Василий Молодяков

Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж

Глава первая

Японская идея: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации»

«Школа национальных наук» и формирование японской идеи

Говоря о «национальной идее», мы подразумеваем под этим не одну конкретную идею или концепцию, но всю совокупность оригинального философского творчества, созданного тем или иным этносом или культурой. Однако любая «национальная идея» неизбежно включает как самобытные, порой уникальные, компоненты, так и результаты заимствования, адаптации или синкретизма. Пример японской идеи как результата непрерывного, более чем тысячелетнего духовного и философского творчества наглядно свидетельствует о справедливости именно такого подхода. Буддизм, конфуцианство, даосизм, позднее неоконфуцианство (чжусианство) и христианство были усвоены и адаптированы японцами и по прошествии известного времени воспринимались – одни больше, другие меньше – уже как «свое», а не привнесенное извне.

В то же время как ни глубоко проникли в японскую идею пришедшие из-за границы учения и доктрины, как ни органично вошли они в духовную жизнь японцев, на протяжении всей истории этноса и государства существовала некая константа, неизменная духовная основа, присущая только Японии. Было бы ошибочно искать ее в иностранных сакральных доктринах или философских идеях, какими бы древними они ни были и какой бы след ни оставили. Несмотря на все отличия от индийского первоисточника и от производных китайской или корейской версий, японский буддизм лишь в малой степени может претендовать на то, чтобы воплотить национальную самобытность этноса и государства. Поэтому такой константой следует признать только традиционную религию синто («путь богов»). Исключительно на этой основе могла сформироваться подлинно самобытная национальная идея, очищенная от иностранных наслоений и влияний.

Синто стал для Японии национальной формой интегральной Традиции, в том смысле, как ее понимали Р. Тенон, Ю. Эвола и М. Элиаде. Согласно их трактовке, интегральная Традиция есть Истина, данная человеку Богом в Откровении; она едина, недоступна сугубо рациональному познанию и передается через Предание путем Посвящения (инициации). Учение об интегральной Традиции имеет сугубо метафизический характер, а в основании подлинной метафизики лежит принцип единства Истины. Однако на протяжении человеческой истории Традиция проявлялась по-разному: «различные формы, соответствующие различным типам мышления и различным временным и пространственным условиям, являются лишь выражениями одной и той же истины», которая «есть сверх-временной синтез всей истины человеческого мира и человеческого цикла»[1]. Формы и проявления Традиции различались внешне, так сказать, количественно, будучи в каждом конкретном случае неповторимыми. Качественно же они едины по своей сакральной сути.

Синто как форма Традиции – это не столько религия в нашем обычном понимании, сколько особый тип мировидения и миропознания, ощущения себя в мире и понимания этого мира и своего естественного места в нем. Именно на нем было основано единственное в истории Японии учение, имеющее полное право претендовать на звание японской идеи, а также его многочисленные изводы. Это «школа национальных наук» (кокугакуха) в лице ее виднейших представителей Мотоори Норинага (1730–1801) и Хирата Ацутанэ (1776–1843), надолго определивших развитие японской философской и политической мысли[2].

Среди принципиально важных идей их предшественников следует выделить теорию «почитания императора» (сонно), разработанную в XVII в. Кумадзава Бандзан и Ямадзаки Айсай. В противоположность конфуцианским и неоконфуцианским теориям «Мандата Неба» (Хаяси Радзан, Муро Кюсо и др.), призванным оправдать лишение императора политической и административной власти и легитимность государственной системы сёгуната (военного правления), эти мыслители принципиально отделяли императора от всех живых людей, идентифицируя его с Небом. Уже в XX в. философ Вацудзи Тэцуро писал: «Император не является Сыном Неба, который получает Мандат Неба; он – само Небо, которое дает этот мандат»[3].

Как один из главных теоретиков японской национальной идеи и национального характера, Мотоори Норинага не уставал подчеркивать исключительность положения и миссии Японии в мире: «Только в божественной стране, где правит император, суть этого <Истинного – В.М> Пути[4] передается должным образом из поколения в поколение»[5]. Мотивируя «избранность» Японии божественным происхождением страны и «непрерывностью в веках» (бансэй иккэй) ее императорской династии, Норинага настаивал, что все другие страны «должны почитать божественную страну и подчиняться ей, все в мире должны следовать ее истинному Пути». В то же время он признавал, что «Истинный Путь… един для всех стран», т. е. не является принадлежностью одной только Японии; просто другие страны утратили понимание «Истинного Пути», проповедуя вместо него «ложные». Одним из ключевых понятий философии Мотоори является «истинное сердце» (магокоро), понимаемое как воплощение «Истинного Пути» и Традиции.

Разумеется, он говорил о магокоро прежде всего как о «японском сердце» в противоположность «китайскому сердцу» (карагокоро), но трактовал их больше в духовном, философском и этическом, нежели в сугубо этническом плане, видя подлинное величие японского магокоро в его универсальности. Несколькими десятилетиями позже его ученик Хирата решительно утверждал, что магокоро, а, следовательно, пониманием «Истинного Пути» обладают только этнические японцы, причем не в силу особых добродетелей, а по праву рождения и крови.

Учение Мотоори было развито Хирата, сочетавшим политику и теологию. Один из главных теоретиков синто нового времени (существует даже термин Хирата синто), он на словах отвергал все иностранные идеи, хотя, как видно из его работ, не только прекрасно знал буддийскую, конфуцианскую и христианскую традиции, но и умело применял в своей философии и теологии то, что казалось ему ценным. Национальная ограниченность уживалась в учении Хирата с прагматизмом, позволившим ему не только сделать свои идеи популярными, но и превратить их в мощный фактор духовного, а затем и политического воздействия. Собственных, оригинальных идей у него было сравнительно немного: он сам видел в себе прежде всего ученика Норинага, продолжателя и завершителя его трудов, систематизатора и кодификатора доктрин «национальной науки».

Важной новацией Хирата была окончательная политизация «национальной науки»: неизменно подчеркивая свою лояльность к режиму сёгуната, он сначала пытался заинтересовать власти своими теориями, а после неудачи подобных попыток начал осторожно проводить идеи «восстановления» императорской власти, за что подвергался преследованиям. Он же придавал большое значение количественному росту и консолидации рядов своих учеников, стремясь превратить школу в идейный и духовный авангард растущей контр-элиты. Эту работу успешно завершил его приемный сын Канэтанэ, переживший консервативную революцию Мэйдзи исин (1868; в отечественной историографии ее принято называть «реставрация Мэйдзи») – переломный момент новой истории Япониии – и сыгравший определенную роль в ее подготовке.

Чьи же интересы выражала «школа национальных наук» и кто ее поддерживал? При всей несомненной ориентации на религиозно-философские, метафизические и исторические проблемы, она стала мощным фактором не только духовной и идейной, но социально-политической жизни позднетокугавской Японии. Движущей силой исторического действия являются классы (в метафизической интерпретации, касты), но массовому действию неизбежно предшествует интеллектуальная и организационная работа одиночек, потому что большие группы на это не способны. Мы будем исходить из теории «смены элит» В. Парето, согласно которой наряду с элитой существует «контр-элита», типологически идентичная ей, но находящаяся в оппозиции. В критические периоды истории происходит смена элит (которые, как правило, просто меняются местами) и, соответственно, смена идеологий, но само фундаментальное соотношение «элита – массы» остается неизменным. Контр-элита противопоставляет себя правящей элите как организационно, так и идеологически, причем идеологическая, духовная оппозиция, как более «безобидная», формируется раньше. «Школа национальных наук» была идейной (а в некоторых отношениях уже и организационной) оппозицией режиму сёгуната с его опорой на неоконфуцианство и стремлением к автаркии, к «подмораживанию» структур и порядков, отживших свой век. Разумеется, нельзя объяснить события Мэйдзи исин только воздействием «национальной науки», но именно она вкупе с возрождавшимся синто стала ее духовной, идеологической и пропагандистской основой.

В вопросе о социальной базе «школы национальных наук» важен и другой момент. Будучи учением элитарным (хотя эта элита и находилась в оппозиции), идеи школы тем не менее нашли распространение в неаристократических кругах, хотя Норинага стремился внедрить их именно в среду киотосской аристократии, окружавшей императора и враждебной эдосскому сёгунату. Разумеется, в ряды школы активно вливались представители самых разных родов, потерпевших поражение от клана Токугава в борьбе за объединение Японии и стремившиеся к реваншу. Однако лишь около 1/6 ее адептов принадлежали к высшему сословию; остальные – горожане, священнослужители, зажиточные крестьяне и, наконец, купцы, стоявшие на самой нижней ступени тогдашней социальной иерархии си-но-ко-сё. Оппозиционное по сути и по духу, учение «школы национальных наук» не могло найти столь уж широкой поддержки в самурайской среде, тем более что оно выступало с достаточно резкой критикой конфуцианской этики, считая ее застывшей и уже не соответствующей времени и ситуации. Что же касается вопроса об «антифеодальном» характере этого учения, то он в данном контексте представляется второстепенным. Объективно, выступая в качестве контр-элиты, «школа национальных наук» была противником феодального правительства бакуфу, но собственно политический аспект ее деятельности во многом был привнесен извне. Иными словами, она ставила себе целью тотальное возрождение Традиции, а не борьбу с феодализмом, но на каком-то этапе интересы сил, преследовавших эти цели, совпали.

«Государственный организм» и консервативная революция

Рассматривая наследие «школы национальных наук» в контексте эволюции японской национальной идеи, необходимо обратиться к концепции кокутай, что наиболее точно можно перевести на русский язык как «государственный организм» (в специальной литературе этот термин принято использовать без перевода). Учение о кокутай было разработано в первой половине XIX в. «школой Мито» (Мыто гакуха), менее оригинальной в философском отношении, нежели «школа национальных наук», но столь же контр-элитарной и более политически активной[6]. Формально конфуцианская, но впитавшая многое из традиции синто и «национальной науки», «школа Мито» является характерным примером синтеза этих идейных тенденций.

Концепция кокутай стала основой философии этой школы, а позднее – официальной идеологической и правовой доктриной мэйдзийской Японии. Согласно учению «школы Мито» во главе с Аидзава Сэйсисай (1782–1863), кокутай – специфически японская национально-государственная общность, объединяющая в единое живое целое: на первом уровне мир богов ками и императора (первосвященника синто), на втором – японский народ (потомков богов) и на третьем – Японские острова (творение богов), мир живой природы вне богов и людей, поскольку принципиально не-живой природы в синто, как и в большинстве восточных традиций, нет. Формированию такого миропонимания, безусловно, способствовали гомогенность японцев, почти два столетия полной самоизоляции и, конечно, фактор островного положения – географическая замкнутость и геополитическая завершенность, организованность Пространства, имеющего как политико-географическое, так и сакрально-географическое значение. В то время Японии было легче, чем любой другой стране, осознать себя именно единым «организмом».

Разумеется, подобная концепция появилась не случайно и не на пустом месте. «В Японии веками складывалось представление о государстве как сложном организме <выделено мной – В.М>, континууме, жизнь которого обусловлена определенным типом связи всего со всем. Все связывалось воедино не законоположениями и не конституцией, а Небом, т. е. законами самой природы, реализованными в конкретных этических принципах», – пишет Т.П. Григорьева[7]. Возвращаясь к теории кокутай, напомним, что учение о государстве как едином целом, как организме высшего порядка, рождающемся, живущем и умирающем по своим законам, – «органическая теория государства» – доминировало в германской, точнее прусской, политической мысли с конца XVIII в., где его создали и развили современники Норинага и Хирата – И.Г. Гердер, И.Г. Фихте и Г.Ф.В. Гегель. Позднее эту школу представляли прусские этатисты Э.М. Арндт, Г. фон Трейчке, П.А. де Лагард, Х.С. Чемберлен и консервативные революционеры А. Мёллер ван ден Брук и О. Шпанн. Сходный вариант этого учения – «государство как форма жизни» (Staat als Lebensform) – был разработан в начале XX в. шведским геополитиком Р. Челленом, который в свою очередь опирался на труды немецкого географа и политолога Ф. Ратцеля. Учение о кокутай сформировалось, конечно, совершенно независимо от европейских теории, но их глубокое внутреннее сходство несомненно.

Однако существовала и принципиальная разница. Европейская «органическая теория государства» изначально претендовала на универсальность, на пригодность для всех государств и эпох всемирной истории, в то время как теория кокутай говорила о специфически японском феномене, уникальном и неповторимом (почему этот термин иногда переводят описательно «уникальная японская государственная сущность»). Иными словами, она как бы отказывала другим государствам в праве на «органичность», видя в них лишь «механизмы». Уникальность кокутай стала основой японской националистической идеологии в первой половине XX в. в качестве главных доказательств этой уникальности использовались такие, популярные еще с XIV в., аргументы как существование «непрерывной в веках» династии императоров божественного происхождения и то, что территория Японии никогда никем не завоевывалась. В этом она решительно противопоставлялась остальному миру. В 1941 г. правовед и видный идеолог национализма барон Хиранума Киитиро (1867–1952), в то время министр внутренних дел, заявил: «Японское государственное устройство не имеет аналогов в мире… В других странах династии основывались людьми. Именно людьми поставлены у власти короли, императоры и президенты в других странах, и лишь в Японии престол унаследован от божественных предков. Поэтому правление императорского дома – это продолжение деяний божественных предков. Династии, созданные людьми, могут погибнуть, но трон, основанный богами, неподвластен воле людей»[8].

Концепции кокутай была вызвана к жизни необходимостью идейного обоснования возвращения императору всей полноты не только духовной, но и реальной, политической власти в стране. В период сёгуната император утратил не только политическую власть, но уже не мог реально претендовать и на роль сакрального, харизматического лидера нации и государства, что являлось существенным отступлением от Традиции. Позднейшая фаза развития идеологии «школы национальных наук» в творчестве Хирата и его учеников и последователей одновременно с возникновением учения о кокутай в «школе Мито» в первой половине XIX в. поставили во главу угла вопрос о восстановлении полноты императорской власти, имея в виду ее не только сугубо политическое, но и сакральное измерение. Практическим воплощением этого стала Мэйдзи исин.

В середине XIX в. режим Токугава переживал тотальный системный кризис, который уже не мог быть преодолен путем реформ сверху, т. е. без радикальной смены элит. Нередко подобные кризисы приводят к духовной деградации и социально-политическому распаду общества и государства и даже к гибельным трансформациям этноса. Не могло более продолжаться и «закрытие страны», но в Японии к этому времени уже сформировалась дееспособная духовная и политическая контр-элита, опиравшаяся на Традицию, в достаточной степени структурированная и имевшая программу действий в сложившихся кризисных условиях. Понимание главных целей и задач было единым, хотя по частным вопросам имелись существенные разногласия, усугубляемые неминуемой борьбой за власть внутри самой контр-элиты. Творцы Мэйдзи исин понимали неизбежность столкновения с «цивилизованным миром» и – в качестве единственно возможной спасительной реакции на это – революционных преобразований, но в основу преобразований они положили возвращение к интегральной Традиции (первоначально в конкретной форме Хирата синто), что позволяет интерпретировать сделанное ими как консервативную революцию[9].

Говоря о революции в традиционном обществе, тем более о революции консервативной, то есть вытекающей из самой сути этого общества, а не навязанной ему извне, стоит обратиться к трактовке ее сущности и причин у А.Г. Дугина: «Всякой революции с необходимостью предшествует период социального разложения, деградации, политической стагнации. Революция совершается только в «дряхлом» обществе, закосневшем и потерявшем свою политическую и социальную энергию, свою жизнь. Революция в этимологическом смысле означает «возвращение», «обращение»… Революция – это то, что следует за вырождением общества, за периодом социальной смерти, как новая жизнь, как новая энергия, как новое начало… Энергия революции – это всегда энергия жизни, направленная против смерти, энергия свежести против затхлости, движения против паралича… Революция не может возникнуть в здоровом и полноценном обществе – там она просто не будет иметь никакого смысла»[10]. Может быть, сказанное относится не ко всем революциям в мировой истории, потому что лишь малая их часть сопровождалась глобальными духовными сдвигами, но к Мэйдзи исин эта характеристика применима целиком и полностью. Здесь национальная идея, бывшая до того «подземным ключом», вырвалась наружу, подобно бурному потоку.

Этимологическая трактовка революции как «возвращения» отсылает и к вербализованному Ф. Ницше «мифу о вечном возращении», который играет значительную роль в философии и мифологии традиционалистов. Помимо термина исин (традиционно переводимого на иностранные языки как «реставрация», что отражает только одну сторону обозначаемого им явления), в японском языке существует еще и термин какумэй, используемый для передачи европейского «revolution». Он был заимствован из Китая, где, в конфуцианской традиции, обозначал насильственный переход «Мандата Неба» от одного императора к другому. К «возвращению» или «обновлению», тем более «обновлению через возвращение» («революция» – исин) он никакого отношения не имеет. Характеризуя в 1933 г. разницу между этими понятиями, философ Фудзисава Тикао указывал на «строгое разграничение между внешней революцией (какумэй) и внутренним обновлением (исин)». Первая сводится к «радикальному изменению существующего политического режима и экономической структуры, практически не затрагивая материалистическую ментальность современного человека», а вторая «духовно ведет нас к древнему моральному идеалу». «Восстановление императорского правления на заре эры Мэйдзи, – продолжал он, – было не столько политической революцией, как полагали многие на Западе, но сугубо духовным обновлением; на первое место было поставлено возвращение к самому началу нашей империи, созданной первым императором Дзимму»[11]. Замечу однако, что Фудзисава, консерватор, стремившийся к синтезу духа синто и этики конфуцианства, преуменьшал революционный характер Мэйдзи исин, чтобы противопоставить ее иностранным революциям, как буржуазным, так и коммунистическим.

Уже первые мероприятия новой власти после восшествия на престол императора Мэйдзи, которое ознаменовало окончательный крах системы сегуната и победу сторонников императорской власти, показывают, что национальная идея начинает воплощаться в жизнь. Указом от 5 апреля 1868 г. было законодательно оформлено «единства ритуала и управления» (сайсэй итти), что явилось не только политическим актом, но и возвращением к древнейшему сакральному принципу единства светской и духовной власти, царских и жреческих функций – основе любого традиционного общества. Это положение было одним из главных в учениях «школы национальных наук» и «школы Мито», последователи которых принимали непосредственное участие в подготовке указа. В 1937 г. «Основные принципы кокутай» суммировали сущность этого принципа следующим образом: «Император, исполняющий жреческие функции, воссоединяется со своими божественными предками и, сливаясь с их духом, будет направлять подданных и умножать их процветание… Почитание богов императором и управление государством едины. Император передает божественные предначертания своих предков и освящает великий принцип кокутай и великий путь, по которому предназначено следовать подданным»[12].

В этой связи следует вспомнить слова Р. Генона: «Социальный уровень ни в коем случае не может стать той областью, с которой должно начаться исправление актуального положения дел в современном мире. Если бы все же это исправление началось именно с социальной сферы, с исправления следствий, а не причин <выделено мной – В.М>, оно не имело бы никакого серьезного основания и, в конце концов, оказалось бы очередной иллюзией. Чисто социальные трансформации никогда не могут привести к установлению истинной стабильности»[13]. Лидеры Мэйдзи исин понимали это и позаботились о сакрализации своих преобразований, потому что «истинная власть приходит всегда сверху, и именно поэтому она может быть легализована только с санкции того, что стоит выше социальной сферы, то есть только с санкции власти духовной»[14]. В Японии такой властью – хотя бы формально – выступал император. Ю. Эвола считал следование принципу «единства ритуала и управления» залогом верховной Гармонии: «Это понимали люди древности, когда чтили во главе иерархии существ, королевская природа которых была сплавлена с сакральной <выделено автором – В.М.> и временная власть которых была пронизана духовным авторитетом «более нечеловеческой» природы»; «традиционный сакральный король сам был существом божественной природы и относился к «богам» как к себе подобным; он был «небесного» рода, как и они, имел ту же кровь, как и они, и вследствие этого он был центром – утверждающим, свободным, космическим принципом»[15].

Однако попытки правящей элиты Японии сделать Хирата синто – радикально-консервативную форму национальной идеи – единственной и полноценной государственной религией и одновременно идеологией страны окончилась неудачей. Тогда власти избрали другой путь.

Новая Япония в поисках национальной идеи

Одной из самых неотложных и потому важнейших задач, которые встали перед новыми властителями Японии буквально на следующий день после Мэйдзи исин, была интернационализация, точнее вестернизация, страны как залог ее выживания во взаимодействии (можно прямо сказать – в борьбе за выживание) с «цивилизованным миром». В отношениях с ним были возможны две крайности. Первая – отказ от всего иностранного: у традиционалистской антитокугавской оппозиции был лозунг «изгнание варваров» (дзёи). Вторая – полное, некритическое копирование иностранного опыта, особенно с учетом жесткого давления извне. От первого хватило ума отказаться, второго хватило сил избежать. Приходя к власти и превратившись в правящую элиту, вчерашняя контр-элита отказалась от лозунга дзёи, для начала переадресовав его… Китаю как мотивацию отказа от «китайщины» в духе идей «школы национальных наук».

«Золотая середина» была обретена в формуле вакон – ёсай («японский дух – европейская наука»). Незадолго до Мэйдзи исин философ Сакума Сёдзан предлагал и другой вариант тоё дотоку – сэйё гидзюцу («восточная мораль – западная технология»). «Европейская наука» включала не только использование пара и электричества, но и европейские идеи (свобода, гражданские права, разделение властей), институты (парламент, политические партии) и обычаи, вплоть до фраков и курения табака. Однако благодаря традиционалистской ориентации элиты вся эта «европейская наука» одухотворялась «японским духом» и принималась не сама по себе, а лишь по мере необходимости или пригодности для новой Японии. Технологическое отставание Японии от Европы или США было значительным и бесспорным, и новая элита стремилась наверстать его как можно скорее и с минимальными потерями и издержками. Япония оказалась способным, но вполне самостоятельным учеником, несмотря на известную тягу к копированию внешних форм.

Пораженные темпами и успехами материального прогресса Японии в последней четверти XIX в., европейские и американские наблюдатели поначалу видели их причину в восприятии и использовании наиболее «прогрессивных» идей Запада. Действительно, японская политическая, философская и правовая мысль тех лет отмечена сильным влиянием европейских и американских теорий позитивистской и утилитаристской, антитрадиционалистской ориентации: особенно популярны были Г. Спенсер, С. Смайльс, Дж. Локк, Дж. Ст. Милль, А. Смит. Большую роль в этом процессе сыграли приглашенные в Японию иностранные ученые и педагоги, на которых была возложена задача образования и подготовки нового поколения политической и интеллектуальной элиты.

Идейный диапазон эпохи Мэйдзи отличался исключительной широтой, как будто японцы стремились вкусить от всех интеллектуальных и философских плодов мировой цивилизации сразу. Однако по-настоящему оригинальных идей в эти годы появилось немного и подлинно национального характера они не имели. В стране распространяются учения индивидуализма, пацифизма, либерализма, и даже социал-демократии и анархизма, трудновообразимые в условиях интеллектуального климата прежнего режима. Государственные позиции синто и «национальной науки» оставались прочными, поскольку они стали одним из важных компонентов новой государственной идеологии, но именно по этой же причине их влияние в интеллектуальных кругах (нередко оппозиционных режиму) явно упало. К концу 1880-х годов маятник качнулся в сторону национализма, однако есть несомненная ирония истории в том, что подъем национального самосознания – по крайней мере, в интеллектуальной среде – произошел под иностранным влиянием, под воздействием классической германской философии и консервативного прусского права, сыгравших, как известно, аналогичную роль в истории Пруссии, а затем и Германской империи XVIII–XIX вв. Законотворчество 1880-1890-х годов вновь вызвало к жизни теорию «государственного организма», которая имела много общего с германскими политическими и правовыми учениями.

Ключевую роль в этом процессе сыграл профессор Токийского университета Ходзуми Яцука (1860–1912), один из самых авторитетных и влиятельных юристов и идеологов того времени[16]. Наследник японской традиционалистской мысли и одновременно германской школы права, Ходзуми на протяжении всей своей научнои, педагогическом и административной деятельности по существу решал один вопрос: как перевести сугубо метафизические категории кокутай, сайсэй итти, культа предков и т. д. на язык строгих юридических понятий, совместимых с «духом времени» и применимых не только в Японии, но и в «цивилизованном мире» за ее пределами. Основой кокутай он считал синто, уделяя особое внимание почитанию предков, ощущению постоянной мистической связи с ними, которое обеспечивает национальное и даже расовое единство японцев. Постулируя божественное происхождение императорского дома, Ходзуми фактически выводил его за рамки права: следуя традиционным концепциям «почитания императора», он видел в нем не «Сына Неба», но «Само Небо», т. е. источник права, а не его объект. Он признавал, что суверенная власть существует и должна существовать для блага народа, но не принадлежит ему. В этом Ходзуми расходился не только с современным ему европейским и американским правом, но с более либеральными теориями кокутай, существовашими в Японии.

Его идеи развивал еще один видный идеолог мэйдзийского истэблишмента Иноуэ Тэцудзиро (1855–1944), первый японец, ставший профессором философии Токийского университета (до него этот пост занимали только иностранцы!). Эволюция его взглядов весьма показательна: будучи в молодости активным пропагандистом «просвещения» на европейский лад и зарекомендовав себя как перспективный ученый и педагог, он был послан на стажировку в Германию для изучения философии и права. Иноуэ, как и Ходзуми, принадлежал к числу тех японских интеллектуалов, в ком влияние германской философии, права и этики вызвало пробуждение обостренного национального сознания. По возвращении из Германии он стал заметной фигурой в научных кругах и одним из главных теоретиков «национальной морали» (кокумин дотокурон)[17]. Именно ему было поручено составить официальный комментарий к императорскому Рескрипту об образовании 1890 г., который до 1945 г. оставался «ритуальной» основой не только просвещения, но и всей системы воспитания в стране. Главные интересы Иноуэ были связаны с этикой и педагогикой, которые он рассматривал как действенный инструмент «морального воспитания» и идеологического контроля. Он не видел никакого противоречия между этикой, правом и политикой, считая, что они должны взаимно дополнять друг друга для достижения желанной гармонии. Распростившись с юношескими увлечениями, он считал наиболее приемлемой основой и для этики, и для педагогики теорию кокутай и синто как «национальную религию» Японии. Разделяя концепции Ходзуми о японском государстве как единой национальной семье божественного происхождения с императором во главе, Иноуэ однако невысоко оценивал философский и теологический потенциал синто, особенно в сравнении с буддизмом, конфуцианством и христианством, признавая его «отсталость» в этой области.

В 1910-1920-е гг., т. е. в период так называемой «демократии Тайсё», влияние теорий Ходзуми в академических кругах ослабевает, а в качестве весомой альтернативы им выдвигается конституционное учение профессора Токийского университета Минобэ Тацукити (1873–1948), согласно которому носителем верховной власти является государство, а не император[18]. Не уравнивая императора с подданными и не посягая открыто на его божественный статус (что было едва ли возможно сделать в открытую), Минобэ, во-первых, выводил кокутай и связанные с ним понятия религиозно-этического характера за пределы права, а во-вторых, считал императора всего лишь верховным органом власти, а не единоличным носителем ее. Идеи Минобэ не вызывали особых возражений и уж тем более не рассматривались как «опасные мысли», тем более что он был опытным юристом и умело использовал как официальные документы (начиная с конституции 1889 г.), так и труды общепризнанных идеологов и толкователей. Конечно, его резко критиковали традиционалисты во главе с профессором того же университета Уэсуги Синкити (1878–1929), учеником и наследником Ходзуми в качестве теоретика кокутай: Уэсуги отстаивал положение об императоре как единственном суверене и правительстве как органе, выражающем волю суверена[19]. «Демократия Тайсё» сделала свое дело, и в двадцатые годы концепция Минобэ, получившая известность как «теория органа» (по краткой формулировке ее основного положения «император – орган государства»), была включена в одобренные правительством учебные курсы и программы, хотя ее известность в общем-то не вышла за пределы достаточно узкого круга чиновников, преподавателей и студентов. Однако в 1935 г. националистические круги развернули против Минобэ и его теорий масштабную пропагандистскую кампанию, известную как «дискуссия о выяснении сущности кокутай». Правительство попыталось остаться в стороне, но в результате было вынуждено запретить три книги Минобэ и выпустить два заявления, разъясняющих официальную точку зрения на сущность кокутай[20].

Из всех последствий «дискуссии» 1935 г. нас интересует только одно – появление в 1937 г. книги «Основные принципы кокутай», новой официальной формулировки национальной идеи (не случайно иностранные критики сравнивали ее с «Майн кампф» и «Кратким курсом»). Общий тираж книги за восемь лет до конца войны исчислялся сотнями тысяч экземпляров.

Этот пространный, насыщенный классической терминологией, цитатами и аллюзиями из древних памятников, а потому не слишком понятный большинству подданных текст был призван войти в официальный идеологический канон. К работе над ним было привлечено большое количество ученых, идеологов и пропагандистов, главным образом, из министерства просвещения. «Основные принципы кокутай» сочетают инструктивно-пропагандистский материал, рассчитанный на массовое распространение, и текст, претендующий на статус канонического, со всей необходимой торжественностью, обилием иносказаний и метафор, с претензией на насыщенность и мудрость. Одновременно было издано большое количество комментариев, которые не только растолковывали отдельные положения для повседневного использования, но и подкрепляли канонический статус текста (традиция благоговейного пространного комментирования священных текстов, пришедшая из Китая, прочно укоренилась в Японии). Как отметила Т.Г. Сила-Новицкая, это «придавало официальной идеологии вид священной доктрины, не столько подлежавшей восприятию разумом, сколько рассчитанной на эмоционально-символическое впитывание, когда определенная неясность текста для непосвященных лишь усиливала эффективность идеологической обработки»[21].

«Основные принципы кокутай» окончательно оформили официальную концепцию национальной идеи. В первую очередь, она утверждала единство императора, народа и населяемой им богоизбранной земли в качестве единого организма или единой семьи, но с узами крепче и священнее любых семейных уз: это более-чем-отеческая любовь императора к подданным и более-чем-сыновняя почтительность и верность подданных монарху. Для императора в равной степени дороги и любимы все его подданные уже в силу самой их принадлежности к японской нации, имеющей сакральное происхождение. Он «с великим божественным милосердием прощает проступки своим подданным», но это, разумеется, не означает их полной безответственности в надежде на прощение – напротив, только подчеркивает их ответственность перед императором: отцом, монархом, первосвященником. Таким образом мера этой ответственности неизмеримо больше той, понятие о которой существует в праве или этике современных европейских, да и многих традиционных обществ. Подданным также должны быть присущи «искренность при почитании императора», чувство единства всей нации в сердечном служении императору, ответственность перед ним и беспрекословная верность ему. К верности императору приравнивается и верность государству, то есть патриотизм и исполнение гражданского долга. Между императором и государством не существовало (или, по крайней мере, не должно было существовать) разницы, но император неизменно стоял выше. Он «одухотворял» государство, а не возглавлял его; оно существовало только благодаря ему, а не наоборот (в этом суть критики Минобэ националистами и главный теоретический итог «выяснения сущности кокутай»). Признание единоличного и абсолютного суверенитета императора стало одним из краеугольных камней окончательно оформившейся концепции «государственного организма», одухотворенного божественным монархом.

«Основные принципы кокутай» не обошли вниманием и такое традиционное понятие японской философии и этики как «гармония» (во). Древнее название Японии – Ямато – имевшее исключительно важное значение в комплексе основных традиционалистских понятий, таких как «дух Ямато» (Ямато дамасий), – может быть истолковано по значению составляющих его иероглифов как «великий мир» или «великая гармония». Гармония, согласно учению о кокутай, – это опять же гармония частей единого организма, присущая отношениям императора и подданных, человека и божеств ками, человека и природы, японцев между собой. Она достигается следованием людей божественным принципам, кокутай и «императорскому пути», которые сами по себе, разумеется, вечны и абсолютны. Залог и условие гармонии – слияние «сердец» подданных и императора. Оно создает уникальные и идеальные отношения божественного и человеческого, присущие только Японии и имеющие своим источником мистическую энергию связи и единства мусуби. «Основные принципы кокутай» провозглашали: «Не борьба является окончательной целью, а гармония: все приносит свои плоды, а не умирает, разрушаясь». Это сугубо традиционалистское положение имело вполне злободневный смысл в качестве предупреждения радикалам, вроде организаторов националистического военного мятежа 26–29 февраля 1936 г.: революций не допускалось более никаких, но общество уже начало «болеть». «Основные принципы кокутай» отразили как его здоровые, так и кризисные черты.

«Основные принципы кокутай» были последней масштабной попыткой формирования национальной идеи в традиционной, довоенной Японии и отразили заключительную стадию эволюции «мэйдзийской модели развития», которая за 77 лет своего существования (1868–1945) пережила немало радикальных перемен, во многом изменивших и даже извративших ее первоначальную суть. Искусственная консервация правящей элитой национально-ориентированной идеологии, порой без должного учета меняющихся реалий, привели в первые полтора-два десятилетия XX в. К определенной духовной стагнации, к упадку влияния традиционных ценностей и к новой волне некритического восприятия всего иностранного как «передового» в эпоху «демократии Тайсё». Очередное качание маятника в сторону консерватизма и национализма с конца 1920-х годов вызвало возрождение традиционализма в философии и идеологии – и одновременно небывалый подъем милитаризма и шовинизма. В этом – глубокая драма японской мысли и японской политики.

Рассматривая эволюцию японской национальной идеи в XX в., следует обратиться к трудам философа Вацудзи Тэцуро (1889–1960), пользовавшегося большим авторитетом как до войны, так и после нее. Знаток не только восточной, но и западной философии, он отдавал предпочтение классической мысли перед современной, стремясь соединить учения Конфуция и Аристотеля. Поэтому для него был характерен тот же синтез иррациональной духовности синто и формализованной конфуцианской этики, что и для позднетокугавской мысли (разумеется, с поправкой на изменившиеся исторические условия).

В 1934 г. в программной работе «Японский дух» Вацудзи писал: «Для нас, японцев, японский дух – ничто иное, как абсолютный дух в частной форме Японии»[22]. Нетрудно заметить, что это совпадает с учением об интегральной Традиции и ее частных проявлениях. Признавая метафизический характер проблемы, Вацудзи тем не менее старался оставаться рациональным и логичным. Во-первых, он четко увязывал «японский дух» и национальное самосознание с политическими процессами, как бы выстраивая триаду: национальным дух – политический национализм – власть. Во-вторых, как тонкий знаток японской и мировой культуры, Вацудзи обращал особое внимание на проявления «японского духа» в литературе и искусстве, что явно метило в идеологов радикального национализма, сводивших национальный дух лишь к его воинственным проявлениям. В-третьих, в противовес ксенофобии, он говорил о «восхищении другими странами как специфически японской черте», помещая предмет своего исследования в общемировой политический, философский и культурный контекст. Подобная широта взглядов в сочетании с глубоко понятым традиционализмом была присуща только лучшим представителям японской мысли. Пожалуй, именно эта широта спасла японскую духовную культуру от тотальной катастрофы, которую традиционная Япония пережила в 1945 г.

Национальная идея послевоенной Японии – существует ли она?

