegro vivo; “пасха красная” и т. д. не переносят воображение в языческие времена? А все эти пасхи и куличи, зажженные свечи… Как все это далеко от философского и социалистического учения Христа!.. Вот эту-то легендарную и языческую сторону праздника, этот переход от мрачного и таинственного вечера страстной субботы к каком-то необузданному языческо-религиозному веселию утра светлого воскресения мне хотелось воспроизвести в моей увертюре».

Говоря о социалистическом учении Христа, Римский-Корсаков воспроизводит расхожее представление о Христе как социальном реформаторе – представление, не имеющее ничего общего с действительностью. Не будучи по-настоящему религиозным человеком, не испытывая ни тяготения, ни интереса к внутренней стороне церковной жизни, к личности Иисуса Христа, композитор воспринимал Церковь поверхностно.

Дореволюционная пасхальная открытка

Это сближает его с Николаем Лесковым – писателем, который много внимания уделял церковной жизни, мастерски описывал быт духовенства, но никогда не захотел или не сумел проникнуть в суть церковной жизни. Под конец жизни Лесков вообще отошел от Церкви.

В Церкви Римского-Корсакова привлекала, главным образом, эстетическая сторона богослужения, а также тот фольклорный элемент, который примешивался к празднованию Пасхи и вызывал параллели с язычеством.

В то же время композитор считал, что его сочинение будет в полной мере понято только теми, кто хорошо знает пасхальную службу: «Во всяком случае, чтобы хотя сколько-нибудь оценить мою увертюру, необходимо, чтобы слушатель хоть раз в жизни побывал у Христовой заутрени, да при этом не в домовой церкви, а в соборе, набитом народом всякого звания, при соборном служении нескольких священников, чего в наше время многим интеллигентным слушателям не хватает, а слушателям иных исповеданий и подавно. Я же вынес свои впечатления из детства моего, проведенного у самого Тихвинского монастыря».

Те же детские впечатления отразились и на одном из последних крупных произведений Римского-Корсакова – опере «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». В основе произведения два народных сказания – о городе Китеже, ушедшем под воду, и о святых Петре и Февронии Муромских. Поскольку в дореволюционной России выводить на сцену святых запрещалось, в первоначальном варианте оперы героиня была названа Аленушкой. Однако для Римского-Корсакова сделали исключение, и он смог назвать ее Февронией.

Николай Римский-Корсаков с учениками.

Сказочный город Китеж, преображенный силою Божией, является русской народной версией обновленного Иерусалима, о котором говорится в Апокалипсисе: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло».

Завершающие картины оперы происходят в преображенном Китеже, где Феврония удивляется свету и белизне риз, а князь объясняет ей, что этот свет – молитвы праведных: огненными столпами они восходят к небесам, а белые ризы омыты слезами мучеников. Феврония вспоминает об оставшемся в лесу Гришке Кутерьме и хочет ввести его в град. Но его время еще не пришло. Тогда Феврония пишет ему письмо и сообщает, что Китеж не пал, но скрылся, а китежане не умерли, но живут в дивном месте. Письмо Февронии – благая весть, указывающая на путь в невидимый град. Одновременно это письмо отражает христианскую идею прощения, которая была близка композитору.

Это письмо при первых постановках оперы Римскому-Корсакову предлагали опустить. Считали, что оно удлинит оперу. Но он наотрез отказался: «На пропуск сцены письма к Кутерьме в последней картине согласиться не могу. Об этом были разговоры и в Петербурге. Письмо Февронии есть кульминационный момент всего ее образа. Достигшая блаженства Феврония вспоминает и заботится о своем лютом враге и губителе Великого Китежа. Пусть слушатели вникают в это, а не относятся к последней картине оперы как к апофеозу».

Иван Билибин. Эскиз декорации к опере Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже». 1929

Град Китеж – универсальный образ, который воплощает народное представление о посмертном блаженстве праведников. Римский-Корсаков не верил в бессмертие души, но этим образом не мог не проникнуться. Отблески невидимого града Китежа можно увидеть в тех его произведениях, которые вдохновлены религиозными образами и идеалами, в том числе в его духовной музыке, Пасхальной увертюре и в «Похвале пустыни» – величественном музыкальном пейзаже, открывающем «Сказание о невидимом граде Китеже».

Эдвард Григ. Из времен Хольберга

«В комнату вошел очень маленького роста человек, средних лет, весьма тщедушной комплекции, с плечами очень неравномерной высоты, с высоко взбитыми кудрями на голове и очень редкой, почти юношеской бородкой и усами. Черты лица этого человека, наружность которого сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни неправильными; зато у него необыкновенно привлекательные средней величины голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребенка. Я был до глубины души обрадован, когда по взаимном представлении нас одного другому раскрылось, что носитель этой безотчетно для меня симпатичной внешности оказался музыкант, глубоко прочувствованные звуки которого давно уже покорили мое сердце. То был Эдвард Григ…»

Так Петр Ильич Чайковский описал свою первую встречу с великим норвежским композитором. Она состоялась в 1888 году в Лейпциге, когда оба были уже хорошо известны европейской публике.

Чайковский искренне восхищался музыкой Грига, считал ее созвучной русскому духу: «В его музыке, проникнутой чарующей меланхолией, отражающей в себе красоты норвежской природы, то величественно-широкой и грандиозной, то серенькой, скромной, убогой, но для души северянина всегда несказанно чарующей, есть что-то нам близкое, родное, немедленно находящее в нашем сердце горячий, сочувственный отклик».

Эдвард Григ родился в 1843 году в состоятельной семье. Его прадед по отцовской линии был шотландским купцом. Перебравшись в Берген, он получил должность британского вице-консула, которая затем перешла от него к его сыну, а позже к внуку – Александру Григу, отцу будущего композитора.

Эдвард Григ. 1888

Мать Эдварда была его первой учительницей фортепиано. Начав играть в 4 года, к 12-летнему возрасту Григ написал свою первую фортепианную пьесу, а в 15 лет поступил в Лейпцигскую консерваторию.

По окончании консерватории Эдвард переехал в Копенгаген, где на Рождество 1864 года был помолвлен с любимой. Она была талантливой певицей, и Григ писал о ней: «Я не думаю, что обладаю большим талантом к созданию песен. Как же случилось, что именно песни заняли такое исключительное место в моем творчестве? Да просто… я полюбил девушку с изумительным голосом и такой же изумительной манерой исполнения. Она, да позволено мне будет это сказать – единственная, кто исполняет мои песни так, как надо».

Вскоре после помолвки Григ отправляется в морское путешествие. Находясь в открытом море, он записывает в дневнике: «Где человек чувствует величие Бога более, чем в шуме моря? В одно мгновение он превращается в потустороннее существо. В слабое ничто, осмеливающееся лишь с благодарностью взывать к Отцу, сотворившему эти чудеса! И как прекрасно, что Он наделил Свои создания способностью не только наслаждаться, но и самим создавать произведения искусства – отзвуки ощущения Божьего величия, заложенного в сердце человека».

Эдварг Григ с супругой. 1899

Творческая карьера композитора тогда только начиналась, а сердце было переполнено любовью к девушке, которая вскоре станет его неизменной спутницей.

Однако родители были против этого брака, поскольку Нина приходилась Эдварду двоюродной сестрой. Когда в июле 1867 года Эдвард и Нина обвенчались в церкви, ни один из родителей на свадьбе не присутствовал.

Чтобы быть подальше от родственников, супруги переезжают в Осло. Поначалу Эдварду приходилось зарабатывать на жизнь частными уроками. Но слава композитора растет по мере того как все более известными становятся его музыкальные произведения. Его музыку начинают исполнять не только в Скандинавии. Фортепианный концерт Грига высоко оценил Франц Лист, знакомство с которым окрылило норвежца.

В 1874 году композитор получает пожизненную пенсию от норвежского государства. Спустя год он пишет музыку к драме Хенрика Ибсена «Пер Гюнт». Поэма о любви и верности, созданная выдающимся норвежским драматургом, вдохновляет композитора на музыку, которой суждено будет стать наиболее известным и часто исполняемым его произведением.

Главный герой драмы – Пер Гюнт, норвежский крестьянин, который бросает свою возлюбленную, чтобы пуститься в далекие странствия. После многих приключений он, уже пожилой человек, возвращается в родную деревню, где она – верная Сольвейг – продолжает его ждать.

Григу была созвучна эта тема. В его жизни была своя Сольвейг – Нина, которую он горячо любил, но отношения с которой у него разладились после смерти дочери. В какой-то момент он даже бросил Нину, но затем вернулся, и до конца его дней она оставалась рядом с ним.

В 1884 году вся Скандинавия торжественно отмечала 200-летие со дня рождения Людвига Хольберга – писателя, драматурга, выдающегося деятеля эпохи Просвещения, основателя норвежско-датской литературы. В мероприятиях, посвященных юбилею знаменитого уроженца Бергена, принимали участие и театры, и музыкальные коллективы, и литературные деятели, и композиторы. Не остался в стороне и Эдвард Григ. В честь своего великого земляка он сначала написал кантату, а затем и сюиту под названием «Из времен Хольберга».

Что это? Стилизация под XVII век? Вовсе нет. Попытка воссоздать жанр старинной сюиты? Скорее нет, чем да. Произведение Грига можно охарактеризовать как взгляд на далеко ушедшую эпоху через призму существовавших в ту эпоху музыкальных жанров, но переосмысленных в свете современности. Разумеется, тогдашней современности – конца XIX века.

Сюита в пяти частях была сначала написана для фортепиано, однако спустя год Григ оркестровал ее. Именно в оркестровой версии она и получила известность.

Сюита состоит из пяти частей. Все они, за исключением четвертой, написаны в соль-мажоре. Это светлая, гармоничная, жизнеутверждающая музыка. Соль-минорная четвертая часть по своему печальному настроению и эмоциональной насыщенности контрастирует с остальными частями. Это лирическая кульминация сюиты, песнь любви, напоминающая одновременно арии Баха из «Страстей по Матфею» и песню Сольвейг из «Пер Гюнта».

Теобальд Штайн. Памятник Людвигу Хольбергу. 1875

Первое исполнение оркестровой версии сюиты состоялось в 1885 году. Дирижировал автор.

После этого ему суждено будет прожить еще 22 года, стать знаменитостью, подружиться с Брамсом и Чайковским, получить докторские степени в Кембридже и Оксфорде. До конца дней он сохранит творческую активность.

Его последним произведением станут «Четыре псалма», проникнутые глубоким христианским чувством и ожиданием приближающейся смерти. На закате земной жизни композитор будет размышлять о предстоящей ему встрече со Христом:

Мысли – что бурные ветры во мне,

Все еще веют, назад в пучину влекут.

Но рвется к прекрасной цели душа,

Скачет оленем прочь от греха.

И – о счастье! Крест сияет Христов

И делает вечную радость моей!

Памятник Эдварду Григу, Берген

Будучи христианином, прихожанином Норвежской церкви, Эдвард Григ верит во всеобщее воскресение:

Из темной ночи, темной ночи

Мы все восстанем из могил,

И тела наши воссияют, как золото,

И раны наши благодать исцелит,

И мы встретимся с нашим Создателем

Лицом к лицу.

Смерть застала Грига в родном Бергене. Душа его воспарила к Богу. А на земле осталась память о нем и прекрасная музыка, которая вышла далеко за пределы его родной страны и покорила сердца миллионов людей.

Эдвард Элгар. Серенада для струнных

Имя Эдварда Элгара мало известно за пределами Великобритании. Зато здесь его имя и его музыку знает каждый. Когда на закрытии крупнейшего лондонского музыкального фестиваля BBC Proms исполняется первый «Торжественный и церемониальный марш» Элгара, многотысячная публика начинает приседать в такт музыке, размахивая флажками. А когда в средней части марша начинает звучать мелодия песни «Земля надежды и славы», восторг и энтузиазм публики уже не знает границ. Обычно сдержанные на проявление эмоций британцы при звуках этой музыки переполняются ощущением национального единения и дают выход своим чувствам.

Песня была написана в самом начале ХХ века. Точнее, сначала был написан марш, а затем по предложению только что вступившего на престол короля Эдуарда VII на мелодию средней части марша были наложены слова патриотического содержания. Британская империя тогда находилась в зените своего могущества и включала многие заморские территории: Индию, Австралию, Канаду, значительную часть Африки. Сохранялась надежда на расширение империи, и она отражена в словах песни:

Земля надежды и славы, Матерь свободных людей,

Как мы, рожденные тобою, восхвалим тебя?

Еще шире и шире станут твои границы;

Бог, Который сделал тебя могущественной,

пусть сделает тебя еще сильнее.

Каким образом Элгару удалось стать подлинно национальным композитором Великобритании и почему за пределами своей страны он не столь известен? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно сначала сказать о том, какое место английская музыка занимает в мировой музыкальной культуре.

Эдвард Элгар. «Земля надежды и славы», исполнение на фестивале BBC Proms. 2012

Весь мир знает композиторов немецко-австрийского происхождения – Баха, Генделя, Гайдна, Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, Брамса, Вагнера. Целую плеяду всемирно известных композиторов взрастила Италия: Вивальди, Перголези, Паганини, Беллини, Верди, Россини, Пуччини. Не отстала и Россия: Глинка, Мусоргский, Римский-Корсаков, Чайковский, Рахманинов, Стравинский, Шостакович, Прокофьев. Франция дала миру Берлиоза, Сен-Санса, Равеля, Дебюсси. Все эти имена на слуху у любителей классической музыки по всему миру.

А что мы знаем об английской музыке? Кого из английских композиторов можно поставить в один ряд с перечисленными? Сложилось даже мнение об Англии как самой «немузыкальной» стране Европы. Чем объясняется относительная малоизвестность английских композиторов? Наверное, прежде всего тем, что их музыка интересна главным образом англичанам. Она имеет слишком узконациональный характер.

Джон Клостерман. Портрет Генри Пёрселла. 1695

Возьмем, к примеру, Генри Пёрселла. Он был лишь на одно поколение старше Баха и Генделя. За свою недолгую жизнь он написал большое количество музыкальных произведений, из которых наиболее известное – полу-опера «Король Артур». В ней основные действующие лица декламируют поэтический текст, поют лишь сверхъестественные и мифические существа, такие как «гений холода». И жанр полуоперы, и архаичный музыкальный язык, и сам сюжет – борьба британцев с саксонцами – все это делает произведение малоинтересным для слушателя за пределами Великобритании.

Пёрселлу удавалось иной раз писать и очень проникновенную, и очень драматичную музыку. Мало кто сейчас помнит советский фильм «Овод», где главные действующие лица – кардинал и его незаконный сын, ставший революционером. Развязка драмы происходит под музыку Пёрселла – из его сюиты «Гордиев узел развязан». Но многие ли из нас слышали эту сюиту целиком?

Между Пёрселлом и Элгаром – два столетия, ознаменовавшиеся сменой нескольких эпох в европейском музыкальном искусстве. Начало XVIII века – это еще эпоха барокко, а конец – уже эпоха классицизма. В XIX веке на смену классицизму приходит романтизм, достигает наивысшего расцвета симфоническая музыка. За неполные сто лет мировая музыкальная культура обогатилась симфониями Бетховена, Шуберта, Шумана, Брамса, Чайковского. Но Англия оставалась в стороне. Лишь в 1908 году была написана первая английская симфония. Ее автором стал Эдвард Элгар.

Он родился в 1857 году в деревне Нижний Бродхит недалеко от города Вустера, где его отец занимал должность органиста в римско-католической церкви Святого Георгия. Мать Эдварда незадолго до его рождения приняла католичество, и он был крещен в католической вере. Уже в раннем детстве Эдварда тянуло к музыке, он с жадностью изучал литературу по игре на органе и по теории музыки, которую находил в церковной библиотеке. В десять лет он уже писал собственную музыку. Мечтал поступить в Лейпцигскую консерваторию, для чего даже учил немецкий язык. Однако мечте не суждено было сбыться, и полноценного профессионального музыкального образования он не получил.

Эдвард Элгар (в центре), в составе духового квинтета. 1878–1881

В возрасте 22 лет Элгар устроился дирижером в оркестр психиатрической лечебницы города Повик с красноречивым названием «Прибежище для лунатиков». Оркестр состоял из флейты-пикколо, флейты, кларнета, двух корнетов, духового баритона, нескольких первых и вторых скрипок, альта, контрабаса и фортепиано. Для этого странного состава Элгар писал музыку и делал аранжировки музыки других композиторов. В год он получал тридцать фунтов стерлингов, и по пять шиллингов ему платили за каждую польку или кадриль, которые он писал для балов.

Одновременно Элгар подрабатывал в Вустерском колледже для слепых сыновей джентльменов, где давал уроки скрипичной игры и играл на фаготе в духовом квинтете.

В 1882 году Элгар занял место скрипача в Бирмингемском оркестре Уильяма Стоки, в котором проработал семь лет. В эпоху, когда не было ни радио, ни телевидения, ни музыки на компакт-дисках, игра в оркестре была лучшим способом познакомиться с симфоническим репертуаром. Незабываемым стало для Элгара участие в исполнении музыки Дворжака на Бирмингемском фестивале под управлением автора.

В течение долгого времени Элгар пытался опубликовать свои сочинения, но это ему не удавалось. Его известность как композитора росла медленно, и лишь в сорокадвухлетнем возрасте он узнал вкус славы.

Она пришла к нему неожиданно после первого исполнения в 1899 году «Энигма-вариаций». Это крупное симфоническое произведение поразило слушателей оригинальностью замысла, необычностью формы, яркостью музыкального языка и инструментовки. «Энигма-вариации свидетельствуют, что в лице Элгара страна обрела оркестрового композитора первой величины», – написал один из критиков. В четырнадцати вариациях композитор зашифровал имена своих друзей, этим и объясняется необычное название цикла. Подобно «Карнавалу» Шумана, образы здесь сменяются, как в калейдоскопе. «Произведение, начатое в юмористическом духе, но продолженное в глубокой серьезности, содержит зарисовки друзей композитора», – так сам Элгар охарактеризовал свое сочинение. Величественное, плавно развертывающееся адажио десятой вариации представляет собой эмоциональную кульминацию всего сочинения.

Эдвард Элгар. 1900

В 1900 году, на следующий год после «Вариаций», Элгар пишет ораторию «Сон Геронтия» на слова кардинала Генри Ньюмена – выдающегося английского религиозного деятеля Викторианской эпохи. Ньюмен был в молодости англиканским священником, однако с годами его отношение к англиканству становилось все более критичным: он начал видеть в нем отступление от первоначальной христианской веры. Этому немало способствовало глубокое изучение творений Отцов Церкви, в первую очередь Блаженного Августина.

Ньюмен стал одним из главных деятелей Оксфордского движения, ратовавшего за отказ от протестантских нововведений и возвращение Церкви Англии к апостольской вере. Разгорелись споры, касавшиеся различных аспектов церковной жизни. Одним из предметов споров стал вопрос о Евхаристии. Англикане утверждали, что на Евхаристии хлеб и вино лишь символизируют Тело и Кровь Христа, тогда как деятели Оксфордского движения настаивали на том, что хлеб и вино по молитве священника и церковной общины превращаются в реальные Тело и Кровь Спасителя.

Эдвард Элгар. Сон Геронтия. Партитура с автографом автора

Движение встретило мощное сопротивление в англиканской среде, и в конце концов основные деятели движения, в их числе Ньюмен, приняли католичество. Ньюмен был рукоположен в сан священника и впоследствии стал кардиналом, а не так давно, в 2013 году, папа римский Франциск причислил его к лику святых Католической церкви.