Что представляла из себя Япония после безоговорочной капитуляции, хорошо известно. В один момент были сокрушены или, по крайней мере, поколеблены, поставлены под сомнение практически все фундаментальные ценности национального самосознания: «небесное» происхождение и сакральный характер императорского дома, вера в божественную и историческую миссию Японии в мире, в национальную исключительность японского народа и его «государственного организма», в непобедимость и непогрешимость японской армии. Вчерашние восторги по поводу ее мужества сменились негодованием и гневом против тех, кто допустил «рыжих варваров» на священную землю Ямато. Отмена цензуры, амнистия политических заключенных, включая коммунистов, два десятилетия бывших изгоями общества, аресты вчерашних лидеров, объявленных «военными преступниками», начало «чисток» – все это в корне изменило японское общество. Одна его часть погрузилась в «послекапитуляционную летаргию», другую охватила эйфория вседозволенности.

Послевоенное «перевоспитание» Японии оккупационными властями, конечно, было не столь абсолютным и эффективным, как в Германии (особенно в западной зоне оккупации), но тоже наложило ощутимый до сих пор отпечаток на национальное самосознание японцев. Им был привит не только «комплекс вины» за развязывание войны на Тихом океане (ныне на исключительности вины или ответственности Японии настаивает лишь небольшое количество японофобов или догматиков прокоммунистической ориентации, а также некоторые любители сенсаций), но и сознание того, что ответственность за войну и военные преступления (многие из которых, как потом выяснилось, оказались сильно преувеличенными) несет весь народ и что японская агрессия является закономерным итогом всей истории страны.

С некоторым огрублением можно сказать, что «быть японцем» (а это основа национальной самоидентификации!) на какое-то время стало стыдно. Этот, как его часто называют в Японии, «мазохистский» взгляд на национальный характер отчетливо, а порой и гротескно проявился в некогда популярных книгах Кисида Кунио «Теория ненормальности японцев» («нормальными» автор провозглашал американцев и европейцев) или Цукаса Синтаро «О взгляде на вещи»[23]. Патриотизм и национальная гордость оказались вне закона, национальные традиции были преданы забвению как «реакционные» и «отсталые», а «иностранное» стало синонимом «прогрессивного». Для части общества идеалом прогресса стал Советский Союз, для части – Соединенные Штаты, причем их противопоставление – в глазах японцев – не всегда было столь непримиримым. Например, вскоре после окончания войны писатель-коммунист Нома Хироси, не удовлетворенный реформами орфографии и иероглифики, предложил заменить «реакционный» японский язык «прогрессивным» и «всемирным» английским.

Можно без преувеличения сказать, что это был надир японской национальной идеи. Никакие разговоры о ней не поощрялись. Ставка делалась на достижение максимальных экономических успехов, пусть даже ценой отказа от политической самостоятельности, на интернационализацию и возвращение в «мировое сообщество», на создание имиджа «культурной державы», но если достижения японской экономики второй половины XX в. впечатляющи и неоспоримы, то ее культурный статус в мире им явно не соответствует. Присуждение Нобелевской премии по литературе 1993 г. Оэ Кэндзабуро подавалось как национальный триумф (ранее, в 1968 г. ее был удостоен Кавабата Ясунари); однако всего две премии, призванные отмечать высшие достижения мировой литературы, за весь двадцатый век – это немного, столько же, сколько, например, у Чили и меньше, чем у Польши.

Своеобразной реакцией на недостаток мирового признания, особенно на фоне грандиозных экономических успехов, стали распространившиеся в 1960-1970-е годы теории нихондзинрон («учения о японцах»), называемые также «культурным национализмом»[24]. Стремительное возрождение поверженной, едва ли не полностью уничтоженной страны нуждалось в осмыслении. В основе всех теорий нихондзинрон лежит положение об уникальности японской нации, ее цивилизации и культуры, но проявляется она в разных сферах и соответственно по-разному мотивируется. Разумеется, тезис об уникальности японцев возник не впервые, но на такие одиозные аналоги как довоенная пропаганда и теория кокутай ссылаться было, мягко говоря, неудобно. Поэтому в эти годы ренессанс переживают идеи «школы национальных наук», однако больше в культурно-исторической, а не социально-политической перспективе.

В рамках нихондзинрон появились связанные друг с другом теории «рисовой цивилизации» (комэ-но буммэй), «группизма» (сюдансюги), «вертикального общества» (татэ сякай), «крови японцев» (нихондзин-но ти) и «мозга японцев» (нихондзин-но ноо). Их идеологи предложили соотечественникам идентифицировать себя с «рисовой цивилизацией», которая не лучше и не хуже прочих, но принципиально отличается от других, а потому уникальна. Из особенностей сельского хозяйства, связанных с выращиванием риса и требующих слаженных коллективных усилий большого числа людей, выводился «группизм» – в противоположность «индивидуалистическим» цивилизациям Европы, изначально основанным на охоте и собирательстве. «Группизм» рассматривался как характерная черта японцев на всех уровнях объединения – в семье (роде), профессиональном коллективе, локальном обществе, наконец, в государстве. В нем предлагалось видеть один из главных «секретов» японского менеджмента и «экономического чуда» в целом (одна из популярнейших тем в 1970-е годы). В рамках нихондзинрон новое рождение пережили старые теории о «семейном» характере японской цивилизации и всех ее институтов, вплоть до корпораций с президентом-«отцом» во главе. Только ссылки теперь делались не на божественное происхождение, как раньше, а на исторические особенности хозяйства и культуры.

Для убедительного, доказательного объяснения уникальности японцев одной только теории «рисовой цивилизации» было недостаточно, поскольку рисосеяние было присуще многим народам и культурам, в том числе и более древним, но не добившимся таких успехов в современном мире. На помощь пришли теории «крови японцев», которые можно назвать культурно-расовым аспектом нихондзинрон. Они удачно наложилась на характерные для массового сознания японцев представления о зависимости характера человека от группы крови. Суть их можно выразить формулой: «понять Японию и японцев, их цивилизацию и культуру может только тот, кто родился японцем». Не правда ли, очень похоже на старинное учение об «истинном сердце» в интерпретации Хирата?!

Чтобы избежать упреков в «политической некорректности», сторонники этих теорий поспешили заявить, что речь идет не о биологическом расизме и тем более не о национальном превосходстве, но лишь о важности социальной и культурной принадлежности к нации с самого момента рождения. На уровне массового сознания национальная самоидентификация проявлялась и вполне «биологически»: согласно данным социологических опросов, многие средние японцы считали, что этнические японцы, родившиеся и выросшие в США или в Южной Америке, могут в полной мере понять «японскую душу» и японскую культуру, а этнические корейцы и китайцы, многие поколения которых живут в Японии, – не могут.

Однако это стало входить в противоречие с поощряемой правящей элитой тенденцией к интернационализации, к активному несению своей культуры в мир – именно как важной и неотъемлемой части общемировой. Если традиционное японское искусство не только уникально, но и непостижимо для других, может ли оно претендовать на значимое место в общемировом пантеоне или останется экзотическим курьезом, вроде обрядов африканских шаманов? Чтобы добиться желаемых результатов, Япония не стала подгонять свою традиционную культуру под вкусы иностранных «потребителей», не пыталась ее интернационализировать, но, настаивая на сочетании уникальности с достижимостью, добилась ее мирового признания именно в этом качестве. Что же касается современной японской культуры, то она – по мнению не только иностранных наблюдателей, но и многих видных японских интеллектуалов – переживает глубочайший кризис, утратив связь с национальной традицией и превратившись во второсортный и неконкурентоспособный вариант американской в ее «усредненном» варианте. Тут уж ни о какой национальной идее говорить не приходится.

Касаясь теорий нихондзинрон и их роли в национальном самосознании японцев, следует остановиться еще на одном важном моменте. В послевоенные годы у японцев (как элиты, так и масс) в отношении к собственной истории, к национальным традициям, к идеям и событиям прошлого выработался двойной стандарт: один для «внутреннего употребления», другой для внешнего мира. В первом представлен весь спектр крайностей, второй склонен ограничиваться «золотой серединой». Среди японских авторов, переводимых на иностранные языки (особенно в самой Японии), лишь изредка попадаются выразители крайних, как ультранационалистических, так и «мазохистских» тенденций (в 1990-е годы последних стало явно больше), поскольку они нарушают представление о гармонии, если не о консенсусе в японском обществе, – а японская элита немало потрудилась над созданием таких представлений о своей стране в мире. Поэтому теории нихондзинрон, столь популярные в самой Японии до конца 1980-х годов, практически не получили распространения за границей, да японцы как будто и не стремились к этому Можно сказать, что они предпочитали гордиться собой у себя дома.

Многие теории нихондзинрон, несмотря на весь свой наукообразный характер, больше аппелировали к вере, а не к знанию и явно не выдерживали критики со стороны науки, а порой и просто здравого смысла. Типичным примером стала книга Цунода Тацуо «Мозг японцев»[25], утверждавшего, что из-за использования иероглифики мозг японцев (но соответственно и китайцев?) работает по-иному, более полноценно, чем у народов, пользующихся азбукой. Один автор даже выпустил книгу «Нос японцев»… Подобные экстравагантные теории вызывали некоторый интерес у широкого японского читателя, но вскоре были забыты. Более того, в начале нового тысячелетия появилась принципиально иная точка зрения: использование иероглифов вместо алфавита тормозит культурное и интеллектуальное развитие. В странах «алфавитной культуры», как называют их сами японцы, ребенок до 10 лет, а то и ранее, полностью осваивает чтение и в принципе способен прочитать любую книгу из родительского книжного шкафа. Еще в школьные годы он может ознакомиться со всей мировой литературной классикой; другое дело – много ли он в ней поймет. Японский же школьник только в старших классах школы, в 15–18 лет, овладевает минимумом иероглифов, необходимым для чтения Сервантеса, Достоевского или того же Мисима. С поправкой на традиционную популярность комиксов «манга», распространение интернета и компьютерных игр, а также массовый отход от чтения с поступлением на работу, это вообще делает сомнительным знакомство среднего японца с «серьезной» литературой, необходимое для полноценного духовного и интеллектуального развития личности. Интересно, что появление подобных теорий совпало с экономическими трудностями современной Японии, тогда как теории нихондзинрон были несомненно связаны с ее экономическими успехами.

Как показывают данные социологических опросов, в 1970-1980-е годы теории нихондзинрон повлияли на национальное самосознание японцев ничуть не меньше, чем массированное воздействие пропаганды кокутай в 1930-1940-е годы, хоть и в ином качестве. Это был приглаженный, «стыдливый» вариант прежней национальной идеи, впрочем не имевший ее агрессивно-мобилизующего потенциала. Теории пришлись по вкусу не только интеллектуальной элите, но также бизнесменам и работникам образования, прежде всего школьного. Осторожное, но настойчивое разъяснение уникальности японской цивилизации и культуры рассматривалось как важный и действенный фактор морального, гражданского воспитания – причем как политиками, так и педагогами, в том числе на уровне министерства просвещения. «Научные» аспекты нихондзинрон были призваны оправдать использование этих теорий в образовании и придать им вес в обществе, поскольку социальный статус и престиж академических кругов в Японии традиционно высок.

В последнее десятилетие, после краха «экономики мыльного пузыря», Япония вступила в полосу экономической и политической нестабильности; все более очевидными стали кризисные черты в обществе и массовом сознании. Именно сейчас отсутствие в стране полноценной национальной идеи, способной объединять и мобилизовывать, бросается в глаза. Недавно об этом прямо говорил один из «столпов» политической и интеллектуальной элиты современной Японии Сакая Таити, специальный советник кабинета министров (подробнее в главе второй). Принцип «служения отечеству через производство», многие десятилетия бывший одной из основ экономических успехов Японии, все более утрачивает свою привлекательность. Молодежь теряет интерес к национальным традициям и культуре, в чем отчасти виноваты и пропагандисты нихондзинрон: в эпоху глобализации, хотим мы того или нет, непостижимые для других культуры и их носители неизбежно маргинализируются, поэтому лучше быть «нормальными», «как все».

Интеграционные процессы на региональном и на глобальном уровне предполагают взаимно заинтересованный диалог культур и цивилизаций, а не отгораживание от остального мира под предлогом не просто уникальности своей культуры (уникальна любая культура!), но ее непостижимости. Полноценное участие в уже идущем диалоге требует любви к собственной культуре и уважения к другим, но прежде всего оно требует знания и своей, и чужой культуры. Ощущая свою культуру совершенно отдельной от всего мира, легко проникнуться чувством собственной неполноценности, которая легко перерастает в агрессивное самолюбование и ксенофобию. Напротив, ощущение встроенности в единый мировой организм (разумеется, без полного «растворения» в нем, на чем настаивают теоретики «One World») только повышает самооценку нации: значит, мы имеем не только локальное, но региональное и глобальное значение.

Японцам еще предстоит гармонизировать, примирить необходимую, неизбежную интернационализацию с сохранением национальных духовных и культурных ценностей, которые должны быть не музейным экспонатом, но живой составляющей жизни государства и общества. Быть «японцами» с полным сознанием уникальности своей истории и культуры и одновременно «гражданами мира», разделяющими и приумножающими все его богатства и достижения, – вот наиболее перспективная модель национального самосознания (замечу, не только для Японии). Очевидно, по этому пути пойдет и выработка новой японской национальной идеи, если таковая появится. Что же касается ее собственно политических компонентов, то о них не приходится говорить всерьез, пока в этой области сохраняется полная зависимость Японии от США. А отказа от нее в ближайшей перспективе не видно.

Глава вторая

Япония и «искушение глобализмом»

Вызовы глобализации: «великие пути» и «силовые центры»

Сегодня о глобализации не спорит только ленивый. О ней написаны тысячи книг и десятки тысяч статей, не говоря уже о сайтах в интернете, на одно только прочтение которых не хватит человеческой жизни. Сторонников у глобализации не меньше, если не больше, чем противников. Все они понимают ее по-своему, т. е. по-разному, но и те, и другие бывают одинаково истовы (или неистовы). Сам по себе процесс глобализации ни хорош, ни плох. Он обусловлен как объективными, так и субъективными факторами, которые от воли одного конкретного человека, будь он глобалист или антиглобалист, не зависят. Если уж как-то оценивать глобализацию, то исходя из того, что в ней принимается за образец для глобализирующегося и глобализируемого мира.

В нашем сознании термин «глобализация» устойчиво соотносится с событиями последних полутора-двух десятилетий, примерно со второй половины 1980-х годов. Отчасти это справедливо, потому что нынешние темпы и масштабы превращения земного шара (globe) в нечто однородное поистине не знают аналогов в мировой истории.

Вот как трактуовал происходящий процесс В.Б. Рамзее, придерживавшийся глобалистских позиций: «Самым наглядным, т. е. внешним, ее <глобализации – В.М> проявлением служит свободное перемещение через национальные границы капитала, товаров, информации и людей, резко ускорившееся с начала 80-х годов. Естественно, ускорение это возникло не на пустом месте. За ним стоит специфический подход к экономическим, политическим, социальным и культурным страновым проблемам с планетарной точки зрения, подход, предполагающий, к примеру, возможности преодоления хозяйственных кризисов, охраны окружающей биосферы, разрешения межгосударственных конфликтов, обеспечения безопасности, утверждения прав человека не на сугубо локальном или национальном, а на глобальном уровне, опираясь на представления о мире как о едином и неделимом целом». С его точки зрения это вполне объективный процесс, причем ведущий к общей пользе и благоденствию.

«В этом, – продолжает В.Б. Рамзее, – может быть, состоит принципиальное отличие глобализации от интернационализации. Если последняя зиждется на предпосылке о незыблемости государственного суверенитета и опирается на межгосударственные переговоры, имеющие в виду согласование, подгонку друг к другу национальных интересов, то в основе первой лежат транснациональные… действия, в сущности, игнорирующие государственный суверенитет. Поэтому глобализация выглядит, скорее, категорией-конкурентом интернационализации, в чем-то, пожалуй, ее антитезой, чем ее логическим продолжением, развитием, хотя наглядные проявления глобализационного процесса, о которых упоминалось выше, имеют место и в ходе интернации»[26].

Нынешнее состояние процесса глобализации охарактеризовано здесь довольно точно, хотя и не всесторонне, но это вовсе не означает, что подобное происходят в мировой истории впервые. Этим путем шли великие империи прошлого, которые, по точному определению Л.Н. Гумилева, брали на себя «инициативу объединения и упорядочения ойкумены»1. Игнорируя государственный суверенитет, они стремились подчинить себе максимально большую часть обитаемой земли (до необитаемой просто нет дела, но таковой становится все меньше и меньше) и переустроить ее по своему образу и подобию, создав в результате то, что в XX в. стали емко и откровенно называть One World. В качестве рабочего аппарата предлагаю называть государства, органы или структуры, берущие на себя такую инициативу, «силовыми центрами».[27]

Подобные интенции были присущи уже Римской империи. Цезари стремились превратить большую часть ойкумены – тяготевшей тогда, за вычетом Китая и формировавшегося вокруг него Pax Sinica, к Средиземному морю – в Pax Romana, который становился синонимом понятия «orbis terrarum», «круг земной». Затем католическая Испания стремилась создать и создала империю, «в пределах которой никогда не заходило солнце». Затем более прагматичная и секуляризованная Британская империя создала Рах Britannica, модель которого к концу XIX в. удалось навязать значительной части человечества в качестве «цивилизованного мира».

Наследником «цивилизованного мира» в варианте Pax Britannica является Pax Americana, который после второй мировой войны преподносился всему миру в качестве безальтернативного образца One World. Pax Sovetica, изначально задумывавшийся и создававшийся как альтернатива всем прочим, сопротивлялся, но в результате оказался «неконкурентоспособным» и выбыл из игры. Превращение всего globe в Pax Americana – элементы которого неоднородны, не равны между собой и призваны играть каждый свою роль (это надо обязательно помнить!) – и есть суть современного этапа процесса глобализации. Он основан на «американской модели», а все прочее играет роль довеска. Разумеется, то, что мы по привычке называем «американской моделью», уже давно имеет космополитический характер и соотносится с «Америкой» не столько как с самобытной цивилизацией, сколько как с важнейшим компонентом «силового центра», осуществляющего глобализацию. Ставить знак равенства между «силовым центром» и «Америкой» уже нельзя.

Можно по-разному относиться к глобализации, в том числе к ее современному этапу, т. е. принимать или не принимать предлагающийся ныне миру образец One World, но обольщаться относительно сути происходящего процесса не стоит. Описан и проанализирован он уже давно и не раз. Автору представляется, что наиболее точное описание процесса и сути глобализации дал в начале 1920-х годов идеолог евразийства, выдающийся ученый и мыслитель Н.С. Трубецкой, хотя некоторые его высказывания могут показаться слишком пафосными.

Рассматривая в работе «Европа и человечество» (1920) процесс европеизации не-европейских («не-романо-германских» по терминологии Трубецкого или «the Rest» С. Хантингтона) стран к началу XX в. – т. е. в эпоху мирового распространения стандарта Pax Britannica, – он выделял типы «шовиниста» и «космополита», позиции которых, казалось бы, должны противоречить друг другу. «Шовинист исходит из того априорного положения, что лучшим народом в мире является именно его народ. Культура, созданная его народом, лучше, совершеннее всех остальных культур. Его народу одному принадлежит право первенствовать и господствовать над другими народами, которые должны подчиняться ему, приняв его веру, язык и культуру, и слиться с ним. Все, что стоит на пути к этому конечному торжеству великого народа, должно быть сметено силой. Так думает шовинист, и согласно с этим он и поступает. Космополит отрицает различия между национальностями. Если такие различия есть, они должны быть уничтожены. Цивилизованное человечество должно быть едино и иметь единую культуру. Нецивилизованные народы должны принять эту культуру, приобщиться к ней и, войдя в семью цивилизованных народов, идти вместе с ними по одному пути мирового прогресса. Цивилизация есть высшее благо, во имя которого надо жертвовать национальными особенностями»[28].

«Шовинизм и космополитизм, действительно, как будто резко отличаются друг от друга. В первом господство постулируется для культуры одной этнографически-антропологической особи, во втором – для культуры сверхэтнографического человечества. Однако, посмотрим, какое содержание вкладывают европейские космополиты в термины «цивилизация» и «цивилизованное человечество»? Под «цивилизацией» они разумеют ту культуру, которую в совместной работе выработали романские и германские народы Европы… Таким образом, мы видим, что та культура, которая, по мнению космополитов, должна господствовать в мире, упразднив все прочие культуры, есть культура такой же определенной этнографически-антропологической единицы, как и та единица, о господстве которой мечтает шовинист. Принципиальной разницы тут никакой нет… Разница только в степени, а не в принципе., стоит пристальнее всмотреться в шовинизм и в космополитизм, чтобы заметить, что принципиального различия между ними нет, что это есть не более как две ступени, два различных аспекта одного и того же явления». То есть глобализации – можем мы сделать вывод.

Еще более откровенно Трубецкой писал об этом в статье «Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока» (1925): «Затаенной мечтой всякого европейца является полное обезличение всех народов земного шара, разрушение всех своеобразных и обособленных национальных обликов и культур, кроме одной, европейской, которая сама, в сущности, тоже является национальной… но желает прослыть общечеловеческой. Осуществление этой мечты, насаждение во всем мире «общечеловеческой» (т. е. романо-германской) культуры превратит все народы мира в европейцев второго и третьего сорта… а это поставит европейцев в господствующее положение над всем миром. Так как это является конечной целью империализма европейской цивилизации, то для европейцев безразлично, какими средствами это может быть достигнуто». Так он постулировал империалистический характер глобализации как замысла и как процесса.

Пользуясь современной терминологией, Трубецкого можно назвать «антиглобалистом». Действительно, он акцентирует внимание на отрицательных сторонах описываемого явления, но я привожу его наблюдения не ради обличения глобализации. Просто очень многое в них звучит злободневно – особенно применительно к Японии. «Одним из самых тяжелых последствий европеизации является уничтожение национального единства, расчленение национального тела[29] европеизированного народа… При заимствовании чужой культуры каждое поколение вырабатывает свою смесь, свой канон синтеза элементов национальной и иноземной культуры. Таким образом, в народе, заимствовавшем чужую культуру, каждое поколение живет своей особой культурой, и различие между «отцами и детьми» здесь будет всегда сильнее, чем у народа с однородной национальной культурой… Расчленение нации вызывает обострение классовой борьбы, затрудняет переход из одного класса общества в другой… Социальная жизнь и развитие культуры европеизированного народа обставлены такими затруднениями, которые совершенно не знакомы природным романогерманцам. Вследствие этого, этот народ оказывается малопродуктивным: он творит мало и медленно, с большим трудом… Поэтому такой народ, с европейской точки зрения, всегда может рассматриваться как «отсталый»… но и сам он принужден смотреть на себя совершенно так же. Приняв европейскую культуру, он вместе с ней воспринимает и европейские мерила оценки культуры. Он не может не замечать своей малой культурной продуктивности, того, что его культурный экспорт развит очень слабо… Сравнивая самого себя с природными романогерманцами, европеизированный народ приходит к сознанию их превосходства над собою, и это сознание вместе с постоянными сетованиями о своей косности и отсталости постепенно приводит к тому, что народ перестает уважать самого себя». В новой и новейшей истории Японии нередко именно так и случалось. Слава Богу, не только это.

Трубецкой вряд ли был знаком с современной ему японской историографией или общественно-политической мыслью. То, что было написано позже, он и подавно не мог читать. Однако, любому, изучавшему эти проблемы, не может не броситься в глаза точность его формулировок: «Изучая свою историю, этот народ оценивает ее тоже с точки зрения природного европейца: в этой истории все, что противоречит европейской культуре, представляется злом, показателем косности и отсталости; наивысшим моментом этой истории признается тот, в который совершился решительный поворот к Европе; в дальнейшем же ходе истории все, что бралось из Европы, считается прогрессом, а всякое отклонение от европейских норм – реакцией. Постепенно народ приучается презирать все свое, самобытное, национальное». «Отсчет ведется от западноевропейской цивилизации, – развил его мысль много лет спустя Л.Н. Гумилев, – и степень совершенства иных культур определяется похожестью на европейцев»[30]. Японская историография знала приливы и отливы как шовинистического национализма, так и мазохистского космополитизма. А в этой стране ни историография, ни философия никогда не были только сугубо академическими, кабинетными занятиями. Они как точное зеркало отражали происходящие в обществе процессы. И, конечно, одними из первых реагировали на вызовы глобализации, которые «цивилизованный мир» периодически бросал Японии.

Что же это были за вызовы?

Римская глобализация Японию не затронула. Древний Китай был слишком самодостаточен, чтобы территориально расширяться за естественные границы восточного побережья, хотя Япония не одно столетие была духовной провинцией Pax Sinica в том, что касалось «китайской учености». От испанско-португальской, католически-иезуитской глобализации Япония закрылась в начале XVII в., при первых сёгунах династии Токугава, всерьез опасаясь за свою политическую и экономическую независимость. Тогда сил «закрыться» у нее хватило. С Pax Britannica получилось по-другому. Европейские державы и США, представлявшие «цивилизованный мир», – я приравниваю его к Pax Britannica на основании цивилизационной и идеологической общности, а не единства конкретного «силового центра» – «открыли» Японию силой. С ними она пыталась сосуществовать и даже сотрудничать, но, так и не добившись равенства в «клубе великих держав»[31], в итоге вступила в смертельную схватку.

В результате второй мировой войны – фактически же, по экономическим показателям и последствиям, в результате первой – Pax Americana принял эстафету глобализации у Pax Britannica. В 1945 г. он победил Японию и включил ее в себя как зависимую территорию, которая со временем смогла подняться до статуса младшего партнера метрополии. С размыванием национальных и государственных границ «силового центра» – это одна из главных особенностей всего послевоенного этапа глобализации – японская правящая элита органично вошла в его состав. Так что сейчас Япония в равной степени является и субъектом, и объектом глобализации.

Два слова о современном «силовом центре». Ему бы подошло название «мировое правительство», если бы оно не было так опошлено и скомпрометировано конспирологически озабоченными людьми, видящими за всем «заговор» – жидомасонов или просто масонов, коммунистов, банкиров, исламистов, а в последнее время глобалистов. Однако, для правящих элит крупных и влиятельных стран всегда было характерно стремление если не к сотрудничеству, то хотя бы к координации своих действий, особенно в случае борьбы с общим врагом. Есть удачный термин «сговор элит», но он относится скорее к прошлому – к эпохе Священного Союза, созданного на Венском конгрессе в 1815 г., антигерманского «сердечного согласия» начала XX в. или антигитлеровской коалиции. Сначала это был союз монархов, потом премьеров, маршалов и дипломатов, к которым затем добавились разного рода тайные советники и банкиры, а в новом XX в. «золотые перья» ведущих газет мира.

После второй мировой войны происходит срастание элит развитых стран в единый контрольный механизм, внешними формами которого являются Бильдербергский клуб, Трехсторонняя комиссия (Трилатераль) и другие аналогичные образования. Они привлекают внимание конспирологов, главным образом, потому что подчеркивают свой неправительственный и в то же время международный характер, создавая впечатление, что именно там принимаются все важные решения, игнорирующие этнические и государственные границы, а порой и национальные интересы отдельно взятых стран. Как и любое другое конспирологическое построение, это грешит односторонностью, хотя игнорировать его не стоит. Характерная для нынешнего этапа глобализация тенденция к формированию всемирной элиты проявляется в гораздо большем числе форм и механизмов, хотя стремление к достижению максимально полного контроля над ойкуменой остается прежним.

Но как осуществлять этот контроль? Военную силу можно применять далеко не всегда, и далеко не все случаи ее применения показывают ее эффективность в достижении поставленных целей. Контроль и развитие того, что надлежит контролировать, связаны с тем, что географ и историк-востоковед В.А. Гурко-Кряжин удачно назвал «великими путями в мировой истории»[32]. Это второе важное понятие нашего исследования.

Предыдущие этапы глобализации, т. е. создание глобальных империй, включавших метрополии, зависимые территории и колонии, шли через развитие этих «великих путей», линий кратчайших и удобнейших связей между различными частями ойкумены. С древних времен исторической основой этого процесса является взаимосвязь и взаимозависимость цивилизаций и культур, гораздо более давняя и тесная, чем представляла себе традиционная европейская историография, смотревшая на всю историю человечества с европоцентристских позиций[33]. Второй важнейший фактор – наличие более агрессивных, более пассионарных, технологически более сильных цивилизаций и государств, которые становятся ядром глобальных империй.

Древнейшая «глобализация» шла по суше, с постепенным развитием навыка преодоления водных преград – рек, озер, проливов. Л.Н. Гумилев справедливо указывал, что водные преграды могут не только разъединять, но и соединять, приведя в качестве примера второго случая Средиземное море, «внутреннее озеро» римского «orbis terrarum». «Благодаря изрезанности его берегов и большому количеству островов, – отмечал В.А. Гурко-Кряжин, – моряки древности никогда не теряли из виду землю; облегчало плаванье так же и то, что Средиземное море не имеет приливов, столь затрудняющих плаванье по океанам… Сношения островного мира с Грецией и с Малой Азией относятся к периоду, стоящему за порогом истории».

Водные пространства между Японией и азиатским материком играли ту же роль. Цивилизация и культура Pax Sinica пришли с континента через эти неширокие проливы, поэтому первый вызов глобализации, с которым столкнулась Япония, можно отнести к ее «сухопутной» фазе. Ведь многое из того, что она получила с берегов Китая и Кореи, было создано не на этих берегах непосредственно, а пришло туда по суше из других частей континента.

Развитие океанского мореплавания в эпоху великих географических открытий[34] привело к появлению империй нового типа – Испанской, Португальской, Голландской, Британской. Во второй половине XVI в. Япония так или иначе столкнулась с ними со всеми. Эту фазу глобализации я собирательно называю Pax Hispanica, хотя включаю в нее деятельность и других государств. Отличительной чертой Pax Hispanica я считаю, что его военная и экономическая экспансия (в то время неразывно связанные друг с другом и имевшие государственный характер) сопровождалась мощной духовной экспансией католицизма – не только как собственно религии, но как цивилизации, в чем трудно не заметить черты сходства с «моральными» аспектами современной глобализации.

Закрытие Японии в начале эпохи Токугава было вызвано не только экономическими или политическими, но и идеологическими причинами – в католической агрессии сёгун и его окружение увидели прямую угрозу своей власти. Голландцы-протестанты миссионерством почти не занимались, предпочитая торговать, а потому были допущены в Японию и после изгнания католиков и запрета христианства.

Переход глобального океанского владычества от Испанской и Португальской империй к Британской отразил и переход глобализации в новую, можно сказать, более прагматичную фазу. Конечно, деятельность британских и американских миссионеров нельзя сбрасывать со счетов, но она слишком уж явно обслуживала экономические интересы своих стран (т. е. «служила маммоне, а не Богу»), прежде всего, путем формирования в «глобализируемых» странах компрадорской элиты, полностью принимающей европейско-американскую цивилизацию как лучшую и единственно достойную этого названия и становящейся активным проводником влияния «силового центра» (особенно характерный и показательный пример – Китай).

Корабли Pax Britannica были вооружены не только библиями, но и пушками – одно дополняло другое. Под «пушками» Японии пришлось открыться для «библий», но вестернизацию мэйдзийская элита оказалась в силах провести сама и в соответствии с собственными интересами.

На протяжении первых десятилетий XX в. и «мировые пути», и «силовые центры» пережили важные изменения. Сначала железные дороги из локальных линий превратились в глобальную систему, непосредственно «увязанную» с главными морскими и океанскими путями[35]. «Прежние мировые магистрали, – писал в 1925 г. В.А. Гурко-Кряжин, – и посейчас сохраняют колоссальное значение, но уже не только торговое, но и стратегическое… Поскольку мы исследуем довоенные конфликты держав, происходящие вне Европы, мы видим, что большинство из них было связано с борьбой за великие морские и сухопутные пути».

Затем началось покорение воздуха, сулившее колоссальные выгоды как в военном, так и в экономическом плане. Поражение Японии и Германии во второй мировой войне во многом было вызвано невозможностью добиться стабильного господства в воздухе даже над собственной территорией, не говоря уже о территории противника, что и привело их к неминуемому краху. Одновременно Соединенные Штаты все более активно замещали Великобританию в качестве главного «силового центра», окончательно приобретя эту роль в результате войны. Послевоенный мир можно с полным правом назвать Pax Americana, хотя Великобритания остается одним из главных участников «силового центра». Встроившись в Pax Americana, Япония отказалась от геополитических имперских амбиций, довольствуясь экономическим долевым участием в деятельности «силового центра» (посылка личного состава Сил самообороны в Ирак или Афганистан имеет гораздо более символическое, нежели реальное военное значение).

В целом такое положение сохраняется и в последние 15–20 лет, когда к традиционным «великим путям» добавились новые – информационные, едва ли не важнейшие или, по крайней мере, абсолютно необходимые для осуществления глобализации. Вторая половина и конец 1980-х годов – время не только беспрецедентного «прорыва» в области информационных и электронных технологий. Это еще и время распада СССР и краха «советского блока», что едва ли случайно совпало во времени. Во всяком случае, именно эти два обстоятельства оказывали и продолжают оказывать определяющее воздействие на нынешний этап глобализации. То есть на «глобализацию» в узком смысле слова.

Глобальные информационные пути и «сети» способствуют созданию так называемой «общечеловеческой культуры». Процитирую Н.С. Трубецкого, с которым на сей раз полностью согласен. «Культура должна быть для каждого народа другая. В своей национальной культуре каждый народ должен ярко выявить всю свою индивидуальность, причем так, чтобы все элементы этой культуры гармонировали друг с другом, будучи окрашены в один общий национальный тон. Отличия разных национальных культур друг от друга должны быть тем сильнее, чем сильнее различия национальных психологий их носителей, отдельных народов. У народов, близких друг к другу по своему национальному характеру, и культуры будут сходные, но общечеловеческая культура, одинаковая для всех народов, невозможна (курсив мой – В.М.).

При пестром многообразии национальных характеров и психических типов такая «общечеловеческая культура» свелась бы либо к удовлетворению чисто материальных потребностей при полном игнорировании потребностей духовных, либо навязала бы всем народам формы жизни, вытекающие из национального характера какой-нибудь одной этнографической особы, и в том, и в другом случае эта «общечеловеческая» культура не отвечала бы требованиям, поставленным всякой подлинной культуре. Истинного счастия она никому не дала бы». Именно это торжество материализма, «торжество орануса», пользуясь остроумным выражением В.О. Пелевина, мы видим в «потребительской культуре», постепенно вытесняющей все прочие.

В статье «Вавилонская башня и смешение языков» (1923) Трубецкой привел еще один аргумент против «всеобщей одинаковости», сославшись на соответствующее библейское предание. Принимать или не принимать его – дело личной веры и убеждений каждого, но задуматься над ним стоит, особенно когда нам так настойчиво говорят о духовных «общечеловеческих ценностях»:

«Стремление к уничтожению многообразия национальных культур, к созданию единой общечеловеческой культуры почти всегда греховно… «Братство народов», купленное ценой духовного обезличения всех народов, – гнусный подлог… Попытка заменить естественное органическое единство живых ярко индивидуальных культур механическим единством безличной общечеловеческой культуры… явно противоестественна, богопротивна и кощунственна».

Потребление, доведенное до совершенства

В сентябре 2002 г. в московской Высшей школе экономики выступал Таити Сакаия, специальный советник правительства Японии, человек, некогда сменивший государственную службу на «вольные хлеба» аналитика и публициста, а затем вернувшийся в один из кабинетов в качестве министра. Его лекция многозначительно называлась «Японская экономика – реформирование индустриального общества в интеллектуальное». Десятью годами раньше в нашей стране вышла его книга «Что такое Япония?»[36], которая, несомненно, была прочитана всеми, кому это интересно. В свете нашей темы она особенно значима, поскольку автор задался целью всесторонне и в то же время просто и понятно описать современную японскую цивилизацию. Еще большую ценность ей придает то, что она написана в начале нового этапа глобализации и непосредственно перед крахом «экономики мыльного пузыря». Интересно и поучительно сравнить ее положения, с тем, что автор говорил и писал в совершенно иных условиях.

Сакаия не только важное официальное лицо, но видный представитель интеллектуальной и бизнес-элиты. Человек, знающий, что говорит, и отвечающий за свои слова. Когда он говорит, его слушают, когда пишет – внимательно читают и переводят на другие языки. Слушать и читать Сакаия очень интересно: он знает о Японии куда больше, чем любой из нас, иностранцев, даже считающих себя специалистами. Но, знакомясь с его работами, постоянно ловишь себя на ощущении, что автор чего-то не договаривает. Это неудивительно: Сакаия сам заявляет, что его цель – рассеять неверные представления о том, что сейчас происходит в Японии (прежде всего, в экономике), и показать истинное положение дел. То есть в силу своей должности он «пиарил» правительство и его купе. Кроме того, он откровенный глобалист, как и большинство членов японской правящей элиты. Значит, ждать от него полной откровенности и объективности не приходится.

Характеризуя в рамках предпринятого нами анализа современную японскую цивилизацию, хотелось бы особо остановиться на одном вопросе, на котором Сакаия тоже делает акцент. Он утверждает, что сегодня японское общество является индустриальным, а не интеллектуальным, убедительно демонстрируя разницу между ними. Он справедливо констатирует, что в Японии было построено «оптимально организованное индустриальное общество» (эта формула постоянно повторяется в его текстах). Однако, далее в лекции Сакаия говорит: «Япония достигла успехов на пути индустриального строительства, а поэтому она так и не разработала концепции, национальной идеи, свойственной обществу, ориентированному на интеллектуальные ценности» (выделено мной – В.М.). Красноречивое признание. И, берусь утверждать, неожиданное для большинства его российских слушателей и читателей, привыкших считать Японию страной с развитым национальным самосознанием.

Сакаия призывает превратить японское общество из «индустриального» в «интеллектуальное», осуществить «интеллектуальную революцию», чтобы наверстать намечающееся отставание от США и стран Западной Европы. Однако, он явно лукавит, когда характеризует сегодняшнее японское общество исключительно как «индустриальное». Немедленно возникает вопрос – а где же потребление?! Индустриальным, т. е. ориентированным на масовое серийное производство, а не на интеллектуальные ценности, оно было лет 30–40 назад, но перестало быть таковым во время и в результате «экономики мыльного пузыря» или, говоря попросту, «шальных денег». Современное японское общество – это общество потребления, причем дошедшее до высокой степени совершенства.

На производство его ориентировали в эпоху высоких темпов экономического роста, когда для достижения процветания надо было завалить качественными и дешевыми товарами рынки всего мира. Упорные и слаженные усилия увенчались успехом: цель достигнута, деньги заработаны. Теперь их надо было тратить, потому что деньги – кровь экономики. Заставить японцев много и интенсивно работать – с учетом как национального характера, так и конкретных условий послевоенных десятилетий – было несложно. Потом их надо было заставить много и интенсивно потреблять. Этому они тоже научились быстро и без особого труда, но потребляли они исключительно продукты индустриального общества, в том числе те, которые сами производили. Все это в сумме обеспечило беспрецедентный подъем экономики, а затем уровня и качества жизни.

Экономисты и маркетологи утверждают, что возможности японцев как потребителей практически неисчерпаемы. Сакаия приводит впечатляющие данные о личных сбережениях соотечественников, на которые может рассчитывать потенциальный продавец. Психологи и менеджеры знают, что японцы готовы потреблять все, если их убедят в том, что это – «круто» (модно, престижно, надежно, экономично и т. д.).

Они потребляют еду и косметику, одежду и автомобили, дома и услуги хостесс-клубов, заграничные путешествия и алкогольные напитки. Заветные слова для абсолютного большинства японцев – «табэмоно» (еда) и «каимоно» (покупки), возведенные в ранг почти что национального культа. Это – любимые формы времяпровождения японцев из всех социальных слоев и групп, благо «потребительский рай» предоставляет возможности для потребления «по средствам» любому человеку, за исключением разве что бомжей. Это – любимые темы телепередач прайм-тайма. Это – апофеоз современной цивилизации в самом что ни на есть материальном ее воплощении.

Сакаия старательно – и, надо полагать сознательно – обходит молчанием потребительский характер японского общества, которое некоторым зарубежным, особенно российским, японофилам до сих пор кажется оазисом духовности. Я не говорю, что «общество потребления» – это плохо, но с таким апофеозом потребления, причем потребления сугубо материального, вряд ли можно рассчитывать на построение интеллектуального общества, чем ныне озаботились наиболее дальновидные представители правящей элиты. Ведь тогда придется коренным образом переориентировать господствующую в нем систему ценностей и менталитет его абсолютного большинства.

И пусть нас не смущают внушительные цифры тиражей и названий книг, число посетителей выставок и концертов или выезжающих за границу туристов. Японцы потребляют «услуги» концертов и выставок точно так же, как услуги ресторанов и массажных салонов. Какая же выставка, если на ней не купить сувениров, а потом не пойти пообедать! Стоило ли ходить! о чтении разговор отдельный: загляните в данные о структуре издаваемой литературы (в условиях рынка она хотя бы опосредованно отражает структуру читательского спроса), как все становится ясно. Фавориты – массовые журналы, порой весьма «желтого» характера, комиксы «манга», детективные и любовные романы, но прежде всего «полезные» книги: как выгодно вложить деньги, как построить отношения с начальником, как сохранить одежду от сырости, как жениться на иностранке и, last but not least, где дешево и вкусно поесть.

Известно, что японцы много и охотно ездят за границу, но, за исключением части молодежи, совершенно не стремятся жить там подолгу. Японских туристов можно встретить в любом уголке земного шара. Много передач на эти темы и по телевидению, но интересная особенность: впечатления японцев (не беру специалистов или интеллектуалов) о заграничных путешествиях в большинстве случаев сводятся к тому, где и что они ели, потом – что и где они купили. Причем это характерно не только для телепередач, за которыми можно видеть некий замысел их авторов, но и для бытового уровня – на котором сознание, в свою очередь, управляется средствами массовой информации.

Пора изучать не управление производством или персоналом в Японии, тем более что всем мыслящим людям давно ясно: специфически японские «секреты» в этой сфере годятся только для японцев[37], но управление потреблением. А потребление в Японии предельно управляемо.

В Токио это видно в прямом смысле слова невооруженным глазом. Отличительной чертой японки comme il faut, начиная со старшеклассниц и кончая пожилыми дамами, являются сумки «Louis Vuitton» различных размеров и фасонов, но одинаковой характерной расцветки (какая-то часть их, конечно, подделки, которым полиция сейчас объявила беспощадную войну). Конечно, «Gucci», «Prada», «Chanel» тоже встречаются на улицах, но ни один из этих брэндов не может сравниться с «Louis Vuitton» по своему успеху. Т. Сакаия приводит такие данные: чуть более десяти лет назад эта фирма экспортировала в Японию 35 % своей продукции, а с учетом покупок, делавшихся японцами за границей (говорят, в Париже в фирменном магазине «Louis Vuitton» японцам больше двух сумок в одни руки не дают), этот показатель достигал 50 % и вряд ли сократился даже в условиях кризиса. Более того, на замечательной выставке Art Deco, которую автор имел удовольствие посетить в Токио в 2001 г., европейские парфюмерные флаконы 1920-1930-х годов были представлены изделиями именно этой фирмы, а не «Coty» или «Chanel». Видимо, для облегчения узнавания

Потребление в Японии предельно упорядочено. Японцы дружно, в национальном масштабе выкладывают огромные деньги за одинаковые сумки известной марки, чтобы быть «как все». Российскому потребителю – на любом уровне – этого не понять. Он хочет выделиться. Почему же так происходит? и кто управляет потреблением?

Обильно цитируемый мной Сакаия, хорошо разбирающийся в искусстве управления людьми, утверждает, что это делают модные журналы «для потребителей», которые в России называют глянцевыми. В Японии они выходят в огромном количестве и являются доходным бизнесом. Вот как он объясняет причины происходящего:

«Наступили восьмидесятые годы, и сфера желаний японцев от увеличения количества стандартных товаров переместилась к несколько иным вещам – вещам, о которых все говорят, вещам, которыми можно похвастаться. Однако послевоенному поколению японцев, воспитывавшихся в том духе, что работа на предприятии, выпускающем массовую продукцию, не должна мешать им быть самостоятельными, неповторимыми личностями (?! – В.М.), было трудно найти такие вещи – вещи, о которых все говорят.

Вот тут-то японцы и бросились покупать товары знаменитых иностранных фирм… Японцы подбирали себе высококачественные фирменные вещи, которые в прошлом охотно приобретали состоятельные люди Европы и Америки. Они хотели таким способом ощутить свое богатство, но это так и не принесло им удовлетворения (?! – В.М.). Поскольку послевоенное поколение японцев воспитывалось в том духе, что работа на предприятии, выпускающем массовую стандартную продукцию, должна научить их, как стинных трудящихся, терпению, покладистости, мастерству, они оказались неподготовленными к выбору индивидуальных товаров: эта задача оказалась для них непосильной. По мере того, как увеличивалось многообразие потребностей и входили в моду фирменные товары, обычные люди – главным образом, молодежь – хотели получить точные сведения о том, о каких товарах говорят, какой фирменной вещью можно похвастаться. Вот тогда-то и появилось огромное количество брошюр (видимо, имеются в виду рекламные буклеты – В.М.) и журналов, знакомящих с известными фирмами и модными товарами, отвечающими самым требовательным вкусам… Появилось множество молодых людей, слепо следующих советам этих журналов» (с. 42–43). За последние годы аналогичную роль все более активно играют телевидение и интернет, но присущее японцам уважение к печатным изданиям приводит к дальнейшему росту количества и тиражей таких журналов. Каждый год какие-то из них прогорают, но на смену им тут же появляются новые.

«В связи с тем, что даже самые изысканные фирменные вещи, – продолжает Сакаия, – покупаемые для возможно более яркого выражения своей индивидуальности (выделено мной; это явно противоречит истине – В.М.), попадают в руки многим, модные журналы формируют некую обобщенную индивидуальность» (с. 43). Этот пассаж ставит меня в тупик. Что такое «обобщенная индивидуальность»? Судя по сказанному выше, это «быть как все», но причем тут индивидуальность, тем более ярко выражаемая?!

Поневоле приходишь к выводу, что в духовном плане потребительский рай оказался ловушкой. Японская цивилизация дошла до той стадии, которую гротескно, но по сути очень верно описал Виктор Пелевин в романе «Generation П». Нарисованную в нем картину не имеет права игнорировать ни один специалист, изучающий современное общество потребления, – не важно, в Японии, в России или в любой другой стране.

«Каждый человек является клеткой организма, которую экономисты древности называли маммоной… Его называют просто ORANUS… Каждая из этих клеток, то есть человек, взятый в своем экономическом качестве, обладает своеобразной социально-психической мембраной, позволяющей пропускать деньги (играющие в организме орануса роль крови или лимфы) внутрь и наружу. С точки зрения экономики задача каждой из клеток маммоны – пропустить как можно больше денег внутрь мембраны и выпустить как можно меньше наружу.

Но императив существования орануса как целого требует, чтобы его клеточная структура омывалась постоянно нарастающим потоком денег. Поэтому оранус в процессе своей эволюции (а он находится на стадии развития, близкой к уровню моллюска) развивает подобие простейшей нервной системы, так называемую «медиа», основой которой является телевидение. Эта нервная система рассылает по его виртуальному организму нервные воздействия, управляющие деятельностью клеток-монад.

Существует три вида этих воздействий. Они называются оральным, анальным и вытесняющим вау-импульсами (от коммерческого междометия «wow!»).

Оральный вау-импульс заставляет клетку поглощать деньги, чтобы уничтожить страдание от конфликта между образом себя и образом идеального «сверх-я», созданного рекламой… Анальный вау-импульс заставляет клетку выделять деньги, чтобы испытать наслаждение при совпадении упомянутых выше образов… Вытесняющий импульс подавляет и вытесняет из сознания человека все психические процессы, которые могут помешать полному отождествлению с клеткой орануса… Его действие великолепно выражено в пословицах «Money talks, bullshit walks» («Деньги говорят, пустой базар отдыхает») и «If you are so clever show me your money» («Если ты такой умный, покажи мне свои денежки»). Без этого воздействия оранус не мог бы заставить людей выполнять роль своих клеток. Под действием вытесняющего импульса, блокирующего все тонкие психические процессы, не связанные прямо с движением денег, мир начинает восприниматься исключительно как воплощение орануса…

По природе оранус – примитивный виртуальный организм паразитического типа… Он не присасывается к какому-то одному организму-донору, а делает другие организмы своими клетками. Каждая его клетка – это человеческое существо с безграничными возможностями и природным правом на свободу. Парадокс заключается в том, что оранус как организм эволюционно стоит гораздо ниже, чем любая из его клеток… При этом каждая из его клеток потенциально способна осознать, что она вовсе не клетка орануса. А наоборот, оранус – всего лишь один из ничтожных объектов ее ума. Именно для блокирования этой возможности оранусу и требуется вытесняющий импульс…

Можно назвать несколько устойчивых типов identity:

а) оральный вау-тип (преобладающий паттерн, вокруг которого организуется эмоциональная и психическая жизнь, – озабоченное стремление к деньгам;

б) анальный вау-тип (преобладающий паттерн – сладострастное испускание денег или манипулирование замещающими их объектами…);

в) вытесненный вау-тип (в возможной комбинации с любыи вариантом из первых двух) – когда достигается практическая глухота ко всем раздражителям, кроме орально-анальных».

«Это приводит к устрашающему результату», – вещает в романе дух Че Гевары, излагающий теорию «орануса». Нельзя не узнать здесь современный «потребительский рай», населенный «идеальными потребителями». Точнее населяемый, потому что, как далее показал Пелевин, это потребление полностью управляемо с помощью масс-медиа и рекламы:

«Раньше у орануса была только вегетативная нервная система; появление электронных СМИ означает, что в процессе эволюции он выработал центральную. Главным нервным окончанием орануса, достигающим каждого человека, в наши дни является телевизор… Черная сумка, набитая пачками стодолларовых купюр, уже стала важнейшим культурным символом и центральным элементом большинства фильмов и книг, а траектория ее движения сквозь жизнь – главным сюжетообразующим мотивом… В некоторых случаях сумка с деньгами не присутствует прямо; в этом случае ее функцию выполняет либо участие так называемых «звезд», про которых доподлинно известно, что она есть у них дома, либо навязчивая информация о бюджете фильма и его кассовых сборах…

Человек человеку уже давно не волк. Человек человеку даже не имиджмейкер, не дилер, не киллер и не эксклюзивный дистрибьютор, как предполагают современные социологи. Все гораздо страшнее и проще. Человек человеку вау – и не человеку, а такому же точно вау»[38].

Существующее общество непрерывно воспроизводит себя через воспитание и образование. В японской системе образования все время что-то меняется, но неизменным остается главное – социальная ориентированность, и тут снова слово Сакаия:

«Система образования ориентировалась на подготовку персонала для участия в массовом выпуске серийной продукции. Какие же сотрудники были нужны предприятиям, ориентирующимся на массовый выпуск серийной продукции? Во-первых, люди с терпеливым характером, умеющие превозмогать невзгоды. Во-вторых, люди уживчивые, склонные к сотрудничеству с коллегами. В-третьих, люди с идентичными моральными принципами, идентичным уровнем знаний и навыков. В-четвертых, люди лишенные самобытности и творческих устремлений» (с. 60).

Прерву цитату. В трех первых качествах ничего худого нет. Оценка четвертого – дело вкуса. Сакаия продолжает: Такой стандартизированный подход выхолащивает из образования всю его прелесть, подавляет всякую оригинальность мышления и индивидуальность учеников, но, – продолжает Сакаия, – в то же время, как ни странно, дает прочные общие знания и умения, вырабатывает привычку преодолевать трудности, в общем приводит к определенным положительным результатам. Стандартное образование оказывается весьма эффективным для подготовки рабочей силы, предназначенной для выпуска массовой стандартной продукции» (с. 60).

Если перевести сказанное на более прозаический язык, становится ясно, что правящей элите, требовались стандартизированные, беспрекословно послушные исполнители, с четко определенным набором знаний и навыков. Одним словом, винтики, полностью подконтрольные «мастеру». Каждый необходим для функционирования механизма в целом, но в любую минуту может быть заменен точно таким же запасным винтиком.

«Именно людей с перечисленными выше качествами готовила японская система образования. В этих целях, начиная с начальной школы и кончая средней школой второй ступени, существовала система обучения по месту жительства, преподавание во всех школах было унифицированным. Усилия преподавателей были сосредоточены не на развитии у детей позитивных задатков, а на преодолении имеющихся у них недостатков. Как следствие, многие дети (и, в первую очередь, наиболее одаренные из них) превратились в стандартных людей, лишенных как достоинств, так и недостатков» (лекция 2002 г.).

Опять-таки я не возьму на себя смелость оценивать японскую систему образования по шкале «хорошо – плохо». Могу сказать одно: она потрясающе эффективна. Построение интеллектуального общества потребует от Японии нечеловеческих усилий именно потому что существующая система столь эффективна. Она полностью соответствует поставленной цели – поставляет в нужном количестве (в последнее время даже с избытком) винтики отличного качества. Описанный Сакаия тип – при наличии у него необходимого количества материальных средств – это еще и тип идеального потребителя. Только какое это имеет отношение к интеллектуальному обществу?

Превращения «японского духа»

Как известно, в прошлом японская элита, отвечая на внешние вызовы, стремилась сочетать «иностранную технику» с «японским духом». «Техники» сегодня у японцев и своей хоть отбавляй, а вот с фундаментальной наукой и интеллектуализацией общества дело обстоит не блестяще. Более того, японские интеллектуалы все чаще говорят о постигшем их «духовном кризисе» или «кризисе ценностей».

Вопрос национальной самоидентификации или осознания своей национальной сущности (англ, national identity[39]) является ключевым в процессе развития национального самосознания любой нации. Кто мы? Каково наше место в мире? Какова наша миссия? Эти «проклятые вопросы» существуют всегда. В каждую историческую эпоху национальное самосознание отвечает на них по-разному, и этот «ответ» является одной из главных характеристик эпохи.

Поражение во Второй мировой войне обернулось для Японии политическим, идейным и духовным крахом, тотальным кризисом национальной самоидентификации. Прежние идеалы рухнули почти все (за исключением императора, вера в которого тоже переживала кризис). Всё надо было начинать с нуля. Послевоенное «перевоспитание» Японии оккупационными властями, конечно, было не столь абсолютным, как в Германии, но тоже наложило ощутимый до сих пор отпечаток на национальное самосознание японцев. Им был привит не только «комплекс вины» за развязывание войны на Тихом океане (ныне на исключительной ответственности Японии настаивает лишь небольшое количество японофобов и любителей сенсаций), но и сознание того, что ответственность за войну и военные преступления (многие из которых, как потом выяснилось, оказались преувеличенными) несет весь народ, что японская агрессия является закономерным итогом всей истории страны. С некоторым огрублением можно сказать, что «быть японцем» стало стыдно. Сравнение послевоенных реформ с реформами эпохи Мэйдзи стало общим местом, но разница между ними колоссальная. Мэйдзийские реформы проводились правящей элитой Японии по собственному сценарию и, по крайней мере, в большинстве их присутствовал «японский дух», в то время как послевоенные реформы проводились принудительно и в самом что ни на есть «западном духе».

Окончание оккупации в 1952 г. принесло определенное освобождение и национальному самосознанию. На первый план снова выдвинулись такие традиционные добродетели, как труд и прилежание, направленные ныне исключительно на мирное восстановление страны. Чувства стыда и вины за прошлое, а также минусы образа страны в мире отчасти компенсировались такими факторами, как атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки и отказ от войны на вечные времена, закрепленный в Девятой статье Конституции 1947 г. (этот вопрос мы подробно рассмотрим в главе восьмой). Япония приобрела дополнительный образ жертвы, хотя бы отчасти компенсирующий образ агрессора.

После первоначальной реабилитации в собственных глазах (для определенной части общества она прошла быстро, для некоторых, похоже, не закончилась и поныне) японцам – для обретения новой полноценной национальной самоидентификации – предстояло реабилитировать себя в глазах окружающего мира. Признанные всеми успехи в экономике и социальной сфере захотелось дополнить статусом всемирно-значимой культурной сверхдержавы, к которому Япония стремится уже несколько десятилетий, но которого пока так и не обрела.

Своеобразной реакцией на недостаток мирового признания современной японской культуры (классическая в рекомендациях уже не нуждается) стали распространившиеся в 1960-1970-е годы теории нихондзинрон, «учения (или дискуссии) о японцах», которые мы рассмотрели в предыдущей главе. Большинство этих теорий имело если не научный, то наукообразный характер, а их пропагандистами наряду с журналистами и деятелями культуры активно выступали ученые разных специальностей. Социальный статус и престиж академических кругов в Японии традиционно высок, а их мнение, озвученное через СМИ, влияет на массовое сознание. Вместе с тем эти теории, как заметил один из ведущих исследователей нихондзинрон Косаку Ёсино, «не обязательно представляли эмпирическую реальность, а скорее образы, созданные для усиления Национальной – В.М> самоидентификации японцев»[40]. Большинство их, при внешней привлекательности, не выдерживало научной критики: никому не возбранялось верить в них, но следовало четко разделять веру и знание.

С вступлением страны в полосу кризиса в начале девяностых ситуация стала меняться. Конец «экономики мыльного пузыря», распад политической «системы 1955 года» с монопольным господством ЛДП, пробуксовывание экономических и административных реформ, серия скандалов, связанных с взятками и коррупцией в высших политических и бюрократических эшелонах, граничащее с преступлением бездействие властей во время землетрясения в Кобэ и инцидентов с «Аум синрикё» в 1995 г. – все это давало мало поводов для национальной гордости. Усилилось давление и со стороны окружающего мира: сначала Японию критиковали за пассивность во время «войны в заливе»; потом премьер-министры Хосокава Морихиро и Мураяма Томиити и даже сам император снова приносили извинения за действия японской армии в Азии перед Второй мировой войной и во время нее. Предметом ожесточенных международных дебатов опять стали «женщины комфорта» и «нанкинская резня», причем общественное мнение США заняло в них открыто антияпонскую позицию. Большинство японцев считало эти проблемы прошлого давно разрешенными, но им вновь настойчиво напомнили о «грехах отцов», не знающих срока давности.

Самобытность японской цивилизации и значение ее общего вклада в мировую культуру не вызывают более ничьих сомнений. Напротив, акцентирование внимания на исключительности «мозга японцев» вызывает только непризянь и насмешки. Японцы, особенно молодое поколение, все чаще идентифицируют себя как «граждан мира», как органическую часть мирового сообщества и не считают свою культуру непостижимой для иностранцев. Старшие тревожатся, как бы молодежь окончательно не лишилась национальной самоидентификации, но молодежи всегда и везде свойственны, во-первых, большая открытость ко всему новому, а во-вторых, подчеркнуто критическое отношение к идеям и идеалам отцов. Кстати, младшее поколение не всегда космополитичнее старшего: у отцов-космополитов дети вполне могут вырасти националистами.

Старики склонны порицать молодежь, но следует признать: у нынешних японцев большие проблемы с «японским духом». А ведь именно он позволял им выживать в условиях предыдущих витков глобализации, обеспечивал успешную адаптацию, которая позволяла цивилизации сохранить себя. «Японский дух» (это многозначное понятие каждый волен трактовать по-своему) – как основа любой традиционной цивилизации – по определению противоположен «современному миру» и глобализации. Прежние глобализации не победили Японию, но заставили ее напрячься и выйти из кризиса не менее сильного, чем нынешний. Нынешний кризис и нынешний виток глобализации Япония встречает духовно побежденной, каковой она продолжает оставаться после 1945 г.

Бесспорно, в материальном плане поражение в войне в итоге принесло японцам сытую и благополучную жизнь, которая привела их к абсолютизации материальных ценностей и материального прогресса. «Державный блеск» Японии больше не снится. Интересы абсолютного большинства граждан-избирателей-налогоплательщиков ограничены Японскими островами. Так что глобальной державой в полном смысле этого слова Япония не является. Сами японцы часто говорят о своей стране как об «экономическом гиганте и политическом карлике». Дисбаланс налицо, однако новое обретение Японией геополитической самостоятельности в условиях нынешнего глобального баланса сил представляется нереальным.

Однако, дух дышит не в экономике. Не скажу, что духовная культура современной Японии представляет собой пустыню, но великой культурной державой XX в. она не стала. Главное, что она внесла в мировую сокровищницу – от храмов эпохи Нара и хэйанской прозы до чайной церемонии и гравюры укиё-э, – связано с традиционной, а не «современной» культурой. Ярким воплощением культуры глобализированной Японии можно считать ее современную «попсу», которая абсолютно подражательна и конкурентоспособна лишь на рынке с «пониженным порогом восприятия» (подробнее в главе девятой).

В основе «духовной политики» большинства властителей послевоенной Японии лежало либо искоренение «японского духа», либо его приспособление ко вкусам и желаниям новых хозяев One World. Не надо питать иллюзий на этот счет. Как бы ни выступали против «наследия Токийского процесса» записные японские «ястребы» вроде экс-премьера Накасонэ Ясухиро, они должны быть благодарны ему, как и вообще всей послевоенной чистке правящей элиты, потому что иначе пришли бы во власть только в предпенсионном возрасте – власть в Японии традиционно была привилегией пожилых. Эти «правые» пытались адаптировать «японский дух» для Pax Americana, т. е. делали прямо противоположное тому, что их предки. Весь послевоенный японский «консерватизм» и «неоконсерватизм» проникнут отрицанием консервативного и тем более консервативно-революционного наследия довоенного времени, в котором акцент делался не на материальной, а на духовной стороне политики и вообще всей человеческой жизни.

Японские интеллектуалы не против глобализации. Некоторые лишь робко возвышают голос против односторонней американизации, которая успела растерять значительную часть своей привлекательности. Япония американизировалась более чем достаточно, пора вспомнить и о самой себе (издать бы там записи Георгия Свиридова о духовных и культурных последствиях американизации!), но чтобы не скатиться к примитивному национализму, ограниченному одним лишь собственным, пусть богатым, но в современных условиях явно недостаточным наследием, надо поместить себя в более широкий и при том органичный контекст.

Искреннее и полное возвращение Японии и «японского духа» в азиатский духовный, цивилизационный и культурный контекст представляется автору этих строк наиболее продуктивным ответом на вызов нынешнего витка глобализации. Япония может «сохранить лицо» только в естественной для нее среде. Тем более, что многие уже давно воспринимают широко понимаемую Азию (в Японии традиционно говорят о Тоа, «Восточной Азии») как единую в своих основах цивилизацию, как исторически сложившуюся и вполне дееспособную альтернативу «белой» западной цивилизации. В 1928 г. хорошо знавший Японию и ее духовную культуру американский философ Дж. Мэйсон призывал к духовному согласию и диалогу: «Запад не может заимствовать все, что предлагает Восток, целиком и полностью, равно как и полное принятие западной материалистической активности не принесет Востоку никаких выгод. Однако заимствование утилитарных черт Запада не нарушит духовности и эстетизма Востока, равно как и Запад не лишится своей способности к материальному прогрессу, поучившись у духовного и эстетического развития Востока… Ни Восток, ни Запад нельзя идеализировать за счет другого. Восток и Запад – партнеры друг для друга, потому что они в равной степени недостаточны»[41].

Актуально и сегодня. Не сознанием ли этого вызвана новая волна интереса – пока среди интеллектуалов – к наследию теоретиков цивилизационного, духовного и культурного единства Азии Окакура Какудзо, Нитобэ Инадзо, Окава Сюмэй, а также издавна популярного в Японии Рабиндраната Тагора. Эта тенденция последнего десятилетия старого и первого десятилетия нового веков заслуживает самого пристального внимания.

Да, в плане материальном лучше ориентироваться на развитые страны, нежели на развивающиеся, хотя и у последних можно поучиться динамике, если сам ее теряешь, но в духовном, культурном плане сохранить лицо можно только в свойственном тебе контексте, в рамках своей или родственной традиции, как бы ни ополчалась на нее глобализация.

Особенности национального кризиса

Для Японии нынешний виток глобализации снова совпал с периодом кризиса, поразившего экономику, политику и общество. Случайность это или вредоносные последствия глобализации? Ответить однозначно на этот вопрос я не решусь.

Анализируя положение современной Японии в глобализирующемся мире по схеме, предложенной авторами концепции нашего проекта, приходишь к интересным выводам. Роль Японии в нынешней мирохозяйственной динамике исключительно велика, даже несмотря на кризис, – это ясно без особых пояснений, а если таковые потребуются, то лучше пусть их дадут специалисты по экономике. Интересно другое: образ Японии как «успешной» страны, могущей служить примером для подражания, в послевоенное время связывался с ее экономическими достижениями, прежде всего и исключительно с ними. Роль Японии в мировой политике остается, как минимум, второстепенной ввиду ее исключительного подчинения США: в мелочах Токио дозволяется проявлять видимость независимости и даже фрондировать, но во всех сколько-нибудь значимых случаях решение остается за Большим Братом.

Пока в экономике все обстояло гладко, особых возражений против такой подчиненности не было. Экономическое преуспеяние и вызванное им материальное удовлетворение населения избавляли страну от политических амбиций. «Если считать, что идеалом современного государства, – писал в 1991 г. Сакаия, – является достижение богатства, равенства, мира, безопасности, то сегодняшняя Япония – страна, почти полностью достигшая этого идеала, ближе всех подошедшая к раю» (с. 34). Робкие и нечастые попытки «сказать нет», как в нашумевшей книге 1979 г. писателя и политика Исихара Синтаро и главы концерна «Sony» Морита Акио[42], так и остались словами. В утешение самолюбия политиков Японии отводилась роль «непотопляемого авианосца» – бастиона против коммунизма (коего ныне нет), СССР (ныне – успешно глобализируемая Россия), КНР (та же глобализация, но по более сложному сценарию), наконец, КНДР. Какая же Политика без Врага?! – это еще Карл Шмитт постулировал.

Но вот экономика в кризисе. Японская экономическая модель оказалась не безупречной. «Менеджмент японского образца», который, по словам Сакаия, «и есть японская культура достойная распространения ее во всем мире» (с. 63), оказался в полной мере применим только в Японии, да и то с небесспорными результатами. Впрочем, тот же Сакаия на соседней странице обронил: «он <японский менеджмент – В.М> эффективен лишь в случаях, когда речь идет о предприятиях, выпускающих массовую стандартную продукцию, и не состоятелен при отсутствии предпосылок к расширению производства» (с. 65). Поскольку в настоящее время массовое серийное производство по большей части вынесено в страны «третьего мира» и бывшие социалистические страны, то туда, надо полагать, и надлежит нести эту «культуру». Азия успешно учится у японцев, как некогда японцы – у европейцев и американцев. А вот в том, что опыт японского менеджмента может принести реальную пользу России или странам Восточной Европы, я очень сомневаюсь – прежде всего, в силу глубоких цивилизационных и психологических отличий.

Уже на излете «экономики мыльного пузыря» ответственные люди в Японии заговорили о… малой эффективности производства и низкой производительности труда японцев, как ни неожиданно это может прозвучать для тех, кто воспитан на рассказах о японском трудолюбии и усердии. Однако, усердие, выражающееся в продолжительном рабочем дне и сверхурочных, – вовсе не показатель эффективности. По данным на сентябрь 1991 г., Япония по производительности труда на одного рабочего среди ведущих развитых стран мира стояла ниже Швеции, а шведы никогда «трудоголиками» не считались (лентяями, впрочем, тоже).

Весной 1992 г. у автора этих строк в Токио состоялся вполне «бытовой», но примечательный разговор со сверстником – молодым клерком крупной торговой компании, недавно принятым на работу. В сугубо неформальной обстановке за кружкой пива мой собеседник заявил, что корень всех бед России (вспомним, какое это было время!) – в лености русских, в отсутствии у них трудолюбия. Мне стало «обидно за державу», но парировать – опять-таки в тех условиях – было нелегко, и я прибег к следующему логическому ходу:

– Сколько времени ты проводишь на работе и каков твой рабочий день официально?

– Официально восемь часов, – с гордостью ответил мой собеседник, – а провожу я на работе по двенадцать. Потому что усерден и трудолюбив, как настоящий японец, – наставительно заметил он.

– Ты сидишь на работе больше положенного каждый день или в силу особой необходимости – срочный проект, отчет, конец года?

– Почти каждый день.

– За этот день ты делаешь что-то впрок, по другим проектам, помогаешь коллегам или только то, что положено за этот день?

– Только то, что положено за день, – ответил он после некоторой паузы.

– Тогда на месте твоего начальника я бы давно уволил тебя! Недоуменное молчание, переходящее в изумление. Объясняю:

– Потому что тебе требуется 12 часов на то, что ты должен делать за 8.

Немая сцена.

Японские торговые компании знамениты по всему миру. После того как массовое производство было в основном вынесено в третьи страны, учиться менеджменту предполагалось, видимо, у них и у подразделений сбыта компаний-производителей. Снова послушаем Сакаия: «Судя по утверждению, что в Америке автомобиль, который производят два человека, продает один, а в Японии автомобиль, который производит один человек, продают двое, в системе реализации в Японии много лишнего и бесполезного» (с. 55). Особенно заметно это на бытовом уровне, о чем я берусь уверенно судить на основании десятилетнего опыта жизни в Японии.

В условиях «мыльного пузыря» экономика позволяла содержать большое количество, скажем прямо, бездельников, которые зато были трудоустроены. А потому не мучались от отсутствия не столько денег (при отсутствии постоянной работы вполне можно прожить на разного рода пособия и приработки), сколько сознания приносимой обществу пользы. Средний европеец скорее предпочтет жить на пособие по безработице и проводить время по своему усмотрению. Средний японец предпочтет за те же деньги выполнять заведомо ненужную и бессмысленную работу, потому что бездельничать стыдно. По мере же углубления кризиса держать на рабочем месте ненужных людей и платить им зарплату становится все труднее. Возникает проблема, особенно с мужчинами пожилого возраста, которые уже или вовсе нетрудоспособны, или не могут работать эффективно, а жизни вне работы себе не представляют. Хорошо тем, кто может успокоиться путешествиями, ресторанами и хостесс-клубами. В противном случае разлад с жизнью приводит к стрессам, обострению отношений с семьей, разводам (именно после выхода мужа на пенсию!), а нередко и самоубийствам. Потому что надо менять психологию и систему ценностей.