Поэтическое произведение Ньюмена заинтересовало Элгара своим необычным сюжетом: в нем описывается путешествие души человека из мира земного в мир горний. В первой части произведения Геронтий, лежащий на смертном одре, молится вместе со своими друзьями, священник дает ему последнее напутствие. Во второй части умерший оказывается в загробном мире, где его встречает ангел-хранитель; вместе они направляются к Божьему престолу. Миновав демонские полчища, они встречают хор ангелов, славящих Бога. Наконец, Геронтий видит Бога, происходит суд, и ангел сопровождает душу умершего в чистилище. Прощаясь с Геронтием, ангел обещает скоро вернуться, чтобы вывести его из чистилища к вечной славе Божьей.

Крещенный в католичестве, Элгар сохранял верность Католической церкви в стране, где англиканство было (и остается по сей день) государственной религией. Новое произведение композитора вызвало недовольство в англиканских кругах – не в последнюю очередь потому, что Англиканская церковь отвергает идею чистилища (промежуточного места между адом и раем). Кроме того, в отличие от католиков, англикане не молятся Деве Марии, а в тексте Ньюмена такая молитва встречается неоднократно.

Джон Милле. Портрет кардинала Ньюмена. 1881

Однако успех произведения был велик, и, несмотря на сопротивление Англиканской церкви, оратория в короткий срок приобрела популярность, выдвинув Элгара на первое место среди английских композиторов. Оно сохранится за ним в течение последующих двадцати лет.

За эти годы он напишет множество музыкальных произведений, среди которых оратория «Апостолы», посвященная Иисусу Христу и Его ученикам, многочисленные церковные гимны, песни патриотического содержания, две симфонии (третья осталась незаконченной), скрипичный и виолончельный концерты. Элгар будет пользоваться любовью публики и вниманием монарха. В 1904 году получит титул сэра, а в 1924-м будет назначен «руководителем королевской музыки». Эту должность он сохранит до смерти, последовавшей в 1934 году.

На редкой видеозаписи 1931 года сэр Эдвард Элгар дирижирует оркестром, исполняющим его песню «Земля надежды и славы». К тому времени интерес английской публики к творчеству Элгара несколько угас. Но во второй половине ХХ века оно вновь приобретает популярность.

Сегодня Элгар – один из самых исполняемых композиторов в пределах Соединенного Королевства. Его песня «Земля надежды и славы», несмотря на радикальное изменение политического контекста, остается своеобразной музыкальной эмблемой страны. Она звучит в студенческих аудиториях, перед началом футбольных матчей, и редкий британец не знает наизусть ее мелодию.

Но и другие его сочинения пользуются популярностью у английской публики. Среди них – «Серенада для струнных», написанная в 1892 году, вероятно, не без влияния Дворжака, автора «Серенады для струнного оркестра». Это небольшое трехчастное сочинение, проникнутое духом романтизма и утонченного изящества, сегодня является одним из наиболее часто исполняемых произведений сэра Эдварда Элгара в Англии и одним из немногих известных за ее пределами.

Сезар Франк – «святой от музыки»

«Нет имени чище, чем имя этой великой простосердечной души, души непорочной и лучезарной красоты… Этому неземному Франку, этому святому от музыки удалось пронести через жизнь, полную лишений и всеми презираемого труда, немеркнущую ясность терпеливой души, и отсюда – та смиренная улыбка, что осеняла светом добра его творчество».

Так говорил о Сезаре Франке писатель Ромен Роллан.

Между тем имя этого «святого от музыки» известно далеко не каждому, а из его многочисленных произведений лишь несколько получили общемировое признание.

Франк родился в 1822 году в Льеже в немецко-бельгийской семье. Уже в детстве он проявил себя и как пианист, и как композитор, написав в возрасте 12–15 лет большое количество сочинений для фортепиано (всего 19 опусов). В зрелом возрасте он отказался от этих детских сочинений, за исключением одного: Большой фантазии. Ее он иногда играл и в более поздние годы.

Франк окончил Парижскую консерваторию по классу фортепиано, органа и композиции, после чего вернулся в Бельгию, где начал давать сольные концерты. Но душа его не лежала к бурной концертной деятельности, и он вопреки воле отца уехал в Париж, теперь уже навсегда.

Здесь он стал органистом: сначала в церкви Нотр-Дам-де-Лоретт, затем в церкви Сен-Жан-Сен-Франсуа-де-Марэ и, наконец, в церкви Святой Клотильды. Сезар Франк служил в этой церкви более тридцати лет, до самой смерти.

Орган называют царем всех музыкальных инструментов. Он способен воспроизводить самые разные тембры и оттенки: от флейты до тромбона, от еле слышного пиано до оглушительного фортиссимо. По диапазону и мощи с ним не может сравниться ни один инструмент. Играют на нем двумя руками и ногами, а для изменения тембров используется целая система клапанов.

Дом, где родился Сезар Франк, Льеж

В католическом богослужении органист занимает важное место. Во-первых, он аккомпанирует хору. Во-вторых, исполняет сольные музыкальные произведения в те моменты, когда в богослужении наступает пауза. В-третьих, он должен уметь импровизировать, что составляет самую сложную часть его работы, ведь он обязан быть не только исполнителем, но и композитором, причем сочинять должен «на лету».

При жизни Франк был известен как выдающийся импровизатор. Луи Вьерн, один из его учеников, вспоминал: «В традициях того времени Франк был прежде всего импровизатором, и все, кто слышал его игру в церкви Святой Клотильды, восхищались его несравненным даром. Я никогда не слышал ничего, что бы могло сравниться с импровизациями Франка с точки зрения чистой музыкальной фантазии. В церкви у него было немного времени, чтобы настроиться; несколько попыток, несколько вопросительных фраз, затем выбранный вариант, расточительность в изобретательности, ведущая к чуду, несравненное богатство полифонии, в которой мелодия, гармония, архитектоника несли печать оригинальности, трогательной находки, гениального озарения. Никогда не было “рассудочных” комбинаций, демонстрации силы звука, которой злоупотребляли органисты-“эквилибристы”, стремящиеся “эпатировать галерку”; лишь постоянное сосредоточение на своем искусстве, забота о благородстве своего дела, горячая искренность».

Еще один ученик Франка, Венсан д’Энди, вспоминал: «Там, в полумраке этой кафедры, о которой я не могу вспомнить без волнения, прошла лучшая часть его жизни. Там в течение тридцати лет каждое воскресенье, каждый праздник, а в последние годы и каждую пятницу по утрам он приходил, чтобы возжечь пламя своих гениальных импровизаций, зачастую более ценных, чем многие старательно обработанные образцы… О! Мы, его ученики, хорошо знали дорогу к этой благословенной кафедре, трудную, как евангельский путь к небу, – преодолев сумрак спиральной лестницы с редкими амбразурами, мы внезапно оказывались лицом к лицу с каким-то допотопным чудовищем с тяжелым и неровным дыханием, с причудливым костяком: при ближайшем рассмотрении это оказывалось главным жизненным центром органа, приводимым в движение двумя могучими поддувалами. А затем нужно было еще спуститься по маленькой лесенке, тесной, абсолютно лишенной света, где опасности подвергались не только головные уборы, но и ноги непривычных посетителей… И внезапно, выйдя из узкой дверки, мы оказывались посреди необъятного пространства между каменным полом и высоким куполом базилики… и забывали обо всем на свете, созерцая напряженно-внимательный профиль и в особенности мощный лоб, вокруг которого как бы вились вдохновенные мелодии и изысканные гармонии, отраженные пилястрами собора: наполняя его, они затем терялись наверху, в его сводах».

Орган церкви Святой Клотильды

Жанна Ронжье. Сезар Франк за органом в церкви Святой Клотильды. 1888

В истории французской органной музыки Франк занимает почетное место. Он – автор большого количества произведений для этого инструмента. В отличие от другого композитора-органиста, Камиля Сен-Санса, тяготевшего к эффектности, броскости, яркости, Франк в своих органных сочинениях отличался прежде всего вдумчивостью и сосредоточенностью.

Однажды в апреле 1866 года на мессу в церкви Святой Клотильды пришел Франц Лист. Он был так поражен импровизациями Франка, что организовал его концерт в той же церкви. С тех пор Франк не только играл за богослужениями, но и давал концерты.

Живя в постоянной нужде, он не имел возможности посвящать достаточное время композиции. Каждое утро он уходил из дома, навещал своих учеников, которым давал частные уроки игры на фортепиано. А с 1871 года преподавал орган в Парижской консерватории: по вторникам, четвергам и субботам с 8 до 10 утра.

Это были не просто уроки игры на органе. Франк показывал своим ученикам сочинения великих композиторов прошлого (прежде всего, Баха, Бетховена и Шумана), разбирал их вместе с учениками, а те приносили ему на суд свои сочинения.

Особое внимание Франк уделял урокам импровизации. Из шести часов в неделю пять отдавались импровизации: ученику предлагалось либо с ходу сочинить фугу на заданную тему, либо представить свободную импровизацию на предложенную тему.

Венсан д’Энди писал: «Все музыканты, прошедшие через школу Франка и обладающие солидными знаниями, сохранили при этом в своем творчестве присущие им черты индивидуальности. Франк любил свое искусство, мы это видели… любил и ученика, призванного быть носителем искусства, которое он ценил превыше всего. И поэтому он находил, специально не добиваясь того, путь к сердцу своих учеников и привязывал их к себе навсегда. Первое условие, которое Франк ставил ученику, – не работать много, а работать хорошо, или же, точнее, сдавать ему лучше меньше работ, но тщательно отделанных. “Пишите мало, но чтобы это было очень хорошо”, – говорил нам “папаша Франк”, и школа его была сильна тем, что он не отходил от этого принципа».

Сезар Франк. Хорал № 1 для органа. Автограф

Виктор Гюго. 1861

Сам Франк писал урывками, но, обладая удивительной способностью возобновлять творческий процесс в любой момент, использовал для сочинения музыки все свободное время, особенно летние месяцы, которые проводил на даче.

Наиболее известными произведениями Сезара Франка являются симфоническая поэма «Джинны», Симфонические вариации для фортепиано с оркестром, Соната для скрипки и фортепиано и Симфония ре-минор. Они были написаны одно за другим в короткий промежуток времени между 1884 и 1888 годами, когда композитор достиг наивысшей творческой зрелости.

Поэма «Джинны» – программное сочинение. В его основе – одноименное стихотворение Виктора Гюго:

Стая джиннов! В небе мглистом

Заклубясь, на всем скаку

Тисы рвут свирепым свистом,

Кувыркаясь на суку.

Этих тварей рой летучий,

Пролетая тесной кучей,

Кажется зловещей тучей

С беглой молньей на боку.

Что-нибудь напоминают нам эти стихи? Конечно же, пушкинских «Бесов»:

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

Доказано, что источником вдохновения для Пушкина послужило именно стихотворение Гюго. Книга «Восточные мотивы», в которой оно было напечатано, имелась в библиотеке Пушкина, а само стихотворение он пометил крестиком.

А Сезара Франка то же стихотворение вдохновило на создание яркого и самобытного музыкального произведения, наполненного хроматизмами, пряными созвучиями, внезапными модуляциями в далекие тональности, резкими сменами темпов. В то же время все сочинение выдержано в романтическом духе.

«Джинны» названы симфонической поэмой, но Франк, помимо оркестра, использовал здесь солирующее фортепиано. Пианист здесь оказывается то в традиционной роли солиста, то в менее традиционной роли аккомпаниатора или комментатора музыки, исполняемой оркестром, то в роли молчаливого слушателя.

Тот же принцип использован в написанных вслед за «Джиннами» «Симфонических вариациях». Фортепиано и оркестр выступают как бы на паритетных началах.

Необычна и форма сочинения. Оно состоит из трех частей, исполняемых без перерыва. В отличие от фортепианного концерта, первая часть здесь имеет вступительный характер. Основной же является вторая часть: тема с вариациями. Форма вариаций трактуется свободно, одна как бы перетекает в другую. Наконец, третья часть: стремительный финал, приводящий к мажорному окончанию.

Музыка Франка исполнена благородства, лиризма и возвышенности. Типичные для позднего романтизма черты сочетаются в ней с элементами, заимствованными из эпохи барокко, в частности, из Баха.

Сезар Франк. 1890

Скрипичная соната, возможно, является самым исполняемым произведением композитора. Это цельное и яркое сочинение, стоящее в одном ряду с самыми выдающимися шедеврами скрипичной музыки. Своим появлением на свет соната обязана скрипачу Эжену Изаи, который любил исполнять и пропагандировать новые сочинения. Она и была задумана как подарок композитора скрипачу на его свадьбу. Получив ноты, Изаи был глубоко растроган: «Ничто на свете не могло бы доставить мне большей чести и счастья, – сказал он. – Это подарок не мне одному, а всему миру». Изаи исполнял сонату много раз, очень скоро она вошла в репертуар других скрипачей.

Как и в сонатах Бетховена, скрипка и фортепиано выступают у Франка как два солирующих инструмента: роль фортепиано вовсе не сводится к аккомпанементу. Этот паритет двух инструментов особенно очевиден в финале, где один инструмент начинает тему, а другой подхватывает ее на один такт позже.

Соната Франка стала одним из прообразов Сонаты для фортепиано и скрипки Вентейля – героя романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Этот Вентейль – скромный учитель музыки и одновременно выдающийся композитор, чья музыка «произвела огромное впечатление в группе передовых музыкантов, но пока не известна широкой публике». Его соната «была все еще совершенно не понята и почти никому не известна, но о нем самом говорили как о величайшем композиторе современности, и его имя было окружено ореолом славы».

Известно, что Марсель Пруст слушал скрипичную сонату Франка в исполнении прославленного румынского скрипача Джордже Энеску и остался под большим впечатлением и от музыки, и от исполнения.

Наконец, Симфония ре-минор – единственная симфония Сезара Франка. К этому сочинению он шел всю жизнь и писал его с максимально возможной тщательностью в течение двух лет. Длиной около 40 минут, симфония имеет трехчастную форму. Она изобилует красивыми гармониями, модуляциями и запоминающимися темами. Особенно выразительна главная тема второй части, исполняемая английским рожком.

При написании Симфонии Франк положил в основу принцип цикличности, заключающийся в использовании одного и того же музыкального материала на протяжении всего произведения. Во второй части повторяются темы первой, а в третьей – двух предыдущих частей. Но повторением целых тем в разных местах симфонии цикличность не исчерпывается. Есть еще и тщательно выстроенная система лейтмотивов – коротких запоминающихся мелодических формул, возникающих на разных этапах в разных модификациях.

Франк был не только композитором-практиком, но и блестящим теоретиком, обладавшим обширными познаниями в области музыкальной формы. Эти познания он в полной мере применил в своей симфонии, создав грандиозное музыкальное полотно, в котором лучшие традиции позднего романтизма сочетаются с оригинальностью и новаторством.

В целом, говоря о стиле музыкальных произведений Франка, отмечают, что, как и Брамс, он ассимилировал традиции прошлого, в частности полифонию Баха и формообразующие принципы Бетховена, но при этом создал свой неповторимый стиль. Его собственная «интонация» выражается в целом ряде узнаваемых мелодических оборотов и гармонических созвучий, благодаря которым его легко отличить от других композиторов той же эпохи.

Марсель Пруст. 1895

Будучи человеком глубоко религиозным, на протяжении всей жизни Франк писал духовную музыку. Его перу принадлежат оратории «Руфь», «Семь слов Спасителя на кресте», «Блаженства», симфоническая поэма «Искупление», кантата «Ревекка», Торжественная месса, еще одна Месса для трех солистов, хора и оркестра, отдельные песнопения для хора с оркестром, хора с органом.

Из его духовных произведений чаще всего исполняется Panis angelicus («Хлеб ангельский») – гимн, посвященный празднику Тела Христова, на слова Фомы Аквинского. Он входит в классический репертуар церковных хоров на Западе.

Франк обладал добрым и отзывчивым характером, при этом отличался большой скромностью и даже застенчивостью. Он не умел пробивать себе дорогу к славе и довольствовался тем скромным положением, которое занимал в музыкальном мире. Настоящий успех пришел к нему после смерти. При жизни он пользовался известностью и любовью главным образом в кругу своих учеников.

Сезар Франк. Рукопись мессы для трех солистов, хора и оркестра

Клод Дебюсси, знавший композитора лично, вспоминал: «Этот человек, который был несчастным, непризнанным, обладал детской душой настолько неистребимо доброй, что он мог созерцать всегда без горечи недоброжелательность людей и противоречивость событий».

Сезар Франк умер в возрасте 67 лет в 1890 году. На следующий год на площади Святой Клотильды был открыт памятник композитору и органисту, оставившему после себя множество учеников и благодарную память потомков.

Сергей Рахманинов. Всенощное бдение

Сергей Васильевич Рахманинов известен всему миру, прежде всего, как автор фортепианных концертов, масштабных и эффектных симфонических произведений. Широкой известностью пользуются его сочинения для фортепиано соло. Весьма популярны его романсы для голоса и фортепиано на слова русских поэтов.

Но у Рахманинова есть еще один пласт творчества – произведения для хора а капелла. Его перу принадлежат «Литургия Иоанна Златоуста» и «Всенощное бдение», написанные соответственно в 1910 и 1915 году.

Что побудило Рахманинова, к тому времени известного на всю Россию пианиста, дирижера и композитора, взяться за сочинение духовной музыки? Ответ на этот вопрос мы находим в его воспоминаниях: «Я сочинял “Всенощное бдение” очень быстро: оно было закончено меньше, чем за две недели… Еще в детстве меня пленили великолепные мелодии “Обихода”. Я всегда чувствовал, что их особый характер требует хоровой обработки, и надеялся, что мне удастся достичь этого во “Всенощной”… В то время Синодальным училищем руководил композитор, создатель духовной музыки Кастальский… Его произведения и беседы с ним многому научили меня».

Александр Дмитриевич Кастальский трудился в Синодальном хоре 40 лет – сначала в качестве помощника регента, затем, с 1910 года, в качестве директора Синодального училища. Он был одним из родоначальников того движения, которое получило название «нового направления» в церковном пении. Оно было основано на стремлении освободить церковное пение от «европеизма», приблизив к образцам русского народного музыкального творчества. Суть нового направления была выражена Кастальским в следующих словах: «По моему убеждению – задачей этой должна быть идеализация подлинных церковных напевов, претворение их в нечто музыкально-возвышенное, сильное своей выразительностью и близкое русскому сердцу типичною национальностью. Быть может, церковная музыка наша выразится в необычных для современного слуха последованиях простых гармоний… Вдохновенные импровизации древних псалтов – вот идеал церковного соло. Хотелось бы иметь такую музыку, которую нигде, кроме храма, нельзя услыхать, которая так же отличалась бы от светской музыки, как богослужебные одежды от светских костюмов».

Александр Кастальский

Кастальский считал необходимым ориентироваться в церковном песнетворчестве на древнерусские распевы, используя, хотя и с осторожностью, некоторые элементы народной музыки: «…У нас неисчерпаемый кладезь самобытных церковных мелодий; к ним нельзя применять обычных казенных формул и любых гармонических последований… В самих церковных напевах наших заложен национальный элемент, но народные песенные обороты следует применять к ним с крайней осмотрительностью, так как храм есть храм, а не концертный зал и не улица. Национальный колорит русской светской музыки рожден из песни, так и церковная музыка должна создаваться и развиваться на наших обиходных напевах».