Кстати, о самоубийствах. Как справедливо заметила журналист Ю. Ипатова, «для жителей Японии это всего лишь констатация собственного бессилия перед неудачей, либо просто бегство от реальности. Япония – это страна, в которой обязательства человека перед обществом, которому он служит, ставятся превыше жизни. Разочаровать соратников (будь то собственная семья или компания) – вот что страшно для японца. Поэтому в этой стране каждый год из 100 тысяч мужчин трудоспособного возраста 38 кончают жизнь самоубийством. С 1990 г., когда в Японии начался экономический кризис, количество самоубийц увеличилось на 75 %. Сами японцы воспринимают подобную статистику как норму»[43]. Новая волна самоубийств, начавшаяся зимой 2008/09 г. уже никого не удивила и тем более не испугала: кризис есть кризис.

Продолжая анализ социально-психологических особенностей кризиса, постигшего современную Японию, остановлюсь на следующем. Сейчас мы видим глубокий кризис традиционных (по крайней мере, для послевоенного времени) моделей поведения, ориентированных на «группизм» и «усердие». Лет тридцать-сорок назад многие японские фирмы, особенно торговые и риэлтерские, заставляли своих агентов, работающих с населением, носить в летнюю жару (а она очень тяжела даже для здорового человека!) ходить в толстых шерстяных пиджаках… чтобы большие пятна пота под мышками показывали их усердие. В России такого агента вряд ли бы пустили в приличный дом, посоветовав помыться и переодеться. В Японии – хотя бы внешне – это воспринималось с пониманием: возможно, клиент такого агента на своем рабочем месте был вынужден делать то же самое…

Одно из ключевых слов для понимания психологии японца – глагол «гамбару», который словари обычно переводят «не сдаваться» и «быть непреклонным». Исходя из особенностей его употребления в повседневной речи – особенно речи работающих людей – я бы перевел его как «прилагать усилия и проявлять усердие», причем результат здесь не всегда важен. «Ёку гамбатта», «прилагал большие усилия», «был очень упорен и усерден», с уважением и даже восхищением говорят японцы о человеке, прошедшем через период трудностей и не сдавшемся. «Ёку гамбаттэ иру», «очень старается и не сдается», говорят о человеке, с которого на рабочем месте пот льется в три ручья – в прямом и переносном смысле.

Однако, усердие, как уже говорилось, вовсе не обязательно ведет к эффективности работы. Личный опыт и наблюдения автора свидетельствуют: за добродетелью «гамбару», когда человек, действительно, прилагает большие усилия, очень часто стоит элементарное неумение организовать свое время и свой труд. Если так работает человек, которому никто не подчинен и от которого никто не зависит, то это только его личная проблема. А если это руководитель, который требует от подчиненных выполнить поставленную задачу четко и в срок, потом по ходу дела меняет условия задачи и не делает того, что должен делать сам? Тогда его подчиненные еще более «ёку гамбаттэ иру». Так рождается имидж японского трудолюбия и усердия. Я не хочу сказать, что японцы – лентяи, ни в коем случае. Просто они – по крайней мере, абсолютное большинство «белых воротничков» – могли бы достигать тех же результатов с существенно меньшими затратами времени и сил, если бы работали организованнее и эффективнее, но тогда у них бы не было возможности хвалиться тем, как они «гамбару».

С «группизмом», подразумевающим сплоченные действия равных, не отличающихся друг от друга и не выделяющихся людей, в современных условиях, требующих максимальной эффективности работы, тоже возникают большие проблемы. «Главное не победа, а участие» – этот принцип не работает не только в спорте, где достижения измеряются количеством мировых рекордов и золотых медалей, но и во всех остальных сферах человеческой деятельности. В Японии, где, по японской же пословице, «торчащий гвоздь забивают» уже в начальной школе, вся существующая система ориентирована на подавление как индивидуализма, так и духа соревнования. Это сплачивает коллектив, но лишает людей творческого импульса. «Общество, привыкшее к тому, что никто не может проявить индивидуальности, никто не может мобилизовать свои творческие силы, что лучше всего следовать правилам и нормам, созданным бюрократией по образцам прошлого и по иностранным образцам, – таково оптимально организованное индустриальное общество, такова японская действительность» (с. 309) – писал на заре нынешнего кризиса Сакаия, предвидевший «надвигающийся застой».

Кризис «усердия» и «группизма», которые не только не повышают эффективности, но ведут к застою, все более очевиден и для самих японцев. Наиболее дальновидные предлагают лечить соотечественников от избытка усердия – принуждением к потреблению, а от избытка группизма – привитием индивидуализма. Причем, прививать его, видимо, тоже будет элита.

Дипломат и писатель Кавато Акио, хорошо известный в России в обеих своих ипостасях, подробно говорит об этом в беседе с журналистом Ю. Стоногиной.

«Сегодня японцы становятся большими индивидуалистами – если понимать под этим позитивное стремление к развитию собственного «я», творческое начало, свободу. Конечно, нужно учитывать, что история индивидуализма как идеологии в Азии очень коротка. У нас не было этого направления в философии, которое веками создавалось в Европе… Поэтому азиатский индивидуализм носит пока <выделено мной – В.М> спонтанный характер… В первую очередь это очень заметно в профессиональной среде. В прошлом одним из типично японских профессиональных признаков для остального мира всегда был легендарный японский трудоголизм. Сегодня молодые специалисты не считают нужным оставаться на своем рабочем месте до поздней ночи, пока начальник не покинет офис… Другой признак: молодежь сейчас безо всякого колебания берет отпуск, как предусмотрено графиком. Раньше мы всегда обращали внимание на удобство своих коллег: если мы берем слишком долгий отпуск, коллеги страдают от большой нагрузки. Всегда было принято по окончании работы всем вместе идти в бар, обычно с начальником, где он угощал подчиненных[44]. Или сами сотрудники вместе ходили в бары – отдых был коллективным. Теперь же после окончания работы все расходятся – кто на дискотеку, кто в спортклуб, кто в бар, каждый по своему вкусу»[45].

Интеллектуал и дипломат, Кавато, как и Сакаия, знает, что говорит. Он не только отмечает некую тенденцию, но положительно оценивает ее, придавая своим словам особый вес. О пользе индивидуализма в Японии в годы кризиса говорят все чаще, и это тоже, конечно, не случайно.

Хоронить японскую экономику рано, но в признании насущной необходимости экономических, административных и социальных реформ сходится большинство «публичных людей» Японии и тех, кто стоит за принятием решений. Они лучше знают. Они понимают, что это как-то связано с глобализацией, но что же все-таки делать?

Будет ли в Японии «интеллектуальная революция»?

В качестве панацеи Сакаия предлагает «интеллектуальную революцию» («пиаровский» аспект этого сюжета мы рассмотрим в главе третьей), но возможна ли она в современной Японии? И, более того, нужна ли она?

Цену придется заплатить огромную: речь идет о коренной ломке менталитета в национальном масштабе, по сравнению с чем даже тотальная реформа системы образования кажется мелочью. Многие десятилетия японцам набивали голову знаниями – подробными по узкой специальности и удивительно скудными обо всем прочем – но не учили самостоятельно мыслить, потому что на это есть «мастер». Они часто говорят, что их учили «сдавать экзамены», механически заучивать правильные ответы, а не «думать головой». Здесь сложилось общество «знающих» (и то с поправкой: количество широко образованных людей в Японии невелико, как признают сами японцы), но не «думающих». Доведенное до совершенства индустриально-потребительское общество куда труднее превратить во что-то другое (особенно в свою противоположность), чем несовершенное.

Японцы всегда гордились – во многом по праву – своей системой образования, включая школьное. Действительно, в эпоху Токугава по этим показателям они обгоняли «цивилизованный мир», что, несомненно, стало одной из важных причин успеха мэйдзийской модернизации. Что же касается сегодняшнего состояния системы образования, то послушаем Сакаия. Если бы такое написал не-японец, его бы наверняка зачислили в японофобы.

«Осуществляется последовательный и неуклонный контроль за образованием. В нашей стране с момента принятия постановления о народных школах в 1941 году <! – В.М> вот уже полвека проводится в жизнь принцип начального муниципального образования, который, фактически, запрещает создание частных начальных школ. В этих муниципальных школах строго соблюдается система принудительного поступления, строящаяся по принципу: в одном учебном районе одна школа. В связи с этим ученики и родители, придающие большое значение качеству образования, не имеют права выбора школы. Что касается японских детей, то и их желание, и их индивидуальность игнорируются. Они в принудительном порядке должны поступать в школу, указанную чиновником от образования.

Кроме того, в школах, куда дети вынуждены поступать, механически обучают предметам, определенным чиновниками, ими так же строго фиксируется время обучения. Далее, в этих школах в соответствии с набором учебников, указанных чиновниками, последовательно и неуклонно проводится обучение по строгому принципу недопущения неудовлетворительных оценок, в результате чего трудные предметы проходятся бесконечно долго. Ужасно то, что в последнее время в целях борьбы с «плохими учениками», то есть теми, кто проявляет определенные желания и индивидуальность <выделено мной – В.М>, вырабатываются все более жесткие школьные правила, унифицирующие все, начиная с одежды и стрижки и кончая тем, как следует поднимать руку в классе, и эти правила должны строго соблюдаться. Школьные правила – это контроль и регламентация, не допускающие ни малейших проявлений индивидуальности учеников, никакого самовыражения.

Принцип обучения состоит не в развитии у ученика его сильных сторон, а в ликвидации недостатков. В результате, собирая вместе детей разных способностей и призваний, их замыкают в круг, не позволяя вырваться из него и полностью выявить свои способности. Считается что способные ученики должны иметь одни пятерки, рядовые – одни тройки: это нормальные, хорошие дети. А вот те, кто имеет и пятерки, и двойки – плохие, несерьезные ученики, которые сохранили свою индивидуальность…

…Что касается дисциплины в классе, то объясняется она отнюдь не сознательностью учащихся, а строгостью учителя, так что и этот критерий не доказывает высокого качества образования в Японии. В армии и тюрьме любой страны железная дисциплина. Можно ли на этом основании утверждать, что армия и тюрьма лучшее место для получения образования? Японская школа, строго следующая существующим руководящим принципам и школьным правилам, не далеко ушла от армии и тюрьмы» (с. 59–60, 293, 69–70).

Картина получается пугающая – с учетом того, что речь идет о начальной школе. О будущем нации в самом прямом смысле этого слова, нации, которая с каждым десятилетием неуклонно «стареет» в целом. Если представить себе общество, состоящие только из таких людей – реализация идеала – то антиутопии Замятина, Хаксли и Оруэлла покажутся «цветочками».

«Такой стандартизированный подход выхолащивает из образования всю его прелесть, подавляет всякую оригинальность мышления и индивидуальность учеников, но, – продолжает Сакаия, видимо, пытаясь сгладить впечатление от сказанного, – в то же время, как ни странно, дает прочные общие знания и умения Позвольте в этом усомниться – В.М>, вырабатывает привычку преодолевать трудности, в общем приводит к определенным положительным результатам. Стандартное образование оказывается весьма эффективным для подготовки рабочей силы, предназначенной для выпуска массовой стандартной продукции» (с. 60). Для массового, стандартизированного и управляемого потребления – тоже. Возможен вопрос: а не «идеальных потребителей» ли, в первую очередь, растят японские школы?

Десять лет спустя Сакаи почти дословно повторил сказанное в своей лекции. Из этого можно заключить, что сколько-нибудь заметных изменений не произошло. Японские школы по-прежнему заняты производством идеальной рабочей силы (правда, уже не столько рабочих, сколько клерков) для массового стандартизированного производства и идеальных потребителей для массового стандартизированного потребления. Известный журналист С. Агафонов справедливо отметил: «Такая система исправно растит и воспитывает высококлассных исполнителей и менеджеров, но безжалостно отбрасывает за ненадобностью нестандартных лидеров и реформаторов. Пока шел экономический подъем и поступательно росло благополучие, в них не было острой нужды – механизм отлаженно работал, вызывая всеобщее восхищение, и каждый новый виток успеха придавал уверенность в надежности японского конвейера, но вот настал момент, когда ресурсы этого конвейера практически исчерпаны. Случился сбой по объективным причинам, и оказалось, что систему трансформировать под новые обстоятельства некому… Японская модель не способна эволюционировать: она обречена на постояное самовоспроизводство, и максимум возможного – это борьба за повышение эффективности и улучшения уже имеющегося»[46].

Как с таким «человеческим материалом» осуществить «интеллектуальную революцию», я не представляю. Даже если резко и полностью изменить всю систему школьного образования, это не поможет. Как быть со всеми теми, кто уже получил такое образование и воспитание – включая, между прочим, школьных учителей. Японцы, конечно, очень дисциплинированный и исполнительный народ, но превратить их по команде в индивидуалистов и, тем более, в интеллектуалов едва ли удастся. Надо радикально менять всю систему социальных ценностей. Проще говоря, заменить абсолютному большинству нации сознание и мозги.

Радикальная переориентация общества вызовет тяжелый моральный и духовный кризис. Большинство японцев сегодня чувствует себя в своей стране вполне комфортно, и с точки зрения социальной стабильности это очень хорошо, но это комфорт идеального потребителя в идеальном обществе потребления. Если пересадить такого человека в интеллекутальное общество, он почувствует себя, мягко выражаясь, потерянным и неполноценным – прежде всего, потому что не будет знать, что и как потреблять.

Я сомневаюсь, что в Японии возможна «интеллектуальная революция». Еще больше я сомневаюсь в том, что Японии – по крайней мере, сегодняшней – она нужна. Попытка тотального превращения «винтиков» лучшего качества в мыслящие индивидуумы обречена на провал, но может подорвать, если не разрушить общество изнутри. Хотя как будет обновляться в таких условиях японская элита, те самые «мастера», я, честно говоря, не знаю.

Степень MBA или тем более доктора экономики, полученная в престижном американском университете, открывает ее обладателю-японцу чуть ли не все дороги в мире бизнеса и управления. В интеллекутальном обществе так должны котироваться дипломы собственных национальных университетов, но ни для кого не секрет, что большинство японских студентов воспринимает университетские годы как законную передышку между школьным «экзаменационным адом» и не менее трудными первыми годами «учебы» на рабочем месте. Это время, когда надо отдыхать и развлекаться, а не учиться. Тот, кто действительно хочет учиться, по окончании четырехлетнего базового курса идет в магистратуру и дальше в докторантуру.

В Японии, как признается Сакаия, «оригинальные научные идеи и исследования редко выходят из стен университетов. Видимо, японские университеты на самом деле гораздо беднее творческими исследованиями, чем университеты Европы и Америки» (с. 69). При отсутствии в Японии системы академических научно-исследовательских учреждений, как в России, и исключительно прикладной ориентированности НИИ, принадлежащих компаниям и обслуживающих их нужды, становятся понятны причины слабости японской фундаментальной науки. А без развитой фундаментальной науки ни о какой «интеллектуальной революции», конечно, не может быть и речи, как бы ни уверял Сакаия, что в Японии она вот-вот начнется. Одним только решением элиты даже вкупе с поголовной компьютерной грамотностью интеллектуального общества не построить.

Но все-таки я хочу быть оптимистом. Хочу верить, что и в XXI веке Япония сможет внести вклад в социальный и культурный опыт человечества, соответствующий тому, что она уже накопила и чего достигла. Хочу верить, что она снова успешно преодолеет то, что А.С. Панарин называл «искушение глобализмом». «Лицом к Азии» – не значит спиной к остальным, но с принципиально бездуховным «современным миром» стране, имеющей, что сохранить, и желающей сберечь свое лицо, стоит быть поосторожнее, какой бы вкусной ни казалась «чечевичная похлебка» глобализации в ее материальных аспектах. Глобализацию сделают и без Японии, но каким однообразно тусклым будет глобализированный мир, если его не расцветят своими красками такие страны, как Япония.

Глава третья

«Буферы» и «информаторы»: между Японией и миром

Элита и имиджмейкинг

Правящая элита Японии относительно поздно осознала важность пропаганды, направленной на внешний мир, точнее, государственного имиджмейкинга, главной целью которого является целенаправленное создание максимально благоприятного образа своей страны в окружающем мире. История японского государственного имиджмейкинга насчитывает почти полтора столетия. Несмотря на перемены и потрясения, это единый процесс, этапы которого находятся в преемственном отношении друг к другу, а многие принципы и методы сохраняются до настоящего времени, приспосабливаясь к конкретным условиям. В целом имидж Японии в мире, не считая периода 1930-1940-х гг., был благоприятным, хотя не всегда отвечал амбциям ее правящей элиты. Над Японией и японцами могли смеяться, их критиковали, но, за сравнительно редкими и особо мотивированными исключениями, не ненавидели. Это заставляет с особым вниманием отнестись к методам и способам формирования положительного образа Японии в мире.

Первой акцией японского правительства в деле государственного имиджмейкинга стало участие в Лондонской всемирной выставке 1862 г., за шесть лет до консервативной революции Мэйд-зи исин, выведшей страну на путь форсированной модернизации по западном образцу. Внутренние неурядицы не помешали участию Японии в Парижской всемирной выставке 1868 г. С тех пор имиджмейкинг всегда был в ней делом государственным, поскольку правящая элита понимала значение эффективного пиара как для внутренней политики (большинство политических деятелей, многие банкиры и бизнесмены контролировали одну или несколько газет как национального, так и локального масштаба), так и для внешней.

Стремясь расположить к себе общественное мнение «великих держав», японские имиджмейкеры отдавали приоритет «мягкому» моделированию – не навязывали заграничному потребителю готовую модель, но позволяли ему «самостоятельно» увидеть тот образ страны, который считали желательным. Сначала это был образ «живописной Японии», страны поэтов, художников и красавиц-гейш, который формировался усилиями преимущественно иностранцев – путешественников и деятелей культуры (Пьер Лоти, Редьярд Киплинг, Клод Фаррер, Константин Бальмонт, Бернгард Келлерман), известных и влиятельных у себя на родине. Для популяризации этого образа особенно много сделал широко известный в конце XIX – начале XX вв. прозаик и эссеист Лафкадио Хёрн, переселившийся в Японию и ставший ее активным имиджмейкер ом.

С течением времени этого стало недостаточно. Японии надо было активнее популяризировать и пропагандировать себя усилиями самих же японцев. Коммерческие успехи и экспансионистские акции страны не прибавляли ей симпатий у тогдашних хозяев мира – США и европейских держав, со стороны которых все чаще звучало осуждение курса официального Токио. Правящие круги, разумеется, вели свою пропаганду, но эффект от официальных заявлений и разъяснений был все меньше и меньше – им попросту не верили и не принимали всерьез. Единственной возможностью что-то реально изменить стало появление японцев, которые завоевали бы искреннее доверие иностранцев, прежде всего представителей «великих держав». Учитывая типичное в ту пору презрение «белых» к «желтым», эти люди должны были говорить на языке «белых», т. е. оперировать понятиями, знакомыми и понятными европейцам, апеллировать к их представлениям, чтобы сначала заставить себя слушать, а потом верить. Для этого требовалось безукоризненное знание английского (в меньшей степени французского) языка, европейской христианской культуры, обычаев и менталитета потенциальных потребителей пропаганды. Достичь этого можно было только путем длительной жизни за границей, причем без отрыва от собственных национальных корней, ибо космополитические японцы едва ли смогли бы внятно поведать о традициях своей страны. Япония начала открываться миру только в 1860-е годы. Прежде чем такие люди появились, должно было пройти несколько десятилетий.

Голландский японовед Карл ван Вольферен, автор известной книги «Загадка японского могущества» (1989), назвал эту категорию людей «буферами» и «информаторами», дав развернутое определение их деятельности: «Под «буферами я имею в виду тех, кому доверена задача делать контакты с иностранцами максимально гладкими. Это сугубо японское явление[47], легко узнаваемое как в государственных учреждениях, так и в мире бизнеса. Живущие в Японии иностранные дипломаты и бизнесмены имеют с ней дело через посредника – сообщество англоговорящих и предположительно интернационализированных буферов, смягчающих удары, которые непредсказуемый внешний мир может нанести их структурам.

Эти буферы, – продолжает Вольферен, – могут быть на удивление откровенными, проявлять подлинное понимание трудностей иностранца и часто создают впечатление если не готовности удовлетворить желание партнера, то, по крайней мере, серьезности, с которой представляемые ими структуры относятся к его проблемам. У Японии есть полдюжины супер-буферов, которые посвящают большую часть своего времени разъездам по всему миру, урегулированию конфликтов и объяснению действий Японии на международных конференциях (выделено мной – В.М.). Некоторых из них, как Окита Сабуро или покойного Усиба Нобухико, даже делали представителями правительства по вопросам внешней торговли, но в этом качестве они только усиливали путаницу, поскольку, несмотря на должность, не имели права что-либо решать и соответственно не могли реально вести переговоры.

Порой более влиятельные министры или лидеры экономических организаций и даже сам премьер-министр играют роль буфера в общении с иностранными торговыми представителями. Иностранные визитеры, возвращающиеся домой с новостями, что на сеи раз они говорили с действительными хозяевами положения и что они находятся под впечатлением от их готовности принять эффективные меры, обманывают самих себя. Людей с такими широкими полномочиями в Японии нет.

С категорией буферов частично совпадает класс информаторов… которые постоянно беседуют с заезжими знаменитостями и журналистами. Остальной мир узнает о Японии со слов гораздо более малочисленной группы, чем обычно думают. Визитеры, встретившиеся с «надежным источником» в лице одного из информаторов, зачастую остаются под впечатлением, что они услышали интересное личное мнение. Большинству невдомек, что эти информаторы всего лишь повторяют банальные суждения на злобу дня или более общего характера… Они могут вносить в это некоторые персональные нотки, но суть послания все время одна и та же… Речи высокопоставленных информаторов могут содержать критику отдельных сторон политики правительства или действий бюрократии и бизнеса, но они почти всегда поддерживают общие утверждения ведущих институтов Системы, что Япония является плюралистской демократией с экономикой свободного рынка, что в открытии (японского – В.М.) рынка достигнут прогресс, что рост индивидуализма надо поощрять, что большинство японцев начинает осознавать необходимость стать более космополитичными, что иностранцы не прилагают должных усилий в соревновании с ними и что конфликты с Японией происходят в основном от недостатка понимания с их стороны».

Перечисленные Вольференом положения отражают состояние дел на конец 1980-х годов; что-то из сказанного им утратило актуальность, что-то нет. но по-прежнему актуальными остаются его выводы: «Вместе взятые действия японских буферов и информаторов являются пропагандистским актом, который не воспринимается в этом качестве, поскольку почти всегда скрыт в облачении искренних усилий «объяснить» Японию миру». «Верить в то, что эти предсказуемые утверждения отражают личное мнение, – заключает Вольферен, – значит проявить неуважение к умственным способностям наиболее высокопоставленных переговорщиков Японии. Их подлинное личное мнение часто очень интересно и может существенно отличаться от сказанного во всеуслышание, но доступ к этому мнению требует долгого знакомства, большого количества сакэ или – много реже – внезапного понимания с их стороны, что вы вообще не склонны воспринимать официальную линию всерьез»[48].

Возможно, пространную цитату из современного аналитика можно заменить более короткой, но не менее выразительной. В 1942 г. Хью Байес, многолетний токийский корреспондент «Таймс» и «Нью-Йорк тайме», выразительно назвал подобных информаторов «очаровательными апостолами полуправды, объяснявшими Японию западным народам»[49]. Тон сказанного можно списать на военное время, но проблема остается, причем остается почти не исследованной. Автор настоящей работы рассматривает ее не первый раз[50], но впервые «переходит на личности».

В японской историографии принята периодизация по правлениям императоров. Это деление условно и не связано напрямую с ключевыми событиями мировой истории, но по-своему символично. Исключением является уникальный по продолжительности и по насыщенности историческими событиями период Сева (1926–1988), который принято делить на довоенный и послевоенный. Таким образом, перед нами пять периодов: Мэйдзи (1867–1912), Тайсё (1912–1926), довоенный Сева (1926–1945), послевоенный Сева (1945–1988) и Хэйсэй (с 1989 г.) – которые представлены пятью персоналиями. Двое из них пользуются заслуженной известностью в Японии и за ее пределами, один полностью забыт, еще один скорее всего обречен на почетное забвение. Что касается последнего – ныне здравствующего – то его в равной степени может ожидать и первое, и второе.

Период Мэйдзи: Окакура Какудзо (1862–1913)

Одной из любимых фраз Окакура было: «Сердце старой Японии до сих пор бьется сильно». В конце XIX в., когда новая Япония с удовлетворением подводила первые итоги интенсивной модернизации по западному образцу, это звучало вызовом. Японцам полагалось гордиться тем, насколько они приблизились к «цивилизованному миру», и не полагалось знать, как «цивилизованный мир» насмехался над их потугами. Славу старой Японии возгласил один из самых образованных, передовых и, можно сказать, самых космополитичных людей страны – Окакура Какудзо: искусствовед, получивший признание в США, эссеист, блестяще владевший английским языком и нашедший читателей по обе стороны Тихого океана, эстет, буддист и традиционалист, взявший на себя миссию объяснить людям Запада «идеалы Востока». Так называлась одна из его известнейших книг.

Из пяти героев нашего исследования Окакура был в наименьшей степени связан с государственными структурами и пропагандистскими усилиями. Можно сказать, он вовсе не был связан с ними, но сделал для создания позитивного имиджа Японии очень много, поскольку его лучшие книги переиздаются до сих пор, находя все новых читателей.

Сын торговца шелком из Иокогама – одного из первых городов Японии, открытых для европейцев, – он получил традиционное образование, в центре которого стояло штудирование китайских классиков, в сочетании с изучением английского языка и литературы[51]. и на том, и на другом настоял отец, не отрывавшийся от корней, но имевший обширную клиентуру среди иностранцев. Следующим этапом оказался Токийский университет, где преподавал выпускник Гарварда Эрнест Феноллоса, сыгравший решающую роль в жизни Окакура, который был всего на десять лет моложе. Феноллоса не говорил по-японски, поэтому Какудзо стал его переводчиком и «поводырем» как в университете, так и в походах по антикварным лавкам и мастерским художников: молодой американец всерьез занялся изучением японского искусства, а его еще более юный друг неплохо разбирался в нем. Можно сказать, что Феноллоса видел раннемэйдзийскую Японию своими глазами, но слышал ее ушами Окакура и говорил с ней его языком.

Окончив университет, Окакура поступил на службу в министерство просвещения, не забыв обеспечить работой и старшего товарища. В пароксизме вестернизации многие прогрессисты готовы были отвергнуть всю культуру прошлого как «феодальную», а значит «отсталую» и едва ли не «постыдную» для современнной державы – количество уничтоженных в то время памятников традиционной архитектуры, прежде всего замков, вызывает в памяти не менее печальный опыт советского времени. Произведения традиционных видов искусства считались нестоящими внимания и продавались по бросовым ценам, не говоря уже о цветных гравюрах укиё-э, в листы которых заворачивали чай и пряности. Спасению старой Японии помогли прежде всего влюбленные в нее иностранцы, вроде Феноллоса, а к мнению гостей из-за океана японцы в то время особенно прислушивались. Влияние этих факторов определило одну из магистральных тем деятельности Окакура – стремление донести до людей Запада аутентичное знание о цивилизациях и культурах Востока.

Отправившись в конце 1886 г. в Европу и Америку вместе с Феноллоса для изучения западного искусства и художественного образования, Окакура неизменно носил японский костюм (;кимоно, хаори и хакама), позже дав этому любопытное объяснение в письме к сыну: «Начиная с первого путешествия в Европу, я почти всегда носил кимоно. Советую тебе путешествовать за границей в кимоно, если ты считаешь, что твой английский язык достаточно хорош, но никогда не надевай японскую одежду, если говоришь на ломаном английском». В этих словах – ключ к позиции Окакура. Он говорил и писал на практически безукоризненном английском, как бы подчеркивая, что ни в чем не уступает своим слушателям, читателям и возможным оппонентам. Это подкреплялось выдающимися, по любым стандартам, знаниями западной истории и культуры. Кимоно же подчеркивало принадлежность к принципиальной иной культуре. Окакура соединял в себе две цивилизации, ненавязчиво показывая свое превосходство над теми, кто овладел сокровищами только одной.

Первым направлением популяризации традиционной Японии для Окакура было изобразительное и прикладное искусство. Его работу в данном направлении увенчала законченная в 1902 г. книга «Идеалы Востока на примере искусства Японии», написанная по-английски[52], и организация выставок художественных сокровищ Японии в США. Один из пиков этой деятельности пришелся на 1904–1905 гг., когда японцы, во время войны с Россией, провели грандиозную пиар-кампанию в англоязычном мире с целью привлечь его симпатии на свою сторону. Главной темой кампании было то, что вестернизированная «передовая Азия» сражается против реакционной и архаичной «империи кнута и погромов» (слова knout и pogrom стали международными, как позже sputnik и samizdat) за идеалы прогресса и христианства, то есть за идеалы Запада.

В конце 1901 г. Окакура на год приехал в Индию, где сблизился с индуистским гуру Свами Вивекананда и поэтом-мыслителем Рабиндранатом Тагором. Здесь к нему в полной мере пришло осознание общности цивилизационных, культурных и религиозных «идеалов Востока» – Индии, Китая и Японии, индуизма, конфуцианства и буддизма (традиционной японской религии синто Окакура сопоставимого внимания не уделял) – единство которых он до того видел главным образом в области искусства. От внешних эстетических форм к внутреннему философскому содержанию – таково было основное содержание книги об «идеалах Востока», написанной в Индии, в процессе интенсивных духовных исканий. Окакура не отвергал модернизацию Японии, но рассматривал и оценивал ее успехи в новом ключе: как наиболее сильная и уже признанная «белыми» страна (неравноправные договоры были отменены всего несколькими годами ранее) она призвана стать лидером Азии и защитником ее общего достояния. Книга вышла в Лондоне в 1903 г., но в не меньшей степени была адресована англоязычному читателю в Азии, «азиатским братьям и сестрам». Этой фразой Окакура – вскоре после приезда в Индию – начал новую книгу, которую хотел назвать «Мы одно» или «Мы едины» (We are One).

Рукопись осталась незаконченной и увидела свет только в 1938 г., но легла в основу его следующей английской книги «Пробуждение Японии», начатой осенью 1903 г. Вскоре неугомонный автор в поисках новых впечатлений отправился за океан, поднявшись на борт корабля 10 февраля 1904 г. – в тот самый день, когда Япония, уже напавшая на Порт-Артур, объявила войну России. В Америке деятельность Окакура была в основном связана с искусством, музейной и выставочной работой (здесь его ждало полное признание), но политические события не могли оставить его равнодушным. «Пробуждение Японии», законченное уже в США и увидевшее свет в Нью-Йорке и в Лондоне в конце того же 1904 г., оказалось очень злободневной книгой.

Окакура выражался ясно, четко, порой даже жестко. «До недавнего времени Запад никогда не принимал Японию всерьез. А сегодня очень занятно видеть, как успешный исход наших усилий занять свое место в семье народов кажется многим угрозой христианству… Грустно сознавать, насколько ошибочно Запад до сих пор судит о нас, несмотря на обилие информации в его распоряжении… и даже неплохо информированные люди не в состоянии понять глубинное значение нашего возрождения и наши подлинные цели» (с. 177). Объяснению их должна была послужить книга, адресованная и «непонимающему» Западу, и «пробуждающемуся» Востоку.

«Наши друзья любят поражаться, с какой легкостью мы переняли западную науку и промышленность, конституционное правление и организацию, необходимую для ведения гигантской войны. Они забывают, что движение, обеспечившее Японии ее нынешнее положение, в не меньшей степени обязано своей силой внутренней зрелости… Для народа, как и для индивидуума, подлинный прогресс состоит не накоплении внешнего знания, но в осознании своей внутренней сущности» (с. 178). В чем же она заключается?

«С огромной благодарностью Западу за то, чему он научил нас, мы по-прежнему должны видеть в Азии подлинный источник нашего вдохновения. Это она передала нам свою древнюю культуру и посеяла семена нашего возрождения. Мы должны радоваться тому, что из всех ее детей именно нам было позволено доказать, что мы – достойные наследники… До пробуждения мы пребывали в той же летаргии, в которой ныне пребывают Китай и Индия» (с. 178). Это из первой главы, которая многозначительно называется «Ночь Азии». Единственный свет в этой ночи – Япония, которая сумела пробудиться, благодаря внутренней силе, а не «черным кораблям» коммодора Перри.

Постепенно в тексте появляются откровенные антиевропейские инвективы. На расхожую в то время формулу «желтая опасность» Окакура отвечает «белым бедствием»: «Для большинства восточных народов приход Запада ни в коей мере не был безусловным благословением» (с. 214). Запад бездуховен, коварен и жесток; цель оправдывает средства, а всего его цели имеют сугубо материальный характер, в то время как «благородный Восток до сих пор видит разницу между целью и средством» (с. 215). Говоря об антииностранном восстании ихэтуаней в Китае в 1900 г., Окакура вспоминает лозунг «изгнания варваров» (дзёи), популярный в Японии периода бакумацу (1853–1867 гг.). Это уже не оправдание перед Западом, это – вызов.

Особого внимания заслуживает данная Окакура трактовка Мэйдзи исин, в которой он видит «реставрацию и реформацию», «прежде всего возврат» (с. 240). При этом он не забывает перечислить современные политические институты, благополучно существующие и действующие в Японии, которая сумела сочетать их с верностью традициям. Окакура настоятельно подчеркивал, что слухи о смерти старой Японии сильно преувеличены и что не стоит обольщаться относительно ее вестернизации. Мэйдзийский лозунг вакон ёсай («японский дух – западная техника») жив как никогда.

В последней главе Окакура пишет о войне с Россией, объясняя ее исконной агрессивностью «московитов» как потомков «готов, вандалов, гуннов и монголов» и не забывая лишний раз напомнить о кишиневском погроме 1903 г., который вызвал большой резонанс в Европе и в Америке (с. 264). Это не слишком отличалось от общей линии японской пропаганды – и не помешало Окакура в 1908 г. приехать в Москву для изучения ее художественных сокровищ.

В качестве автора «Пробуждения Японии» Окакура едва ли можно считать «буфером» или «информатором» в вольференовском понимании – это был «голос Японии», которая заставляла считаться с собой. Вышедшая в Нью-Йорке двумя годами позже «Книга о чае» смягчила возможные негативные последствия инвектив против «белого бедствия» – сегодня Окакура помнят (или стараются помнить?) именно благодаря ей. В 1913 г. он принял предложение японского правительства поехать в США в качестве «профессора по обмену» (exchange professor), но этому помешала внезапная смерть. Помешала она и еще одному предприятию – переводу «Идеалов Востока» на японский язык, за который взялся молодой публицист Окава Сюмэй, выпускник Токийского университета, специализировавшийся на классической философии Индии и Китая. Именно влияние идей и сочинений Окакура (личное знакомство оказалось недолгим) побудило Окава заняться серьезным изучением японского прошлого. Трудно представить себе, что этот «ультранационалист» и ведущий теоретик японской консервативной революции до двадцати пяти лет не читал «Кодзики», которые в зрелые годы готов был цитировать по любому поводу.

«Пробуждение Японии» неоднократно переиздавалось и читалось по всему миру. Высоко оценил книгу Тагор, трактат которого «Национализм» (1917; русский перевод 1922), посвященный пробуждению Азии, был во многом основан на опыте Японии. Неудивительно, что именно Окава в 1916 г. организовал приезд индийского гуру в Японию для чтения лекций и сам переводил их. Валерий Брюсов едва ли читал Окакура (хотя мог слышать или читать о нем), но перекликался с ним в статье 1913 г. «Новая эпоха во всемирной истории»: «Гул японских побед пронесся далеко по Азии, всколыхнул не только Китай, но даже, казалось бы, чуждую Индию, нашел свой отголосок и в странах Ислама, почувствовавших, что борьба идет с общим врагом»[53]. Один из наиболее примечательных откликов на книгу Окакура появился почти тридцать лет спустя. О нем следует сказать подробнее.

Автором его был Сиратори Тосио, дипломат по профессии, политический аналитик по призванию, возмутитель спокойствия по складу характера[54]. Летом 1933 г. он был освобожден от должности начальника департамента информации МИД, на которой прославился на весь мир во время «Маньчжурского инцидента», и отправлен посланником в Стокгольм – как можно дальше от Токио. В начале 1934 г. он написал статью «Новое пробуждение Японии» – по-английски, которым хорошо владел. Она увидела свет в трех изданиях: официозе МИД «Contemporary Japan», который позволял себе некоторое вольномыслие, чтобы вызвать доверие у иностранных читателей[55]; в бюллетене Шведско-японского общества (автор был назначен посланником в Стокгольме); наконец, в престижном бостонском журнале «Atlantic Monthly» – и получила определенный резонанс. Вот несколько ключевых цитат, вызывающих в памяти тезисы Окакура:

«Японцы оказались способными учениками. Сегодня Япония так же современна, как и весь остальной мир… Пора подвергнуть институты Запада холодному и сознательному анализу в свете идеалов Востока. Только на этом пути мы можем рассчитывать на развитие японской цивилизации, которая сохранит наше моральное наследство и обогатит его гармоничной ассимиляцией всего, что есть хорошего на Западе. («Хорошее», разумеется, обозначает то, что хорошо для Японии, что она может впитать, не теряя своей индивидуальности). Япония остается единственной страной, в которой даже сейчас новое и старое гармонично сосуществуют. На Западе, к сожалению, разрыв с прошлым кажется полным и окончательным; Азия, кроме Японии, все еще способна воспринимать лишь наиболее поверхностные проявления современной цивилизации.

Японию называют местом встречи Востока и Запада. В мировой цивилизации мы надеемся на большее, нежели роль моста или постоялого двора. Мы хотим, чтобы Восток и Запад не только встретились в Японии, но и слились здесь в новое, согласованное единство, сияние которого могло бы осветить самые отдаленные уголки земного шара. Такова миссия, о которой мечтает новая Япония»[56].

Это было уже открытым предупреждением. Времена поменялись.

Период Тайсё: Нитобэ Инадзо (1862–1933)

Каждый японец знает Нитобэ Инадзо в лицо – с 1984 г. и до недавнего времени его портрет украшал купюру в 5000 иен. Имя его известно меньше, а почему он попал на денежные знаки было и вовсе неведомо большинству соотечественников. Образованные люди его, конечно, знают, причем не только на родине, потому что едва ли кто из японцев сделал столь много для создания позитивного образа своей страны в мире. Нитобэ скромно называл себя «переводчиком», делом которого было «всего-навсего объяснить Запад японцам и дать понять Японию иностранцам»[57]. В эпоху, когда мало кто из японцев мог читать и тем более говорить на иностранных языках, а из иностранцев – на японском, хороший переводчик, в прямом смысле этого слова, был редкостью, но в данном случае, конечно, имелось в виду другое, и это объясняет самая известная фраза Нитобэ, сказанная еще в студенческие годы: «Я хочу стать мостом через Тихий океан» (3, VII).

Нитобэ был ровесником Окакура и получил международную известность еще в правление императора Мэйдзи, благодаря книге «Бусидо. Душа Японии» (1899) – первой сколько-нибудь успешной попытке современного японца «объяснить» Западу особенности своей культуры и менталитета. Она настолько известна, в том числе в России, где не раз переводилась и издавалась (впервые в 1905 г.), что останавливаться на ней я не буду Напомню лишь один факт: во время русско-японской войны японский посланник в Вашингтоне Такахира Когоро вручил эту книгу – написанную, как не трудно догадаться, по-английски – президенту Теодору Рузвельту, который пришел от нее в такой восторг, что фактически принял сторону Японии, в том числе во время мирных переговоров в Портсмуте. «Можно с уверенностью сказать одно, – пишет современный японский исследователь К. Кусахара, – поражения Японии Соединенные Штаты не желали. Они надеялись, что Япония остановит экспансию России в южном направлении. Как знать, если бы Рузвельт вовремя не прочитал «Бусидо», он, возможно, не проникся бы такими симпатиями к Японии и не выступил бы так решительно в ее поддержку. Так что роль, которую Нитобэ сыграл в этой войне, я рискну сравнить с ролью верховного командования». Возможно, здесь есть некоторое преувеличение, но трудно не согласиться с утверждением автора, что эта книга Нитобэ «стала любимым чтением иностранцев, стремившихся узнать настоящую Японию… Западным людям, считавшим всех не-христиан дикарями-язычниками, он дал понять, что в Японии, как и на Западе, существует развитая культура индивидуума с высокими взглядами на этику и мораль. Разъяснение этого, в том числе через постоянное обращение к прошлому западного мира, и есть одна из главных особенностей книги “Бусидо”»[58].

Тем не менее я избрал Нитобэ в качестве представителя японского имиджмейкинга периода Тайсе, с которым (а также с началом периода Сева) связана его деятельность в качестве официозного имиджмейкера-информатора и даже «буфера» – официального представителя Японии в Совете Лиге наций и заместителя ее генерального секретаря в 1919–1926 гг. Основные книги Нитобэ, посвященные «объяснению» Японии миру, тоже вышли в свет после смерти императора Мэйдзи, когда их автору уже исполнилось полвека.

Нитобэ родился в городе Мориока на севере Хонсю, в семье крупного чиновника. Подобно Окакура он учился в Токио и с детства изучал английский язык, но в отличие от него уже в 16 лет принял христианство и избрал куда более приземленную специальность – сельское хозяйство, первым в Японии получив докторскую степень по агрономии. В качестве колониального администратора он организовал выращивание сахарного тростника на Тайване; на педагогическом поприще прославился как организатор, возглавлявший несколько учебных заведений, как лектор, читавший новаторские курсы по колониальной политике, и как публицист-моралист, умевший находить общий язык с молодежью; как эссеист и публицист он сочетал глубокое знание и понимание Востока и Запада. В августе 1911 г. именно он был выбран в качестве первого «профессора по обмену» для поездки в США, где за год прочитал в ведущих университетах страны 166 лекций о разных аспектах истории и современной жизни Японии – от климата и традционных верований до системы высшего образования и положения женщин. Материал лекций стал основой книги «Японская нация: ее земля, ее народ, ее жизнь», вышедшей в Нью-Йорке годом позже. С Америкой была связана и первая англоязычная книга Нитобэ «Отношения между Соединенными Штатами и Японией: исторический очерк» (1891), известности, впрочем, не получившая.

Начиная с «Бусидо», Нитобэ ненавязчиво, но последовательно проводил мысль об уникальности японской цивилизации, не скатываясь при этом в шовинизм, и о необходимости четкого осознания этого факта иностранцами. Для него главным было убедить англоязычного читателя в том, что по своим корням японская цивилизация принципиально отличается и от европейско-американской, и от прочих азиатских. Здесь принципиальное расхождение с Окакура – Нитобэ не был «паназиатистом»[59]. В итоговой книге «Япония: некоторые фазы ее проблем и развития» (1931), развивавшей и дополнявшей книгу 1912 г., Нитобэ уделил 16 страниц «синто, исконной вере японцев», 5 страниц «буддизму и его сектам», 9 страниц «этическим ценностям буддизма» и по 11 страниц бусидо и влиянию христианства.

«Японская нация» имела подзаголовок «с особым вниманием к ее отношениям с Соединенными Штатами». Отношениям двух стран были посвящены три главы из двенадцати. Значительная часть книги отводилась «вечному» – географическому положению Японии и его влиянию на историю и характер ее народа (не забыт классик политической географии и предшественник геополитики Ф. Ратцель), расовым и национальным характеристикам японцев, их религиозным верованиям и моральным идеалам. О государственном устройстве и политической жизни не сказано почти ничего, об экономике коротко и без подробностей, зато есть глава «Япония как колонизатор», описывающая достижения первой «небелой» колониальной державы. Не будем забывать, это писалось в эпоху, когда большинство потенциальных читателей Нитобэ – а он апеллировал к широкому читателю! – было уверено, что настоящая «цивилизация» существует только у белых людей, да и то не у всех (балканские государства и Россия вызывали у них в этом смысле большие сомнения).

Коротко «послание» автора можно сформулировать следующим образом: японская цивилизация ничуть не хуже европейской и американской. У Японии долгая и славная история, она не знала иностранного владычества и почти не знала междоусобных и религиозных войн, у нее оригинальная духовная культура, открытая к восприятию других культур, и выдающаяся материальная культура, способная усваивать все передовые достижения человечества. В книге 1931 г., имеющей более энциклопедический характер, раскрыты те же темы – с примечательным исключением колонизации, затронутой только в историческом аспекте, – но к ним добавлены обширные главы «Правительство и политика» и «Труд, продовольствие и население». Смысл дополнений таков: в Японии, несмотря на уникальность ее политического строя, основанного на «государственном организме» (кокутай) и императорской системе, имеются все необходимые атрибуты и институты современного прогрессивного государства, включая всеобщее избирательное право для мужчин, профсоюзы и пролетарские партии. Существующие же проблемы: безработица, социальное неравенство, низкие зарплаты, недостаточные жилищные условия – точно такие же, что в Англии или в США, но правительство прилагает усилия для их успешного разрешения.

Уже в «Японской нации» и американских лекциях мы находим четкие формулировки ключевых тезисов Нитобэ в области международных отношений: Япония является передовым краем цивилизации Востока (отражение популярной в США рубежа XIX–XX вв. концепции «Manifest Desitiny», ставшей главным оправданием американского империализма); Китай, переживавший смутное время, неспособен к эффективному самоуправлению в соответствии с современными стандартами; главной причиной международных конфликтов является недостаток взаимопонимания или воли к нему; между Японией и США нет неразрешимых проблем или оснований для враждебности, а «желтая опасность» придумана «желтой прессой». Нитобэ не зря называл себя «мостом» именно через Тихий океан: он пользовался уважением, известностью и даже популярностью в Америке (в том числе благодаря жене Мэри Элкинтон, происходившей из состоятельной квакерской семьи), но в остальном англоязычном мире его проповедь имела сравнительно малый резонанс. По-настоящему всемирная известность пришла к нему только в 1919 г., когда он – неожиданно для самого себя – был назначен одним из заместителей генерального секретаря только что созданной Лиги Наций.

Нитобэ стал горячим поклонником идеи Лиги наций с момента ее обнародования президентом США Вудро Вильсоном (с которым он некогда вместе учился в аспирантуре Университета Джонса Гопкинса в Балтиморе). На Парижскую мирную конференцию 1919 г., где решался вопрос о создании Лиги, приехало много японцев, будь то в официальном или в неофициальном качестве, включая одного бывшего и трех будущих премьеров, а также трех бывших и восемь будущих министров иностранных дел. Беда была лишь в том, что там не было ни действующего премьера Хара Кэй, ни действующего главы МИД Утида Косай, поэтому Японию не пригласили в Совет четырех, куда вошли президент США и премьеры

Великобритании, Франции и Италии. Тем не менее в Совет Лиги наций Япония вошла в качестве одного из пяти постоянных членов. В кулуарах японские нотабли определили основные критерии отбора кандидатуры своего представителя в Совет: это должен быть ни политик, ни карьерный дипломат, человек, пользующийся известностью и авторитетом в Японии и за границей и хорошо говорящий по-английски и по-французски. Нитобэ подошел идеально, компенсировав свой неважный французский хорошим немецким. Он не участвовал ни в каких политических или дипломатических интригах, поэтому кандидатура устроила всех. Недолго поколебавшись, он принял назначение. Так начался звездный час его карьеры – в том числе как пропагандиста Японии, наконец-то, добившейся не только фактического, но и формального вхождения в «клуб великих держав»: постоянным членом Совета безопасности послевоенной ООН она пока не стала.

Талант и опыт Нитобэ-пропагандиста пригодились и самой Лиге: многие важные выступления от ее имени генеральный секретарь сэр Эрик Друммонд поручал именно ему, поскольку «он не только прекрасный оратор, но оставляет у аудитории глубокое и долгое впечатление»[60]. Фигур, равных Нитобэ по разнообразию познаний и талантов, в секретариате Лиги действительно не было, поэтому он, к тому же обладаваший мягким характером и прекрасными манерами, пользовался всеобщим уважением. Ну а присутствие «азиата» среди первых лиц Лиги наглядно демонстрировало ее всемирный характер, хотя в ее Устав так и не было внесено положение о равенстве рас, на чем настаивала японская делегация во время Парижской мирной конференции[61]. Одной из наиболее успешных пиар-акций Нитобэ в этом качестве стали лекции «Что сделала и что делает Лига наций», прочитанные в Международном университете в Брюсселе 13 и 14 сентября 1920 г. – первый публичный отчет организации перед европейской аудиторией. Под эгидой Лиги вышла небольшая книга Нитобэ «Использование и изучение иностранных языков в Японии» (1929), посвященная как китайскому, так и европейским языкам. Помимо сугубо информативных и просветительских целей, она преследовала и пропагандистские, показывая, как умело японцы впитали и усвоили наследие и Востока, и Запада. «Мы гордимся нашей способностью к подражанию» (3, 104) – писал Нитобэ в 1912 г. Потом он стал осторожнее в выражениях, заявив в 1931 г.: «Япония больше, чем есть сама по себе. Она – Азия и Европа в одном… Такова ее миссия во всемирной истории и ее заслуга перед человечеством» (5, 573).

Нитобэ оставил свой пост в Женеве в декабре 1926 г. В этом же месяце умер император Тайсё. Весной следующего года Нитобэ вернулся в Японию, где его ждали кресла в палате пэров и в Императорской Академии. В 1929 г. он стал главой японского отделения Института тихоокеанских отношений и советником редакции англоязычного издания газеты «Осака Майнити», а также написал упомянутую выше книгу «Япония: некоторые фазы ее проблем и развития». Трудно было подобрать более подходящего автора для обобщающей популярной книги о Стране восходящего солнца, но пиаровского эффекта она не дала. Рецензенты дружно отметили отсутствие в ней чего-либо принципиально нового. Однако, главной причиной неуспеха стал «Маньчжурский инцидент».

Довоенный период Сева: Сайто Хироси (1886–1939)

Оккупация Маньчжурии Квантунской армией осенью 1931 г. положила начало периоду «чрезвычайного времени», в результате которого Япония стала изгоем «мирового сообщества». Эти события многократно описаны в литературе, поэтому возвращаться к их хронике мы не будем. Рассмотрим лишь, как повели себя в этой ситуации японские «буферы» и «информаторы».

Официальная линия японской пропаганды в маньчжурском вопросе определилась не сразу, что привело к ее частичному успеху, который позже обернулся полным неуспехом. С одной стороны, националистические и паназиатистские идеологи вроде Окава Сюмэй при непосредственной поддержке военных кругов уже с середины 1920-х годов «разогревали» общественное мнение внутри страны в пользу дальнейшей экспансии на континенте и жестко критиковали «капитулянтскую» дипломатию министра иностранных дел Сидэхара Кидзюро. С другой стороны, правительство устами того же Сидэхара, либерально и прозападнически настроенных послов в европейских столицах и, конечно же, Нитобэ убеждало всех и вся в исключительно мирном характере своих намерений. Армия не считала нужным считаться со «штатскими», но если в руководстве военного министерства и генерального штаба преобладали относительно умеренные настроения, то среднее офицерство, особенно в Квантунской армии, не только пришло к выводу о необходимости военной экспансии, но и готовило ее. Историки доказали, что «Маньчжурский инцидент» планировался не в Токио. Недавние исследования дополнили эту картину тем, что почти единодушное одобрение оккупации Маньчжурии японским общественным мнением было вызвано не диктатом военного командования или правительства, но, напротив, многолетним влиянием националистов «снизу», которое подталкивало армию, а затем и все руководство страны к решительным действиям.

Поначалу министерство иностранных дел просто не знало, как реагировать на происходящее, потому что не имело четкой информации с мест. Премьер Вакацуки Рэйдзиро и глава МИД Сидэхара пытались локализовать и как можно скорее урегулировать конфликт, но ситуация сразу же вышла из-под контроля. Начальник департамента информации МИД Сиратори Тосио (будущий автор «Нового пробуждения Японии»), которому по должности полагалось информировать страну и мир о политике правительства, вскоре сменил вехи и, сблизившись с военными и националистическими кругами, стал активным пропагандистом экспансии, чем снискал громкую, но скандальную известность. Пользуясь поддержкой США и Великобритании, гоминьдановский режим Чан Кайши, признанный единственным национальным правительством Китая, начал против Японии широкомасштабную пропагандистскую войну в Лиге наций и в мировых СМИ, одержав явную, хотя и не стопроцентную победу Отчет комиссии Лиги о событиях в Маньчжурии (так называемая «комиссия Литтона») и ее рекомендации оказались неприемлемыми для Японии, которая в итоге приняла решение о выходе из Лиги наций.

В сфере пиара официальный Токио проиграл[62]. Оставалось надеяться только на посредников. Частичному оправданию политики Японии в ходе «Маньчжурского инцидента» посвятил последние годы жизни Нитобэ, хотя в 1928 г. он выступал в печати и в палате пэров против агрессивного курса премьера Танака, а на Киотоской сессии Института тихоокеанских отношений в 1929 г. умело защищал позицию и интересы своей страны в Маньчжурии[63]. В октябре 1931 г. Нитобэ, невзирая на нездоровье, отправился на Шанхайскую сессию Института, выступая в качестве «буфера», но его «дружеские предостережения» китайцам остались неуслышанными (он так и не смог встретиться с Чан Кайши). В 1932 г. Нитобэ впервые за много лет отправился с лекционным туром за океан, хотя поклялся не ступать на американскую землю после введения в 1924 г. Антииммиграционного закона, дискриминировавшего японцев. Большая часть лекций, выпущенных посмертно отдельной книгой в Токио в 1936 г.[64], была «повторением пройденного» как по темам, так и по содержанию.

Новое заключалось в том, что действия Японии в Маньчжурии оправдывалась ссылками на «доктрину Монро», концепцию «Manifest Destiny», политику Соединенных Штатов в Техасе, Мексике и Латинской Америке. Японцы не осуждали действия США, а напротив, утверждали, что следовали примеру их миротворческой и цивилизаторской миссии. Нитобэ оспорил фактическую основу китайских заявлений и доклада комиссии Литтона, ссылаясь на то, что Маньчжурия никогда не была и не может считаться частью «собственно Китая» (Сына хомбу; China proper), а также обратил внимание на «советский фактор», отметив, что СССР в Азии продолжает империалистическую политику царской России. Главный вывод из сказанного заключался в том, что «маньчжурская проблема» лежит исключительно в сфере отношений Японии и Китая и «чем меньше третьи страны будут вмешиваться, тем быстрее осуществятся надежды на мир» (5, 233). Эта аргументация не была изобретением Нитобэ – с разной степенью основательности и убедительности ее приводила вся японская пресса.

Однако, аргументы, даже изложенные с подчеркнутой дипломатичностью и беспристрастностью, не подействовали – лично Нитобэ особым нападкам не подвергался, но к его словам отнеслись с глубоким скепсисом. Многие влиятельные американцы – искренне или наигранно – недоумевали, как такой интернационалист, пацифист и христианин мог стать «апологетом агрессии», хотя в Японии милитаристы публично преследовали его за «антипатриотизм». Военный мятеж в Токио 15 мая 1932 г., жертвой которого пал премьер-министр Инукаи, тоже говорил не в пользу Японии. Несмотря на прием у президента Гувера и госсекретаря Стимсона и возможность выступить перед высокопоставленной аудиторией, а также по радио, миссия Нитобэ не дала никаких результатов, как и поездка в Канаду на сессию Института тихоокеанских отношений в августе 1933 г., вскоре после которой он умер. В аналогичной ситуации оказался в США и его ученик Такаги Ясака, профессор Токийского университета, христианин и либерал, когда дерзнул не согласиться с отчетом комиссии Литтона[65].

В Америке и, в меньшей степени, в Европе в отношении Японии четко сработал принцип «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Эффективно бросить этому вызов смогли немногие. Одним из них стал Сайто Хироси – генеральный консул в Нью-Йорке, а затем посол в США. В 1932–1935 гг. он фактически в одиночку провел пиар-кампанию, не упуская ни одной возможности выступить на публике или в СМИ, причем не обязательно по злободневным или болезненным вопросам. В 1935 г. его речи, статьи и эссе были собраны в солидный и превосходно изданный том «Политика и цели Японии»[66].

Сайто отлично подходил для этой роли – он был умен, широко образован, импозантен, прекрасно говорил по-английски, хорошо знал и несомненно любил Америку, где провел много лет и где родилась его старшая дочь: ей и ее младшей сестре, «которым суждено стать связующими звеньями японско-американской дружбы» он посвятил книгу. Сайто был не только опытным дипломатом, участвовавшим в Версальской и Вашингтонской конференциях и в Лондонской конференции по морским вооружениям 1930 г., но и пиарщиком, возглавлявшим департамент информации МИД в 1927–1930 гг.

Главной темой выступлений Сайто была «маньчжурская проблема», но он предусмотрительно открыл сборник текстом о «психологическом разоружении и отношении Японии к морской проблеме», т. е. к проблеме ограничения морских вооружений, которую хорошо знал. «Дело разоружения, которому сейчас отдается столько внимания и энергии, следует рассматривать в двух аспектах: физическом и психологическом. Никакой реальный прогресс в физическом разоружении невозможен, если он не сопровождается психологическим разоружением» (с. 2). Трюизм? Демагогия? Возможно – но именно из таких трюизмов напополам с демагогией состояли речи и заявления большинства тогдашних обвинителей Японии. Сайто возвращал им их аргументы и формулировки.

«В Соединенных Штатах распространено мнение, – продолжал он, – что Япония является империалистической страной, и даже утверждается, что она может представлять угрозу американским интересам. Японцам очень трудно это понять. Мы не признаем наличие такой возможности. Напротив, в Японии широко распространено мнение, что Соединенные Штаты являются империалистами и могут стать угрозой для нас» (с. 2). Характерными особенностями выступлений Сайто было то, что он никогда не оправдывался, а излагал свою точку зрения как можно более позитивно, и то, что он почти не атаковал напрямую своих оппонентов, как это делала японская пресса внутри страны. Несомненно, он неплохо изучил приемы и методы американской пропаганды – как официальной, так и неофициальной – но не во всем следовал им, считая ее грубой.

Подобно Нитобэ, Сайто старался говорить с американцами на их языке «не только в лингвистическом смысле» (как выразился о Сидэхара американский посол в Токио Камерон Форбс). Однако, аргументы гуманиста и квакера Нитобэ в начале тридцатых звучали уже не столь убедительно, как до Первой мировой войны или на берегах Женевского озера. Сайто чаще обращался к примерам президентов Мак-Кинли и Теодора Рузвельта, при которых США перешли к активной экспансионистской политике, а если и вспоминал популярного в Японии Линкольна, то сравнивал его – в сугубо положительном контексте – с генералом Ноги, героем русско-японской войны. «Мы, японцы, понимаем великий американский принцип равенства прав человека. Ни один народ в Европе не может понять его лучше нас» (с. 155). Отдавая несколькими годами ранее дань «великому и любимому президенту», Нитобэ в первую очередь отмечал его моральные качества и любовь к людям (5, 322–331).

В сравнении с Нитобэ тон выступлений Сайто был более деловым, то, что называют «business-like». Японская пропаганда, особенно с началом войны в Китае и на Тихом океане, грешила излишним морализаторством, утверждая, например, что в восточном мировоззрении и миропонимании нет места насилию и агрессии, а господствует исключительно дух взаимной любви, гармонии и примирения[67]. Порой это выглядело как пародия на Окакура. Другой расхожей темой стало утверждение, что колониальная политика Японии была продиктована исключительно «благотворительными» и «гуманитарными» соображениями, поскольку легла тяжелым бременем на ее финансы[68]. Ни в Европе, ни в Америке это никого не убеждало, да и не могло убедить. Друг Сайто, Сиратори Тосио называл японскую экспансию в Азии ни много, ни мало «реформированием человеческого общества» и «культурной миссией» Японии, решительно отрицая наличие у нее стремлении к территориальным захватам. Подобные утверждения сегодня кажутся неуклюжей попыткой оправдания – то ли очень наивной, то ли очень циничной. Верно, но такая риторика была в ходу у всех колониальных держав. Американцы никогда «не завоевывали и не правили народами каких-либо других территорий без желания последних; Америка лишь стремится помогать другим странам», – без тени смущения писал в 1911 г. бригадный генерал Дж. Клоус в статье «Армия как пионер цивилизации»[69], и таких примеров без счета.

Сайто много и к месту цитировал высказывания лидеров США и ведущих европейских держав, мнения и оценки прессы и не забывал подкреплять свои утверждения статистикой. Рассказывая об успехах Маньчжоу-го, что стало одной из основных тем его выступлений, он сообщил, что пожертвовал частью своего отпуска для поездки туда, чтобы увидеть все своими глазами (с. 63). Признавая, что «ни одна новая власть в таком положении, между Китаем и Россией, не может быть настолько сильной, чтобы обеспечить свою независимость» (с. 23), он сосредоточил внимание на прогрессе, которого новый режим достиг в сфере экономики, транспорта и общественной безопасности. Замечу, что успехи эти были несомненны и признавались большинством тогдашних иностранных наблюдателей, каково бы ни было их отношение к японскому контролю в этом Маньчжоу-го.

Сайто подчеркнуто держался как «информатор», а не как «пропагандист и агитатор». Положение не позволяло ему критиковать – по крайней мере, публично – позицию и действия своего правительства, но он никогда не ограничивался механическим, некритическим «озвучиванием» курса Токио, как большинство японских дипломатов и тогда, и сейчас. Он стремился аргументировать эту позицию, как будто это была его личная точка зрения. Сайто не хотел, чтобы его воспринимали как «говорящую машину». Еще одной особенностью его выступлений было тематическое разнообразие, отнюдь не ограниченное текущей политикой. Он любил обращаться к истории японско-американских контактов, причем на уровне личностей, отдав дань многолетнему советнику МИД Японии Генри Денисону, первому американскому консулу в Токио Таунсенду Гаррису, миссионеру Сиднею Гулику и другим. Несколько поэтичных страниц он посвятил даже деревьям сакуры, которые Токио послал в подарок американской столице.

По «гамбургскому счету» Сайто следует признать одним из лучших посредников между Японией и США (говорить об эффекте его деятельности в других англоязычных странах я не берусь). Он охотно дарил свою книгу знакомым и незнакомым, а японцы распространяли ее среди американских друзей и деловых партнеров[70]. Он делал все, что мог, и не его вина, что не он определял ход истории. Уверен, что если бы японско-американские отношения сложились по-другому, забытый ныне Сайто Хироси занял бы в их истории гораздо более значительное и почетное место.

Героем последней пиар-акции он стал уже посмертно. В 1938 г. ему пришлось оставить пост посла из-за болезни, которая не позволила ему вернуться домой – он просто не перенес бы плавания через океан. 17 апреля 1939 г. урна с прахом Сайто была доставлена в Иокогама на американском военном корабле «Астория», что было сделано по специальному указанию президента Рузвельта. Американский посол Дж. Грю и его жена приехали в Иокогама выразить соболезнование жене и дочерям покойного. Японская пропаганда постаралсь преувеличить значение этого акта, трактуя его как новую зарю дружбы между странами, американская – преуменьшить, поскольку официальный Вашингтон проявлял к Японии показную «строгость». Тем не менее Грю распорядился приспустить флаг на посольстве и записал в дневнике, что это был «великий» и «незабываемый» день. На поминальной службе в доме Сайто он обратил внимание на стоявшую у буддийского алтаря бутылку «Old Parr» – любимого виски покойного[71]…

Опыт Сайто не пропал даром. После начала «Китайского инцидента», т. е. широкомасштабной войны Японии с гоминьдановцами и примкнувшими к ним коммунистами, аналогичную пропагандистскую кампанию предпринял Сума Якитиро, советник посольства в Вашингтоне в 1937–1939 гг. Отношение американцев к Японии и ее официальным представителям к тому времени резко переменилось, но Сума все равно использовал любую аудиторию для того, чтобы озвучить позицию Токио на хорошем английском языке и в понятых слушателям терминах. Его слушали студенты и бизнесмены, члены YMCA (Young Men Christian Association) и «Ротари-клуба», но эффект был далеко не тот, что прежде. В отличие от Сайто, Сума говорил только о политике (хотя пользовался некоторой известностью как драматург и коллекционер китайского изобразительного искусства), говорил убежденно, но не всегда убедительно, откровенно навязывая слушателям свою точку зрения. Это видно из сборника его статей и выступлений по «китайскому вопросу», выпущенного в Токио в 1940 г. и являющегося ныне библиографической редкостью[72]. По возвращении в Японию он был назначен главой департамента информации МИД, престиж которого как «министерства правды» заметно вырос, чего нельзя сказать об эффективности его работы. Вскоре Сума попал в немилость у военных и был отправлен посланником в Испанию, где его в 1945 г. интернировали союзники. Несколько лет он провел под арестом как «военный преступник», но в итоге был освобожден без суда. С пиарщиками военных лет бывает и такое…

Послевоенный период Сева: Окита Сабуро (1914–1993)

Нитобэ хотел быть «мостом через Тихий океан». Окита Сабуро замахнулся на то, чтобы стать «мостом между Японией и миром». Инженер-электротехник по образованию, технократ и стратег по складу ума, прошедший хорошую школу тоталитарной военной экономики, он стал ведущим деятелем послевоенного экономического планирования, успешный опыт которого использовался не только в Японии, но главное, что он оказался успешным «буфером» (пока не занимал высоких постов) и не менее успешным «информатором», превратившись в главного пиарщика «экономического чуда». В 1979 г. Окита стал первым в послевоенной Японии министром иностранных дел не из числа депутатов парламента (из которых до сих пор выбирается абсолютное большинство министров), а затем был специальным представителем кабинета по вопросам внешней торговли в ранге примерно равном министерскому. На этом посту он сменил бывшего государственного министра Усиба Нобухико, еще одного опытного переговорщика из бывших технократов[73].

Незадолго до смерти Окита подсчитал, что за всю жизнь совершил 376 зарубежных поездок и посетил 81 страну, включая нередкие вояжи за «железный занавес». Сначала он ездил изучать зарубежный опыт и отстаивал интересы Японии, потом пропагандировал ее достижения и поучал иностранцев. Особенно внимательно его слушали в социалистических и развивающихся странах, которым Окита советовал не бросаться, сломя голову, в стихию рынка, а использовать имеющиеся преимущества государственного регулирования и плановой экономики, как это сделала Япония после Второй мировой войны. О планировании Окита знал не понаслышке, ибо много лет занимался именно этим. О своей деятельности он рассказал в двух книгах, больше похожих на отчет о командировке или послужной список, как озаглавлена одна из них[74].

Автор многих научных работ и научно-практических разработок в области экономики, Окита получил признание и как теоретик, и как практик. Не берусь оценивать его вклад в экономическую науку в целом, но в Японии его работы издавались и на английском языке, причем в престижных издательствах вроде University of Tokyo Press[75]. Окита позиционировал себя в первую очередь как ученый, сумевший доказать жизнеспособность своих теорий и предложений и на основании этого приобретший соответствующий политический вес (правда, несколько его попыток избраться в парламент оказались неудачными). Близкий на протяжении многих лет к руководству ЛДП и к правительству, он не имел репутации ни «политикана», ни «бюрократа», не был замешан в корруционных скандалах или фракционных дрязгах, поскольку большая часть его деятельности протекала в исследовательских или парагосударственных – но от того не менее влиятельных – структурах. Часто представлявший Японию за рубежом в разных качествах, Окита мог выступать как человек, с одной стороны, прекрасно осведомленный о положении дел в правящей элите Японии и даже способный, до некоторой степени, влиять на нее, что придавало особый вес его словам. С другой стороны, он нередко имел возможность дистанцироваться от конкретного кабинета министров и других ведомств, выступая как опытный и почти независимый эксперт. Именно таким людям правящая элита Японии доверяет «сугубо неофициально» озвучивать свои новые идеи и предложения на столь же неофициальных, но влиятельных форумах вроде Римского клуба или Трехсторонней комиссии (Trilateral Comission), одним из создателей и активным участником работы которой был Окита. На обложке некоторых докладов комиссии его имя стоит рядом с именем Збигнева Бжезинского – примечательное соседство[76].

Оценить подлинную роль и эффективность Окита в качестве «буфера», относящуюся главным образом к 1950-м годам, непросто – он еще не был на виду и не занимал видных постов, чем, возможно, вызвана скромность соответствующих страниц его мемуаров. Исходя из известной особенности японской бюрократической практики, когда основные разработки, предложения и содержащие их документы готовит именно среднее звено, можно предположить, что Окита сыграл немалую роль в работе ECAFE (Economic Commission for Asia and the Far East)[77], на Бандунгской конференции 1955 г. и в процессе выработки основных планов послевоенного экономического развития Японии, особенно плана удвоения национального дохода, известного как «план Икэда» по фамилии тогдашнего премьер-министра. Этим планом Окита гордился как его главный разработчик. Он и позже не уставал подчеркивать роль ученых-экономистов на государственной службе[78].

По мере продвижения вверх по официальным и неофициальным лестницам политической элиты и приобретения международной известности Окита все чаще выступал рупором правящих кругов по вопросам мировой экономики. Он же «объяснял» миру достижения Японии, относившиеся прежде всего к экономической сфере. В свете нашей темы особый интерес представляет его книга «Приближаясь к 21-ому веку: роль Японии», выпущенная в 1990 г. газетой «Japan Times»[79]. В нее вошли статьи и доклады автора, написанные или произнесенные в 1987–1989 гг. на английском языке, в традициях великих Окакура и Нитобэ или благополучно забытых Сайто и Сума. Японская экономика с конца 1986 г. находилась на подъеме, прозванном «бумом Хэйсэй», и ее достижениями можно было по праву гордиться. Многие даже думали, что грядущий век станет «веком Японии». Это необходимо учитывать, перечитывая Окита сегодня.

Адресаты его «послания» просматриваются без труда – США и развивающиеся страны. Развивающимся странам, в первую очередь азиатским, адресованы главы о готовности Японии оказывать им экономическую помощь деньгами и опытом, к которому автор настоятельно советует присмотреться. Американскую аудиторию Окита уверял в том, что «Япония не стремится заменить Америку в качестве мирового лидера – ей достаточно оставаться Номером Два» (с. 128), но предостерегал, что правящие круги США «подвергают себя серьезному риску, недооценивая тихую силу и косвенное влияние Японии в мировом масштабе, прежде всего в результате ее потрясающих экономических успехов» (с. 124). Обе цитаты – из статьи для влиятельного журнала «Форин полней», которая так и называлась «Тихая сила Японии». «Если Япония преуспеет в создании гармоничного постиндустриального общества, – заключил Окита – она может стать очень многообещающей моделью для других стран, как индустриальных, так и развивающихся» (с. 145). В 1989 г. для таких высказываний были все основания.