Именно эти принципы, сформулированные выдающимся теоретиком и практиком церковной музыки, легли в основу духовно-музыкального творчества Рахманинова. Его сочинения для церковного хора представляют собой единственный в своем роде сплав древних одноголосных распевов с элементами народной песенности, положенный на самобытную гармоническую основу.

Опора на древние распевы особенно сильна во «Всенощном бдении». Здесь нет ни одной оригинальной мелодии: все мелодии заимствованы из обихода. Но они вплетены в сложную и многообразную гармоническую и полифоническую ткань, что придает всему произведению совершенно особенный стиль. В нем проявляется и яркая композиторская индивидуальность Рахманинова, и его глубокая религиозность, и его национальная самобытность.

Всенощным бдением называется церковное богослужение, состоящее из вечерни и утрени. Изначально оно совершалось в течение всей ночи. И до сих пор в некоторых монастырях Афона оно начинается вечером, на закате, а заканчивается на рассвете. Однако в приходской практике Русской церкви получил наибольшее распространение сокращенный вариант всенощной, совершаемый вечером накануне Божественной литургии. Это богослужение длится примерно два с половиной – три часа.

Первая часть всенощного бдения, вечерня, символически отображает события Священной истории истории – сотворение мира, изгнание Адама и Евы из рая, приход Христа Спасителя в мир. Вечерня открывается пением «Приидите, поклонимся», за которым следует 103-й псалом. Этот вечерний псалом содержит прославление Бога за многообразие и величие природы: «Благослови, душа моя, Господа! Господи, Боже мой! Ты дивно велик, Ты облечен славою и величием; Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер; устрояешь над водами горние чертоги Твои, делаешь облака Твоею колесницею, шествуешь на крыльях ветра… Ты поставил землю на твердых основах: не поколеблется она во веки и веки. Бездною, как одеянием, покрыл Ты ее, на горах стоят воды. От прещения Твоего бегут они, от гласа грома Твоего быстро уходят; восходят на горы, нисходят в долины, на место, которое Ты назначил для них».

Сергей Рахманинов за роялем. 1938

Эти вдохновенные слова псалмопевца стали тем величественным зачином, с которого начинается «Всенощная» Рахманинова. Среди других песнопений вечерни выделяется древнехристианский гимн «Свете тихий», посвященный Богу, прославляемому в Святой Троице. В нем есть такие слова: «Придя на закат солнца, увидев свет вечерний, воспеваем Отца, Сына и Святого Духа – Бога».

Вечерня завершается словами, которые старец Симеон произнес в Иерусалимском храме, когда взял на руки младенца Иисуса: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыка, по слову Твоему, с миром». Это песнопение напоминает о смерти как увенчании жизни каждого человека и о встрече со Христом как главном содержании жизни.

За вечерней без перерыва следует утреня, которая начинается ангельским славословием, впервые прозвучавшим, когда родился Христос: «Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение».

Самая торжественная часть всенощной – полиелей. После чтения Евангелия, по обычаю Русской церкви, молящиеся по очереди прикладываются к праздничной иконе и подходят к священнослужителю, который крестообразно помазывает им лоб елеем. Освященный елей символизирует милость Бога.

Вступление русских войск во Львов. 1914

Поскольку всенощное бдение совершается в канун всех воскресных дней, многие песнопения, входящие в его состав, посвящены прославлению Воскресения Христова. Одним из завершающих песнопений утрени является Великое славословие – раннехристианский гимн, сотканный из отдельных стихов различных псалмов.

Общая динамика всенощного бдения – от мрака к свету, от вечера к утру, через тьму земной жизни к свету Царства Божия.

Рахманинов приступил к созданию «Всенощного бдения» в 1914 году, в самом начале Первой мировой войны, в тревожное и полное испытаний время. Наступала эпоха, когда в общественной и художественной жизни, с одной стороны, обострялось трагическое мироощущение, предчувствие близости «конца», с другой стороны, происходил рост национального самосознания, поиски русской идеи, возрождался интерес к древнерусскому искусству. То время Александр Блок назвал «новым русским возрождением».

Рахманинов писал «Всенощную» с большим вдохновением: «Мне казалось, что не существует ничего, что было бы мне не по силам, – говорил он впоследствии, – я возлагал большие надежды на свое будущее. И легкость, с которой я ее писал, еще прибавила мне гордости за себя и уверенности в своих возможностях. Я был высокого мнения об этом произведении, построенном на темах “Обихода” – книги хоров с песнопениями из служб Русской церкви. Радость созидания захватила меня. Я был убежден, что открыл совершенно новые пути в музыке».

И действительно, в отличие от многих своих предшественников, включая Глинку, Мусоргского, Балакирева, Чайковского и Римского-Корсакова, каждый из которых пробовал силы в церковной музыке, Рахманинову удалось вывести церковное пение к новым рубежам. За тридцать с лишним лет до него «Всенощное бдение» и «Литургию» написал Чайковский, однако ему, как он и сам это сознавал, не удалось решить главную задачу: придать церковному пению подлинно церковный и одновременно национальный дух.

Рахманинову удалось гораздо ближе подойти к решению этой задачи. Обиходные напевы он гармонизовал с беспрецедентным мастерством и оригинальностью. Никому из русских церковных композиторов ни до, ни после Рахманинова не удалось добиться такого естественного сочетания древних мелодий с гармонией, основанной на терцовых созвучиях. По сути, Рахманинов во «Всенощном бдении» решил задачу, над которой безуспешно бились и Чайковский, и Римский-Корсаков: задачу освобождения русской духовной музыки от «европеизма», придания ей подлинно национального звучания.

Разумеется, вся музыка Рахманинова – как духовная, так и светская – принадлежит европейской традиции, и во «Всенощном бдении» присутствуют все основные элементы западноевропейского музыкального мышления: гомофонно-гармонический склад, тактированная мелодия, мажорно-минорная ладовая структура, октавный звукоряд. Но Рахманинову удалось достичь столь гармоничного синтеза между русской певческой традицией и западным музыкальным мышлением, что его сочинение стало вершиной всего русского церковно-композиторского творчества.

Обращение к древнерусским каноническим напевам было далеко не первым в творчестве композитора. Он использовал их интонации в своей первой симфонии, исполнение которой с треском провалилось, что повлекло за собой глубокий творческий кризис и заставило Рахманинова на несколько лет прервать композиторскую деятельность. Отголоски древних мелодий звучат и в его фортепианных миниатюрах.

Рахманинову удалось глубоко прочувствовать еще одну уникальную особенность русской церковно-музыкальной культуры: колокольный звон. В древней Церкви для созыва на богослужение использовалось било – деревянная доска, по которой ударяли молотком (такие доски и поныне употребляются для той же цели в афонских монастырях). Впоследствии и на Западе, и на Востоке появились колокола, однако нигде, кроме России, колокольный звон не превратился в самостоятельную область церковного искусства. Ростовские звоны славились на всю Россию.

На Руси колокола очеловечивались, им давали собственные имена (например, знаменитый колокол Сысой в Угличе). За провинность колокол могли наказать – высечь розгами, сослать в ссылку, вырвать у него язык (именно это произошло с углицким колоколом после того, как в 1593 году он возвестил о смерти царевича Димитрия). В то же время церковный колокол воспринимался как священный предмет, к которому относились с почтительным благоговением. Колоколу приписывалась чудотворная сила, считалось, что он способен своим звоном предотвращать стихийные бедствия и отгонять от людей вражью силу.

Имитация колокольного звона – прием, который Рахманинов постоянно использовал в своей музыке. Знаменитое начало 2-го фортепианного концерта – не что иное, как изображение колокольного звона посредством рояля. Симфоническая поэма «Колокола» – одно из многих произведений Рахманинова, где стихия колокольного звона становится тематической и смысловой доминантой.

Звонница Ростовского кремля

Эта стихия присутствует и во «Всенощном бдении», где хор нередко имитирует звон колоколов. Это слышно и в предначинательном псалме, и в начальных тактах «Ныне отпущаеши», и в воскресных тропарях «Благословен еси Господи», и в других песнопениях.

Во «Всенощном бдении» композитор максимально использовал возможности хора, раздвинув до предела диапазон хоровых партий. В «Благослови душе моя Господа», например, басы опускаются до «до» большой октавы, а в «Ныне отпущаеши» – до «си-бемоль» контроктавы. Композитору было особенно дорого это место из «Всенощной»: «Я бы хотел, чтобы его исполнили на моих похоронах», – писал он.

Когда Рахманинов проиграл этот пассаж регенту Синодального хора Данилину, тот, покачав головой, сказал: «Где же на свете вы отыщете такие басы? Они встречаются так же редко, как спаржа на Рождество». «Тем не менее, ему удалось отыскать их, – пишет Рахманинов. – Я знал голоса моих крестьян и был совершенно уверен, что к русским басам могу предъявлять любые требования! Однако великолепные певцы Синодального хора временами даже превзошли ту идеальную звуковую картину, которая жила в моем воображении во время сочинения… Публика всегда затаив дыхание слушала, как хор “спускается” вниз».

Впервые «Всенощное бдение» Рахманинова было исполнено 10 марта 1915 года в Москве Синодальным хором под управлением Данилина. Этот хор, который пел в Успенском кафедральном соборе, обычно давал свои редкие концерты в сравнительно небольшом зале училища. Но для исполнения службы, посвященной жертвам войны, по распоряжению обер-прокурора Самарина, был предоставлен огромный зал Благородного собрания – сегодня Колонный зал Дома союзов. В течение месяца сочинение было исполнено четыре раза, и сбор от двух концертов был передан в пользу жертв.

После революции «Всенощное бдение» Рахманинова было надолго запрещено. Вообще, исполнение духовных произведений Рахманинова в Советском Союзе было редчайшим событием, в то время как на Западе они получили широкую известность и признание.

Мне довелось несколько лет назад посетить могилу Рахманинова. Она находится на большом кладбище недалеко от Нью-Йорка. Стояла осень. Деревья были одеты в разноцветную листву – зеленую, золотую и багряную. Кладбище это удивительно красивое, расположенное на холмах. На могиле композитора большой православный крест, под которым написано «Сергей Рахманинов». Рядом с ним покоятся его жена и дочь.

Московский Синодальный хор. В центре регент Николай Данилин. 1913

Когда мы совершали заупокойные молитвы, нас не покидало удивительное ощущение присутствия глубоко верующего человека, каким был Сергей Васильевич. И его укорененность в Православной церкви нашла отражение на страницах «Всенощной». Эта музыка написана очень естественно. В техническом отношении она написана, может быть, очень сложно, но при этом легко воспринимается, ибо ложится на душу человека. И даже когда она звучит не в храме, она открывает человеку горний мир, обращает его мысли к Богу.

«Произведения Рахманинова были последней вспышкой христианства в русской музыке, надолго после этого погрузившейся во мрак», – говорил Георгий Свиридов.

Сегодня произведения Рахманинова – и светские, и духовные – известны всему миру. Многие западные любители музыки знают о русском церковном пении исключительно благодаря «Всенощной» Рахманинова, которая, подобно «Троице» Рублева, стала своего рода международным символом русского православия. В нашем же отечестве «Всенощная» исполняется и в концертных залах, и в храмах.

Игорь Стравинский. Симфония псалмов

В швейцарском городе Монтрё, расположенном на берегу Женевского озера, многое напоминает о русском композиторе Игоре Федоровиче Стравинском. Его именем назван главный концертный зал города, ему поставлен памятник на берегу озера (из-за спины композитора выглядывает нотный стан и Жар-птица), а в пригороде Монтрё Кларане одна из улиц носит название «Улица Весны священной».

Стравинский родился в 1882 году. Его отцом был оперный певец, солист Мариинского театра, матерью – пианистка, аккомпанировавшая мужу на концертах. Игорь Стравинский не получил формального музыкального образования: с 9-летнего возраста он брал частные уроки фортепиано, а в возрасте 22 лет начал брать уроки композиции у Римского-Корсакова, под руководством которого написал свои первые сочинения.

Молодого композитора заметил выдающийся балетмейстер Сергей Дягилев, предложивший ему написать балет для постановки в «Русских сезонах» в Париже. В течение трех лет сотрудничества с Дягилевым Стравинский написал три балета: «Жар-птица», «Петрушка» и «Весна священная». Эти балеты принесли ему мировую славу.

«Весну священную» композитор начал писать в Санкт-Петербурге, а закончил в Монтрё, куда переехал в 1914 году вместе с женой и четырьмя детьми. Тематика балета отражает увлечение Стравинского язычеством, связанное с влиянием на него известного философа Николая Рериха: с ним композитор дружил в те годы.

В дальнейшем, однако, Стравинский вернется к вере своих предков – православному христианству. Это возвращение сам композитор датирует 1926 годом, когда он из Швейцарии переехал во Францию. Шестого апреля этого года Стравинский пишет Дягилеву, сообщая, что готовится к первой после долгого перерыва исповеди и просит у своего друга прощения за совершенные прегрешения.

Жан-Эмиль Бланш. Портрет Игоря Стравинского. 1915

Тогда же Стравинский сочиняет свое первое духовное произведение – «Отче наш» для хора а капелла.

Путь Стравинского к вере был долгим и постепенным. В семье, где он был воспитан, религия не играла существенной роли: «Не думаю, чтобы мои родители были верующими, – вспоминал он впоследствии. – Во всяком случае, они не были исправными прихожанами, и судя по тому, что дома вопросы религии не обсуждались, вероятно, не испытывали глубоких религиозных чувств… Тем не менее в нашем доме строго соблюдались посты и праздники церковного календаря, и я был обязан присутствовать на богослужениях и читать Библию… В 14– или 15-летнем возрасте я начал критиковать и бунтовать против церкви и еще до окончания гимназии полностью отошел от нее; это был разрыв, продолжавшийся почти три десятилетия».

Что же побудило Стравинского вернуться к вере и Церкви? Композитор не дает однозначный ответ: «Сейчас я не могу оценить события, заставившие меня к концу этого тридцатилетия открыть в себе потребность к вере. Меня не убеждали в этом… Однако могу сказать, что за несколько лет до моего настоящего “обращения”, в результате чтения Евангелия и другой духовной литературы, во мне развилось настроение предрасположенности. Когда я переехал из Биаррица в Ниццу, в мою жизнь и даже в мою семью вошел некий отец Николай, русский священник; в течение пяти лет он фактически был членом нашей семьи…».

Упоминаемый здесь протоиерей Николай Подосенов, священник русского храма в Ницце, оказал большое влияние на семью Стравинских. Он стал их духовником и другом, часто бывал в их доме, а они стали регулярно бывать у него в храме, исповедоваться и причащаться.

Сохранилась Библия, которой пользовался Стравинский: в ней остались многочисленные пометки композитора, сделанные им при чтении Книги Иова. Вероятно, он читал эту книгу в самый страшный период своей жизни, когда у него одна за другой умерли дочь, жена и мать. Отец Николай в своем соболезновании сравнивает Стравинского с Иовом, «который в один миг потерял детей, славу и богатство», и призывает его уподобиться древнему праведнику в перенесении страданий. В другом письме он говорит: «Для утешения прошу Вас читать ежедневно понемногу Книгу Иова». Пометки Стравинского на полях книги свидетельствуют о том, что он прислушался к совету духовника.

К тому времени, когда Стравинский вновь открыл для себя веру, он уже достаточно долго жил на Западе. Тем не менее он не принял католичество, а вернулся в православие. Композитор так объясняет свое решение: «Может быть, определяющим в моем решении вернуться в лоно православной церкви, а не перейти в католичество, был лингвистический фактор. Славянский язык русской литургии всегда был языком моих молитв – в детстве и теперь. Я регулярно причащался в православной церкви с 1926 по 1939 г. и затем, позднее, в Америке…».

Стравинский усматривал тесную связь между музыкой и религией: «Церковь, – говорил он, – знала то, что знал Давид: музыка славит Бога. Музыка способна славить Его в той же мере, или даже лучше, чем архитектура и все убранство церкви; это ее наилучшее украшение».

Свято-Николаевский русский провославный храм, Ницца

Композитор не случайно упомянул Давида. Этот библейский царь известен, прежде всего, как создатель псалмов – молитв, написанных в поэтической форме. Псалмы Давида легли в основу одной из главных книг Библии – Псалтири.

Тексты псалмов обладают чрезвычайным богатством содержания и выражают различные эмоциональные и духовные переживания: скорбь и покаяние, умиление и сокрушение сердца, радость и ликование. В этом смысле о Псалтири говорится как об универсальном сборнике молитв, в котором все основные состояния человеческой души переплавляются в молитвенные воздыхания, обращенные к Богу.

Однако псалмы – это не только тексты. Царь Давид не читал свои псалмы, он их пел, сопровождая пение игрой на музыкальных инструментах. Этим искусством он овладел еще в юности, когда стал оруженосцем и придворным музыкантом царя Саула.

В Библии рассказывается, что от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух от Господа. Слуги сказали Саулу: «Прикажи поискать человека, искусного в игре на гуслях, и когда придет на тебя злой дух от Бога, то он, играя рукою своею, будет успокаивать тебя». И отвечал Саул: «Найдите мне человека, хорошо играющего, и представьте его ко мне». Они привели к нему юного Давида, и когда злой дух бывал на Сауле, «то Давид, взяв гусли, играл, – и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него».

Еще в юности убедившись в благотворной силе музыки, Давид и в дальнейшем придавал музыкальному искусству особое значение. Став царем, он осуществил богослужебную реформу, создав целый штат музыкантов для профессионального сопровождения богослужебных церемоний. При этом использовались разнообразные инструменты – струнные, духовые и ударные. Когда в Иерусалим несли главную святыню израильского народа – ковчег Завета – шествие сопровождалось плясками и игрой на трубах: «Давид скакал из всей силы пред Господом, а сыны Израилевы несли ковчег Господень с восклицаниями и трубными звуками».

В псалме, составленном по случаю перенесения ковчега Завета в Иерусалим, Давид восклицает: «Славьте Господа, провозглашайте имя Его; возвещайте в народах дела Его; пойте Ему, бряцайте Ему». Пение и «бряцание», то есть вокальная музыка (хоровая или сольная) и игра на музыкальных инструментах, стали основными формообразующими элементами псалмов как главного литургического жанра в Древнем Израиле. К этим элементам могли иногда добавляться танцы и рукоплескание и танцы.

Различные роды пения и разные виды музыкальных инструментов, а также рукоплескание во время пения неоднократно упоминаются в Псалтири: «Славьте Господа на гуслях, пойте ему на десятострунной псалтири»; «Восшел Бог при восклицаниях, Господь при звуке трубном. Пойте Богу нашему, пойте; пойте Царю нашему, пойте»; «Воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано. Буду славословить Тебя, Господи, буду воспевать Тебя среди племен»; «Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных».

Здесь упомянуты многие музыкальные инструменты, среди которых псалтирь – струнный щипковый инструмент, напоминающий греческую лиру; орган – еще один струнный инструмент; тимпаны – ударный инструмент, прообраз современных литавр; кимвалы – предшественник современных тарелок. В псалмах упоминаются и различные виды труб, каждая из которых издавала один звук, но в сочетании они могли производить впечатляющие аккорды. От одного такого аккорда разрушились стены Иерихона, как повествует Библия.