Окита постоянно напоминал, что между Японией и Западом, прежде всего Японией и США, существуют большие исторические и цивилизационные различия и что японцы добились успеха во многом благодаря своим особенностям (тезис об «уникальности» он не развивал). «В некоторых сферах японские системы и модели поведения следует изменить в интересах международной гармонии и большей эффективности, но в других областях традиционные способы остаются действенными и должны быть сохранены» (с. IV). Подчеркивая, что разница политических и экономических систем Японии и США сводится к исторически обусловленным частностям, Окита предпочитал не конкретизировать их. Так, обронив несколько слов о традиционно большей роли государства в экономике, он объяснял, что Япония позже других включилась в общемировые процессы и постоянно догоняла Запад, поэтому правительство было вынуждено взять этот процесс под свой контроль.

Признавая, что американцы в сфере внешней торговли все равно не доверяют японцам, он заверял их, что «через десять лет наши системы будут гораздо более похожими, чей сейчас» (с. IV), но напоминал, что «лом – не лучшее средство подгонять Токио» (с. 188). Так Окита озаглавил статью, помещенную 12 июля 1989 г. В «Лос-Анджелес тайме». Посетовав, что «японская экономика меняется, а американские претензии к ней – нет» (подзаголовок статьи), автор поведал читателям, что правящая Либерально-демократическая партия пошла – под давлением извне, то есть со стороны США, – на существенную либерализацию сельскохозяйственного импорта, что оттолкнуло от нее многих избирателей в сельских районах, которые традиционно были политической базой консерваторов. Калифорния, как известно, особой дружелюбностью к японцам, особенно к крестьянам, не отличалась и не отличается при всей «толерантности» и «мультикультурализме», так что об эффективности этой пиар-акции судить трудно, но писал Окита решительно и даже жестко, предупреждая читателей – конечно, не столько в Лос-Анджелесе, сколько на Уолл-стрит и Капитолии – что не стоит давить на Японию и требовать от нее «добровольного» ограничения экспорта, если ее товары конкурентоспособнее американских. Столь же резко он выступал и против двойных стандартов как в бизнесе, так и в политике, замахиваясь на непогрешимость Большого Брата. Время было такое: в 1988 г. два японских автора дали своей книге об экономических противоречиях их страны с США выразительный подзаголовок: «Эпоха «чего изволите» закончилась»[80].

Окита умер в феврале 1993 г. Он застал начало экономической депрессии, когда «Ньюсуик» из номера в номер делился с читателями соображениями, дотянет ли японская экономика до следующего выпуска журнала, но не дожил до поражения ЛДП на выбоpax в парламент в августе того же года и до формирования первого с 1955 г. кабинета министров без ее участия. В сознании уходящего поколения он продолжает оставаться «мостом в мир» эпохи «экономического чуда». Более молодым его имя говорит все меньше и меньше. Даже хороший пиар стареет очень быстро, если ситуация, на которую он работает, радикально меняется.

Период Хэйсэй: Сакаия Таити (р. 1935)

Деятельность Сакаия Таити – одного из ведущих и, безусловно, лучших «информаторов» современной Японии – уже рассматривалась в предыдущих главах, но совсем не сказать о нем в данном контексте было бы несправедливо. Рассмотрим «пиаровский» аспект разрекламированной им – не только в Японии – «интеллектуальной революции».

Выступая в Москве и в ряде других европейских столиц осенью 2002 г., Сакаия говорил: «Произошло изменение направленности развития человеческой цивилизации… На замену отраслям, ориентированным на рост физических объемов продукции, пришли направления, ориентированные на удовлетворение возрастающих субъективных потребностей людей, направления, благодаря которым люди смогут разнообразить свой досуг. Это означало коренной сдвиг в экономике и жизни общества. В 1985 г. я указал на эти тенденции в выпущенной книге «Интеллектуальная революция», которая стала бестселлером не только в Японии… Однако, выход этой книги так и не изменил менталитет правительственных и деловых кругов Японии»[81].

Причинами интеллектуальной революции Сакаия называет компьютеризацию, глобализацию экономической культуры и трансформацию потребностей: «С началом 1980-х годов люди стали проявлять большую заинтересованность не к накоплению материальных ценностей, а к удовлетворению собственных потребностей… Начиная с 1980-х годов, передовые страны мира ориентируются на общество новой направленности, на общество интеллектуальных ценностей, которое кардинально отличается от современного индустриального общества». Настойчивое подчеркивание необходимости интеллектуального рывка делает Сака-ия честь, но результатов он пока не видит: «Япония слишком упорно взращивала гармоничное индустриальное общество, а потому она не вошла в состав стран с обществом интеллектуальных ценностей (выделено мной – В.М.). Проблемы сегодняшней Японии в конечном итоге упираются именно в это».

Признание, которое ко многому обязывает. Однако, Сакаия лукавит, характеризуя современное японское общество как «индустриальное». Он упорно – и, без сомнения, намеренно – обходит молчанием тот факт, что оно прежде всего является потребительским, причем дошедшим до такой степени совершенства, что переделать его в интеллектуальное – т. е. в свою противоположность – едва ли возможно. Каждый человек стремится к максимальному удовлетворению своих потребностей, в том числе материальных, поэтому общество потребления – закономерный итог развития цивилизации и один из этапов ее эволюции. Однако, с таким апофеозом потребления, причем потребления сугубо материального, как в сегодняшней Японии, трудно рассчитывать на построение интеллектуального общества. Для этого придется полностью переориентировать господствующую систему ценностей и менталитет абсолютного большинства. Проще говоря, заменить нации сознание и мозги. «Стране необходимо «перезагрузиться», – замечает, пользуясь компьютерной терминологией, С. Агафонов, – сменить системный код, ввести новую программу с новыми параметрами»[82].

Возможно ли это? Пиарщики прямого ответа не дают.

Касаясь мировоззренческих и психологических основ современного общества, Сакаия справедливо пишет: «Идеалы, к которым стремились японцы в период своей бедности (выделено мной – В.М.), действительно осуществились» (с. 34). Опыт бедности первых послевоенных лет, когда по его же словам (напомню, что он родился в 1935 г.) «несбыточной мечтой для японцев было вдоволь наесться очищенного риса» (с. 41), вкупе с целенаправленной политикой послевоенной элиты по приспособлению «японского духа» к условиям американской оккупации, сыграл колоссальную роль в создании современного общества потребления. Оно формировалось еще тогда, когда было индустриальным. Не столь важно, на что именно ориентировать массы – на производство или на потребление. Важно, что их интересы полностью сосредоточены в материальной сфере. Потому что управлять такими массами несравненно легче – это аксиома.

Управлять – главная задача любой элиты, но у нее есть еще одна задача – отвечать на внешние вызовы, потому что эффективный ответ на них – залог ее силы и власти. В прошлом японская элита, отвечая на внешние вызовы, стремилась сочетать «иностранную технику» с «японским духом» по формуле вакон ёсай. Собственной «техники», т. е. технологий, сегодня достаточно, а вот с фундаментальной наукой и интеллектуализацией общества дело обстоит не блестяще. Более того, японские интеллектуалы все чаще говорят о постигшем их страну в последние десятилетия «духовном кризисе» или «кризисе ценностей». В лекции 2002 г. Сакаия упорно отрицал его наличие, хотя десятилетием ранее обронил по поводу современной японской элиты: «Нередки и примеры того, как ученые и литераторы, занимающие ведущее положение в той или иной области, не имеют никаких заслуг в науке, никаких заметных художественных произведений» (с. 76).

Что касается морального кризиса в современном японском обществе – точнее, кризиса ценностей – то он существует, как бы Сакаия это ни отрицал. Неубедительными выглядят его ссылки на низкий процент разводов и малое количество детей, рожденных вне брака. В скандинавских странах процент детей, рожденных вне официально зарегистрированного брака, очень высок, едва ли не до трети, но никто не бьет тревогу о «падении нравов», поскольку большинство этих детей воспитывается во вполне стабильных, «полных» семьях, обоими родителями. Так ли важно, зарегистрирован их брак в соответствующей управе или нет? Гораздо интереснее было бы проанализировать другие показатели: количество детей, воспитывающихся в «неполных» семьях (не исключая и такие, где несмотря на формально существующий брак, дети месяцами не видят отцов), насилие в семье, насилие в школе, статистика самоубийств детей и подростков и особенно совершенных ими преступлений, включая тяжкие, – в «самой близкой к раю стране». и тут картина нынешнего японского общества будет совсем не такой радужной.

Будучи умелым «информатором», Сакаия нередко критикует Японию и японцев, демонстрируя свою беспристрастность, способность возвыситься над ограничениями национального менталитета и независимость от Системы. Любопытно, что в книге, написанной на все еще благополучном излете «мыльного пузыря», критики гораздо больше, чем в лекции эпохи кризиса и реформ, когда требовалось показать миру, что «процесс пошел» и «ситуация под контролем». Современные японские пиарщики особенно любят убеждать в этом аудиторию в странах, менее развитых экономически, видимо, по-прежнему считая, что кто богаче – тот и умнее. Однако, это правило действует далеко не везде, поэтому в XXI в. эффективность «буферов» и «информаторов» явно снизилась (подробнее в главе девятой).

Глава четвертая

Игры «четвертой власти»: СМИ, политика и общество

Дискуссиям о «четвертой власти», как часто называют средства массовой информации, и ее социальной роли нет и не видно конца. Представители самых разных политических сил видят в СМИ одно из мощных средств воздействия на широкие массы, точнее, средство манипулирования ими в собственных интересах. Открытая ангажированность ведущих газет, журналов, телеканалов, радиостанций, интернет-изданий не подлежит сомнению; сообщаемая ими информация заранее дискредитирована в глазах немалой части ее потенциальных потребителей – и тем не менее роль СМИ, если не в принятии важнейших политических решений, то в их идеологическом и пропагандистском обеспечении, не подлежит сомнению. Все это делает вопрос о роли СМИ в современном обществе не просто выходящим за рамки академического интереса, но, можно сказать, болезненно актуальным.

То, что Япония является развитой демократией и что свобода слова в ней существует не только в теории, но и на практике, совершенно очевидно. Столь же очевиден и тот факт, что японские СМИ – важная и неотъемлемая составная часть системы «сдержек и противовесов», регулирующей общественные отношения в соответствии с национальными интересами, в отношении понимания которых в обществе достигнут если не абсолютный, то во всяком случае впечатляющий консенсус. Иными словами, японские СМИ это не просто «ловцы» и «продавцы новостей», но значимый компонент общества и одно из важнейших условий его нормального функционирования.

Власть, бизнес и пресса

История «четвертой власти» в современной Японии насчитывает менее полутора столетий и, на первый взгляд, небогата событиями, однако значение ее для политической и социальной жизни страны было и остается очень важным. Практически ни один взрослый японец (по некоторым данным, не менее 90 %) не мыслит себе жизни без газет – без ежедневного чтения или, по крайней мере, без обязательного просмотра одного или двух общенациональных изданий, притом в обоих – утреннем и вечернем – выпусках. Телевидение (а в последние годы Интернет) в Японии – не конкурент газете, разве что среди молодежи, хотя и его роль исключительно велика. Просто они занимают разные «ниши» в общественном сознании и мирно сосуществуют, не соперничая, но дополняя друг друга.

Даже самый поверхностный анализ нынешнего состояния японских СМИ и их отношений с государством и обществом вынуждает обратиться к начальному периоду их истории – концу эпохи Эдо и первым годам эпохи Мэйдзи (1868–1912). Первая газета на японском языке «Канпан Батабиа симбун» начала выходить в 1862 г.; она печаталась с деревянных досок в журнальном формате и содержала преимущественно переводы из голландской газеты «Javasche Courant». Годом раньше начала выходить первая в стране англоязычная газета «Nagasaki Shipping List and Advertiser». В 1868 г. появилось первое официальное издание «Дайдзёкан нисси» («Ведомости Государственного совета»). Таким образом, к моменту Мэйдзи исин газеты в Японии уже существовали, но выходили нерегулярно, бессистемно и заметного влияния на общество не оказывали. Однако наличие потенциально оппозиционной прессы пугало новую власть, которая пошла на решительные меры, запретив законом от 28 апреля 1868 г. издание всех газет, как про-, так и антиправительственных. Новый закон о печати, разрешивший издание газет, но под жестким государственным контролем, был принят только в феврале 1869 г.

История японского журнализма начинается в 1870-е годы. 28 января 1871 г. начала выходить первая в стране ежедневная газета «Иокогама майнити», закрывшаяся в 1940 г. История крупнейших из ныне существующих ежедневных газет восходит к тому же десятилетию: «Токио нити-нити» (нынешняя «Майнити») и «Юбин хоти» (нынешняя «Хоти») издаются с 1872 г., «Ёмиури» с 1874 г., «Асахи» с 1879 г.[83].

Первые японские газеты издавались под контролем и при участии властей, гласном или негласном в зависимости от случая. Власти, как центральные, так и местные, оказывали прессе разнообразную поддержку – информационную, административную и финансовую. Государственные структуры были – да и остаются по сей день – главным источником политической информации для японских СМИ. Творцы новой Японии, чиновники и политики эпохи Мэйдзи быстро осознали важность прессы и необходимость использовать ее в своих интересах, как государственных, так и личных. Газетной культуры в Японии еще не было, не было традиции регулярного чтения газет, следовательно, не было устойчивого рынка сбыта газетной продукции. Поэтому правительство на первых порах организовывало систему государственной подписки на дружественные ему газеты, рассылавшиеся затем в центральные и местные органы власти; в некоторых случаях гарантированная государственная подписка покрывала до 20 % тиража. Сближение прессы и власти происходило и на личном уровне: издатель «Токио нити-нити» Фукути Гэнтиро, один из «отцов» современных СМИ, был в прошлом правительственным чиновником и пользовался поддержкой могущественного государственного деятеля Ито Хиробуми, а редактор «Кокумин» Токутоми Сохо, известнейший журналист эпохи Мэйдзи, сохранявший влияние в мире прессы вплоть до конца Второй мировой войны, был лично связан с влиятельными политиками маршалом Ямагата Аритомо и генералом Кацура Таро, не раз возглавлявшими кабинет министров. Неудивительно, что он успешно превратил свою газету в правительственный рупор националистической ориентации.

Правительственный контроль над прессой осуществлялся разными способами, которые в целом можно определить как политику «кнута и пряника», что вообще очень характерно для Японии. «Пряником» была финансовая поддержка и административное покровительство, в роли «кнута» выступала цензура. Принятый в 1875 г. новый «пакет» законов о печати существенно ограничивал ее свободу, в том числе критику действий правительства, путем последующей (не предварительной) цензуры, системы разрешения-запрещения властями выпуска периодических изданий, а также различных санкций в отношении провинившихся (штраф, арест издателя, приостановка газеты и т. д.). Само собой, любые критические или непочтительные, даже двусмысленные высказывания об императоре и царствующем доме рассматривались как «оскорбление трона» и вплоть до конца Второй мировой войны считались одним из наиболее тяжких преступлений. В 1875–1880 гг. различным репрессиям подверглись не менее 200 газет.

Интересно, что масштаб государственного контроля и, соответственно, применяемых санкций возрос в 1880-е годы, после того как в 1881 г. император объявил о намерении в обозримом будущем даровать стране конституцию и парламент. Восьмидесятые годы, эпоха не только стремительной модернизации и вестернизации, но и «движения за свободу и народные права», эпоха ожидания конституции (провозглашена в 1889 г) и парламента (созван в 1890 г.), внесли огромные изменения в японскую политику, в жизнь общества и СМИ. Именно тогда в Японии происходит интенсивное формирование гражданского общества и массового политического сознания, создаются первые политические клубы и партии, в том числе оппозиционные существующему режиму. По мере сил и возможностей они старались пробиться в существующие издания и активно создавали свои собственные, прекрасно понимая силу массового печатного слова. Поначалу слабые, их позиции в ежедневной прессе постепенно укреплялись, поэтому роль газет в социально-политических процессах последней четверти XIX в. была особенно велика. Оказавшиеся по разным причинам в оппозиции, политики имели мало шансов непосредственно влиять на курс государственного корабля и могли обращаться к народу только через парламент или печать, однако, вернувшись на государственную службу, они снова прилагали усилия для контроля за прессой. В разное время журналистской работой занимались такие видные политики, как Муцу Мунэмицу, Ито Миёдзи, Инукаи Ки, Одзаки Юсио, Сайондзи Киммоти, не раз входившие в состав правительства и даже возглавлявшие его. Газеты открыто критиковали деятельность кабинетов, отдельных министров, политических или финансовых олигархов, однако не дремала и цензура: только в период 1883–1887 гг., пик «движения за свободу и народные права», выпуск 174 периодических изданий приостанавливался на различные промежутки времени, 4 издания были запрещены, а 198 журналистов приговорены к разным срокам тюремного заключения[84].

Наименьшей критике подвергалась армия – главным образом, в силу того традиционного почета, которым она была окружена в обществе. Следует отметить, что во время японо-китайской (1894–1895) и русско-японской войн (1904–1905) практически вся пресса воздерживалась от «непатриотичной» критики действий правительства и армии; более того, многие газеты провозгласили своей главной задачей сплочение нации и мобилизацию ее усилий для скорейшей победы над врагом. Нет никаких оснований утверждать, что это делалось по приказу или тем более по принуждению правительства, хотя власти, конечно, одобряли подобную позицию СМИ и способствовали укреплению националистических настроений у журналистов, редакторов и издателей. Обратим внимание на это качество японской прессы, значение которого в будущем будет только возрастать.

По мере роста популярности и общественного значения газет – главного на тот момент вида СМИ – происходили два параллельных процесса. С одной стороны, пресса стала превращаться в крупный доходный бизнес; с другой – власть проявляла к ней все большее внимание. Конечно, такие процессы в разное время происходили во всех странах, и в этом нет ничего удивительного. Однако из этого родился стереотип «буржуазная пресса – служанка властей и крупного капитала», применявшийся советской пропагандой и к Японии. Доля правды в этом есть (на пустом месте стереотипы не возникают), но в целом это не более чем стереотип.

Во-первых, японская пресса не была «служанкой» Большого Бизнеса, потому что сама являлась его немалой и при том важной частью, хотя так и не выдвинула ни одного яркого «медиа-магната» мирового уровня: в Японии не появился свой Хёрст, Шпрингер или Берлускони. Однако темпы развития японских СМИ в XX в. не уступали Европе и Америке. К 1 января 1924 г. ежедневные тиражи «Асахи» и «Майнити» достигли рекордной отметки в миллион экземпляров, что делало их не только мощным средством воздействия на общественное мнение, но и просто выгодным предприятием. Крупные газетные концерны начинают также издавать журналы и книги, заниматься рекламной и антрепренерской деятельностью, используя не только свои возможности, но и «раскрученную» торговую марку Именно газета «Асахи» в 1923 г. организовала первую в Японии систему регулярной доставки почты по воздуху, а в 1928 г. первую в стране регулярную пассажирскую авиалинию Токио-Осака. Во-вторых, пресса сама избегала открытых конфликтов с могущественными властями: отлучение от источников информации и тем более любые карательные меры привели бы только к убыткам и усилению конкурентов в условиях все более обострявшегося соперничества крупных газет. В то же время полное отсутствие сенсаций, «жареных» фактов, не исключая и критику в адрес власть имущих, привело бы к потере читателей, снижению тиражей и, соответственно, тоже к убыткам.

У правящей элиты довоенной Японии долгое время не было необходимости «подкармливать» прессу, равно как и слишком сильно ее «обуздывать». Новый рост националистических настроений в стране отчетливо проявился в 1930 г., когда большинство периодических изданий осудило политику правительства, подписавшего Лондонский договор об ограничении морских вооружений, который рассматривался в ультра-патриотических кругах как неравноправный и даже «унизительный» для Японии. Однако действия Квантунской армии по оккупации Маньчжурии в 1931–1932 гг. (так называемый «Маньчжурский инцидент»), поначалу не санкционированные ни кабинетом, ни военным министерством, получили почти единодушную поддержку прессы и общественного мнения без какого бы то ни было давления со стороны правительства[85]. Не власти дирижировали кампанией поддержки японской экспансии на континенте (хотя часть правительственных чиновников и военных, безуслоно, одобряла и поддерживала ее); напротив, массовый энтузиазм СМИ и националистических организаций вынудил власти к более решительным действиям и привел к уходу с политической арены «умеренных» во главе с министром иностранных дел Сидэхара Кидзюро.

Необъявленная война на континенте и общее усиление политической и социальной роли армии в 1930-е годы сказались и на отношениях государства и СМИ. Армия старалась поставить их под свой контроль, ссылаясь на множество причин – от необходимости сохранения военной тайны и ограничения доступа к информации по соображениям государственной безопасности до требований обеспечить должный «моральный» и «патриотический» климат в стране. Однако полноценный государственный контроль над СМИ стал реальностью в Японии только на рубеже 1930-1940-х годов, во время войны в Китае, а затем и на Тихом океане[86]. Тогда наметились еще два важных процесса, последствия которых заметны и сегодня. Первый – сокращение общего числа газет за счет объединения и слияния (например, местных по принципу «одна префектура – одна газета»), их унификация и стандартизация. Аналогичные меры были приняты в отношении журналов и нерегулярно выходящих изданий (вестников, бюллетеней различных обществ и организаций и т. д.). Второй – пропаганда «самоконтроля», т. е. самоцензуры журналистов, редакторов и издателей «в интересах государства». Речь шла не только о недопустимости критики в адрес правительства или армии; газетам и журналам было предписано воздерживаться от любой негативной информации о том, что происходит в Японской империи, будь то финансовые махинации или адьюльтер, катастрофы или самоубийства. С ухудшением экономического положения и падением уровня жизни под запретом оказалась реклама развлечений и предметов роскоши – ничто не должно было отвлекать граждан от «служения императору», каждого на своем посту.

Официально унификация (или, как ее предпочитали называть чиновники, «рационализация») прессы мотивировалась необходимостью не только «мобилизации национального духа», но и экономии стратегических материалов в «чрезвычайное время»; на практике это привело к практически полному подавлению свободы слова. В годы войны ужесточилась цензура, теперь сочетавшая предварительный и последовательный контроль. Проводником жесткой цензурной политики стало «министерство правды» – Информационное бюро кабинета министров, созданное в конце 1940 г. Массовый характер приняли издание перечней вопросов, не подлежащих освещению в печати – полный аналог деятельности советского Главлита (раньше подобные меры были единичными), а также прямое вмешательство государственных учреждений в работу редакций и издательств; например, с мая 1941 г. всем крупным журналам предписывалось заранее сообщать в инстанции о своих редакционных планах, вплоть до намечаемых авторов статей. Затем специальным решением Информационного бюро группе видных и вполне «благонадежных» политических аналитиков и публицистов либеральной ориентации во главе с известным и влиятельным Киёсава Киёси было запрещено печататься в массовых изданиях, гонорары за публикации в которых были основным источником их существования (большинство публицистов и писателей коммунистической ориентации попало под аналогичный запрет несколькими годами раньше).

«Министерство правды» возглавляли (в ранге министра) бывшие дипломаты Ито Нобуфуми, Тани Масаюки и Амо Эйдзи (в прошлом начальник Департамента информации МИД), а затем человек из мира прессы – главный редактор «Асахи» Огата Такэтора, известный вполне «либеральными» взглядами и сумевший вернуться в послевоенную политику в качестве одного из лидеров консервативных сил. Хотя во главе пропаганды и цензуры стояли далеко не самые ограниченные или безответственные люди, результаты их деятельности были плачевны. «Слушая утром радиопередачи, я нахожу их оскорбительными для умного человека, – записал Киёсава в дневнике 15 декабря 1943 г. – Это попытка заставить целый народ внимать ерунде, опустившейся до самого низкого уровня. Когда слушаю, прихожу в ярость»[87].

Поражение Японии в войне открыло новую эру в истории страны. Отмена цензуры, амнистия политических заключенных, реформа образования и, наконец, принятие новой конституции радикально изменили атмосферу в обществе. Навязанное свыше единомыслие, над созданием которого немало потрудились и СМИ, ушло в прошлое, но и новым властям были нужны инструменты воздействия на общественное мнение и манипулирования им. Эйфория «информационной вседозволенности» охватила страну уже осенью 1945 г., когда произошел моментальный и, казалось, полный отказ от всех прежних лозунгов и клише.

С этого момента в Японии официально существует свобода слова, печати и информации, гарантированная действующей Конституцией, хотя и ограниченная рядом законодательных актов, преимущественно по соображениям этики и общественной морали. Действительно, цензуры в Японии нет и возможное вмешательство государства в деятельность СМИ сведено до минимума. Однако «свобода» в отношениях СМИ и государства в современной Японии понимается отнюдь не как вседозволенность, но как взаимная ответственность, как баланс прав и обязанностей в соответствии с традиционной этической системой гири – нинд-зё. Руководители японских СМИ много раз подчеркивали, что их главная задача – не получение прибыли и даже не распространение информации, как логично было бы предположить, но «гармонизация» общества на всех уровнях; не осмысление конфликтов и тем более не разжигание страстей, но их смягчение; не противопоставление себя власти, но «помощь» ей; не механическое отражение всех точек зрения, но достижение национального консенсуса и укрепление общественной морали. Иными словами, гигантские газетные и телевизионные концерны, фактически являющиеся монополистами на распространение информации в стране, не скрывают, что они вполне сознательно идут рука об руку с политическим mainstream'ом – но на равных, как партнер, а не как слуга. Замечу, что такой подход превосходно оправдывает и критическое отношение СМИ к отдельным действиям и отдельным представителям правящей элиты. По выражению медиа-аналитика Р. Ахеван-Маджида, СМИ «цементируют» элиту, сглаживая конфликты и противоречия между разными группами и слоями в ней[88]. Подытожив сказанное, можно сделать вывод: пресса и телевидение в Японии – часть элиты, а не ее придаток; в силу своей интеграции в элиту она полноправно участвует в ее политике, вполне оправдывая название «четвертой власти».

Политическая история послевоенной Японии, ознаменованная монопольным господством в стране консервативных сил, знала немало социальных бурь. Однако в то же время ее можно считать поисками политического и социального консенсуса, далеко не последнюю роль в которых играли крупнейшие СМИ. Поэтому когда четверть века назад известный японовед Ф. Гибни писал: «Ни в одной стране за пределами коммунистического мира нет такого пугающего единства мнений, как в японских газетах»[89], единомышленники у него нашлись и в самой Японии. Видный медиа-аналитик Т. Ямамото однажды заявил: «Редко в какой капиталистической стране СМИ передают настолько однообразные новости, как в Японии. Не видя названия газеты, по содержанию практически невозможно определить, что именно вы читаете»[90].

«Единомыслие» по-японски

Реалии сегодняшней Японии радикально отличаются от мэйдзийской или довоенной эпохи, но многие принципиально важные черты, исторически характерные для японских СМИ, присущи им и сегодня. На этом мы остановимся подробнее.

Во-первых, несмотря на распространение радио, телевидения и Интернета, ежедневные газеты сохраняют свою общественную и политическую роль, о которой уже говорилось выше. Чтение как минимум одной общенациональной и одной местной газеты – признак социального comme il faut, даже если практическая польза от этого невелика; в конце концов, новости можно с меньшими усилиями и затратами времени узнать по радио или телевидению.

В некоторых случаях к этому может добавляться своя «партийная» газета, например, «Акахата» для коммунистов или «Сэйкё» для членов массовой буддийской организации Сока гаккай и созданной на ее базе партии Комэйто. Конечно, «для интереса» многие предпочитают комиксы или скандально-бульварные издания вроде спортивных газет, но без «серьезной» газеты «серьезному» члену общества никак не обойтись.

Времена меняются, но социальное значение газеты остается, и не считаться с этим нельзя. «Средний японец» – гражданин-избиратель-налогоплательщик – по-прежнему еще и «читатель газет», причем отнюдь не в том уничижительном смысле, который придавала этим словам Марина Цветаева. Премьер-министра Мори Ёсиро весной 2001 г. «свалило» не только телевидение (сыгравшее, конечно, огромную роль), но и газеты, встречавшие дружным «улюлюканьем» его экстравагантные заявления. У телевидения больше шансов выставить того или иного политика (бюрократа, бизнесмена и т. д.) в невыгодном или, наоборот, в выгодном свете, но это, так сказать, слишком просто. Телевидение аппелирует к зрению и слуху, к эмоциям, а не к анализу. Газета требует большего внимания, определенной работы мысли, поэтому большинству японцев кажется, что она «честнее», что она дает более сбалансированный, объективный взгляд на людей и вещи. Действительно, «солидные» газеты всеми силами стараются «сохранять лицо» и подчеркивают свою «солидность» как социальную значимость и осознание своей ответственности перед обществом. Впрочем, доверие к телевидению в Японии тоже очень велико: по данным некоторых опросов, передачам государственной телерадиовещательной компании NHK (кстати, занимающей по объему вещания второе место в мире после Би-Би-Си) японцы верят больше, чем таким институтам как парламент, правительство и суд.

Во-вторых, несмотря на колоссальные тиражи, число ежедневных газет по названиям в Японии на удивление невелико. По данным 2007 г. здесь издавалась всего 121 газета, причем за последние 10 лет их количество не изменилось. Для сравнения: в 1937 г. (начало «Китайского инцидента» и ужесточения государственного контроля над СМИ) в Японии было около 1200 газет, а к 1943 г., в результате «рационализации», осталось 55, т. е. в два с небольшим раза меньше, чем сегодня. «Малое количество – высокий тираж»: такова формула газетного мира современной Японии. Аналоги? 93 газеты во Франции, 116 газет в Великобритании, но… 374 в Германии, 536 в Бразилии, 1487 в США и 2130 в Индии. Однако эти цифры не должны вводить в заблуждение, потому что существует еще один, не менее примечательный показатель – количество экземпляров газет на душу населения. Вот здесь Япония почти что впереди планеты всей: совокупный тираж газет превышает 70 млн. экземпляров, что составляет 632 экземпляра на 1000 человек. Выше этот показатель только в странах со сравнительно немногочисленным населением, вроде Норвегии или Швейцарии. Таким образом, в Японии несколько крупных газетных концернов полностью удовлетворяют потребности абсолютного большинства читателей. Такую массу граждан-избирателей-налогоплательщиков нельзя сбрасывать со счетов ни правящей элите, ни одному мало-мальски серьезному политику.

Отмечу еще одну особенность японских газет – роль подписки в их распространении. Современный российский читатель еще помнит «страсти по подписке», но по опыту последних лет знает, что большая часть прессы сегодня распространяется в розницу, например, через лотки и киоски. В Японии положение дел совершенно иное. Во-первых, здешняя система подписки отличается от российской прежде всего тем, что доставкой газет занимается не почта, а сами газетные компании (в этой службе задействовано 460 тысяч человек). Во-вторых, удельный вес розничной продажи газет (но не журналов!) ничтожно мал. 94,4 % тиража ежедневных газет (и 99 % пяти главных из них!) доходит до читателей через службу доставки, создаваемой каждой из компаний на местах. Это относится и к «партийным» газетам, которых в киосках не купить. Между газетой и подписчиком никто не стоит. «Своя» газета сама приходит на дом – и это укрепляет у читателя ощущение связи с ней.

Глядя на данные статистики, можно заключить, что пять крупнейших общенациональных ежедневных газет («Ёмиури», «Асахи», «Майнити», «Нихон кэйдзай» («Никкэй»), «Санкэй» – перечислены в порядке убывания тиражей) плюс несколько крупнейших региональных, охватывающих более чем одну префектуру, с сопоставимыми тиражами («Тюнити», «Хоккайдо», «Ниси Ниппон», «Тюгоку») обладают монополией если не на саму информацию, то на донесение ее до абсолютного большинства читателей. Их совокупный тираж (утренний и вечерний выпуски, имеющиеся у каждой из этих газет) превышает 46 млн. экз., охватывая больше половины взрослого населения страны. Добавлю, что все пять главных японских общенациональных ежедневных газет входит в десятку крупнейших газет мира. 11 «спортивных» газет Японии (тираж некоторых достигает миллиона экз.) удовлетворяет запросы любителей не только бейсбола или борьбы сумо, но и скандальных историй из жизни политиков и поп-звезд, немыслимых на страницах «серьезных» газет. Впрочем, половина «спортивных» газет – дочерние предприятия «серьезных», так что никакого противоречия здесь нет, а только разделение труда.

Поневоле возникает вопрос, а не есть ли это та пресловутая «унификация», о которой мечтали тоталитарно настроенные лидеры Японии военных лет?! и вообще насколько велики различия в интерпретации событий разными газетами и телевизионными каналами?

Длительное регулярное чтение «серьезных» ежедневных газет, как общенациональных, так и местных («партийные» и спортивно-бульварные мы пока оставляем в стороне), вызывает впечатление, что «введение единомыслия», о котором некогда мечтал Козьма Прутков, в Японии уже состоялось. Конечно, здешние «читатели газет» объяснят вам, что лево-либеральная «Асахи» до сих пор не избавилась от влияния идей марксизма и социализма, выступает против пересмотра «мирной» конституции, признает ответственность императора Сева за участие Японии в минувшей войне и критикует сокращение социальных статей бюджета, умеренная «Ёмиури» отражает мнение большинства либерал-демократов, а консервативная «Санкэй» публично сомневается в официальной версии «нанкинской резни» 1937 г. и призывает к созданию в стране «настоящей» армии. Действительно, позиция «Санкэй» в отношении как прошлого (для Японии это важная и «больная» тема!), так и настоящего отличается от других крупнейших газет, но и влияние ее куда меньше: совокупный ежедневный тираж ее утреннего и вечернего выпусков в пять раз меньше, чем у «Ёмиури» и в 4 с лишним раза меньше, чем у «Асахи». Иными словами, на орган политического mainstream'a она никак «не тянет».

Можно сказать, что «Ёмиури», «Асахи» и «Майнити» с совокупным ежедневным тиражом утреннего и вечернего выпусков около 31 млн. экземпляров означают – с учетом неизбежных нюансов – для японского общества сегодняшний вариант «политической корректности» (имеющая сопоставимый тираж «Нихон кэйдзай» уделяет преимущественное внимание проблемам экономики и бизнеса, а не политики). Конечно, разногласия по частным вопросам между ними имеются, ибо при полном единомыслии эти гиганты газетного мира рискуют утратить самый смысл существования. Они могут ориентироваться на разные группы внутри правящей элиты и по-разному оценивать те или иные действия властей, но все они прочно связаны с элитой, состав которой принципиально не поменялся даже после сенсационного поражения ЛДП на всеобщих выборах 1993 г. и распада «системы 1955 года», т. е. монопольного господства либерал-демократов. Это ярко показала, например, реакция прессы на проект Закона об участии Сил самообороны Японии в миротворческих операциях ООН, который обсуждался в парламенте во время войны в Персидском заливе. Единства мнений по этому поводу не было даже в самой ЛДП (против него выступало не менее 10 % депутатов от правящей партии), поэтому «Ёмиури» поддерживала законопроект, «Асахи» была против, а «Майнити» и «Нихон кэйдзай» занимали нейтральную позицию.

Все сказанное выше о газетах можно отнести и к телевидению, причем не только в силу типологической общности. Связи между двумя главными видами СМИ самые что ни есть прямые: «Санкэй» владеет компанией «Фудзи ТВ», «Нихон кэйдзай» – «ТВ Токио», «Асахи» – АВС, «Ёмиури» – один из главных акционеров «Нихон ТВ», а «Майнити» – TBS. Что же касается государственной телерадиокорпорации NHK, то это «государство в государстве» настолько четко отражает позицию правительственных кругов, что до недавнего времени сами телевизионщики иронически называли вечернюю семичасовую программу новостей «часом ЛДП»[91].

Ответственность или самоцензура?

В чем же причина подобного «единомыслия»? Как мы видим, ни о каком «подчинении диктату властей» здесь не может быть и речи, хотя определенная зависимость от них, конечно, имеется. Дело прежде всего в «самоцензуре», искусство которой доведено в японских СМИ до подлинного совершенства.

Руководители СМИ и большинство журналистов не только не отрицают наличия системы «самоцензуры», восходящей к рубежу XIX–XX вв., но как бы даже гордятся ей. Ничего подобного нет ни в одной из развитых демократических стран, даже в Соединенных Штатах с их пресловутой «политической корректностью», ни тем более в сегодняшней России, где разброс оценок и мнений в ведущих газетах – от «Сегодня» до «Завтра», да простится нам такой каламбур, – показался бы типичному японцу просто шокирующим. Большинство японских газетчиков, которых насчитывается более 20 тыс. человек, отличается коллективизмом и дисциплинированностью, воспитанными у них системой «журналистских клубов» – фактически единственной «связкой» между СМИ и властью. Поэтому о них следует сказать подробнее.

Журналистские клубы появились еще в эпоху Мэйдзи при государственных учреждениях (первый в 1890 г. при парламенте), позднее при политических партиях и общественных организациях. В 1931 г. в Токио был уже 51 такой клуб, а в 1939 г. – 84; сегодня их насчитывается более 400 (и более 1000 по всей стране). Они остаются не только важнейшим связующим звеном между источником информации (прежде всего государственными или парагосударственными структурами) и СМИ, но и действенным средством контроля и унификации информации – процесса, в котором в равной степени охотно участвуют обе стороны.

Разумеется, с течением времени клубы претерпевали различные изменения, но система в целом эволюционировала мало и медленно. Нынешним клубам присущи практически все те же сущностные признаки, что и их мэйдзийским «предкам»: закрытость, а значит, исключительность доступа к источнику информации, корпоративность, «групповое сознание», чувство коллективной ответственности, причем не только перед обществом, но и перед источником информации. Клубы служат той же цели, что и СМИ в целом, а именно «гармонизации» отношений в обществе, поэтому ограничения доступа в них строго мотивированы: там не должно быть «случайных людей» или потенциальных «скандалистов» (по этой причине доступ журналистам коммунистической газеты «Акахата» в большинство клубов закрыт). Почти повсеместно обязательным условием является членство во Всеяпонской ассоциации издателей и редакторов газет или принадлежность к крупнейшим телекомпаниям и двум информационным агентствам – Киодо и Дзидзи. Это несомненный прогресс по сравнению с прошлым, когда клубы были открыты только для самых крупных газет; однако абсолютное большинство журналов до сих пор не имеет в них доступа.

Клубы дают журналистам возможность получать информацию «из первых рук» о деятельности различных учреждений – от парламента и канцелярии премьер-министра до городских полицейских управлений. Причем информацию как официальную, так и конфиденциальную, в ходе так называемых «дружеских бесед». Доступ в клуб – это прежде всего потенциальная возможность участия в «дружеских беседах», информация из которых ценится гораздо выше того, что было сказано на официальном брифинге или напечатано в пресс-релизе. Степень конфиденциальности бывает разной: сказанное информантом можно цитировать и атрибутировать, только цитировать без указания его имени, с эвфемизмом типа «руководящий работник такого-то министерства» или «влиятельный член такой-то фракции» (практика очень распространенная в японских газетах)[92], наконец, только пересказывать своими словами без намека на атрибуцию. Во время некоторых «дружеских бесед» журналистам запрещается не только вести видео– или аудиозапись, но даже делать заметки от руки; после беседы представители конкурирующих газет общими усилиями восстанавливают содержание сказанного и вместе корректируют свои записи, чтобы не допустить искажений (вот и коллективная ответственность!). В этом еще одна причина однообразности новостей в японских газетах.

Клубы регулируют не только содержание, но и синхронность распространения официальной информации. Если время предполагаемого обнародования конкретной новости (допустим, содержания правительственного документа) объявлено заранее, члены абсолютного большинства клубов не имеют права предпринимать самостоятельные усилия, чтобы узнать ее содержание заранее – это серьезнейшее нарушение этики клуба, за которое из него могут исключить не только конкретного виновника, но и всех журналистов проштрафившейся газеты, даже если они не имели к этому никакого отношения. Все отвечают за свою газету или телекомпанию, и компания отвечает за них – перед товарищами по клубу и перед источником информации.

В некоторых случаях между журналистами и тем учреждением, при котором они аккредитованы, заключается формальное соглашение о правилах и сроках распространения (чаще – нераспространения) той или иной информации. Наиболее показательный пример – соглашения между Управлением императорского двора и «придворным» клубом прессы, например, о контроле над фотографиями императорской семьи или о непомеще-нии любых спекуляций на тему будущей наследной принцессы во время сватовства наследных принцев Акихито (нынешний император) в 1956 г. и Нарухито в 1991–1992 гг. Интересно, что в нескольких случаях нарушители сами накладывали на себя своего рода епитимью, обязавшись на какое-то время вообще воздерживаться от освещения событий, связанных с жизнью императорской семьи[93].

Журналы и «журналюги»

Мир японских журналов, в противоположность газетам, отличается пестротой и динамичностью. Одну категорию ежемесячников составляют «высоколобые» журналы для образованного читателя с разносторонними, преимущественно гуманитарными интересами («Тюо корон», «Бунгэй сюндзю», «Сёкун» и др.). Они печатаются на газетной бумаге с малым количеством иллюстраций, по формату и объему больше походя на книги, – это подчеркнуто «серьезное» чтение, потому что на их страницах, как правило, выступают видные политики, ученые, писатели, являющиеся впрочем желанными гостями и в «серьезных» газетах. Подобные издания охотно допускают полемику и часто проводят «круглые столы», пользовавшиеся популярностью еще в довоенные годы. Нередко именно там впервые озвучивается критика в адрес правительства или властей, которую потом могут подхватить (или не подхватить) ежедневная пресса и телевидение.

Другая важная, куда более многочисленная и популярная категория – «полезные» журналы, посвященные компьютерам, поиску работы, домашнему хозяйству, кулинарии, отдыху и т. д. Это – зеркало «общества потребления», но к нашей теме они не имеют отношения, равно как и столь же многочисленные журналы, посвященные бейсболу, гольфу или автомобилям. Сюда же можно отнести молодежные журналы, ориентированные на современную поп-культуру, и как быть с многочисленными эротическими журналами, в официальную статистику печати обычно не попадающими?!

Остается еще одна категория, которую можно назвать «сенсационной» или «скандальной»[94]. Даже большинство читателей «серьезных» газет жаждет сенсаций, причем не обязательно сугубо политического свойства. Здесь любимые темы – финансовые махинации и взятки, бич японской политики и бюрократии, а также личная жизнь знаменитостей. В «серьезные» издания таким материалам хода нет, а «спортивные» газеты в силу ограниченности своих возможностей (темпы и объем издания) могут только «снять пенку». Часть журналов такого рода открыто противопоставляет себя mainstream'у (например, «Уваса-но синсо»), часть столь же открыто связана с ним.

Как работает подобное «разделение труда», наглядно видно из самого что ни на есть политического примера, показательного, хотя и не совсем свежего. В 1989 г. в газету «Майнити» обратилась гейша, содержанка тогдашнего премьер-министра Уно Сосукэ, только что избранного на этот пост, и пожаловалась, что государственный муж платит ей слишком мало – всего две тысячи долларов в месяц, хотя в аналогичных случаях принято платить в три раза больше. Наличием у политика «официальной» любовницы никого в Японии не удивить (давняя традиция!); предметом сенсации стала именно скаредность почтенного премьера, одного из видных деятелей ЛДП. Солидная газета отказалась от столь сенсационного материала… направив гейшу в еженедельник «Сандэй майнити», издаваемый той же корпорацией, но настоящий скандал разгорелся только после того, как новость была подхвачена американской газетой «Вашингтон пост» и разнесена по всему миру. Оппозиция подняла вопрос в парламенте, обвинив Уно в том, что он неуважительно относится к женщине и вдобавок позорит японское правительство на весь мир. Премьер немедленно подал в отставку, пробыв у власти всего два месяца, и превратился в результате скандала в «политический труп».

Главная причина стремительного и бесславного конца карьеры Уно в том, что он «потерял лицо» и стал смешным. Однако некоторым политикам удавалось устоять и перед куда более серьезными обвинениями. Классический пример – непотопляемый харизматик Танака Какуэй, премьер-министр в 1972–1974 гг., вынужденный оставить свой пост после того, как был уличен в получении многомиллионных взяток от американской самолетостроительной фирмы «Локхид». Подробности этого громкого скандального дела, расследование которого продолжалось много лет, хорошо известны, поэтому остановимся лишь на тех его аспектах, которые имеют непосредственное отношение к нашей теме. Во-первых, и это дело было «раскручено» не газетой, а журналом, причем не каким-нибудь бульварным, но респектабельным «Бунгэй сюндзю». Во-вторых, японская ежедневная пресса «заметила» сенсацию только после того, как об этом начали писать американские газеты. В-третьих, и это, пожалуй, самое интересное, первые публикации в японских газетах содержали ссылки не на «Бунгэй сюндзю», а на сообщения американских СМИ. но так или иначе, «круги по воде» пошли. На сей раз дело оказалось куда серьезнее: речь шла не только об образе жизни или моральном облике главы кабинета, но о тесном срастании бизнеса, бюрократии и политики, о продажности главы исполнительной власти, наконец, о национальной безопасности: иностранная фирма сумела подкупить японского премьера (!), в результате чего выгодный и дорогостоящий правительственный контракт достался производителю, качество самолетов которого оставляло желать лучшего. Танака ушел в отставку, оказался под следствием и даже провел какое-то время за решеткой, однако не только не ушел из парламента, но продолжал раз за разом одерживать убедительные победы в своем избирательном округе. Избиратели так и «не выдали» своего любимца, несмотря на все атаки СМИ.

Однако в 1990-е годы такое уже не сходило с рук никому. Изобличенные прессой в разного рода махинациях, были вынуждены уйти со своих постов премьер-министры Такэсита Нобору в 1989 г. и Хосокава Морихиро, глава первого кабинета без ЛДП, в 1994 г. «Случай Хосокава» особенно показателен, потому что он пришел в Большую Политику как «чистый политик» и борец с «продажной олигархией» ЛДП. Героем наиболее громкого скандала стал Канэмару Сии, многолетний вице-председатель и главный «серый кардинал» правящей партии, арестованный в марте 1993 г. по обвинению в уклонении от уплаты налогов и в нарушении закона о политических пожертвованиях. Канэмару был тесно связан с Такэсита, поэтому скандал бросил тень и на бывшего премьера, несколько запятнанного, но все еще влиятельного в партии. Влияние Такэсита сохранялось до его смерти в 2000 г., однако теперь ему приходилось действовать за кулисами. Превратился в «политический труп» и пожилой Канэмару, тихо скончавшийся несколько лет спустя. Все эти скандалы, активно раздувавшиеся прессой, окончательно дискредитировали либерал-демократов, обусловив частичный развал партии и ее поражение на выборах 1993 г.

Однако во всех действиях ведущих СМИ этого времени легко увидеть не столько фатальный раскол правящей элиты, сколько ее несомненное стремление к очищению своих рядов и к обновлению «имиджа», и после 1993 г. ключевые посты во всех без исключения кабинетах занимали или члены ЛДП, или выходцы из ее рядов, а социалистические министры и даже премьер-министр Мураяма Томиити воспринимались лишь как символический «довесок» к ним, особенно на фоне стремительного падения влияния, можно сказать, обвала Социалистической (ныне Социал-демократической) партии в середине 1990-х годов. Внутри правящей элиты произошла мощная и довольно радикальная перегруппировка сил, поданная СМИ как «обновление» японской политики. Не будем делать выводы, насколько глубоким и серьезным является это обновление, поскольку процесс еще далек от завершения, но исключительно важная роль «четвертой власти» в нем очевидна.

СМИ и «голосование сердцем»

Особого внимания заслуживает участие японских СМИ в избирательных кампаниях различного уровня – от районных до общенациональных. Именно оно наглядно демонстрирует их единомыслие, приверженность политическому и социальному консенсусу и готовность работать ради его достижения и поддержания.

С одной стороны, здесь действуют жесткие законодательные рамки, потому что доступ кандидатов на страницы газет и телеэкраны не только уравнен, но и ограничен Законом о выборах. Поправки к нему, принятые в 1975 г., разрешают политическим партиям покупать время и место для рекламы без ограничений, поскольку половина депутатов избирается в округах, где идет борьба не только партий, но и личностей, а половина – по партийным спискам. Однако подобные материалы не могут содержать фамилий кандидатов, номеров и названий округов и других конкретных данных, а только общие сведения о партийных программах. Эффект таких публикаций во время избирательных кампаний сравнительно невелик: они могут принести сколько-нибудь ощутимую пользу только новым партиям, которые еще не успели в полной мере заявить о себе, поскольку лозунги и программы старых партий (ЛДП, КПЯ, СДПЯ) хорошо известны избирателям. Кроме того, предвыборные программы большинства партий и кандидатов отличаются неконкретностью и обилием общих фраз, чаще всего повторяющих друг друга популистских лозунгов: «защита мира», «поддержка мелкого и среднего бизнеса», «защита конституции» (или наоборот: «реформа конституции»), «реформа школьного образования» и т. д.

Таким образом, главной формой информационной «раскрутки» кандидатов во время избирательных кампаний являются не СМИ, а предвыборные плакаты (также субсидируемые государством на основе принципа равенства) и личное общение с избирателями. Получение требуемых на это дополнительных средств тщательно регулируется Законом о политических пожертвованиях, нарушения которого в прошлом стоили карьеры не одному японскому политику. Кандидаты, включая партийных боссов, идут в народ в самом что ни на есть прямом смысле, как правило, обращаясь к прохожим на улицах и с крыш микроавтобусов. Причем так делают не только рядовые функционеры, выставляющие свои кандидатуры, или их доверенные лица, но и лидеры национального масштаба. Подобные выступления периодически мелькают в телевизионных программах новостей, но опять-таки без малейшего предпочтения в чью-либо сторону. Все более эффективной формой партийной агитации – не только во время выборов – становится Интернет, законодательный контроль над которым еще практически не разработан. На рекламных плакатах как правило помещен электронный адрес партии или конкретного кандидата, по которому можно получить информацию о нем самом и его программе, а также задать ему вопрос.

Разумеется, освещение избирательных кампаний и прогнозы о результатах выборов правилами журналистской этики не возбраняются. Однако писаные и неписаные законы журналистского мира предписывают СМИ (по крайней мере, газетам и телевидению) избегать проявления своих партийных симпатий и антипатий, дабы не воздействовать на свободу выбора избирателей. Следует помнить, что газеты «Ёмиури», «Асахи» и «Майнити» с их огромным ежедневным тиражом – не только союзник политического mainstream'a (а не какой-то одной из его партий!), но средство «гармонизации» общества. Конечно, даваемый СМИ «эффект прогноза» влияет на некую часть электората, прежде всего на «болото», еще не определившееся с окончательным выбором. В наименьшей степени это затрагивает Коммунистическую партию Японии, имеющую небольшой, но стабильный и дисциплинированный электорат. КИЯ противопоставляет себя mainstream'у, но не политической системе страны и не духу «гармонии» в обществе. Японские СМИ не критикуют ее, а просто уделяют мало внимания ее деятельности, поэтому для коммунистов предвыборные кампании – возможность не столько для пропаганды своих не слишком популярных взглядов, сколько для привлечения внимания рядовых граждан к партии и ее деятельности.

Во время избирательных кампаний радио и телевидение Японии уделяют основное внимание опросам общественного мнения, прогнозированию результатов и сравнительному анализу предвыборных программ партий и кандидатов, но не их оценке. Кандидаты критикуют друг друга сами, почти без участия и тем более без помощи центральных СМИ, которые оказываются в положении стороннего наблюдателя предвыборной гонки, оценивая ее в категориях «победы» и «поражения», а не «хорошего» и «плохого». Даже при беглом просмотре любой российской газеты сразу становится ясным, какую партию или группу сил она поддерживает, в то время как по японским газетам (опять-таки кроме «партийных») определить это практически невозможно.

Сенсационным исключением из правил стали некоторые телевизионные комментарии во время выборов 1993 г., открыто призывавшие «положить конец эре ЛДП». Трудно сказать, насколько велика была на самом деле их роль в поражении либерал-демократов, и без того скомпрометировавших себя многочисленными финансовыми скандалами и непопулярными политическими шагами, но сбрасывать со счетов этот фактор тоже нельзя. Подлинного единства в партии не было уже давно, а баланс составлявших ее фракций из неустойчивого равновесия все больше приближался к устойчивому неравновесию. Однако в самых неожиданных, на первый взгляд, действиях ведущих СМИ этого времени легко увидеть не столько проявление фатального раскола правящей элиты, сколько ее несомненное стремление к очищению своих рядов и к обновлению имиджа. Проштрафившихся политиков и ранее не раз приносили в жертву, дабы они не подрывали авторитет партии или власти, и СМИ неизменно играли в этом важную роль, как в случае с Уно.

Но даже в освещении громких политических или финансовых скандалов ведущие СМИ обычно соблюдают сугубую осторожность, особенно если дело идет к выборам. Главным препятствием на пути «грязных политтехнологий», в том числе избирательных, является коллективная ответственность журналистов и редакторов перед обществом, элитой и коллегами, значение которой в Японии очень велико. В распоряжении японских политтехнологов и пиарщиков находятся огромные средства и возможности (как финансовые, так и технические), но сами методы и условия их работы радикально отличаются от существующих в США, с одной стороны, или в России, с другой. Сами японцы – и политтехнологи, и медиа-аналитики – признают, что в их избирательных кампаниях СМИ играют меньшую роль, чем личные, организационные и социальные связи кандидатов и их партий, и что влияние газет – как более политизированного СМИ – до сих пор выше влияния телевидения, больше ориентированного на просвещение и развлечение. В Японии симпатии традиционно вызывает стремление к гармонии и консенсусу, ненавязчиво, но ощутимо поддерживаемое СМИ.

Глава пятая

Между гордостью и стыдом: восприятие национальной истории

Национальная история и национальные интересы

В последние годы понятие «национальная история» все более уверенно заявляет о себе в российской историографии, если не потеснив более привычное «отечественная история» (вариант: «история Отечества»), то встав наравне с ним. В отличие от «отечественной истории», оперирующей преимущественно географическими и политическими критериями и реалиями Российской империи – СССР в целом, национальная история (далее будем употреблять этот термин без кавычек) – это история прежде всего конкретной нации и ее культуры, в том числе ее национальных политических и государственных образований. Национальная история уделяет особое внимание культурным, духовным, этническим и религиозным аспектам, приближаясь к несправедливо забытому понятию «родиноведение», распространенному в российской дореволюционной историографии и педагогике. Именно о ней все больше пишут ученые, общественные деятели и публицисты, представляющие этническое и культурное многообразие бывшего СССР, а ныне «постсоветского пространства».

В драматической ситуации последних десятилетий национальная история окончательно стала одной из важнейших форм национального самосознания и национальной самоидентификации, поэтому проблемы ее толкования и восприятия представляют отнюдь не только академический интерес. Российские историки Е.Ю. Зубкова и А.И. Куприянов справедливо отмечают: «Любое общество в периоды кризисов сталкивается с явлением актуализации прошлого. В такие моменты история страны, народа более всего подвержена соблазну нового прочтения, при этом речь не идет о поступательном развитии исторической научной мысли, которой (если она претендует на статус науки) вообще свойственно сомневаться и критически оценивать собственные достижения. Во всяком случае не потребности истории как науки играют здесь решающую роль, на первый план выходят скорее конъюнктурные соображения и политические интересы»[95].

Все сказанное выше о России и бывшем СССР можно отнести и к Японии. Здесь исследователя ждут интересные и перспективные параллели. Начнем с термина кокуси, которым в официальной японской историографии традиционно обозначается история Японии. Его можно переводить и как «отечественная история», и как «национальная история» (ср. аналогичное официальное употребление термина кокуго – «национальный язык» – для японского языка). Понятие кокуси органично включает в себя все указанные выше признаки национальной истории, являясь не только описанием событий, происходивших на территории Японии, но прежде всего историей японского народа и его культуры, историей японского государства, на протяжении многих веков имевшего национальный характер, даже при том что его политические формы заимствовались из-за рубежа – сначала из Китая, а потом из Европы. На английский язык кокуси обычно переводится именно как «national history», что тоже, конечно, не случайно.

Трактовка отечественной истории именно в национальном ключе была традиционно присуща официальной японской историографии (а также педагогике, т. е. преподаванию истории в учебных заведениях) от древнейших хроник до 1945 г. Другой важной особенностью этой трактовки было постоянное подчеркивание этического аспекта национальной истории, понимавшейся не просто как сумма знаний, но прежде всего как средство гражданского и патриотического «морального воспитания». Можно по-разному оценивать содержание конкретных учебников и учебных программ по национальной истории, появившихся в данный период, но нельзя не отметить высокой результативности подобной идеологической обработки. Конечно, с течением времени патриотизм в официальной трактовке национальной истории нередко подменялся шовинизмом и ксенофобией, а на место этических и моральных истин ставились милитаристские лозунги, но в целом у большинства японцев была воспитана законная гордость за свою страну. Здоровое чувство национальной гордости является одним из условий успешного развития нации и государства, что в полной мере подтверждается опытом Японии в эпоху Мэйдзи и Тайсе. Однако переход его в шовинизм привел, как известно, к трагическому итогу.

Поражение Японии во Второй мировой войне и его политические, социальные и духовные последствия открыли новую эру не только в самой национальной истории, но и в ее восприятии. В один момент были сокрушены или поставлены под сомнение все фундаментальные ценности самосознания, воспитания и образования: «небесное» происхождение и сакральный характер императорского дома, вера в «божественную» миссию Японии в мире, в исключительность японского народа и в непобедимость японской армии. Отмена цензуры, амнистия политических заключенных, реформа системы образования, проведенная под жестким контролем оккупационных властей, в корне изменили восприятие национальной истории японским обществом. Раньше в нем царил принудительный консенсус, нарушать который было «непатриотично», да и просто опасно. Новые власти не отказались от идеи воздействия на общественное мнение и манипулирования им, но были вынуждены предоставить свободу слова своим оппонентам как справа, так и слева.

Эйфория вседозволенности охватила значительную часть японского общества; были полны оптимизма и деятели оккупационной администрации. Однако ветеран английского японоведения, ученый и дипломат Джордж Сэнсом, посетивший Японию осенью 1945 г., после бесед с ними писал: «Не думаю, что они понимают, насколько глубока и сильна японская интеллектуальная традиция; похоже, они полагают, что дать Японии новую систему образования так же просто, как портному – сшить новый костюм»[96]. Прагматик и реалист, Сэнсом оказался прав.

Дискуссии по проблемам национальной истории и ее трактовки не утихают в Японии все шестьдесят с лишним послевоенных лет, то замирая, то усиливаясь, но неизменно вовлекая в себя ученых, политиков, публицистов, общественных деятелей всех лагерей. Казалось бы, частный вопрос о преподавании истории в средней школе не одно десятилетие занимает важное место в программных документах политических партий и организаций и в предвыборных платформах кандидатов в депутаты. «Ожидать же завершения этих процессов можно будет лишь тогда, когда общество придет к определенному консенсусу относительно ценностей прошлого и настоящего или когда к согласию приведет его государство»[97]. Эту характеристику положения дел в России можно применить и к Японии.

«Проблемы преподавания истории в нашей стране обсуждаются на протяжении полувека, последовавшего за поражением Японии во Второй мировой войне. Несмотря на все дебаты, проблемы так и не решены»[98]. Эти слова из декларации Общества по созданию новых учебников истории, обнародованной 2 декабря 1996 г., могут служить эпиграфом к настоящей главе, тем более что за частным вопросом преподавания истории стоит глобальная проблема ее трактовки. Исследовать восприятие национальной истории в послевоенной Японии во всех его аспектах – значит дать анализ историографии и общественного мнения этих лет во всех подробностях, что потребует монографического исследования. Сейчас наша задача скромнее: проследить динамику «качания маятника» – основные изменения в восприятии национальной истории японским обществом, а также роль общественных организаций и гражданских движений в этом процессе, их отношения с бюрократическим и академическим истэблишментом. Трактовка национальной истории и руководство ее преподаванием всегда были важным компонентом государственной политики в области идеологии и образования. В то же время общественное мнение чутко реагировало на эту политику, оказывая на нее как опосредованное, так порой и непосредственное влияние.

Если хронологические рамки – от окончания Второй мировой войны до наших дней – заданы самим ходом событий, то выбор рассматриваемых сюжетов мотивирован их общественной значимостью и политической актуальностью. Это относится как к проблемам, так и к персоналиям, «знаковым фигурам» рассматриваемого процесса. Послевоенная японская историография знала много дискуссий по самому широкому кругу проблем – от происхождения японской нации до генезиса капитализма в Японии – но подлинно национальное значение приобрел, пожалуй, только один вопрос: война в Азии и на Тихом океане, ее причины и последствия. Сегодня вряд ли кто-то будет всерьез доказывать строгую и непререкаемую историчность древних хроник «Кодзики» («Записи о делах древности», 712) или «Нихон секи» («Анналы Японии», 720), остававшихся каноном официальной историографии до 1945 г. В то же время уже никто не повторяет утверждений марксистов-радикалов о духовной и культурной «отсталости» традиционной Японии. Японцы видят проявления государственной мудрости и в «закрытии» страны в начале эпохи Токугава, и в ее своевременном, хотя и вынужденном «открытии» два с небольшим столетия спустя. Никто больше не осуждает реформ периода Мэй-дзи ни за чрезмерную европеизацию Японии, ни за недостаточность этой европеизации. Равным образом, мало кто сомневается в справедливости – разумеется, для Японии – русско-японской войны 1904–1905 гг., рассматриваемой как «борьба за существование» и сопротивление сильному агрессивному соседу, и только события 1930-1940-х годов остаются предметом страстной и бескомпромиссной полемики, поэтому главным образом на них я и остановлюсь.

Трудный путь к «золотой середине»

Отмена цензуры осенью 1945 г. не означала равной свободы для всех. Среди арестованных, интернированных или попавших под «чистки» были не только военные, чиновники и политики, но и публицисты, философы, деятели просвещения и даже ученые, отлученные от университетских кафедр и страниц престижных журналов и газет. С «запрещенными людьми» соседствовали выпущенные штабом оккупационных сил списки запрещенных книг: один из первых, от 15 декабря 1945 г., открывали «Основные принципы кокутай». Из старых учебников истории, как можно видеть на многих фотографиях первых послевоенных лет, централизованно вымарывались или вырезались абзацы и целые страницы. На смену прежним opinion-такег'ам и присяжным истолкователям национальной истории немедленно явились новые.

В японской историографии первых полутора послевоенных десятилетий практически безраздельно господствовали марксисты различной ориентации – от ортодоксально-прокоммунистической до леволиберальной. «Знаковыми фигурами» здесь можно назвать, с одной стороны, догматика и сторонника «жесткой» линии Иноуэ Киёси, специалиста по новейшей истории Японии, а с другой, весьма умеренного философа и политолога Маруяма Macao, испытавшего сильное влияние европейского марксизма (ему посвящена следующая глава настоящей книги).

Слаженными усилиями прокоммунистически настроенных ученых, в основном группировавшихся вокруг Общества по изучению исторической науки (Рэкисигаку кэнкюкай), за десять лет было выпущено много книг по новейшей истории Японии, среди которых необходимо отметить «Историю современной Японии» Иноуэ Киёси, Оконоги Синдзабуро и Судзуки Масаси (1952; рус. пер. 1955), «Историю эпохи Сёва» Тояма Сигэки, Имаи Сэйити и Фудзивара Акира (1955) и, наконец, многотомную коллективную «Историю войны на Тихом океане» под редакцией Усами Сэйдзи-ро, Эгути Бокуро, Тояма Сигэки, Нохара Сиро и Мацусима Эйити (1953–1954; рус. пер. 1957–1958)[99]. В свое время эти книги пользовались немалой популярностью в Японии и оказали влияние на восприятие национальной истории у целого поколения «образованного сословия», но сейчас они практически забыты, равно как и их авторы. «История современной Японии» и «История войны на Тихом океане» были изданы в СССР и до сих пор используются отечественными исследователями, поэтому о них и об их авторах следует сказать несколько слов.

Наибольшим догматизмом и наименьшим историзмом отличается первая из названных книг, имевшая более идеологический, «установочный», нежели научный характер. Это была первая масштабная попытка интерпретации всей современной истории Японии с позиций марксизма советского образца. Суть концепции авторов в другой своей работе кратко сформулировал Иноуэ, наиболее склонный к теоретизированию и, можно сказать, наиболее амбициозный из них: «Новая история Японии – это история непрерывных войн. Войны и агрессия являлись той основой, на базе которой существовала и развивалась монархо-фашистская Япония. Передышки между войнами были чрезвычайно кратковременными. Больше того, они служили для ликвидации последствий прошедшей войны и подготовки к следующей, и подобно тому как наркоман должен постепенно все увеличивать дозу наркотика, так и масштабы войн, осуществлявшихся монархо-капиталистической Японией, с каждым разом принимали все более широкий размах, пока, наконец, она не развязала войну против всего человечества, что привело к страшной катастрофе»[100].

Иноуэ и его соавторы изображали всю довоенную историю Японии одной черной краской, делая исключение только для коммунистов. Они ввели в широкий обиход термин «тэнносэй-фасидзуму рои» («монархо-фашистская система»), хотя на деле эта концепция была заимствована у коминтерновских теоретиков 1930-х годов (Н.И. Бухарин, О.В. Куусинен, К.Б. Радек). В эту систему включались все некоммунистические политические и общественные силы, а противоречия между ними, как правило, игнорировались[101]. Обращаясь к одному из наиболее болезненных для того времени вопросов – об ответственности за войну, члены группы возложили ее не на отдельных «милитаристов» или «экстремистов», как это сделали Международный военный трибунал для Дальнего Востока (МВТДВ) и большинство западных историков, а на всю систему в целом, включая императора, чему Иноуэ посвятил отдельную книгу[102]. Тотальный характер критики поначалу делал ее довольно привлекательной, играя на существовавших в обществе покаянных настроениях, но декларативный и догматический характер книги вскоре перестал удовлетворять сколько-нибудь образованных и мыслящих читателей. Это со всей очевидностью показали и отклики на «Историю эпохи Сева», написанную для широкого читателя. Критики резонно упрекали ее в упрощенчестве и схематизме, в чрезмерной увлеченности абстрактной концепцией классовой борьбы и в игнорировании психологических, духовных и культурных факторов[103]. Следует заметить, что, если Иноуэ оставался непримиримым догматиком до конца своей научной деятельности, то Фудзивара в позднейших работах проявил больший историзм, хотя не отошел от марксистских и антимилитаристских симпатий своей молодости.

Семитомная «История войны на Тихом океане» – наиболее фундаментальный труд японских историков-марксистов – основывалась на тех же базовых концепциях, но была призвана, в первую очередь, тщательно и полно мотивировать их. В ней гораздо более основательно и аккуратно использовались исторические документы, дневники и воспоминания современников, прежде всего из лагеря политических и идейных противников, что создавало видимость объективного изложения событий и их сбалансированной оценки. Действительно, оценки здесь были более историчными, а сами авторы старались держаться в формальных рамках академической традиции и избегать «агитпроповского» жаргона. Отмечу еще одну примечательную деталь: Иноуэ написал программную статью «Характер японского милитаризма», открывавшую первый том «Истории», но в дальнейшей работе, видимо, участия не принимал: среди авторов конкретных глав его имя не фигурирует.

Сыграв свою роль в 1950-1960-е годы, «История войны на Тихом океане» стала восприниматься как анахронизм: именно такое впечатление произвело ее исправленное и дополненное переиздание, вышедшее в 1972–1973 гг. Авторы попытались модернизировать свою концепцию, чтобы успешнее полемизировать со своими «буржуазными» критиками, но сколько-нибудь заметного успеха не добились. Нельзя сказать, что к тому времени японская историография избавилась от схематизма – этот порок не преодолен в ней и до сих пор. Однако схематизм ортодоксально-марксистского типа показал свою нежизнеспособность как в академической среде, так и в обществе в целом. Русский перевод «Истории войны на Тихом океане» сохраняет определенную ценность и по сей день, но исключительно благодаря обширным документальным приложениям и подробной хронологии событий.

Маруяма Macao в 1946–1947 гг. выступил с концепцией «японского фашизма», которая сыграла большую роль в историографии и в общественной мысли первых послевоенных десятилетий. Он не был коммунистом, но испытал сильное влияние марксизма. Критикуя фашизм как «наиболее агрессивную форму контрреволюции XX в.», в чем трудно не заметить отголоски коминтерновских формул 1930-х годов, Маруяма говорил о «японском фашизме» лишь как о политическом движении и идеологии, но не как о режиме. В 1940-1950-е гг. он оценивал довоенную Японию сугубо негативно, что соответствовало генеральному направлению тогдашней историографии, но его точка зрения во многом отличалась от коммунистической ортодоксии. Его дальнейшая эволюция в сторону «центризма» отразила основную тенденцию эволюции недогматически настроенной, «беспартийной» левой интеллигенции. Именно эти круги стали одной из основ идеологического и академического истэблишмента Японии периода «экономического чуда».

Вернемся к первым послевоенным годам. Прокоммунистические историки сразу же начали интенсивно продвигать свои идеи в университеты и школы, особенно по окончании американской оккупации в 1952 г. в академической и университетской среде их позиции были весьма сильны, даже несмотря на «чистку красных» во время войны в Корее, а в школах рупором этих настроений стал – и остается по сей день – созданный в 1947 г. Всеяпонский профсоюз учителей (Никкёсо)[104]. После войны была отменена система обязательного государственного одобрения школьных учебников по общественным дисциплинам, включая национальную историю, что дало учителям право выбора учебников для преподавания. В условиях популярности марксистских и коммунистических идей в учительской среде это привело к радикальному «полевению» школьного образования и наложило сильный отпечаток как минимум на два поколения послевоенных школьников.

В ходе реформы образования была отменена прежняя система «единых учебников», составлявшихся и издававшихся министерством просвещения. Теперь автором могло быть любое частное лицо или группа лиц, требовалось лишь одобрение министерством представленного текста (рукопись или уже изданная книга), который или полностью отвергался, или полностью принимался. С 1953 г. министерство просвещения окончательно отказалось от составления учебников, оставив за собой лишь экспертно-цензорские функции: оно получило и до сих пор имеет право требовать внесения исправлений в рассматриваемый текст, причем эти требования обязательны для авторов. Такую систему можно признать демократичной, особенно в сравнении с системой единого государственного учебника по национальной истории, которая существует в КНР, Республике Корея и на Тайване, т. е. в странах, постоянно критикующих японские учебники и политику министерства просвещения в целом. Впрочем, с окончательным закреплением этой системы в 1956 г. министерством сразу же были запрещены восемь существующих учебников по истории[105].