Псалмы царя Давида на протяжении веков служили источником вдохновения для композиторов и певцов. Среди наиболее известных произведений XX века на слова Псалтири – «Симфония псалмов» Игоря Стравинского, написанная в 1930 году, когда Стравинский после долгих лет неверия вернулся к вере, в которой был воспитан.

Древнееврейские музыкальные инструменты

Поводом к написанию симфонии послужил заказ, поступивший от Бостонского симфонического оркестра. Стравинского давно занимала мысль о создании крупного симфонического произведения, однако форма симфонии, завещанная XIX веком, была ему чужда. После некоторых раздумий композитор пришел к идее написать сочинение для оркестра и хора. При этом он хотел, чтобы оркестр не просто аккомпанировал хору, но был его равноценным партнером в ансамбле.

«Что же касается слов, – вспоминает Стравинский, – то я их искал среди текстов, написанных специально для пения. И, вполне естественно, первое, что мне пришло в голову, это обратиться к Псалтыри».

Такой выбор удивил многих критиков. Реагируя на их недоумение, Стравинский писал: «Люди, по-видимому, разучились рассматривать тексты Священного Писания иначе как с этнографической или живописной точек зрения. Их поражает, что можно вдохновляться псалмами».

Состав оркестра в этой симфонии необычен – в нем отсутствуют скрипки, альты и кларнеты, зато присутствуют арфа и два фортепиано; состав духовых увеличен по сравнению с традиционным. Хоровые партии вплетаются в вязь оркестровых голосов, но никогда не доминируют над оркестром.

Первая часть написана на слова из 38-го псалма: «Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему; не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец, как и все отцы мои. Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться, прежде нежели отойду и не будет меня». По словам Стравинского, «первая часть… была сочинена в состоянии религиозного и музыкального восторга». Музыка открывается рваными короткими аккордами всего оркестра и бегающими, беспокойными пассажами гобоя и фагота, к которым присоединяются оба фортепиано. Вступает хор, звучание постепенно нарастает, музыка довольно быстро подходит к кульминации. Первая часть – самая короткая в триптихе – завершается мощным тутти оркестра.

В основу второй части легли начальные стихи 39-го псалма: «Твердо уповал я на Господа, и Он приклонился ко мне и услышал вопль мой; извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои; и вложил в уста мои новую песнь – хвалу Богу нашему. Увидят многие и убоятся и будут уповать на Господа». Вторая часть написана в форме двойной фуги. Экспозиция первой темы отдана двум гобоям и пяти флейтам, что придает ей необычное, хрустальное звучание. Далее, в экспозиции второй темы и в разработке, постепенно вступают хоровые голоса, звучание хора и оркестра становится более плотным, чтобы под конец вновь прийти к мерцающему звучанию флейт и гобоев на фоне затихающего пения хора.

Игорь Стравинский. Симфония псалмов. Первая страница партитуры

Наконец, третья часть – самая продолжительная – написана на слова 150-го псалма, которым завершается вся Псалтирь: «Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе».

Третья часть симфонии состоит из нескольких тематических сегментов: в ней доминирует медленный темп, однако вкрапляются подвижные пассажи.

Медленная интродукция, по свидетельству композитора, «была первоначально сочинена на слова “Господи, помилуй”. Этот раздел является молитвой перед русской иконой младенца Христа с державой и скипетром». Далее следует череда подвижных и медленных разделов. Об одном из подвижных разделов Стравинский говорит: «Аллегро в псалме 150 было вдохновлено видением колесницы Ильи-пророка, возносящейся на небеса; никогда раньше я не писал чего-либо столь буквально, как триоли у валторн и рояля, внушающие представление о конях и колеснице».

Завершается симфония продолжительной кодой, написанной на слова: «Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Все дышащее да хвалит Господа! Аллилуйя». Оркестр как бы имитирует звучание колоколов и кимвалов. «Заключительный хвалебный гимн должен казаться как бы нисходящим с небес», замечает композитор.

По словам Стравинского, при написании симфонии заметный отпечаток на него наложили «ранние воспоминания о церковной музыке в Киеве и Полтаве»: создавая произведение, он основывался на православном, а не католическом богослужении. Не случайно, начиная писать симфонию, он обратился сначала к славянскому переводу Псалтири и лишь в процессе работы переключился на латинский текст.

В «Симфонии псалмов» перед нами предстает сложное, духовно и эмоционально насыщенное полотно. Такую музыку мог написать только глубоко верующий человек, для которого религия – не мимолетное увлечение, а итог долгого пути.

Впоследствии, отвечая на вопрос о том, нужно ли быть верующим, чтобы писать религиозную музыку, Стравинский сказал: «Непременно. И не просто верующим в “символические образы”, но в личность Господа, личность дьявола и чудеса Церкви». Религиозность в понимании Стравинского – не просто вера в бытие Божие, но и принятие основополагающих церковных догматов, участие в жизни Церкви.

Именно эта вера нашла отражение в одном из наиболее ярких и часто исполняемых произведений Стравинского – в его «Симфонии псалмов».

Восхождение пророка илии, Новгородская икона. 1530

Бела Барток. Дивертисмент

Будапешт – один из прекраснейших городов Европы. В I веке нашей эры здесь образовалась римская колония Аквинкум, остатки которой можно увидеть и сегодня. В IX веке на эту землю пришли венгерские племена, и город был переименован в Буду. Впоследствии на противоположном берегу Дуная был построен город Пешт. Лишь в 1873 году, после образования отдельного венгерского королевского правительства, они были объединены и получили свое нынешнее название.

Венгерское королевство в то время входило в состав Австро-Венгерской империи, которой правили Габсбурги. Именно при них город приобрел вид имперской столицы, были построены величественные здания, такие как королевский дворец в Буде, знаменитое здание парламента в Пеште. При них же две части города были соединены несколькими мостами.

В Будапеште провел основную часть жизни выдающийся венгерский композитор Бела Барток. Однако родился он далеко отсюда – в местечке Нодьсентмиклош, расположенном на территории нынешней Румынии. Его отец, директор сельскохозяйственного училища, умер, когда мальчику было шесть лет. Мать, немка по происхождению, была сельской учительницей, и после смерти мужа была вынуждена в поисках заработка переезжать с места на место. Лишь в 1899 году Бела Барток, которому исполнилось 18 лет, оказался в Будапеште, когда поступил в местную музыкальную академию.

Музыкальные способности проявились у него в раннем детстве, и поступление в академию стало результатом многолетних занятий фортепиано и композицией. Здесь эти занятия продолжились под руководством лучших профессоров того времени. После окончания академии Барток был оставлен в ней преподавателем фортепиано. К этому времени он уже был известным пианистом-виртуозом, однако его композиторская деятельность только начиналась.

Бела Барток. 1899

В годы учебы в академии Барток познакомился с другим будущим классиком венгерской музыки Золтаном Кодаем. Оба они путешествовали по селам и деревням Венгрии, собирая образцы народной музыки – как вокальной, так и инструментальной.

Надо отметить, что интерес к венгерской народной музыке проявляли и композиторы эпохи романтизма, однако их интересовала преимущественно цыганская музыка – та, которую можно было услышать в ресторанах, на свадьбах и сельских праздниках. Классическим проявлением такого интереса являются «Венгерские рапсодии» Листа: в них отголоски мелодий, исполнявшихся бродячими цыганскими оркестрами, вплетаются в виртуозную фортепианную фактуру. Другой яркий пример обращения к тому же пласту фольклора – «Венгерские танцы» Брамса.

Барток и Кодай в своих путешествиях обнаружили иной, более древний пласт венгерской народной музыки, основанный на пентатонике (звукоряде из пяти тонов). Именно этот пласт заинтересовал их более всего.

Любовь к изучению народной музыки сохранится у Бартока на всю жизнь. Он соберет огромную коллекцию венгерских, румынских, болгарских, молдавских, словацких и турецких фольклорных мелодий. Посмертно Барток будет признан не только одним из наиболее значительных композиторов ХХ века, но и одним из выдающихся собирателей и исследователей музыкального фольклора.

Значительное число произведений Бартока представляет собой обработки и переложения народных напевов и танцев. Даже в тех произведениях, которые тематически не связаны с народной музыкой, фольклорные мелодии постоянно использовались им. И это несмотря на то, что его музыка по стилю соответствовала духу времени, была сложной для восприятия, насыщенной диссонансами.

Барток был воспитан в католической вере и в пятнадцатилетнем возрасте даже играл на органе в школьной часовне, однако затем разочаровался в католицизме. «К концу 22-го года моей жизни я был новым человеком – атеистом», – писал он впоследствии. В этот период Барток увлекался философией Ницше и считал, что не Бог создал человека, а человек создал Бога.

Тем не менее Барток не остановился на атеизме, но продолжал искать высшую истину. Этот поиск привел его в 1916 году в унитарианскую церковь, члены которой верят в единого Бога, Творца неба и земли, но отвергают учение о Троице, не верят, что Иисус Христос был воплотившимся Богом, не считают Его смерть на кресте искупительной, допускают свободное толкование Библии. Барток вместе с сыном стал регулярно посещать богослужения в будапештской унитарианской церкви, на некоторое время даже стал ее музыкальным директором. Сын Бартока впоследствии, уже после смерти отца, станет президентом этой религиозной общины.

Бела Барток во время путешествий по Венгрии. 1907

В течение своей творческой карьеры Барток испытывал влияния различных композиторов и музыкальных школ. Его юношеское творчество отмечено влиянием позднего романтизма. В годы обучения в академии он увлекся сочинениями Рихарда Штрауса. Затем последовало увлечение Дебюсси и импрессионистами. В 20-е и 30-е годы Барток познакомился с творчеством Стравинского, а также композиторов тогдашнего музыкального авангарда – представителей «новой венской школы» Шёнберга, Берга и Веберна. Однако он не примкнул ни к одному из течений, всегда оставаясь глубоко самобытным композитором, далеким от формального следования тем или иным стилистическим стандартам.

Время наибольшей творческой активности Бартока совпало с периодом между двумя мировыми войнами. Именно в эти годы написаны основные его произведения.

Композитор тяжело пережил итоги Первой мировой войны, когда Австро-Венгерская империя распалась и от Венгрии оказались отделены значительные части ее прежней территории, в том числе его родной город. В период Венгерской советской республики 1919 года Барток участвовал в правительственном органе, занимавшемся вопросами культуры, однако с приходом к власти диктатора Миклоша Хорти политической и общественной деятельности Бартока пришел конец. Он оказался в оппозиции к правящему режиму, который все более и более склонялся к фашистской идеологии. Перед началом Второй мировой войны положение композитора стало настолько сложным, что он значительную часть времени проводил за пределами Венгрии и серьезно задумывался об отъезде из страны, так как не хотел иметь ничего общего с бесчеловечной и угнетающей политической системой. При этом он мыслил свой отъезд не как эмиграцию, а как временное пребывание за пределами родины.

Венгерские народные песни, записанные Бартоком

Именно к этому периоду тяжких раздумий о судьбе родины и о своей собственной судьбе относится «Дивертисмент для струнного оркестра». Он был написан по заказу австрийского мецената и дирижера Пауля Захера, возглавлявшего Базельский камерный оркестр. Чтобы облегчить композитору выполнение заказа, Захер снял для него домик в Швейцарии, где среди альпийских лугов Барток мог беспрепятственно отдаться творчеству. О вдохновении, с каким композитор работал, свидетельствует тот факт, что масштабное произведение, насыщенное музыкальными образами и идеями, было закончено в рекордно короткий срок – всего за пятнадцать дней.

В «Дивертисменте» композитор воспользовался музыкальными формами, сложившимися в эпоху барокко и классицизма. Само название произведения отсылает к жанру развлекательной музыки XVIII века, представляющей собой чередование быстрых и медленных пьес. Однако в основу оркестровой фактуры произведения, весьма далекого от развлекательности, лег другой жанр – кончерто гроссо, сформировавшийся в эпоху барокко. Для этого жанра характерно чередование группы солистов и оркестрового тутти. Данный принцип используется в первой и третьей частях произведения.

В старые формы композитор вложил новое содержание, создав одно из самых ярких и оригинальных своих сочинений. Стихия народной музыки присутствует во всех частях «Дивертисмента», начиная с бодрой основной темы первой части, как бы имитирующей мелодию танца в трехдольном размере. Своего апогея эта стихия достигает в финале, где, как в калейдоскопе, сменяются яркие музыкальные зарисовки. Когда слушаешь эту музыку, невольно представляешь себе танцующих женщин в традиционных разноцветных нарядах, скрипача, играющего в ресторане или на углу двух улиц, веселящихся людей, притоптывающих в такт музыке.

Статуя Бартока перед входом в его мемориальный музей

Во всех частях произведения композитор активно использует полифонию, в частности, в тех местах, где играют солисты, нередко вступающие один за другим. В третьей части мы слышим даже начало фуги, которая не заканчивается, а обрывается на полуслове, чтобы затем повториться, но уже с темой в обращении.

Средняя часть представляет собой яркий контраст к двум крайним частям. Здесь доминирует сумрачное, тревожное настроение, мы слышим сначала мелодию, построенную на хроматическом звукоряде, затем резкие, диссонирующие аккорды, пугающее тремоло скрипок. Атмосфера постепенно нагнетается, накаляется, достигая кульминации в точке золотого сечения. Частая смена темпов и оттенков подчеркивает общее ощущение тревоги, неуверенности, страха перед надвигающимися ужасами.

Именно эта часть произведения, написанного незадолго до начала Второй мировой войны, когда грозовые тучи сгустились над Европой, в наибольшей степени отражает трагические предчувствия композитора, связанные с неизбежной войной. Спустя совсем немного, когда пожар войны охватит большинство стран Европы, он вместе с женой переберется в Америку. Там и настигнет его смерть в год окончания войны.

Профиль Белы Бартока на банкноте достоинством 1000 форинтов

Отпевание композитора состоится в унитарианской церкви Нью-Йорка. Спустя сорок три года, когда падет железный занавес, его прах будет перевезен в Венгрию и захоронен в Будапеште. А дом, в котором он жил до отъезда в эмиграцию, ныне превращен в музей, где каждый может познакомиться не только с его творчеством, но и с его деятельностью по собиранию народных мелодий.

Пауль Хиндемит и его благороднейшие видения

В 1936 году немецкий композитор и альтист Пауль Хиндемит приехал в Англию, чтобы исполнить свой недавно написанный концерт для альта с оркестром. Концерт был построен на мелодиях старинных народных песен, в одной из которых говорится о человеке, жарящем лебедя на вертеле. Этот образ и дал название концерту.

Однако смерть короля Георга V сделала невозможным исполнение этой полной юмора музыки в дни траура. Хиндемиту предложили исполнить что-нибудь более подходящее. Так как ничего готового не нашлось, он сел за стол, открыл нотную тетрадь и за несколько часов написал «Траурную музыку» для альта с оркестром, которой суждено будет стать одним из наиболее часто исполняемых сочинений этого автора.

Если скрипка и виолончель трактуются композиторами как сольные инструменты, то альт обычно воспринимается как инструмент, способный играть лишь вспомогательную роль. Хиндемит был одним из первых, кто распознал в альте потенциал солирующего инструмента. Его примеру в ХХ веке следовали многие композиторы, включая Бартока и Шостаковича.

Для «Траурной музыки» мягкий, приглушенный тембр альта оказался особенно подходящим. Все произведение построено на контрасте между этим солирующим инструментом, который олицетворяет человеческую душу перед лицом смерти, и струнным оркестром. Этот контраст особенно очевиден в последней части произведения, где страстные реплики альта вплетаются в ткань хорала «Пред Твоим престолом я ныне предстою».

Маттиас Грюндевальд. Концерт ангелов, фрагмент Изенгеймского алтаря. 1506–1515

Этот хорал был первоначально написан лидером немецкой Реформации Мартином Лютером. Когда Иоганн Себастьян Бах после неудачной глазной операции потерял зрение, он надиктовал своему ученику хоральную прелюдию на эту мелодию. Прелюдия оказалась последним сочинением гения немецкой музыки.

В словах и музыке хорала изображен человек, представший перед престолом Божиим и молящий о прощении грехов.

Пред Твоим престолом я ныне предстою,

О, Боже, и смиренно молю тебя:

Не отврати Твое милостивое лицо

От меня, бедного грешника.

Даруй мне блаженную кончину,

В судный день пробуди меня, Господи!

Чтобы я созерцал Тебя вечно.

Аминь, аминь, услышь меня.

Хиндемит был глубоко верующим человеком и большим ценителем живописи. Неудивительно, что источником вдохновения для него нередко становились картины на религиозные темы. Так, например, знаменитый «Изенгеймский алтарь», написанный художником Северного Возрождения Маттиасом Грюневальдом, вдохновил его на создание оперы «Художник Матис», а затем и одноименной симфонии. Она состоит из трех частей, в соответствии с сюжетами, представленными на створках алтаря: Концерт ангелов, Положение во гроб и Искушение святого Антония.

Другое произведение, которое было вдохновлено религиозной живописью, называется «Благороднейшее видение». История его создания такова. В начале 1937 года Хиндемит путешествовал по Италии в поисках постоянного места жительства и тем для новых работ. К этому моменту он был вынужден покинуть Германию, где его музыка была определена нацистским руководством как «дегенеративная» (в 1934 году Геббельс назвал композитора «атональным шумовиком»).

Во Флоренции композитор посетил церковь Санта-Кроче, где был потрясен фресками Джотто в капелле Барди, посвященными различным эпизодам из жизни Франциска Ассизского.

Когда композитор выходил из церкви, он случайно столкнулся с русским балетмейстером Мясиным. Они были знакомы и сотрудничали, но во Флоренции оказались вместе без предварительного сговора. Хиндемит отвел Мясина в церковь и показал ему фрески. Тот тоже остался под сильнейшим впечатлением от живописи прославленного итальянского мастера.

У композитора сразу же родилась идея создать балет, посвященный жизни Франциска Ассизского. Этой идеей Хиндемит поделился с Мясиным. Тот не торопился ответить согласием, попросив время на раздумье и изучение темы. Никогда прежде прославленный католический святой не становился героем балета. Надо было просчитать все риски. Однако в конце концов Мясин сдался, осенью 1937-го началась совместная работа над балетом. Либретто написал Франсуа Мориак.

Хиндемит с альтом. 1926

В основу либретто легли отдельные эпизоды из жизни Франциска – одного из самых известных католических святых. Он родился в конце XII века в умбрийском городке Ассизи и происходил из зажиточной семьи торговца шелком. В молодости он проводил беззаботную жизнь, участвуя в военных походах и не отказывая себе ни в чем.

Но в душе его росло желание иного идеала. Часто встречая бедных, он проникался все более глубоким состраданием к ним, видя в свободном от земных благ образе жизни возможность буквального и наиболее полного подражания Христу и апостолам. Однажды после очередного праздничного застолья сердце Франциска исполнилось сладостным ощущением, так что он не мог сдвинуться с места. Его друзья начали спрашивать, что с ним случилось и не намерен ли он жениться. Франциск отвечал, что действительно решил вступить в брак – с невестой «более благородной, богатой и красивой», чем им когда-либо доводилось видеть. Он имел в виду «Госпожу Бедность».

Вскоре после этого он начал заниматься восстановлением заброшенных церквей и часовен в окрестностях Ассизи, продав с этой целью часть товара отца. Тот был в ярости и потребовал вернуть потраченное; он даже избил молодого человека и запер его в доме, а после того, как Франциск сбежал оттуда, обратился в суд с требованием вернуть сына и деньги. На это Франциск ответил, что отныне является слугой Господа и неподсуден светским властям.

Отец обратился с жалобой к местному епископу, который потребовал от Франциска вернуть деньги. Однако суд закончился неожиданным образом: Франциск отдал не только их, но и свою одежду, сказав, что отныне считает своим отцом Отца Небесного. Таким образом он окончательно отказался от всякой земной собственности. Брак с «Госпожой Бедностью» был торжественно заключен. Впоследствии этот эпизод вдохновлял многие поколения художников на создание посвященных ему произведений: он был запечатлен Джотто в его циклах фресок со сценами жития святого Франциска. А Данте Алигьери описал брак Франциска с Бедностью в 11-й песни «Рая»:

Он юношей вступил в войну с отцом

За женщину, не призванную к счастью:

Ее, как смерть, впускать не любят в дом…

Она, супруга первого лишась,

Тысячелетье с лишним, в доле темной,

Вплоть до него любви не дождалась…

Но, чтоб не скрытной речь моя казалась,

Знай, что Франциском этот был жених

И Нищетой невеста называлась.

Последующие годы жизни Франциска произвели настоящую революцию в сознании людей его эпохи. Он не совершал каких-либо выдающихся подвигов, а лишь старался максимально точно подражать Христу и Его ученикам. Но именно такой образ жизни потряс современников.

Франциск стремился проповедовать не только ближним, но и дальним. Этот порыв довел его до Египта, где он встретился с султаном. По словам Бонавентуры, одного из ранних биографов Франциска, на вопросы султана «раб Божий Франциск бесстрашно отвечал, что он послан не людьми, но Богом всевышним, чтобы показать ему и его народу путь спасения и возвестить Евангелие истины», а сам правитель Египта, «увидев достойные восхищения добродетель и духовное рвение и человека Божьего, выслушал его охотно». Этот эпизод, среди прочих, также запечатлен на фресках Джотто в капелле Санта-Кроче.

Надо сказать, что великий итальянский художник создал два цикла фресок, посвященный Франциску Ассизскому. Первый находится в базилике Святого Франциска в Ассизи. Это наиболее полный цикл, он включает 28 фресок. И лишь спустя примерно пятнадцать лет аналогичный цикл был создан в церкви Санта-Кроче во Флоренции, он включает 7 фресок. Они-то и вдохновили Хиндемита на создание балета.

Джотто. Франциск Ассизский перед султаном, фреска капеллы Санта-Кроче. XII в.

Поначалу композитор предполагал, что музыкальная ткань произведения будет сделана из древних напевов, в частности, из мелодий средневекового композитора Гийома де Машо. Однако в процессе работы он отошел от первоначального замысла, создав глубоко оригинальное произведение, отмеченное печатью его авторского восприятия и авторского стиля.

Несмотря на трудные жизненные обстоятельства, связанные с необходимостью покинуть Германию, композитор работал с большим вдохновением и партитуру закончил быстро.

Балет, премьера которого состоялась в 1938 году, имел большой успех. Впоследствии Мясин вспоминал: «Танцуя партию святого Франциска, я старался показать все этапы его обретения духовности. Это было и желание молодого человека вкусить военную жизнь, позже – разочарование при виде солдатской жестокости и конфликт с отцом. Решающий момент его превращения наступает тогда, когда он встречает Бедность и узнает в ней свою судьбу. Он оставляет дом отца и уходит в горы, чтобы молиться, спать на голой земле, на следующий день в присутствии трех преданных друзей берет бедность в жены. Обмен кольцами символизирует и мистический брак, и основание францисканского ордена».

Джотто. Юный Франциск отказывается от отцовского наследия, фреска капеллы Санта-Кроче. XII в.

Через свою музыку Хиндемит стремился передать то мистическое озарение, которое отражено во фресках Джотто.

Наибольшее значение для сюжетной линии балета имеет фреска, на которой Франциск отказывается от отцовского наследства и вообще от собственности, оставаясь в буквальном смысле нагим. Джотто передал драматизм этого момента, показав, как епископ Ассизи прикрывает юного Франциска своим плащом, тем самым принимая его под свою защиту.

Хотя непосредственным источником вдохновения для Хиндемита послужили в первую очередь фрески из Санта-Кроче во Флоренции, другая ключевая сцена, а именно «Обручение Франциска с Госпожой Бедностью», принадлежит к другому, более раннему циклу, а именно к ассизскому.

Джотто. Франциск Ассизский проповедует птицам, фрескаверхней церкви Сан-Франческо. XII в.

Вскоре после премьеры балета Хиндемит создал на его основе трехчастную оркестровую сюиту.

Она начинается с изображения Франциска Ассизского, погруженного в глубокую медитацию. Рондо, которое следует без паузы, изображает мистический союз Франциска с госпожой Бедностью. «Музыка отражает благословенный покой и неземное веселье, с которыми гости на свадьбе участвуют в свадебном пиршестве – только сухой хлеб и вода», – писал Хиндемит.

Вторая часть начинается с марша отряда средневековых солдат, приближающихся издалека. «Середина этой части, – разъясняет Хиндемит, – наводит на мысль о жестокости, с которой эти наемники нападают на путешествующего горожанина и грабят его». В Пасторали спящему Франциску снятся три символические фигуры: Послушание, Целомудрие и Бедность.

Заключительная часть написана в форме пассакалии. Она вдохновлена Гимном Солнцу, текст которого принадлежит Франциску Ассизскому. «Здесь, – объясняет Хиндемит, – все символические олицетворения небесного и земного существования смешиваются в ходе различных вариаций, посредством которых трансформируется шеститактовая тема пассакалии».

Стремление к прославлению Бога в гармонии со всеми творениями Божьими, с природой, составляло особую грань служения Франциска Ассизского. В одном из его ранних житий есть такой эпизод: «И вот, идя своей дорогой, Святой Франциск поднял глаза и увидел дерево, на котором расселось великое множество птиц. Весьма удивленный, он сказал своим спутникам: “Подождите меня здесь. Я пойду и буду проповедовать моим сестричкам птицам”. И выйдя на поле он начал проповедовать птицам, а те сидели на земле. И все птицы, бывшие на деревьях, расселись вокруг него и слушали, пока Святой Франциск проповедовал им. И не улетели, пока он не дал им своего благословения… Суть проповеди была такова: “Мои сестрички птицы, вы принадлежите Господу, вашему Создателю, и вы должны воспевать Ему хвалу всегда и везде, ибо Он дал вам свободу летать повсюду… Опасайтесь, сестрички мои, греха неблагодарности и всегда стремитесь воздавать хвалу Богу”».

Джотто. Франциск Ассизский на смертном одре, фреска капеллы Санта-Кроче. XII в.

С таким же умонастроением связано написание «гимна брату Солнцу». Это произведение является первым авторским поэтическим текстом на итальянском языке и воспевает Творца мира в единстве с «братом Солнцем», «сестрой Луной», «братьями Ветром и Воздухом», «сестрой Водой» и «братом Огнем», а также «сестрой Смертью», «чьих объятий никому из смертных не избежать». По преданию, Франциск произнес этот гимн, лежа на смертном одре. Вот его полный текст:

Всевышний, всемогущий, благой Господь,

Твои суть хвалы, слава, честь. И всякое благословение

Тебе единому, Всевышний, подобают,

и никакой человек не достоин тебя называть.

Восхваляем Ты, мой Господи, со всем Твоим

творением, начиная с господина брата Солнца,

который есть день и которым Ты освящаешь нас.

И сам он прекрасен и, излучая яркий свет,

несет знак от тебя, Всевышний.

Восхваляем Ты, мой Господи, и за сестру луну

и звезды, которые на небе Ты сотворил яркими,

драгоценными и прекрасными.

Восхваляем ты, мой Господи, за брата ветра и за воздух,

и облака, и ясность, и всякую погоду,

через которую даешь Ты пропитание своим созданиям.

Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру воду,

которая полезна весьма и доступна и ценна и чиста.

Восхваляем Ты, мой Господи, за брата огня,

которым Ты освещаешь ночь, который и сам

прекрасен и приятен и мощен и силен.

Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру

нашу мать землю, которая нас поддерживает

и направляет, и производит различные плоды

с яркими цветами и травой.

Восхваляем Ты, мой Господи, за тех, которые

оставили все ради любви к Тебе, и приняли

на себе уничижение и мучение.

Блаженны те, кто примет это в мире, потому

что Тобой, Всевышний, увенчаются.

Восхваляем ты, мой Господи, за сестру

смерть телесную, которой никто из людей

живущих не может избежать.

Горе тем, которые умирают в смертных грехах;

блаженны те, кого настигнет она

в исполнении Твоей святой воли, кому смерть,

настигнув, не причинит зла.

Восхваляйте и благословляйте Господа моего,

благодарите Его и служите Ему с великим смирением.

Дмитрий Шостакович – летописец эпохи

Для Дмитрия Дмитриевича Шостаковича 1962 год был удачным. В этом году он купил квартиру в Доме композиторов – здании в самом центре Москвы, в Брюсовом переулке, недалеко от Московской консерватории. В этом же году он женился – в третий и последний раз.

Из письма Шостаковича другу: «Сейчас я нахожусь в больнице. Еще раз делают попытку вылечить мне руку. Пребывание в больнице меня не веселит. Особенно во время медового месяца. Мою жену зовут Ирина Антоновна. У нее есть лишь одно отрицательное качество: ей 27 лет. Во всем остальном она очень хороша».

В квартире все сохранилось в таком виде, в каком ее оставил Дмитрий Дмитриевич: стол, за которым он работал; диван, на котором он сидел; знаменитый портрет юного Шостаковича, сделанный художником Кустодиевым; два рояля, на которых Шостакович нередко играл, представляя свои новые сочинения друзьям. Почему два? Потому что на двух роялях можно в домашних условиях воспроизвести и симфонию, и фортепианный концерт.

К тому времени, когда Шостакович поселился здесь, он был лауреатом Ленинской и нескольких Сталинских премий, признанным на весь Советский Союз «композитором номер один».

Но путь к славе был для композитора тернист, в сталинские годы он лишь чудом избежал расстрела или длительного тюремного срока.

Из 1962-го мы должны перенестись на четверть века назад – в год 1937-й. Это был самый страшный год Большого террора. Страну накрыла волна репрессий, охвативших все слои населения – от высших руководителей партии и армии до рядовых рабочих и колхозников. Под обвинение в заговоре и шпионаже мог попасть практически любой: достаточно было простого доноса, чтобы человек был расстрелян, а его родственники и друзья навсегда сгинули в сталинских лагерях.

Дмитрий Шостакович. 1962

Политика массового террора была инициирована Сталиным, а осуществлялась руками его ближайших помощников. Сталин был профессиональным террористом. Он начал террористическую деятельность еще в юности, будучи студентом духовной семинарии, и продолжал ее на протяжении всей жизни. Только если до Октябрьской революции террор считался преступлением, то революция его узаконила и возвела в главный принцип управления страной. Одним из первых декретов советской власти был ленинский декрет «О красном терроре». В 30-е годы на смену ленинскому «красному террору» пришел сталинский Большой террор. Своего апогея он достиг в 37 году.

Среди многих расстрелянных в этом году был маршал Михаил Тухачевский. Дмитрий Дмитриевич Шостакович был большим другом Тухачевского. Четверть века спустя он напишет о нем: «Всякий раз, приезжая в столицу, я заходил к Тухачевским. А Михаил Николаевич, бывая в Ленинграде, неизменно встречался со мной… И вдруг настал ужасный день, когда я прочитал в газетах о расправе над Михаилом Николаевичем. Потемнело в глазах. От горя и отчаяния я ощущал почти физическую боль. Чувство было такое, будто пуля, сразившая его, направлялась в мое сердце…»

«Сумбур вместо музыки». Правда, 28 января 1936 года

Можно предположить, что Шостакович столь эмоционально отреагировал на расстрел Тухачевского не только из-за большой любви к маршалу. Композитор понимал, что и сам в любую минуту может последовать за своим другом. Вот уже полтора года он жил в постоянном ожидании ареста, ложился спать одетым и рядом с кроватью держал чемоданчик на случай ночного прихода непрошеных гостей из НКВД.

Это томительное ожидание началось для него после того, как в январе 36-го в газете «Правда» была опубликована статья «Сумбур вместо музыки», посвященная опере Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда».

Статья была написана сразу после посещения Сталиным Большого театра, где с большим успехом шла опера. Сталин остался крайне недоволен содержанием и музыкой оперы. Говорят, что и статья в «Правде» своим названием обязана фразе, брошенной вождем, когда он в раздражении покидал театр после первого акта.

В статье опера представлена не просто как неудачное сочинение неудавшегося композитора, а как сознательно спланированный удар, нанесенный пролетарскому искусству. «Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный, сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге… На сцене пение заменено криком… Это все не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная “шиворот-навыворот”… И все это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается… Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку… чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов».

В условиях Большого террора появление подобного рода статьи означало смертный приговор. За поддержкой перепуганный композитор бросился к Тухачевскому. Возможно, именно вмешательство Тухачевского, тогда еще находившегося на гребне славы, спасло жизнь композитору.

Когда же спустя год с небольшим самого маршала постигла печальная участь, угроза ареста вновь нависла над Шостаковичем. Один Бог знает, какими переживаниями полнилась его душа. И именно в этот момент, мобилизовав все свои внутренние ресурсы, он пишет одно из самых значительных своих творений – 5-ю симфонию, которая выводит его на новый уровень музыкального мастерства, новый уровень взаимодействия с публикой.

Если его прежняя музыка, включая 4-ю симфонию, была сложной, подчас действительно «сумбурной», перенасыщенной диссонансами, малопонятной широкой публике, то в 5-й симфонии он избирает новый музыкальный язык – ясный, простой, классический и доступный массовому слушателю. Происходит подлинное перерождение великого художника. Его музыка обретает моцартовскую ясность, бетховенский оптимизм, малеровский масштаб, баховскую глубину.

На мой взгляд, именно 5-я симфония поставила Шостаковича в один ряд с величайшими симфонистами XIX века. Статья в «Правде», которая могла повергнуть композитора в полное отчаяние и лишить творческих сил, стала катализатором внутренних процессов, приведших к созданию одного из величайших шедевров симфонической музыки.

Многие пытались разгадать тайну этой симфонии. О чем она? Сам Шостакович охарактеризовал ее со свойственным ему скрытым сарказмом: «Это ответ советского художника на справедливую критику».

Еще в период работы над 4-й симфонией Шостакович писал, что его задачей является нахождение «простого и выразительного», но в то же время «своего собственного» музыкального языка. Этот язык он в полной мере нашел в 5-й симфонии. При ее создании он использовал классическую четырехчастную форму, которую наполнил богатым внутренним содержанием.

Подобно 5-й симфонии Бетховена, 5-я Шостаковича начинается масштабной первой частью, написанной в сонатной форме, а завершается грандиозным финалом, в котором на смену доминировавшему в предыдущих частях минору приходит жизнеутверждающий мажор. Но сравнение между двумя симфонии показывает, какой огромный путь прошло музыкальное искусство за разделяющие их 130 лет. И разница – не только в музыкальном языке, но и в том духовном содержании, которое два композитора вкладывали в свои сочинения.

Бетховен был одним из самых оптимистичных композиторов за всю историю музыки. Шостакович был композитором, в творчестве которого наивысшей точки достигает трагическое начало.

5-я симфония – завещание художника. Когда он писал ее, ему было всего 30 лет, но он знал, что она может стать его последним произведением. Возможно, потому он так и спешил. Он вложил в нее всю свою боль от происходившего вокруг.

Дмитрий Шостакович. 1950

Однако и он по-своему был оптимистом. Не случайно общее настроение своей 5-й симфонии он определил словами: «Через ряд трагических конфликтов… утверждается оптимизм как мировоззрение».

Музыка симфонии трагична, но не безнадежна: она исполнена глубочайшей внутренней мощи. Шостакович как бы говорит своей музыкой: я не сломлен, я буду сопротивляться, я буду идти вперед. Именно в этом заключался подлинный ответ великого художника на весь ужас эпохи, в которую он жил. Именно этот ответ он спрятал за банальными словами об оптимизме как мировоззрении и о справедливой критике.

И сегодня его музыка звучит как летопись эпохи, как дань памяти ее многомиллионным жертвам.

Слушатели, присутствовавшие на премьере симфонии в Большом зале Ленинградской филармонии, в полной мере осознали то, что хотел им сказать великий художник. Овации не смолкали в течение сорока минут. Люди узнали в этой музыке себя, своих близких, свою эпоху. Но композитор дал им ощутить надежду. Из кошмара сталинского времени он заглянул в будущее и глазами провидца узрел судьбу грядущих поколений. Именно поэтому его музыка сегодня так же актуальна, какой она была в страшном 1937 году.

Приложения

Колокольный звон в творчестве рахманинова

Когда немецкий композитор Роберт Шуман в 1845 году посетил Москву, более всего поразили его здесь колокольные звоны.

Многие иностранцы, приезжая в Россию, восторгались искусством колокольного звона. Ни в одной стране мира это искусство не достигло такого совершенства. А Шуману повезло – он оказался в Москве в пасхальные дни, когда колокольный звон был особенно продолжительным, светлым и радостным.

Не только иностранцев восхищали русские звоны. Юный Лермонтов написал такие вдохновенные строки: «Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! у нее есть своя душа, своя жизнь… Как у океана, у нее есть свой язык, язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.. Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена, в которой густой рев контр-баса, треск литавр, с пением скрыпки и флейты, образуют одно великое целое; и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..»

Не будучи музыкантом, Лермонтов подметил удивительное свойство колоколов: они подобны симфоническому оркестру, у них огромный диапазон и огромное разнообразие тембров.

Сергей Рахманинов

Сергей Васильевич Рахманинов обладал исключительно тонким музыкальным слухом и воспринимал весь мир как серию звуковых впечатлений. С детства он был пленен колокольными звонами. Его ранние годы прошли в имении родителей в Новгородской области, на берегу Волхова. На большие праздники его брали в Новгород. В своих мемуарах он пишет: «Одно из самых дорогих воспоминаний детства связано с четырьмя нотами, вызванивающимися колоколами Новгородского Софийского собора, которые я часто слышал, когда бабушка брала меня с собой в город по праздничным дням. Звонари были артистами, четыре ноты складывались вновь и вновь в повторяющуюся тему, четыре серебряные плачущие ноты, окруженные непрестанно меняющимся аккомпанементом. У меня с ними всегда ассоциируется мысль о слезах».

Впоследствии, переехав на учебу в Москву, он был пленен колокольными звонами московских храмов, особенно звонницы Успенского собора Московского Кремля.

Специально ради того, чтобы послушать Большой колокол Саввино-Сторожевского монастыря, он ездил в Звенигород.

О том, какое влияние оказала стихия колокольности на творчество Рахманинова, речь пойдет в этой статье. Но сначала надо будет сказать несколько слов о том, что же такое колокола и почему они приобрели такое значение для Руси. А потом – о том, как колокольный звон преломлялся в творчестве предшественников Рахманинова.

Звон является важной частью православного богослужения. Бытует мнение, что в Православной церкви не используются музыкальные инструменты. Они действительно не используются внутри храма, где звучат только человеческие голоса. Зато снаружи порой звучат целые ансамбли колоколов, причем не только перед службой, но и во время службы. И тогда те, кто стоят в храме, слышат удивительное созвучие хора, поющего внутри, и колоколов, звучащих снаружи.

Типикон (церковный устав) неоднократно упоминает о созыве на богослужение при помощи колоколов. 9-я глава Типикона называется «О еже како подобает знаменати на всяк день». Там рассказывается о том, как перед началом вечерней службы монах «клеплет в малый кампан». А перед рождественской службой «ударяет в великий кампан, и во вся тяжкая»; ночью же «бывает благовест, и потом трезвон во вся кампаны». На Богоявление звонарь «ударяет в великое и во вся тяжкая»; а на Пасху «исходит и ударяет в великое и клеплет довольно», после чего «ударяют во вся кампаны и тяжкая и клеплют довольно».

Термин «кампан» латинского происхождения и означает собственно «колокол». Термины же «великое» и «тяжкая» относятся к другому музыкальному инструменту, по-славянски называемому «клепалом» (глагол «клепати» означает «стучать», «указывать», «созывать»), или «билом» (от глагола «бити» – ударять). Этим термином обозначался ударный сигнальный инструмент из металла, камня или дерева.

В Византии для созыва на богослужение употребляли деревянное било (его и по сей день можно увидеть на Афоне). На Западе не позднее VII века, наряду с билом, появляются колокола, которые постепенно вытесняют било из употребления. В Византии колокола появляются несколько позднее, однако в течение долгого времени их воспринимают либо как языческий атрибут, либо как чисто латинский обычай.

В славянских странах, напротив, колокола появляются довольно рано. Уже в середине X века один арабский писатель указывал на различие между греками, находившимися под арабским владычеством, и славянами: «Славяне разделяются на многие народы; некоторые из них суть христиане… Они имеют многие города, а также церкви, где навешивают колокола, в которые ударяют молотком, подобно тому, как у нас христиане ударяют деревянной колотушкой по доске».

Колокола на звоннице

Первые упоминания о колоколах на Руси встречаются в летописях начиная с XI века. Обычай звонить в колокола пришел на Русь не из Византии, а с Запада. В XIV–XV веках небольшие колокола поступают на Русь с Запада через Новгород и Псков, а для выполнения заказов на изготовление более крупных колоколов на Русь прибывают мастера-литейщики – итальянцы и немцы. Со временем создаются свои производства, и уже к XVI веку Русь обходит все другие страны по числу и весу колоколов.

Своего наивысшего расцвета искусство колокольного звона на Руси достигло в XVI–XIX веках. К этому времени наиболее употребительными стали языковые колокола, издававшие звон благодаря удару языка по корпусу колокола, остававшемуся неподвижным во время звона. Языковые колокола постепенно вытеснили более древние, заимствованные с Запада «очепные» колокола, из которых звук извлекался посредством раскачивания самого колокола, ударявшегося о неподвижно висевший язык.

Наборы языковых колоколов разной величины составляли непременную принадлежность звонниц и колоколен, пристраивавшихся к крупным храмам и соборам. Колоколами управляли либо непосредственно с колокольни (звонницы), либо с земли, для чего к языкам колоколов прикрепляли канаты. Для извлечения звука из большого количества колоколов звонарь пользовался пальцами обеих рук, а также правой ногой (при ее помощи приводился в движение язык наиболее мощного и тяжелого колокола). Нередко для управления большим количеством колоколов привлекалось несколько звонарей.

Производство колоколов в России достигло огромных размеров в XVIII–XIX веках. На рубеже XIX и XX веков в России действовало более двадцати колокололитейных заводов, а общее количество колоколов русских храмов и монастырей исчислялось, по-видимому, сотнями тысяч.

По всей Руси славились ростовские звоны. Отлитые в XVII веке, колокола ростовского Успенского собора сохранились по сей день. Колокола отливались по определенному плану, так чтобы все вместе они составляли стройный ансамбль.

У каждого колокола есть основной тон и есть множество обертонов. Они составляют свою уникальную обертоновую гамму данного колокола, которая не повторяется ни в одном другом колоколе.

В 1920-е годы выдающийся звонарь Константин Сараджев поставил перед собой задачу: сделать нотное описание московских колоколов. Созданный им «Список индивидуальностей больших колоколов всех колоколен города Москвы» не увидел свет при жизни автора: он сохранился в рукописи и был опубликован лишь в 1977 году. Обладавший сверхтонким слухом, Сараджев различал в московских колоколах от шести до двадцати шести обертонов (как правило, чем больше колокол, тем большее количество обертонов он содержит).

Московский Кремль. Царь-колокол

Константин Сараджев

Рукопись Сараджева позволяет составить некоторое представление не только о звуковом спектре колоколов, но и о комплектации колоколов для одной звонницы. При подборе колоколов старались обеспечить максимальное разнообразие тонов. Старые мастера звона остро чувствовали, какие колокола подходят друг к другу, а какие нет: существовало четкое представление о «колокольном консонансе».

Колокольный звон разделяется на несколько видов или жанров. Благовестом называются равномерные удары в один и тот же колокол. Перезвон – это поочередные удары в разные колокола: от самого низкого до самого высокого. Перебор – поочередный звон во все колокола в нисходящем порядке, после чего ударяют во все колокола вместе. Трезвоном называют наиболее торжественный, праздничный звон в несколько (5, 10, 12 и более) колоколов. Что же касается термина «звон», то он применяется ко многим видам разноритмичных ударов в несколько колоколов. В соответствии со своим назначением звоны могут иметь собственные наименования: красный (пасхальный, торжественный, особенно красивый), встречный (бывающий на встречу архиерея), водосвятный (к водосвятному молебну), погребальный, молебный и другие.

Характер звона в значительной степени определяется высотой и мощью используемых колоколов. Но не менее важными являются другие составляющие звона – его ритм и темп. Пасхальный звон, например, характеризуется подвижным темпом, использованием высоких колоколов и мелких долей. Для погребального звона, напротив, характерно использование медленного темпа, медленных долей и низких тембров. Благодаря богатству и разнообразию тембров, ритмов и темпов мастерам колокольного звона удавалось передавать самые разные состояния – от тревоги (удары в набат) и скорби (погребальный звон) до торжественной радости и ликования (праздничный или пасхальный трезвон).

Имитация колокольного звона, а также использование «живых» колоколов является одной из характерных особенностей русской музыки XIX века.

Глинка был с детства восхищен искусством колокольного звона, умел еще ребенком отличать звон одной церкви от другой. Он был первым, кто включил настоящие колокола в оперное действо: мощным колокольным трезвоном завершается его опера «Жизнь за царя».

В цикле фортепианных пьес Мусоргского «Картинки с выставки» вся последняя часть – «Богатырские ворота» – построена на имитации колокольного звона. Причем на протяжении пьесы этот звон многократно меняется: здесь звучат и высокие, и низкие колокола, звучат в разном темпе, разном ритме и разных регистрах.

В опере «Борис Годунов» колокольный звон используется почти в каждой картине.

Впервые он появляется в сцене коронации, происходящей в Чудовом монастыре Кремля. Здесь оркестр имитирует праздничный трезвон.

Далее живые колокола звучат в сцене, происходящей на Соборной площади Кремля, когда народ возгласами «Слава!» приветствует нового царя.

Мерные удары колокола прерывают разговор монаха Пимена с Гришкой Отрепьевым. На эти удары Пимен реагирует словами: «Звонят к заутрене. Благослови, Господь, Своих рабов». Начинает звучать монашеское пение: «Помилуй нас, Боже». Удары колокола накладываются на него.

Федор Шаляпин в опере Мусоргского «Борис Годунов»

Колокольный звон усиливает драматизм действия в самые ключевые моменты развития сюжета. Мучимый совестью, Борис произносит слова: «О совесть лютая, как тяжко ты караешь!». В это время начинают бить колокола как напоминание о Божьем суде за совершённое преступление. Под их бой он продолжает свой монолог.

Ударом колокола прерывается последний монолог Бориса. Он произносит: «Звон… Погребальный звон». Начинается пение: «Плачьте, плачьте, людие, несть бо жизни в нем, и немы уста его, и не даст ответа». Царь понимает, что час его пробил. Его последние слова обращены к Богу. Под мерные удары колокола он отдает Богу душу.

Наконец, в сцене «Под кромами» звучит набат. Самозванец идет на Москву, страну ждут новые бедствия, и колокол предупреждает об этом.

Единственный акт, в котором не звучат колокола, это «польский акт».

Колокол для Мусоргского – символ Руси. Без него невозможно представить себе жизнь русского народа. И в тревожные, и в трагические, и в радостные, и в торжественные моменты звучит колокол.

Многократно к стихии колокольного звона обращаются Бородин, Чайковский и Римский-Корсаков.

Бородин, в частности, имитирует погребальный звон в пьесе «В монастыре» из «Маленькой сюиты» для фортепиано.

У Чайковского колокольным звоном завершается увертюра «1812 год», написанная в память о победе русского воинства в войне с Наполеоном. В музыкальную ткань вкрапляются мелодии церковного песнопения «Спаси, Господи, люди Твоя» и гимна «Боже, царя храни», а французскую армию символизирует «Марсельеза». Для создания эпического образа использован внушительный состав оркестра, включающий целый набор колоколов. При исполнении под открытым небом предполагаются также пушечные выстрелы.

Римский-Корсаков использовал различные виды колокольного звона во многих своих произведениях, в частности, в операх «Псковитянка» и «Сказание о невидимом граде Китеже».

Особый интерес представляет его увертюра «Светлый праздник». Это попытка средствами симфонического оркестра изобразить пасхальное богослужение, а также то, что происходит за стенами храмов. Основные мотивы заимствованы из Обихода: это и песнопение «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», представляющее собой главную тему, и песнопение «Ангел вопияше», составляющее побочную тему, и многократно врезающийся в оркестровую ткань пасхальный тропарь «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровов».

Значительную часть произведения представляет собой изображение пасхального трезвона – того самого, который так поразил воображение Шумана. Однако у Римского-Корсакова имеется в виду не московский трезвон, а тихвинский. Как написал с его слов один из его друзей, «звон в его “Пасхальной увертюре” не какой-либо случайный, а так именно звонили в мужском Богородицком монастыре в Тихвине». С этим монастырем связаны детские воспоминания Римского-Корсакова. Они и легли в основу увертюры.

«Еще раз колокольный звон! Сколько раз, и в каких разнообразных видах я воспроизводил в оркестровке этот непременный атрибут древней русской жизни, хотя и сохранившийся до наших времен», – писал Римский-Корсаков.

У Сергея Васильевича Рахманинова, таким образом, было немало предшественников в деле изображения колоколов средствами музыкальных инструментов. Но он пошел гораздо дальше всех своих предшественников. Если у Глинки, Мусоргского, Бородина, Чайковского и Римского-Корсакова колокола главным образом иллюстрировали те или иные события, которым посвящена музыка, то у Рахманинова «колокольность» становится одним из постоянных средств выразительности. По словам музыкального критика Бориса Асафьева, «у Рахманинова колокольность вплетена в ткань музыки, проявляется в самых различных окрасках, толчках, ритмоузорах, раскрывает психологическое состояние встревоженного человечества».

Иногда музыкальный образ, который ложится в основу произведения, рождается у него из колокольного звона. В возрасте 19 лет Рахманинов сочинил знаменитую прелюдию до-диез минор (1892). Она была написана вскоре после того, как он с золотой медалью окончил Московскую консерваторию. «В один прекрасный день прелюдия просто пришла сама собой, и я ее записал. Она явилась с такой силой, что я не мог от нее отделаться, несмотря на все мои усилия», – вспоминал впоследствии Рахманинов.

В интервью американскому журналисту он привел и другую причину написания прелюдии: «Мне нужны были деньги, я написал эту Прелюдию и продал ее издателю за предложенную им сумму… Я получил за нее сорок рублей…»

Прелюдия стала одним из самых популярных сочинений Рахманинова, и впоследствии его нередко спрашивали, что он имел в виду, когда писал ее. Его американская секретарша вспоминает: «Так как к нему постоянно обращались за объяснениями, что он изображает в своей прелюдии cis-moll, то кончилось тем, что мы приготовили стереотипный ответ. На вопрос: “Не написал ли Рахманинов о человеке, заживо погребенном в землю, не связана ли прелюдия с историей каторжан в Сибири” и так далее, ответ был: “Никакая история с прелюдией не связана, он просто писал музыку”».

Прелюдия не является изображением колокольного звона. И тем не менее влияние колокольной стихии здесь очевидно.

Спустя год после прелюдии до-диез минор Рахманинов пишет фантазию для двух фортепиано, которую он впоследствии назовет Первой сюитой (1893). Она состоит из четырех частей, имеющих литературную программу. Колокольная стихия слышна в двух последних частях произведения.

Третья часть называется «Слезы», в качестве эпиграфа композитор взял стихотворение Тютчева «Слезы людские, о слезы людские!», в котором слезы сравниваются с каплями дождя. Этот образ нашел отражение в мелодии, состоящей из четырех нисходящих звуков. Это те самые четыре звука, которые Рахманинов слышал в детстве и которые напоминали ему падающие слезы. Как пишет один из критиков, композитор не пытается здесь изобразить колокольный звон, «а претворяет подслушанную им грустную “песню колоколов” в самостоятельный музыкальный образ».

Зато в четвертой части, которая называется «Светлый праздник», изобразительный элемент становится основным, и два музыкальных инструмента соревнуются между собой в имитации пасхального праздничного трезвона. Сначала первое фортепиано изображает высокие и маленькие колокола, второе – большие и низкие. Потом они дважды меняются местами.

Связь с увертюрой Римского-Корсакова «Светлый праздник» прослеживается не только в том, что композитор воспроизводит пасхальный трезвон, но и в том, что в музыкальную ткань он вплетает пасхальный тропарь «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». А в использовании аккордов, призванных изобразить обертоновую гамму колоколов, Рахманинов близок к Мусоргскому. Но создает в итоге оригинальное, яркое сочинение, прямых аналогов которому в предшествующей русской музыке не было.

Композиторская карьера Рахманинова не была гладкой: в ней были свои взлеты и падения. Его Первая симфония (1896), написанная на мотивы мелодий из Обихода, провалилась на первом исполнении. Этот провал вверг композитора в тяжелую депрессию. Двадцать лет спустя Рахманинов писал: «После этой Симфонии не сочинял ничего около трех лет. Был подобен человеку, которого хватил удар и у которого на долгое время отнялись и голова, и руки…»

Для того, чтобы вывести Рахманинова из глубокого творческого, духовного и эмоционального кризиса, понадобилась помощь врача. Им стал психотерапевт Николай Даль. Ему Рахманинов и посвятил свой Второй фортепианный концерт (1901), написанный после выхода из кризиса.

Это, опять же, не изображение колокольного звона и не подражание ему. Концерт не имеет никакой литературной программы. Здесь никого не мучают угрызения совести, никто не умирает на сцене, здесь не изображается ни коронация, ни пасхальная служба. Рахманинов «просто писал музыку». Но все, кто услышали концерт на его первом исполнении, были потрясены эпическим зачином, задающим тон всему произведению. Подобно колоколу, созывающему на богослужение, эти аккорды приглашают в целый мир мелодий и образов, раскрывающихся в музыке концерта.

Композитор Николай Метнер писал: «Тема его вдохновеннейшего Второго концерта есть не только тема его жизни, но неизменно производит впечатление одной из наиболее ярких тем России, и только потому, что душа этой темы русская. Здесь нет ни одного этнографического аксессуара, ни сарафана, ни армяка, ни одного народно-песенного оборота, а между тем каждый раз с первого же колокольного удара чувствуешь, как во весь свой рост подымается Россия».

В 1903 году Рахманинов создает прелюдию си-бемоль мажор. В ней тоже усматривают отзвуки колокольных звонов. Известный музыкальный критик Стасов так отозвался о ней после первого исполнения: «Не правда ли, Рахманинов очень свежий, светлый и cлавный талант с новомосковским особым отпечатком, и звонит с новой колокольни, и колокола у него новые».

В 1912 году Рахманинов, к тому времени прославленный на всю Россию пианист, композитор и дирижер, уезжает для поправки здоровья в Швейцарию. Оттуда в Рим. И там получает анонимное письмо, к которому прилагается стихотворение Эдгара По «Колокольчики и колокола» в переводе Константина Бальмонта. Автор письма считает, что стихотворение очень подходит для музыки. Кто этот автор? Такая же таинственная история, как «черный человек», который пришел к Моцарту и заказал ему Реквием. И как в том случае, авторство было установлено только после смерти композитора. Оказалось, что письмо отправила некая Мария Данилина, никому не известная виолончелистка.

Рахманинов увлекся стихотворением. Он с детства любил колокольный звон, вслушивался в его звуки, а тут вдруг получает целую поэму, в которой колокольный звон представлен в разных «ипостасях»: от колокольчиков на мчащейся тройке и «святого» свадебного звона до тревожного «воющего» набата и звона заупокойного, похоронного, «неизменно-монотонного».

Под впечатлением от этих стихов, а еще более – под впечатлением от того сгущающегося сумрака, который охватывал Россию, – Рахманинов создает одно из самых грандиозных своих произведений: «Колокола». Он не случайно обозначил жанр сочинения как симфоническую поэму. Задействован внушительный состав большого симфонического оркестра с добавлением арфы, челесты, фортепиано, органа, большой группы ударных, смешанный хор, трое солистов (сопрано, тенор и баритон). Но это не оратория и не симфония. Это произведение, стоящее на стыке нескольких жанров и не принадлежащее ни к одному из них.

По своей длине и масштабу оно приближается к симфонии, но имеет необычную структуру. Первая часть – это не традиционное аллегро, в котором сосредоточено основное содержание симфонии, а скорее прелюдия к тому, что последует далее. А далее следуют три номера, с каждым из которых нарастает тревога, ощущение неизбежности трагической развязки. Она наступает в финале, посвященном, как и финал 6-й симфонии Чайковского, теме смерти.

Ни солисты, ни хор не играют в «Колоколах» главную роль. Основная смысловая нагрузка лежит на оркестре. Именно он является главной движущей силой, ему композитор поручил донести до слушателя основное содержание разворачивающейся драмы.

Эдгар По

Общая драматургия произведения подчинена драматургии стихотворения Эдгара По, хотя Рахманинов делает ряд отступлений от него. Композитора даже упрекали в том, что он не всегда правильно передает настроение текста. Но для него текст – лишь повод к тому, чтобы создать масштабное философское произведение, посвященное теме жизни и смерти.

Четыре «ипостаси» колокольного звона соответствуют основным периодам жизни человека. Первая «ипостась» – это детство с его радостями и надеждами. Все еще впереди у человека, он только начинает свой путь:

Слышишь, сани мчатся в ряд,

Мчатся в ряд!

Колокольчики звенят,

Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,

Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.

Подвижный темп, легкая, воздушная музыка с прозрачными высокими тембрами инструментов (пиццикато струнных, арфа, челеста, треугольник, деревянные духовые): все это призвано создать атмосферу радости, праздника, юности.

Но уже в начале жизни слышатся первые предвестия конца. В медленной середине тема «забвенья», небытия звучит в виде приглушенного колокольного звона (его имитируют арфа и фортепиано, потом трубы с сурдинами) и хора, поющего без слов.

Под конец у скрипок появляется лейтмотив, который будет звучать в следующих частях: короткая мелодия, построенная по принципу постоянного возвращения к одному и тому же звуку.

Вторая часть начинается с того же лейтмотива. Из него на фоне колокольного звона постепенно развертывается длинная мелодия, подобная той, что мы слышим в средней части Второй симфонии Рахманинова и в его Вокализе. Это одна из тех «бесконечных» мелодий, которые были характерны для зрелого творчества композитора.

После длинного оркестрового вступления хор, а затем сопрано начинают петь:

Слышишь к свадьбе звон святой,

Золотой!

Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!

В тексте Эдгара По речь идет о «сказочных веселиях», о «безмятежности нежных снов, возвещаемых согласьем золотых колоколов». Но музыка Рахманинова – не о свадебном веселии и не о супружеском счастье. Она – о вечности, которая прорывается через время и напоминает о себе на разных этапах жизненного пути. Колокола звучат как бы издалека, приглушенно в этой лирической элегии, наполненной глубоким и искренним, но сдержанным чувством.

Третья часть открывается оркестровым вступлением, которое имитирует звон колоколов, но не радостный, не серебряный или золотой, а тревожный, скорбный. Музыка здесь следует за словами:

Слышишь, воющий набат,

Точно стонет медный ад!

Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят…

О, набат, набат, набат,

Если б ты вернул назад

Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд…

А теперь нам нет спасенья,

Всюду пламя и кипенье,

Всюду страх и возмущенье!

Яркими красками Рахманинов рисует картину вселенского ужаса, мирового апокалипсиса, ада на земле. Музыка звучит то устрашающе, то умоляюще, то скорбно, то гневно. Исчезает мелодия, драматургия строится на рваных хроматических созвучиях. Это единственная часть, где не участвует ни один из солистов, только хор вместе с оркестром: личное начало как бы полностью исчезает.

И, наконец, четвертая часть, проникнутая атмосферой глубокой скорби, печали о неизбежном и невозвратном:

Похоронный слышен звон,

Долгий звон!

Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.

Звук железный возвещает о печали похорон!..

Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом

И протяжно возвещает о покое гробовом.

На первый план здесь выходит личное начало: скорбная мелодия сначала доверена английскому рожку, а затем вступает баритон. Это единственная часть в произведении, где солисту-вокалисту доверен не просто набор коротких реплик, а развернутый монолог, подобный тем, что мы слышим в операх Мусоргского.

Под самый конец скорбный до-диез минор превращается в ре-бемоль мажор, как бы переводя слушателя из мира скорби, страданий и смерти в тот мир, где нет «ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная».

В «Колоколах» Рахманинов продолжает осмысление тем жизни и смерти, глубинных вопросов бытия, начатое Мусоргским в «Песнях и плясках смерти» и продолженное Чайковским в Шестой симфонии. По масштабу и по разнообразию использованных средств оркестрового письма симфоническая поэма Рахманинова приближается к симфониям Малера.

Первое исполнение «Колоколов» в Санкт-Петербурге состоялось 30 ноября 1913 года, а в Москве – 8 февраля 1914-го. Дирижировал автор. А уже 1 августа того же года Россия вступила в Первую мировую войну. Предчувствие грядущей катастрофы, которым наполнена музыка Рахманинова, не обмануло его. Ад на земле наступил гораздо скорее, чем его можно было бы ожидать. Страна погрузилась в хаос, который три года спустя приведет к революции.

Рахманинов был первым в истории композитором, который пытался передать звучание колоколов не только при помощи оркестра, но и при помощи хора. Его «Всенощное бдение», написанное в 1915 году, построено на мелодиях из Обихода. Но в гармонизации этих мелодий использована очень широкая палитра красок, в том числе разнообразные колокольные созвучия.

Иногда хоровые голоса как бы имитируют медленное раскачивание колокола.

А иногда группы голосов «вспыхивают», подобно группам колоколов, вступающим одна за другой, чтобы постепенно превратиться в праздничный трезвон.

Не оставляет композитор и попыток передать звучание колоколов при помощи своего любимого инструмента – фортепиано. Этот инструмент он знал в совершенстве, умел извлекать из него масштабные оркестровые звучания. Рахманинов был человеком высокого роста, у него были большие руки, длинные пальцы. Он любил крупную, аккордовую технику, активно использовал ее в своих сочинениях.

Не позднее 21 февраля 1917 года Рахманинов заканчивает цикл из девяти «Этюдов-картин», опус 39. Последняя часть: этюд-картина ре-мажор. В ней явственно слышны колокольные звучания.

А 27 февраля в стране свершается революция, в результате заговора император отрекается от престола. Об истинных обстоятельствах и причинах отречения в стране никто не знает, и падение монархии многие воспринимают как обретение долгожданной свободы.

Рахманинов не остается в стороне от всеобщего ликования. 14 марта он пишет в Союз артистов-воинов: «Свой гонорар от первого выступления в стране, отныне свободной, на нужды армии свободной при сем прилагает свободный художник С. Рахманинов».

Константин Бальмонт поначалу горячо приветствовал Февральскую революцию, в день свержения монархии написал восторженные строки:

Да здравствует Россия, свободная страна!

Свободная стихия великой суждена!

Могучая держава, безбрежный океан!

Борцам за волю слава, развеявшим туман!

Но опьянение свободой очень скоро сменяется разочарованием, страхом и предчувствием надвигающейся беды. И летом 17-го Бальмонт пишет:

Этим летом – униженье нашей воли,

Этим летом – расточенье наших сил,

Этим летом – я один в пустынной доле,

Этим летом – я Россию разлюбил.

В своих статьях Бальмонт предупреждает: «Революция есть гроза преображающая. Когда она перестает являть и выявлять преображение, она становится сатанинским вихрем слепого разрушения, дьявольским театром, где все ходят в личинах. И тогда правда становится безгласной или превращается в ложь. Толпами овладевает стихийное безумие, подражательное сумасшествие, все слова утрачивают свое содержание и свою убедительность. Если такая беда овладеет народом, он неизбежно возвращается к притче о бесах, вошедших в стадо свиней».

У Рахманинова тоже за несколько месяцев 1917 года настроение сменилось на прямо противоположное. К июню он понимает, что, пока не поздно, надо бежать: спасать себя, семью и детей. Первого июня он пишет: «Хотя бы в Норвегию, Данию, Швецию, все равно куда». А 22 июня: «Я бы хотел выехать в июле. Чем скорее, тем лучше».

Лишь в декабре, когда к власти уже пришли большевики, композитор получает разрешение на выезд. Пятнадцатого декабря в газете «День» появляется объявление: «С. В. Рахманинов на днях отправляется в концертное турне по Норвегии и Швеции. Турне продлится более двух месяцев». Никто тогда не мог предположить, что гастрольное турне Рахманинова продлится четверть века, охватит полмира, и что из этого турне он никогда не вернется.

Можно только представить себе, как сложилась бы его судьба, если бы он остался в «свободной» стране после прихода в власти большевиков. Его подруга Мариэтта Шагинян выжила благодаря тому, что поставила свой литературный талант на службу Ленину и партии. А многие другие не выжили – погибли в годы «красного террора» или в 30-е годы сгнили в сталинских лагерях.

Рахманинов не увидел того, что происходило в России после Октябрьской революции. Не увидел, как расстреливали священников, как по всей стране уничтожались храмы и как с них сбрасывали колокола.

Именно в послереволюционные годы Константин Сараджев решил сделать свою уникальную опись колоколов московских храмов. В общей сложности он обследовал 295 колоколен и записал звукоряды 317 колоколов. Многие из этих колоколов были уничтожены еще при жизни Сараджева, другие – после его смерти. Его записи, подобно надписям на надгробных плитах, остались единственной памятью о существовании колоколов-мучеников, разделивших судьбу всей Церкви в эпоху жесточайших гонений на веру.

А для Рахманинова начался долгий путь скитальца. Он переехал в Америку, жил то в гостиницах, то в специально отведенном для него спальном вагоне. В отличие от Бальмонта, заявившего о том, что разлюбил Россию, Рахманинов никогда ее не разлюбил. Он говорил: «Я – русский композитор, и моя родина наложила отпечаток на мой характер и мои взгляды. Моя музыка – это плод моего характера, и поэтому это русская музыка».

Константин Бальмонт

Когда началась Великая Отечественная война, Рахманинов заявил, что «независимо от отношения к большевизму и Сталину, истинные патриоты России должны помогать своей Отчизне одолеть агрессоров». Доходы от концертных турне – десятки миллионов долларов – он стал перечислять в Американский фонд помощи Советскому Союзу. А после победы под Сталинградом написал Сталину: «Теперь я уверен, что моя Родина победит агрессоров». Сталин ответил: «Благодарю Вас за откровенное письмо и за то, что Вы делаете для нашей общей Родины».

Вдохновленный Ленинградской симфонией Шостаковича, Рахманинов даже хотел написать свою и назвать ее Сталинградской. Возможно, в ней тоже прозвучали бы колокола. Но смерть помешала композитору осуществить этот план.

Последняя симфония Рахманинова – Третья. Она была написана в 1936 году. Это симфония-прощание, от начала до конца проникнутая тоской по родине. Не удивительно, что и здесь Рахманинов не обошелся без колоколов. Но прямой имитации звона в этой симфонии нет: скорее, реминисценции, воспоминания о звуках, которые когда-то произвели на композитора такое впечатление, что даже долгие годы эмиграции не смогли изгладить его.

На примере творчества русских композиторов мы видим, какое исключительное влияние оказал на них колокольный звон. Это искусство достигло в России такого беспрецедентного разнообразия и размаха, что пройти мимо него не смог ни один композитор.

Но Рахманинов, как мы увидели, пошел дальше других в использовании стихии колокольности в музыке. Для него колокола – это и символ России, и символ человеческой жизни с ее сменой «времен года»: от детства и юности к старости и смерти. И символ вечности, отзвуки которой прорываются сквозь шум мира сего из иного мира.

Арво Пярт – музыка тишины

Существует мнение, будто религиозная музыка является наследием древности и принадлежит исключительно прошлому. Последним великим духовным композитором, как нередко утверждают, был Бах. В этом утверждении есть значительная доля истины. Творчество Баха знаменовало собой некий рубеж, после которого западная музыка окончательно отошла от своего религиозного корня и встала на светский путь развития. Хронологически разрыв между музыкой и религией совпал с эпохой Просвещения, и сохранялся он вплоть до недавнего времени.

Это не значит, что в век классицизма и романтизма не писали церковную музыку: и Гайдн, и Моцарт, и Бетховен, и Шуберт, и Брамс (чтобы ограничиться только несколькими именами) были авторами месс и реквиемов. Однако музыка их носила светский характер даже тогда, когда они использовали духовные тексты. Несомненно, они писали прекрасную музыку, эмоционально насыщенную, по временам трогательную или величественную, но все же светскую по происхождению, стилю и форме. Эта музыка тонко передает чувства, переживания, радости и скорби людей, сопряженные с их земным существованием, но она не является выражением Божественной реальности и не отражает жизнь души человеческой в Боге. Она способна оказывать мощное эмоциональное воздействие, способна потрясать и приводить в восторг, но вряд ли она может научить человека молитве, вере или покаянию.

В эпоху импрессионизма и авангарда интерес к религиозной теме, как кажется, и вовсе угас. Авангардисты отказались от последнего, что связывало музыку с религией, – от представления о гармонии и красоте как основе музыкального искусства. Диссонанс и дисгармония стали тем конструктивным принципом, на котором строились музыкальные произведения таких композиторов, как Берг, Шёнберг и Веберн. Их музыка вполне соответствовала художественным вкусам времен модерна с характерным для этого периода отказом от традиций, в том числе религиозных.

Антон Веберн. Пять пьес для оркестра. Партитура

В середине XX века в музыкальном искусстве наметилось движение от атональности и дисгармонии к комбинациям разного рода звуковых эффектов, или к сочетанию шума и тишины, как у Джона Кейджа. Знаковой и рубежной стала пьеса Кейджа «4.33», представляющая собой не что иное, как 4 минуты и 33 секунды полной тишины. Появление этого произведения в 1952 году свидетельствовало о том, что музыкальный авангард полностью исчерпал себя, что ему нечего больше сказать людям. Тишина Кейджа имела мало общего с той духовной тишиной, которая рождается из глубин религиозного опыта: это было молчание, свидетельствовавшее о полном духовном коллапсе музыкального авангарда.

В третьей четверти XX столетия на смену диссонансу, беспорядочному шуму и бессодержательной тишине авангарда начала приходить заново обретенная гармония и духовно наполненная тишина музыкального минимализма. Эта тенденция по времени и по содержанию совпала с тем религиозным ренессансом в музыкальном искусстве, которого меньше всего ожидали, но который отвечал чаяниям и композиторов, и публики. После всех возможных и невозможных новаций эпохи авангарда, характеризовавшейся обилием внешних эффектов при вопиющей внутренней пустоте, людям хотелось услышать простую и глубокую музыку – простую по языку и стилю, глубокую по содержанию. Музыку, которая не столько удивляла бы своей яркостью и оригинальностью, не столько трогала бы душу, сколько выводила бы за пределы земного бытия и приобщала к горнему миру.

Не случайно в конце XX века на Западе произошел взрыв интереса к церковной музыке, в частности, к григорианскому пению. Компакт-диск Canto gregoriano, записанный в 1993 году испанскими монахами из монастыря Санто-Доминго де Силос, стал международным бестселлером: к началу XXI века было распродано более 7 миллионов экземпляров. Продюсерам оставалось только гадать, что заставило людей покупать этот диск и каким образом монотонное одноголосное монашеское пение по популярности превзошло хиты звезд мировой эстрады.

Среди ныне живущих композиторов наибольшей известностью на Западе пользуются трое – эстонец Арво Пярт, поляк Кшиштоф Пендерецки и англичанин Карл Дженкинс. Это композиторы разного масштаба, пишут они в разной манере, у каждого свой стиль, свой почерк, своя характерная, легко узнаваемая интонация. И все же их многое объединяет не только в музыкальном, но и в духовном плане. Все они испытали на себе глубокое влияние религии и являются «практикующими» христианами: Пярт – православный, Пендерецки – католик, Дженкинс – англиканин. Творчество их пронизано религиозной темой, наполнено глубоким духовным содержанием и неразрывно связано с богослужебной традицией.

Сказанное в особенности относится к Арво Пярту. В его лице мы – едва ли не впервые в послебаховскую эпоху – встречаем композитора, чье творчество религиозно мотивировано и чей музыкальный язык укоренен в церковной традиции. Пярт – не просто верующий православный христианин, он человек глубоко церковный, живущий напряженной молитвенной и духовной жизнью. Богатство внутреннего духовного опыта, приобретенное композитором благодаря участию в тáинственной жизни Церкви, в полной мере отражается в его музыке, которая духовна и церковна и по форме, и по содержанию.

Арво Пярт

Творческая судьба Арво Пярта весьма характерна для его времени. Он начинал в 1960-х годах как композитор-авангардист. В 1970-е годы он на несколько лет отходит от композиторской деятельности, изучает средневековое многоголосие, пребывает в поисках стиля. Период добровольного молчания и затворничества заканчивается в 1976 году, когда Пярт пишет свои первые пьесы в новой изобретенной им технике «тинтиннабули».

Суть техники «тинтиннабули» (от лат. «колокольчики») заключается в стремлении к максимальной простоте музыкального языка и опоре на терцовые созвучия. Стиль тинтиннабули вырос из музыкального минимализма, характерного для эпохи постмодерна. «Я работаю с простым материалом – с трезвучием, с одной тональностью, – говорит композитор. – Три звука трезвучия подобны колокольчикам, поэтому я и называю этот стиль тинтиннабули».

Это разъяснение вряд ли поможет понять, почему музыка Пярта оказывает столь сильное воздействие на слушателя, в том числе неискушенного в классической музыке. Почему, например, по свидетельству работника одного из хосписов, пьесу «Зеркало в зеркале» умирающие называют «ангельской музыкой» и просят, чтобы она звучала в последние минуты их жизни. Может быть, простота, гармоничность и даже некоторая монотонность пяртовской музыки как-то особенно отвечают духовным исканиям современного человека? Уставший от разнообразия и суеты, человек XXI века в этих простых трезвучиях находит успокоение и отдохновение. Отвыкший от тишины, он через эти тихие аккорды обретает желанный внутренний покой. Истосковавшийся по «ангельской музыке», он через эту кажущуюся монотонность, которая сродни монотонности церковной службы, приобщается к горнему миру.

После эмиграции из Советского Союза в 1980 году Пярт пишет почти исключительно религиозную музыку. В 1980-х годах им написано большое количество сочинений на традиционные католические тексты – «Страсти по Иоанну», Te Deum, Stabat Mater, Magnificat, Miserere, «Берлинская месса», «Блаженства». Влияние католической традиции сказывается в использовании композитором органа и оркестра, наряду с хором и ансамблем солистов.

С начала 90-х в творчестве Пярта становится все более ощутимым влияние православного церковного пения и православной духовной традиции. В эти годы он пишет целый ряд сочинений на православные тексты, главным образом для хора а капелла, в том числе «Канон покаянен» на слова преподобного Андрея Критского. Инструментальные произведения этого периода, такие как «Песнь Силуана» для струнного оркестра, тоже отмечены глубоким влиянием православия.

Большое воздействие на Арво Пярта оказало личное общение с архимандритом Софронием (Сахаровым), учеником и биографом преподобного Силуана – великого афонского старца, причисленного Церковью к лику святых. Рассказывают, что, когда Пярт еще жил в Советском Союзе, он встретился с одним известным духовником, который сказал ему: «Бросайте музыку и становитесь церковным сторожем». Вскоре после переезда на Запад Пярт познакомился с отцом Софронием, который при встрече с ним, тогда еще малоизвестным композитором, сказал ему: «Продолжайте писать музыку, и вас узнает весь мир». И действительно, вскоре имя Пярта стало известно всему миру.

Арво Пярт. Зеркало в зеркале (Spiegel im Spiegel)

Несмотря на свой преклонный возраст, старец Софроний до последних дней жизни интересовался творчеством композитора и поддерживал с ним связь. Сохранилась фотография, на которой старец запечатлен в огромных наушниках, слушающим музыку Пярта. В доме возле основанного отцом Софронием монастыря святого Иоанна Предтечи в Эссексе (Великобритания) Пярт проводил по нескольку месяцев в году, ежедневно посещая монастырские богослужения.

Именно там, в монастыре, еще при жизни отца Софрония, я впервые встретил Арво Пярта, его жену Нору, дочь Ирину и двух сыновей, которые прислуживали за богослужением в алтаре монастырского храма. Несколько раз бывал у Арво в гостях: сначала слушали музыку, потом был ужин с неторопливой беседой. Пярт – не очень интересный собеседник: его речь нередко прерывается долгими паузами. Он больше любит молчать и слушать, чем говорить. И очевидно, что ему легче выражать себя через музыку, чем через слова.

В то время Пярт работал над «Песнью Силуана». В основу этой музыкальной композиции легли слова преподобного Силуана Афонского: «Скучает душа моя о Господе, и слезно ищу его. Как мне Тебя не искать? Ты прежде взыскал меня и дал мне насладиться Духом Твоим Святым, и душа моя возлюбила тебя. Ты видишь, Господи, печаль мою и слезы… Если бы Ты не привлек меня Своею любовью, то не искал бы я Тебя так, как ищу, но Дух Твой дал мне познать Тебя, и радуется душа моя, что Ты мой Бог и Господь, и до слез скучаю я по Тебе».

Сами эти слова святого Силуана в сочинении Пярта никем не произносятся: они как бы спрятаны в мелодии струнных инструментов. Но все произведение проникнуто такой глубокой тоской о Боге, такой печалью и «скучанием» о Нем, что создается впечатление, будто скрипки и виолончели обретают способность воспевать песнь Богу, обращаться к Нему с хвалой и молитвой.

Эту способность они, как казалось, навсегда утратили после того, как светская музыка в эпоху Просвещения отделилась от Бога и Церкви. И вряд ли кто-нибудь мог тогда представить, что на заре XXI века музыкальное искусство – в лице своих лучших представителей – вернется к Богу.

Преподобный Силуан Афонский

Музыка – ступень к вере

– Во все времена кажется, что все лучшее в прошлом. Со времен Христа до эпохи Достоевского, решившего, что следующим спасителем мира явится красота. Выдающийся композитор Эннио Морриконе скептично заметил, что мир уже не спасти, но музыка может утешить…

– Во-первых, я не согласен с тем, что все лучшее в прошлом. Я думаю, что мы живем в прекрасное и благословенное время, когда перед человечеством в целом и перед многими людьми, в том числе творческими, открываются огромные возможности. У каждой эпохи возможности свои, но те, которые мы сегодня имеем, грех не использовать.

Сегодня любую музыку может услышать любой желающий – на компакт-диске или в интернете. Безмерно расширяются возможности знакомства человека с разными музыкальными культурами, позволяя в любой момент времени переноситься в любую эпоху, встречаться лицом к лицу с величайшими шедеврами искусства и с их авторами.

Во-вторых, о красоте. Я согласен с Достоевским – красота спасет мир. Красота – одно из имен Божиих. Зайдите в православный храм, побудьте на богослужении, и вы увидите красоту во всем – в иконах, в пении, в сложной хореографии входов и выходов духовенства, в позолоте куполов и иконостаса, в колокольном звоне, в литургических текстах…

И, наконец, о музыке. Я глубоко убежден в том, что музыка дана нам Всевышним для того, чтобы через нее мы приближались к Нему. Величайшим образцом композитора, который следовал этому Божественному призванию, для меня является Бах. В нем есть что-то универсальное, всечеловеческое. Не случайно Иосиф Бродский говорил: «В каждой музыке – Бах, в каждом из нас – Бог». Именно таким должно быть, на мой взгляд, музыкальное искусство.

– Как вы находите время писать, особенно сейчас, когда оно у вас расписано буквально по минутам? Пишете в самолетах?

– Бывали случаи, когда я писал и в самолетах, и в залах ожидания, и в поездках. Например, «Блаженны» из «Страстей по Матфею» были начаты в зале ожидания аэропорта Шереметьево, а закончены уже в воздухе. Муза посещает меня достаточно редко и не всегда вовремя. Я бы даже сказал, всегда не вовремя, так как в моем графике для нее вообще не предусмотрено времени.

Ударным для меня был 2006 год, когда я был гораздо свободнее, чем сейчас, и написал три крупных произведения – «Божественную литургию», «Всенощное бдение» и «Страсти по Матфею». В 2007-м я написал «Рождественскую ораторию», а в 2008-м в течение одной недели – симфонию «Песнь восхождения».

После того как в 2009 году я был назначен председателем Отдела внешних церковных связей, я практически перестал писать музыку. С тех пор появилась только кантата «Стабат Матер», но основные ее части были написаны до 2009 года, небольшое «Кончерто гроссо» и «Фуга на тему BACH». Вот уже два года, как я не написал ни одной музыкальной строчки.

– Когда назревает скандал в семье, подумай, ты хочешь быть правым или счастливым. Вы по натуре боец или…?

– Я предпочел бы быть счастливым, чем правым. По натуре я не боец. Но если ставлю перед собой или своими подчиненными какую-либо цель, делаю все для ее достижения.

С Владимиром Спиваковым после концерта, посвященного 50-летию митрополита Илариона, в Светлановском зале Московского дома музыки 22 сентября 2016 года

– Чем дальше от истоков, тем все больше вера становится искусством, а значит, ей нужны мастера. Вангелис, к которому, по его словам, музыка приходит из самого неба, сказал: «Музыка – маленькое напоминание Бога, что есть что-то большее в этом мире, чем мы. Гармоническая связь между всеми живущими и звездами»… Вы бы поставили здесь свою подпись?

– Я никогда не ставлю свою подпись под чужими изречениями, так же как ни разу не ставил подпись под коллективными письмами. Но я согласен с тем, что, по крайней мере, в некоторых случаях, музыка приходит от Бога. Конечно, она, как зерно, падает на заранее подготовленную почву в уме и в сердце композитора, живущего в мире музыкальных идей и готового к их восприятию. Но иной раз ощущение того, что музыка пришла откуда-то извне или свыше, бывает очень сильным.

Так было и со мной много раз, например, когда однажды, поздно вечером, прогуливаясь вдоль берега Темзы, я вдруг отчетливо услышал музыку хора «Слава в вышних Богу». Я ее не сочинил, а именно услышал. Мне оставалось только спешно вернуться в гостиницу и записать. Из этого музыкального ядра затем родилась «Рождественская оратория», написание которой совершенно не входило в мои планы (после «Страстей по Матфею» я скорее подумывал о «Пасхальной оратории»).

С Евгением Нестеренко после премьеры «Рождественской оратории» в Большом зале Консерватории 7 января 2008 года

– Необъяснимо, но факт: чтобы сделать музыкальную тему не просто красивой, но уникальной, психика творца должна быть испытана силой радости или ей обратной, не оставляющей бедняжке шансов. А вещь получается светлой и безмятежной? Шостакович работал над «Оводом», когда потерял самого близкого человека – жену. Эдуард Артемьев писал музыку к фильму «Раба любви» Никиты Михалкова, разрываясь между двумя больницами, куда после страшной аварии попали жена и сын. Но музыка к обеим картинам стала настоящей вершиной творчества талантливых композиторов. На ваш взгляд, есть ли в этом какая-то закономерность и не сталкивались ли вы сами с чем-то подобным?

– Сталкивался. Сильные и глубокие чувства и переживания, безусловно, сказываются на качестве музыки, как и переносимые человеком страдания, которые для многих имеют очистительный характер. Те, кто не страдают, редко бывают способны выйти на подлинную творческую глубину. Но страдания бывают разные. Они могут быть вызваны внешними обстоятельствами, а могут иметь внутренний характер, быть незаметными или малозаметными для посторонних. Мы иногда мало знаем о биографии тех или иных композиторов. Но, как правило, музыка, которую они писали, имела автобиографический характер. Через нее мы можем узнать внутренний мир композитора, вместе с ним пережить его страдания и радости.

– Что вас заставило вернуться в музыку после многих лет перерыва? Это было сложней, чем перейти со скрипки на клавиши?

– Наверное, что-то во мне копилось в течение тех двадцати лет, когда я не писал музыку. Непосредственным толчком к возвращению к творчеству стал один концерт в Московском доме музыки, на котором я присутствовал вместе с митрополитом Кириллом, нынешним Святейшим Патриархом. Там было исполнено мое сочинение двадцатилетней давности «Ныне силы небесныя». Эта музыка вдруг всколыхнула во мне какие-то дремавшие чувства, и я на следующий же день начал писать «Божественную литургию», которую завершил за десять дней (она была преимущественно написана в самолетах и аэропортах). А дальше пошла другая музыка.

– А как вам электронная музыка? Вы не хотели бы в рамках своей передачи на телеканале «Россия 24» побеседовать с ее корифеем и глубоко верующим человеком Эдуардом Артемьевым? Он два десятилетия писал свою рок-оперу «Преступление и наказание». Он, когда впервые услышал рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда» Эндрю Уэббера, очарованный образом Спасителя, бродил по Арбату, ища Его. Так велико было желание этой встречи… С вами не происходило ничего похожего, навеянного чем-либо?

С Валерием Гергиевым на репетиции симфонии «Песнь восхождения» 5 апреля 2010 года в Зале церковных соборов храма Христа Спасителя

– С Артемьевым я с удовольствием бы пообщался и в передаче, и за ее рамками. Относительно рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» скажу, что познакомился я с ней, когда служил в армии, и считаю ее весьма ярким музыкальным произведением, раскрывающим для очень широкого слушателя образ Иисуса. Конечно, это не канонический, но очень привлекательный образ, причем именно для современного человека, для молодежи. В этом смысле рок-опера Ллойд-Уэббера, безусловно, играет важную миссионерскую роль. Я в этом убедился в годы службы в армии, когда прослушивание оперы вместе с сослуживцами становилось отправным пунктом для глубокой беседы о Евангелии, о Христе, о Церкви.

– Раз уж речь коснулась телевидения, нельзя не спросить вас о журналистике. Вы вошли в нее без образования, но оказались профессионалом в новой профессии. Вы и к этому относитесь, как к искусству, или это часть вашего «служения»?

– Безусловно. Для меня это одна из форм проповеди и миссии. Я много лет писал книги, но это были в основном богословские труды, рассчитанные на достаточно узкую аудиторию. Телевизионный экран позволяет общаться с многомиллионной аудиторией и говорить о самых сложных вещах очень простым языком.

Конечно, профессионализм пришел не сразу. В 1999 году я вел ежедневную 5-минутную передачу «Мир вашему дому» на канале ТВЦ. Тогда и начали оттачиваться мои навыки в этой области, поскольку за 5 минут, а точнее за 4 минуты 45 секунд я должен был сказать все, что хотел. Это приучило к дисциплине. Я очень хорошо чувствую время и редко говорю проповеди, превышающие 10 минут. Не хочу уподобляться тому архиерею, который произносил проповедь до тех пор, пока сторож не подошел к нему со словами: «Владыка, пора храм закрывать».

– Ваша музыка говорит удивительно красивым, глубоким, чистым языком. Как можно не влюбиться в ваши «Страсти по Матфею»! Они в тебя, как свет, входят. Такое ощущение, что вы всегда соприкасались только со светлой стороной жизни; по-видимому, оно обманчивое, ведь чтобы отдавать свет, душа должна его получать. В чем вы его находите?

– Священник в своем служении соприкасается и с самыми светлыми, и с самыми темными сторонами человеческой жизни, которые раскрываются перед ним в таинстве исповеди. Но есть благодать, которую священник черпает из литургии, созерцая небесную красоту через красоту земную. Это нас оживотворяет изнутри, изменяет и наполняет Божественным светом.

– Странная вещь – музыка. Однажды тяжело заболел человек, впал в кому и долгое время не выходил, пока кому-то не пришло в голову включить ему младшего Жарра. Произошло чудо – музыка увела его из-под носа у смерти. Вера, по-вашему, – это музыка тоже?

Литургия в венском Свято-Николаевском соборе

– Мне рассказывали о том, как люди в хосписе, умирая, просили поставить им музыку Арво Пярта – «Зеркало в зеркале». Какая-то взаимосвязь между музыкой и верой, безусловно, существует. Не случайно ведь в Православной церкви ни одно богослужение, даже в самом скромном сельском храме, не обходится без нее. В идеале вера и музыка должны дополнять друг друга в жизни человека.

– Но можно и саму гармонию звуков назвать одним из Божественных начал, и те, кто встречаются в зале имени Чайковского, где звучат и ваши произведения, действительно, уже не публика, они «прихожане», и вы хорошо знаете, какие вопросы их мучают.

– Для меня слушатели, сидящие в зале, такие же прихожане, как те, кто ходит в мой храм. И музыка – одна из форм проповеди. У каждого прихожанина свои вопросы, но, произнося проповедь, я прежде всего стараюсь ответить на какие-то вопросы самому себе. Например, часто моя воскресная проповедь суммирует мысли, которые мучили меня в течение прошедшей недели. Отвечая на них, я тем самым отвечаю и на чьи-то еще вопросы, так как у многих из нас вопросы одни и те же.

Музыка не призвана отвечать на вопросы, она призвана передавать чувства от автора через исполнителя к слушателю, и в этом смысле она может быть одной из форм проповеди. А когда в концертном зале звучит евангельский текст, это уже становится прямой проповедью.

Мое сочинение «Страсти по Матфею», построенное на тексте Евангелия, с момента первого исполнения в 2007 году звучало уже по меньшей мере 70 раз на самых разных концертных площадках во многих странах, и однажды даже было исполнено в Стамбуле, в храме Агиа Ирини. Конечно, это не было богослужением, но, может быть, впервые с 1453 года на месте, где состоялся Второй Вселенский собор, прозвучал евангельский текст на греческом языке.

– Скажите, маэстро, со времен посещения столицы Воландом «прихожане» изменились еще сильней? В каком возрасте вы прочли «Мастера и Маргариту», ведь до определенной поры книга была под запретом, и сколько раз? В любом случае она должна была потрясти. Что скажет Ваше Высокопреосвященство об этой «дьявольщине»?

– Я не поклонник этого произведения, целиком прочел его только в зрелом возрасте. А впервые соприкоснулся с ним в школе, когда учительница музыкальной литературы, разбирая «Страсти по Матфею» Баха, пересказывала нам историю Страстей Христовых, но не по версии Евангелия, а по версии Булгакова – единственной в то время доступной интерпретации этой истории. К тому времени я уже прочел Евангелие и хорошо знал, что трактовка Булгакова неубедительна. Но я высоко оцениваю подвиг писателя, осмелившегося в советское время говорить на запретную тему. Для многих людей именно те страницы «Мастера и Маргариты», которые содержат рассказ о Христе, стали первым соприкосновением с «самой великой из когда-либо рассказанных историй».

Исполнение «Страстей по Матфею» в храме Агиа Ирини в Стамбуле 27 марта 2010 года

– Музыка так же мощна, как память, дающая рассмотреть сон жизни в деталях. Ваш Concerto grosso для меня – петербургский дождь на всю Фонтанку, а что он для вас?

– Это сочинение появилось случайно и написано было очень быстро – за два дня. Меня привлекла классическая барочная форма концерта для группы солистов со струнным оркестром и клавесином. За прошедшие два года сочинение много раз исполнялось, в том числе в Большом зале Консерватории Владимиром Ивановичем Федосеевым, ранее исполнившим и все другие мои оркестровые сочинения. Ему я очень благодарен за то, что в 2007 году, когда я как композитор был никому не известен, он взялся исполнить мои «Страсти по Матфею». Это стало ярким «вторым стартом» моей музыкальной карьеры.

– Мне очень сложно понять ваш уход с третьего курса консерватории в обитель, где ты никто и все нужно начинать с нуля. Зачем истязаться в вере, если ты сам поручение Господово, ведь вы наверняка ощущали талант как предчувствие?

– Я никогда не воспринимал монашескую жизнь как истязание или самоистязание. Для меня уход в монастырь стал естественным шагом по пути, на котором я отчетливо ощутил призвание к священству. В течение некоторого времени я подумывал о совмещении веры и музыки, хотел стать церковным регентом, но уже к 15 годам я знал, что хочу быть именно священником, а монашество явилось естественным дополнением к этому желанию.

С Владимиром Федосеевым после премьеры «Страстей по Матфею» в Большом зале Консерватории 27 марта 2007 года

С Папой Бенедиктом XVI после исполнения симфонии «Песнь восхождения» в Ватикане 20 мая 2010 года

Я принял постриг в 20 лет, и отказ от мира означал для меня и отказ от музыки, крепче всего связывавшей меня с ним. Прошло 20 лет, прежде чем я вернулся к музыке, но уже совершенно иным. Из моих юношеских сочинений сохранилось только одно – «Песни о смерти» на слова Гарсиа Лорки для тенора и фортепиано. Несколько раз они исполнялись в оркестровой версии, сделанной мною три года назад. Между «Песнями» и сочинениями 2006 года был отрезок жизни, не связанный с музыкой, но оказавшийся насыщенным столь важным для меня содержанием, что неожиданно заставил меня к ней вернуться. И главным источником вдохновения явилось предстояние престолу Божию.

– О понимании музыки: одна композиция сразу тебя находит, другую надо прослушать несколько раз, и когда она трогает, их сила равна. Как будто с мелодии надо снять шапку, чтобы ее волосы рассыпались по плечам. Почему так бывает?

– Кстати, и я слушаю одно и то же сочинение много раз. Первое знакомство бывает не всегда ярким, но произведение хочется продолжать слушать прежде, чем его по-настоящему поймешь и полюбишь. Так произошло с «Реквиемом» Карла Дженкинса, который я услышал впервые по радио в Оксфорде. Имя автора ничего мне не говорило, я слышал его впервые, но произведение, особенно вторая часть – мощное Dies irae – произвело на меня очень сильное впечатление. Потом я много раз слушал это произведение в записи до тех пор, пока не «заслушал» его и не поставил на полку.

Бывает и так, что ты заново открываешь для себя произведение, которое слышал много лет назад, а иногда и целого композитора. Лишь в последние годы я по-настоящему открыл для себя Шуберта, которого, конечно, и раньше знал. Когда-то, в юности, я переиграл для себя все фортепианные сонаты Моцарта и Бетховена, все произведения для фортепиано Брамса. Но вот Шуберт оставался как-то за кадром. А сейчас вдруг он для меня открылся…

С партитурой «Времен года» на съемках фильма «Антонио Вивальди – композитор и священник» в Венеции

Новый уровень прочтения музыкального произведения оказывается доступен также после знакомства с его партитурой. Моим любимым композитором в детстве был Антонио Вивальди: я мог часами слушать пластинки с его инструментальными концертами в исполнении оркестра «Виртуозы Рима». «Времена года» с тех самых пор я знаю наизусть, но второе открытие этого сочинения для меня произошло, когда я впервые взял в руки партитуру для того, чтобы продирижировать его исполнением. Необыкновенная простота, чистота и сила этой музыки, изобретательность и изящество, с какими написана партитура, поразили меня. В его музыке есть и светлый гуманизм, и чувство природы.

Я считаю, что эта музыка – ступень к вере, и не потому, что Вивальди был священник и служил мессу, а потому, что только человек с очень чистым сердцем и искренней верой мог так воспринимать окружающий мир и человека в нем.

Беседовал Игорь Киселев

Опубликовано в журнале «Музон. ру» № 2, 2014

Content

Митрополит Иларион (Алфеев)
От Баха до Шостаковича

Предисловие

Иоганн Себастьян Бах – композитор и богослов

Антонио Вивальди – композитор и священник

Доменико Скарлатти. Духовная музыка

Джованни Баттиста Перголези. Мать скорбящая стояла

Франц Йозеф Гайдн. Семь слов Спасителя

Вольфганг Амадей Моцарт. Последнее творение

Людвиг ван Бетховен. Героизм духа

Франц Шуберт. Недопетая песня

Роберт Шуман и его муза

Иоганнес Брамс. Последняя симфония

Петр Чайковский. Литургия

Николай Римский-Корсаков. Путь к невидимому граду

Эдвард Григ. Из времен Хольберга

Эдвард Элгар. Серенада для струнных

Сезар Франк – «святой от музыки»

Сергей Рахманинов. Всенощное бдение

Игорь Стравинский. Симфония псалмов

Бела Барток. Дивертисмент

Пауль Хиндемит и его благороднейшие видения

Дмитрий Шостакович – летописец эпохи

Приложения

Колокольный звон в творчестве рахманинова

Арво Пярт – музыка тишины

Музыка – ступень к вере