Правящая элита страны, в которой доминировали политики и чиновники с довоенным прошлым (включая выходцев из репрессивного аппарата), естественно, не была заинтересована в распространении левых, коммунистических и марксистских, учений среди молодежи. Если в университетах, включая государственные, пропаганда марксизма была полностью легализована, то применительно к школам начались интенсивные поиски «золотой середины», в которые активно включились историки либеральной и отчасти консервативной ориентации. Они должны были дать ответ на вызов марксистов – причем такой всеобъемлющий и основательный ответ, который устроил бы всех: чиновников и учителей, интеллектуалов и школьников. Министерство просвещения оказалось перед исключительно сложной задачей, для решения которой было необходимо сочетание «кнута и пряника».

«Пряником» стало невозвращение к системе «единого учебника» по национальной истории, как предлагали некоторые (напомню, что в СССР она существовала с 1936 г.), привлечение к сотрудничеству представителей различных научных направлений и политических сил, кроме радикалов «слева» и «справа», а также введение в 1963 г. системы бесплатных учебников. «Кнутом» оставалось право цензуровать тексты, представленные на одобрение в министерство, будь то рукопись или уже изданная книга. Эта система остается в действии и сегодня.

Одностороннее оправдание политического курса довоенной Японии и ее милитаристского прошлого было невозможным, поскольку решения МВТДВ и «концепция истории Токийского процесса» стали одной из основ идеологии послевоенного японского истэблишмента, хоть и не столь явно, как в обеих частях разъединенной Германии. Подобное «мазохистское» восприятие национальной истории вызывало нарекания уже в 1950-е годы, поскольку и политики, и администраторы, и многие педагоги прекрасно понимали, что невозможно вести воспитание молодежи только на одном «негативе», который к тому же чреват распространением радикальных идей. Они акцентировали внимание на таких несомненных фактах, как отличие политического режима довоенной Японии от итальянского фашизма и германского национал-социализма, воинственно антияпонская позиция Китая, США и Великобритании в 1930-е годы, поддержка Японией национально-освободительных и антиколониальных движений в Азии, содействие экономическому развитию колоний и оккупированных территорий и т. д. Со всем этим некогда была непосредственно связана деятельность многих представителей правящей элиты, определявших государственную политику в послевоенные десятилетия. Они смирились с осуждением политического прошлого Японии в целом, но старались выделить в нем возможные позитивные моменты.

Именно такой линии старались придерживаться правительство и министерство просвещения, отвергая любые проявления радикализма. На помощь пришла либеральная историография, стремившаяся взять реванш и лишить марксистов интеллектуальной и академической монополии на интерпретацию национальной истории. Тотальная критика прошлого сменилась, разумеется, не тотальной его апологией, но искренними попытками разобраться в происшедшем. Эту работу взяло на себя поколение молодых историков, пришедших в науку в конце 1950-х годов и свободных от марксистской догматики: Хосоя Тихиро, Ито Такаси, Хата Икухико и другие, почитаемые теперь как «отцы-основатели» нынешней японской академической историографии. С их именами связаны фундаментальные исследования и проекты 1960-1970-х годов, которые задали новое направление осмыслению национальной истории в Японии, прежде всего семитомная коллективная монографил «Дорога к войне на Тихом океане», переведенная на сей раз не в СССР, а в США[106].

Авторы не скрывали, что задумали ее как полномасштабный ответ на марксистскую «Историю войны на Тихом океане» и как шаг по сближению японской науки с европейской и американской. Мощная документальная основа, критический подход к источникам, ориентация на «летописание», а не на заданную интерпретацию, стремление дистанцироваться от одиозных, радикальных точек зрения – все эти черты надо признать несомненными достоинствами монографии. Отход от стереотипов марксистской историографии и от обвинительных формул Токийского процесса был воспринят рядом рецензентов как «ревизионизм», на что американский историк японского происхождения Акира Ириэ резонно заметил: «Трудно охарактеризовать эту работу как ревизионистскую хотя бы потому, что не существует стандартной истории, которую можно было бы ревизовать»[107]. Именно «Дорога к войне на Тихом океане» стала и во многих отношениях продолжает оставаться стандартной работой по внешней и отчасти внутренней политике Японии 1930-х и начала 1940-х годов. По некоторым позициям семитомник «перекрыт» позднейшими исследованиями, но о его сохраняющемся значении говорит переиздание, выпущенное четверть века спустя. Можно сказать, что задуманный «ответ» удался.

«Дорога к войне на Тихом океане» стала одним из первых крупных – и, заметим, успешных – опытов поиска «золотой середины» в интерпретации национальной истории научными кругами. Затем этим пришлось заняться министерству просвещения, которое всегда стремилось к сглаживанию «острых углов», прибегая к прямой цензуре только в крайних случаях. Подобные меры применялись, как мы увидим, и к «правым», и к «левым» авторам, но правый радикализм до сих пор не пользуется ни популярностью, ни уважением в образованном японском обществе и даже в консервативных правящих кругах считается более опасным, чем левый. Поэтому и репрессивные меры, применявшиеся к «прогрессивным» авторам, получали несравненно больший общественный резонанс.

Еще одной «знаковой фигурой», символом борьбы левой научной общественности против консерватизма правительственных кругов стал историк Иэнага Сабуро, некогда удостоенный премии министерства просвещения за популярную работу по истории японской культуры. Трудности с одобрением учебников начались у него почти сразу. Соглашаясь на требуемые поправки, он одновременно выступал с публичной критикой министерства просвещения и политики контроля над учебниками, акцентируя внимания на ее идеологической и политической стороне. Наконец, в 1965 г. он подал в суд на министерство, требуя признать его действия неконституционными: нарушение гарантированных конституцией 1947 г. свобод слова и научной деятельности. Иэнага хотел создать прецедент и привлечь к проблеме внимание общественности, в чем несомненно преуспел: его действия поддержали многие общественные организации, включая влиятельный прокоммунистический Всеяпонский союз учителей. Битва Иэнага с министерством просвещения продолжалась более тридцати лет в судах различной инстанции и закончилась официальным признанием Верховным судом в 1997 г. незаконности отдельных требований чиновников, но не неконституционности цензуры учебников как таковой. Одновременно он продолжал работать над новыми учебниками, стараясь прийти к определенному компромиссу с властями, однако его отношения с министерством были окончательно испорчены: по итогам очередного рассмотрения его учебников в начале 1980-х годов от автора потребовали внести около пятисот поправок.

Иэнага не был коммунистом, но полностью разделял негативистские оценки «фашистского» и «милитаристского» прошлого Японии. Исправления, внесенные министерством просвещения, казались общих оценок войны в Китае и на Тихом океане как «агрессивной» и характеристик отдельных событий вроде «нанкинской резни» 1937 г. Министерство не оспаривало ни факта «резни», ни приводимых данных о количестве жертв, требуя лишь сокращений и смягчения выражений, «позорящих» японскую армию и страну в целом. Несколько процессов в судах нижестоящих инстанций Иэнага выиграл, что заметно повлияло на духовный и интеллектуальный климат в обществе, однако министерство каждый раз оспаривало невыгодное для него решение, стремясь поддержать свой престиж. Возможно, под влиянием этого министерство просвещения неоднократно разрешало учебники, содержащие аналогичные пассажи и оценки, так что во многих его позднейших требованиях к Иэнага можно видеть предубежденность личного характера.

Наконец, 29 августа 1997 г. Верховный суд квалифицировал как законные и правомерные поправки министерства просвещения к учебникам Иэнага по трем главным пунктам: сопротивление корейского народа Японии во время японо-китайской войны 1894–1895 гг., «нанкинская резня» и битва за Окинаву. Иэнага удалось отстоять право на включение в учебники информации об «отряде 731», занимавшегося разработкой биологического оружия, хотя министерство просвещения настаивало на изъятии любых упоминаний о нем. Не удалось решить и вопрос о конституционности цензуры учебников, которая по-прежнему остается в силе[108].

Судебные процессы Иэнага против министерства просвещения получили широкую огласку в Японии. Средства массовой информации подробно освещали и комментировали все перипетии и этапы процесса (особенно ранние), который стал символом борьбы честного и независимого ученого против произвола «реакционных» чиновников. Однако со временем интерес к подобным событиям ослабел: начиная с периода высоких темпов экономического роста в обществе все более распространялись идеи умеренного национализма, министерство просвещения проводило все более гибкую и взвешенную политику, а позиции прокоммунстической и марксистской историографии постепенно, но неуклонно ослабевали.

Настойчивость, с которой Иэнага писал о «нанкинской резне» и добивался включения информации о ней в школьные учебники, подвигла и других авторов обратиться к исследованию этих событий, но эту тему – ввиду ее важности и мирового резонанса – мы рассмотрим отдельно, в виде case-study в завершающей части этой книги.

Новые диссиденты: критика справа

Споры о «нанкинской резня» дали толчок более широким дискуссиям, которые уже в семидесятые годы проходили «на повышенных тонах» и характеризовались идеологической непримиримостью. Накал страстей усилился с приходом к власти в 1982 г. правительства Накасонэ Ясухиро и началом «неоконсервативной» волны, что немедленно отразилось и на восприятии национальной истории. Демонстративные официальные визиты нового премьера в токийский синтоистский храм Ясукуни-дзиндзя – место символического упокоения душ всех, павших за Великую Японию, не исключая и «военных преступников», – стали символом перемен в государственной политике, не зашедших, впрочем, слишком далеко. Действительно, консервативные и националистические круги в эти годы все чаще выступали с требованиями реформы образования, в том числе преподавания национальной истории, но это было не в последнюю очередь связано с общим обострением «холодной войны».

Следуя общей политической и идеологической линии кабинета Накасонэ и учитывая поднимавшуюся волну неоконсервативных и националистических настроений, министерство просвещения в 1982 г. распорядилось выпустить ряд учебников по национальной истории для средних школ, в которых действия японской армии в Китае в 1937 г. деликатно назывались «продвижением» войск. Употребление в учебниках слова «агрессия» (синряку) применительно к войнам, которые вела Японская империя, было официально запрещено. Последовавшие за этим официальные дипломатические протесты ряда азиатских стран вынудили правительство «сбавить обороты». Развернулась очередная кампания критики слева, которую направляло Общество граждан, озабоченных проблемой учебников, но сразу же оформилось и оппозиционное гражданское движение справа.

В октябре 1981 г. был создан Народный совет в защиту Японии, объявивший в числе своих целей и задач реформу народного образования и гражданского воспитания в духе патриотизма, включая пересмотр послевоенного Основного закона об образовании и Конституции 1947 г. Представители Народного совета в защиту Японии несколько раз встречались с премьером Накасонэ и передавали ему петиции и обращения, на которые он реагировал, как правило, с одобрением, в том числе публично. Среди руководителей и идеологов Народного совета было немало общественных деятелей, педагогов и ученых с довоенным прошлым, что позволяло критикам обвинять их в «милитаризме» и «фашизме». Однако наряду с откровенными националистами в верхушку Народного совета входили и такие идеологи атлантизма и японо-американского союза как Касэ Тосикадзу, бывший дипломат и автор популярных книг по проблемам международных отношений, пользовавшийся доверием Накасонэ.

Именно Касэ стал официальным редактором программного издания Народного совета – «Нового курса истории Японии», выпущенного в качестве школьного учебника по национальной истории[109]. Судьба книги и ее путь в школьные классы оказались нелегкими. Еще до того, как «Новый курс» попал к читателям, против него резко выступили не только центральный орган компартии «Акахата», но и либеральная «Асахи». 7 июля 1986 г. министерство просвещения утвердило книгу в качестве школьного учебника, но сделало в ней ряд цензурных купюр. Внешнеполитические ведомства КНР и некоторых других азиатских стран выступили с официальными протестами против издания книги. Несмотря на это в 1986/1987 учебном году 32 школы приняли «Новый курс» в качестве базового учебника по истории – несомненная победа авторов в условиях доминирования левых в педагогической среде. Как показали дальнейшие события, это было только начало новой волны гражданского движения.

Чем не угодил «Новый курс» своим оппонентам? Прежде всего тем, что попытался лишить «министерство правды» – истэблишмент и его леволиберальных попутчиков – монополии на обладание исторической истиной и на трактовку исторического прошлого. Это был именно вызов академическому и даже отчасти политическому истэблишменту, может, не во всем удачный, но смелый и масштабный. Авторы открыто замахнулись на такие «святыни» послевоенной идеологии и подчиненной ей историографии, как «нанкинская резня» и односторонняя ответственность Японии, точнее кабинетов Коноэ и Тодзио, за начало войны на Тихом океане, а также утверждали, что война Японии в Азии была направлена против «белого империализма» и имела «освободительный характер».

Здесь необходимо сделать пояснение относительно «ревизионистского» направления в историографии (Historical Revisionism), поскольку этот термин применялся к различным авторам и школам, подвергавшим «ревизии» совершенно разные утверждения и теории. В соответствии с историографической традицией, сложившейся в европейской и американской науке еще в 1920-е годы, так называют школу историков, отвергавших «версальскую» версию об исключительной ответственности Германии и Австро-Венгрии за развязывание Первой мировой войны. После долгих дебатов представители этого направления к середине 1930-х годов лидировали в академической историографии не только побежденных, но победителей. Особенно сильными были позиции ревизионистов в США, где школу представляли такие видные историки, как С. Фэй, Ч.О. Бирд, Г.Э. Барнес, У. Лэнджер, считавшие вступление США в войну трагической ошибкой. В ходе Второй мировой войны часть ревизионистов перешла на интервенционистские позиции, поддержав политику Рузвельта и тем самым сохранив ведущее положение в академическом истэблишменте. Однако большинство отказалось участвовать в пропагандистских кампаниях режима и принять официальную версию об исключительной ответственности стран «оси» за новую войну. Отлученная от крупнейших университетов и издательств «свободного мира», ревизионистская историография до сих пор подвергается гонениям как «политически некорректная», но тем не менее благополучно существует и расширяет сферу своего воздействия.

Особенностью современной ревизионистской историографии является ее тотальная оппозиционность умеренно консервативному и либеральному истэблишменту, с одной стороны, и марксистам и коммунистам, с другой, и тех, и других ревизионисты критикуют за принесение исторической правды в жертву политическим выгодам и идеологическим схемам, а также за забвение национальных интересов в угоду интернационализму мондиалистского типа. Оппоненты дружно называют ревизионистов «ультраправыми» и «неофашистами», что является исключительно полемическим приемом неблагородного свойства.

Что касается японской историографии, то говорить о ревизионистском (в данном смысле слова) направлении в ней можно только применительно к 1990-м годам, когда оппозиция «политической корректности», объединившей коммунистов и либералов, стала открытой. Именно тогда японские ревизионисты стали завязывать связи с единомышленниками за границей, включаясь в единый историографический процесс. «Новый курс истории Японии» лишь отчасти может быть назван ревизионистской работой, поскольку его авторы, в отличие от сегодняшних ревизионистов, искали поддержки не у общественности, а в правительственных кругах, претендуя на официальное одобрение своей деятельности. Коммунистические критики, утверждавшие, что содержание учебника совпадает с политической линией Накасонэ, были одновременно и правы, и не правы. С одной стороны, сам премьер не раз призывал японцев «очиститься от привнесенных из-за рубежа взглядов на историю», а идеологи японского ревизионизма критиковали и проамериканскую «концепцию истории Токийского процесса», и просоветскую «коминтерновскую концепцию» как «мазохистское» искажение национальной истории[110]. С другой стороны, позиция администрации Накасонэ была откровенно проамериканской, за что премьера не раз критиковал известный политик и публицист Исихара Синтаро, нынешний мэр Токио. Замечу, что Исихара, имеющий репутацию «возмутителя спокойствия», позволял себе выступать против трактовки войны Японии в Азии как «агрессивной» и публично сомневаться в достоверности официальной версии «нанкинской резни». Купюры, сделанные министерством просвещения в тексте «Нового курса», отражали позицию правительства не в меньшей степени, чем факт одобрения учебника. Поэтому полностью приравнивать позицию его авторов к позиции тогдашней администрации некорректно.

Впрочем, в середине восьмидесятых эти позиции были действительно близкими. Расхождения начались с началом девяностых, когда обстановка в мире радикально изменилась. Ослабление и распад СССР сняли с повестки дня «советскую угрозу». Внешнеторговые конфликты с США заставили усомниться в оправданности полного подчинения политики Японии диктату «Большого Брата». «Четыре дракона», особенно Республика Корея, стали предпринимать откровенно антияпонские акции, в том числе апеллируя к событиям прошлого. Поражение либерал-демократов на выборах 1993 г. – первое со времени основания партии в 1955 г. – показало, что «в датском королевстве» далеко не все благополучно. После смены власти исторические сюжеты снова вышли на первый план в текущей политике.

История как политика: «женщины комфорта»

Сформировавший правительство после поражения ЛДП в 1993 г., Хосокава Морихиро – выходец из тех же рядов, аристократ и внук довоенного премьера принца Коноэ Фумимаро – начал серию «извинений» перед странами Азии за действия Японии в 1930-1940-е годы. Это вызвало глухое, но явное недовольство консерваторов, которые считали вопрос разрешенным и закрытым еще в начале 1960-х годов, с восстановлением дипломатических отношений и выплатами репараций и компенсаций. 15 августа 1993 г., в годовщину императорского рескрипта о капитуляции (этот день считается в Японии днем окончания войны), глава правительства назвал действия Японии «агрессивной войной». Во время визитов в Китай, Корею и страны АСЕАН Хосокава и министр иностранных дел Хата Цутому (будущий премьер) снова и снова каялись за прошлое. «Дипломатию извинений» продолжил их преемник Мураяма Томиити, основной темой внешнеполитической риторики которого стал приближавшийся пятидесятилетний юбилей окончания войны на Тихом океане. 23 августа 1994 г. премьер отправился с официальным визитом на Филиппины, в Сингапур, Малайзию и Вьетнам именно для того, чтобы принести извинения за японскую агрессию в прошлом и подтвердить оказание этим странам экономической помощи в будущем. Эти же темы занимали главное место в его программной речи в парламенте 20 января 1995 г. Наконец, 15 августа того же года Мураяма снова принес окончательные извинения всем странам Азии, пострадавшим от японской экспансии. С критикой этого заявления выступила влиятельная группа консерваторов во главе с Касэ Тосикадзу, руководившим созданием «Нового курса истории Японии».

Однако волна извинений вызвала в некоторых странах Азии не одобрение и понимание, как логично было бы предположить, но, напротив, новую вспышку антияпонских настроений. Извинения были сочтены проявлением слабости, чем попытались воспользоваться отдельные политики и общественные деятели. Думаю, не будет ошибкой применить к этой ситуации характеристику, данную положению дел в постсоветской России: «Дегероизация истории России изнутри и вызов национальных историй извне»[111]. На таком фоне в Японии поднялась новая волна гражданских движений, стремящихся к переоценке прошлого. «Леваки», интегрировавшиеся в истэблишмент, поддержали «дипломатию извинений» и критиковали правительство только за ее недостаточно активный характер. Особенно это касается так называемых «женщин комфорта» – преимущественно кореянок, использовавшихся в годы войны для удовлетворения сексуальных потребностей солдат японской армии. Это вопрос деликатный и не до конца проясненный, поэтому ограничусь общими замечаниями.

Ряд авторов, как в Японии, так и за ее пределами, утверждает, что женщины были мобилизованы, во-первых, официально, а во-вторых, насильно, а потому имеют полное моральное и юридическое право требовать денежную компенсацию от японского правительства, не говоря уже об извинениях и признании своей полной ответственности за преступные действия. Несмотря на усиленные разыскания, первое утверждение не получило необходимого документального подтверждения, поскольку прибыльным «секс-бизнесом» занимались частные лица, а официальные органы лишь пользовались их услугами. Эти торговцы «живым товаром» и должны нести ответственность за свои, мягко говоря, неприглядные деяния. Что касается утверждений о насильственном характере вовлечения женщин в «секс-бизнес», то и они остаются спорными, поскольку основаны не на документах эпохи, а почти исключительно на заявлениях самих бывших «женщин комфорта», в том числе сделанных через много десятилетий после войны[112].

Сомнительный характер этой аргументации должен быть очевиден любому беспристрастному историку. Конечно, это не означает, что не следует выслушать и жертв – многие из женщин действительно стали жертвами обмана, а порой и прямого насилия – однако щепетильность ситуации, непосредственно связанной с отношениями Японии и соседних стран, требует особенно тщательной проверки фактов. Японские суды уже рассмотрели ряд исков бывших «женщин комфорта», удовлетворив одни и отказав в других. В каждом случае суд мотивировал свое решение, однако любое удовлетворение иска встречалось бурными восторгами большинства СМИ, любой отказ – гневным осуждением. Это едва ли способствует установлению исторической истины и достижению общественного согласия.

Проблема «женщин комфорта» оказалась в центре внимания группы японских ученых и общественных деятелей, основавших в декабре 1996 г. упоминавшееся выше Общество по созданию новых учебников истории. Во главе его встал профессор (ныне почетный профессор) Токийского электротехнического института Нисио Кандзи, специалист по германской философии. Несколько ранее, в июле 1995 г., возникла Ассоциация за развитие свободного взгляда на историю, которую возглавил профессор (ныне почетный профессор) Токийского университета Фудзиока Нобукацу. Полагаю, что именно решение министерства просвещения от 27 июня 1996 г. оставить рассказ о «женщинах комфорта» в учебниках национальной истории для средней школы и стало поводом для организационного объединения несогласных, которых на сей раз вполне можно назвать ревизионистами. Философ Нисио является «титульным» главой движения, однако многие ревизионисты отдают негласное предпочтение практику Фудзиока.

Специалист по вопросам педагогики и школьного образования, Фудзиока, по его собственному признанию, обратился к изучению спорных вопросов национальной истории только в начале девяностых (!) под влиянием американской ревизионистской историографии, прежде всего книги Р. Минера «Правосудие победителей», содержавшей резкую, но мотивированную критику Токийского процесса и его решений[113]. Предвидя упреки в недостаточной компетентности, Фудзиока сосредоточил внимание не на конкретных вопросах национальной истории, но на ее интерпретации и преподавании в школе, посвятив этому несколько темпераментно написанных книг[114]. На симпозиуме, посвященном пятидесятилетию Токийского процесса в 1996 г., он подверг аргументированной критике использование в педагогической практике восходящих к решениям трибунала историографических клише, от которых давно отказалось большинство историков-профессионалов. В вопросе о «женщинах комфорта» он не только подверг сомнению достоверность распространяемых сведений, но решительно выступил против любых упоминаний об них в школьных учебниках, мотивируя это прежде всего соображениями морали и опасениями за детскую психику[115]. Наконец, он не раз «озвучивал» сомнения историков-ревизионистов в достоверности официальной версии «нанкинской резни».

Можно не соглашаться с сомнениями Фудзиока-историка относительно достоверности сведений о «женщинах комфорта» и оспаривать его аргументы, но убежденность Фудзиока-педагога в том, что подобным сюжетам не место в учебниках для 12–15 летних детей, по-моему, вполне оправдана, и дело даже не в коронной фразе Фудзиока о том, что «народ, не имеющий истории, которой он мог бы гордиться, не может существовать как нация», хотя оспорить ее трудно. Дело в том, что едва ли стоит акцентировать внимание школьников на «низменных» проявления человеческой натуры. Не знаю, согласятся ли со мной японские учителя, но их российские коллеги, думаю, согласятся.

Два слова о «нанкинской резне». Если версия Токийского процесса об уничтожении японцами более двухсот тысяч китайцев, преимущественно военнопленных и мирных жителей, после взятия Нанкина в конце 1937 г., подтвердится, совершившееся ляжет несмываемым позором не только на армию, но и на всю страну. Ревизионисты не устают повторять, что поведение японской армии во время войны, конечно, не лишено «эксцессов», но они сопоставимы с тем, что совершали армии союзников, а не нацистской Германии. Антияпонски настроенные авторы настаивают на обратном. Поэтому вопрос о том, что же на самом деле произошло в Нанкине, имеет для Японии и японцев отнюдь не отвлеченный характер.

Мнение японской правящей элиты четко выразил в частной беседе с автором этих строк видный аналитик, посол в отставке и бывший заместитель министра иностранных дел. По его мнению, ревизионистское освещение истории Японии не только неверно, но и опасно. Япония должна стыдиться своей истории 1930-1940-х годов, в которой нет ничего позитивного, и полностью покаяться за все свои деяния, если хочет стать полноправным членом мирового сообщества. Поведение японской армии во время войны, особенно в Китае и на Филиппинах, было варварским и бросает тень на весь японский народ, хотя и другие страны совершали подобные деяния – например, США во время войны во Вьетнаме. Однако сравнивать жестокости японской армии с уничтожением евреев нацистами все же нельзя. Яснее не скажешь. Люди «попроще» реагировали более решительно, например, отключая электричество в кинотеатрах, когда там в 1998 г. демонстрировался нашумевший фильм «Пурайдо» (от английского «Pride»), подвергший радикальному пересмотру сложившиеся представления о героях и злодеях Токийского процесса. Сделанный почти безукоризненно с точки зрения исторических деталей, фильм далеко не бесспорен по своей концепции. Однако, оппоненты предпочли противопоставить ему не академические, а силовые аргументы, вроде отключения света в кинотеатрах во время показа фильма.

«И вновь продолжается бой…»

Дискуссиям о проблемах национальной истории в Японии не видно конца. Накал их не снижается, они захватывают широкие слои населения и все более активно вторгаются в текущую политику, особенно в связи со скандалом вокруг альтернативного «Нового учебника истории» для средней школы, наконец-то, выпущенного Обществом по созданию новых учебников истории и разрешенного к использованию министерством просвещения после того как в рукопись было внесено 137 поправок[116]. Предугадать реакцию оппонентов было несложно. Сам факт разрешения вызвал бурю возмущения в КНР и Республике Корея (напомню, в этих странах существует система единого государственного учебника), причем протесты приносились на уровне министерств иностранных дел. Однако, когда премьер-министр Коидзуми Дзюнъитиро напомнил о свободе слова и информации и о праве на разные точки зрения, Сеул объявил о замораживании политических и культурных контактов с Японией. Это даже чуть не помешало проведению чемпионата мира по футболу 2002 г. в Японии и Республике Корея.

Под огнем критики в адрес «Нового учебника истории», в которую в той или иной степени включились все крупные газеты – кроме консервативной «Санкэй», традиционно поддерживающей ревизионистов, – только несколько частных школ отважились принять его к использованию. Немногочисленные государственные школы отважились последовать их примеру только через несколько лет, с трудом преодолев давление со стороны профсоюзов учителей, левых общественных организаций и большинства своих же коллег. Каждый такой факт становится новостью для прессы, причем гордящиеся своей объективностью японские СМИ не забывают подчеркнуть, что это «националистический» и «спорный» учебник. Это снова подняло наболевшие вопросы о государственном контроле над учебниками, призывы к ликвидации которого стали раздаваться все громче, и о том, до какой степени необходима «национальная» ориентация школьного образования. Ответ Фудзиока предельно прост: «Поскольку мы – японцы, вполне естественно, что мы должны видеть все вещи прежде всего в перспективе Японии и ее национальных интересов»[117].

Разумеется, не только «патриоты» вроде Фудзиока апеллируют к «национальным интересам» и считают себя их единственными защитниками. «Мазохисты» тоже исходят из своего понимания национальных интересов, когда призывают не просто каяться ради покаяния как такового, но осмыслить прошлое, очиститься от воздействия всех его темных сторон и вступить в новое тысячелетие с чистой национальной совестью и неомраченным национальным самосознанием. Таким образом, «мазохистов» и «патриотов» в современном японском обществе фатально разводят в противоположные стороны не только исторические, но прежде всего идейные и политические разногласия, что сразу вызывает в памяти известную формулу М.Н. Покровского: «История есть политика, опрокинутая в прошлое».

По верному замечанию Г.А. Бордюгова, «каждое поколение пишет свою историю»[118]. Однако процесс, свидетелями которого мы являемся, – не просто очередное «переписывание» истории в угоду сиюминутным политическим интересам, но решение принципиально важных вопросов национального самосознания и национальной самоидентификации: будут японцы гордиться своей историей или стыдиться ее. В Японии, как и во многих странах, продолжаются дискуссии об осмыслении и переосмыслении событий прошлого, особенно наиболее противоречивых и трагических. Причем везде эти дискуссии имеют отнюдь не только академический характер, переходя из сферы историографии в сферу конкретной политики. «Вина», «ответственность», «покаяние», «национальная гордость», «национальные интересы», «прошлое ради будущего» – ключевые слова и понятия, которыми оперируют все участники дебатов, в которых каждый трактует их по-своему и считает правым только себя, игнорируя мнения и аргументы противной стороны. В ближайшее время эти споры вряд ли завершатся, поскольку далеко не все спорящие озабочены поиском и нахождением исторической истины, преследуя куда более практические, «земные» цели – как правило, сугубо политического характера. Любому мыслящему человеку, неизбежно вовлеченному в идеологические и социальные процессы, надо осознать это и отделить историю от политики, поиск истины (пусть относительной) от поиска выгоды. Проблема «расчета с прошлым» продолжает оставаться актуальной – и для науки, и для политики, и для исторической памяти простых японцев.

Глава шестая

Маруяма Масао, или Расчет с прошлым

Властитель дум

Подлинных властителей дум в современной Японии было немного. Разумеется, если понимать под этим словом не сиюминутных кумиров, «идолов» публики, включая самых популярных, вроде киноактера Исихара Юдзиро или певицы Хамадзаки Аюми, не модных «высоколобых», чья известность не выходила за пределы узкого круга, ни даже основателей и пророков «новых религий», от респектабельного Икэда Дайсаку до скандально-пассионарного Окава Рюхо или печально известного Асахара Сёко. Речь идет о тех, кто оказал воздействие на все «образованное сословие» в пределах одного, а то и нескольких поколений, кто отвечал на вызовы времени и выдвигал новые идеи, кто учил и вызывал споры, кого слушали и кому верили.

Кончина крупнейшего политического мыслителя послевоенной Японии Маруяма Macao (1914–1995), профессора Токийского университета, почетного доктора Гарвардского и Принстонского университетов, в августе 1995 г. не была неожиданной, учитывая преклонный возраст и болезни сэнсэя, и не стала «событием» в газетном смысле этого слова.

Маруяма давно не выступал в печати с новыми крупными работами, окончательно превратившись в «классика», в того, кого, по известному ироническому определению, все почитают и никто не читает. Из субъекта социально-политического процесса Маруяма превратился в объект историко-философского и историко-политического исследования; о нем писались диссертации, а крупное издательство «Иванами», специализирующееся на литературе как раз для «образованного сословия», годом раньше приступило к выпуску многотомного собрания его сочинений[119]. Говорят, раскупалось оно не очень хорошо (в выходных данных японских книг тираж не указывается), хотя в любой университетской библиотеке его можно увидеть на почетном месте.

Имя Маруяма знает – или, по крайней мере, должен знать – любой образованный японец, как любой образованный русский – имя Владимира Соловьева или Николая Бердяева. Для своего времени он, несомненно, стал «знаковой фигурой». Столь же несомненно и то, что Маруяма стал «историей», причем еще при жизни, потому что сыграл совершенно уникальную роль в японской политической и социальной мысли, как минимум, трех послевоенных десятилетий. Наиболее важной частью обширного литературного наследия Маруяма остаются его академические работы по истории японской мысли эпох Токугава и Мэйдзи, которые переведены на несколько иностранных языков и, несомненно, будут читаться и перечитываться еще многие годы. Однако наибольшую популярность и признание принесли ему не они, а живые и динамичные статьи и лекции о «японском фашизме», об автономии личности и общества от государства, о предвоенной и послевоенной японской политике. Именно они – как форма осмысления недавнего прошлого и решительного расчета с ним – сделали его властителем дум нескольких поколений.

Сегодня ранние политические теории Маруяма, порожденные эпохой непримиримых споров, а потому не лишенные догматизма, рассматриваются больше как история, нежели как живое явление общественной мысли, хотя это не означает, что его наследие потеряло актуальность и «сдано в архив». Не претендуя на полный анализ творческого пути и философско-политических взглядов Маруяма, остановимся на раннем периоде его деятельности и относящихся к нему работах. Попытаемся проследить, как и почему Маруяма стал властителем дум японской интеллигенции в первые послевоенные годы, как его ответы на вызовы времени повлияли на современное ему японское общество и что в наследии продолжает оставаться актуальным для современной Японии, где его все-таки не только почитают, но и читают.

«Маруяма-сан сыграл совершенно особую роль в жизни нашего поколения, – сказал автору настоящей работы почетный профессор Осакского университета Одзаки Хикосаку осенью 1995 г. – Он был одним из нас, и по возрасту (я моложе его на неполных три года), и по всей истории своей жизни, но он стал нашим учителем. После войны нам казалось, что он нашел ответы на все наболевшие вопросы, причем ответы настолько убедительные, что с ними нельзя не согласиться, что их остается только принять. Для нашего поколения смерть Маруяма-сан – конец целой эпохи. Нашей эпохи, потому что нас осталось уже не так много, да и оставшиеся скоро отойдут в лучший мир».

Конец войны на Тихом океане – речь императора по радио 15 августа 1945 г., капитуляция и начало американской оккупации – стали переломным моментом в жизни всех японцев. Одни погрузилась в «послекапитуляционную летаргию» (кёдацу), других, прежде всего коммунистов и прочих противников режима, охватила эйфория вседозволенности.

Перед обществом в целом и перед каждым японцем в частности встали одни и те же вопросы. Что делать? Как жить дальше? Кому верить? Кому вообще можно верить? Обращение к событиям недавнего прошлого – а из «настоящего» в «прошлое» оно превратилось поистине в один момент – вызывало к жизни новые, каждый раз все более и более болезненные вопросы. Как же так получилось, что непобедимая Великая Японская Империя лежит в руинах, а священную землю божественной страны Ямато топчут сапоги тех, кого еще вчера пропаганда называла не иначе как варварами? Кто виноват в случившемся? Какую ответственность они должны понести? Почему силы небесные отвернулись от Японии? от императора? Может, и император в чем-то виноват?…

Верить было больше некому. На интеллектуальном горизонте Японии образовалась странная пустота. Вчерашние властители дум ушли в лучший мир или оказались вычеркнутыми из жизни волей обстоятельств. Только в течение одного 1945 г. умерли глава «киотосской школы», отмеченной влиянием неокантианства, Нисида Китаро, либеральный политический аналитик и популярный журналист Киёсава Киёси, марксист Тосака Дзюн и идеолог паназиатизма Мики Киёси. Другой идеолог паназиатизма и проповедник экспансии Окава Сюмэй оказался в тюрьме с клеймом «военного преступника». Видный политолог Рояма Масамити попал под действие чистки как депутат нижней палаты парламента, официально рекомендованный к избранию Ассоциацией помощи трону на выборах 1942 г.[120]. Лидер националистической историографии Хираидзуми Киёси после объявления рескрипта о капитуляции немедленно оставил кафедру в Токийском университете и уехал к себе на родину в префектуру Фукуи, опасаясь преследований и ареста. Философ и эссеист Вацудзи Тэцуро, известный трудами в области этики, спешно отдавал в печать работы, писавшиеся в годы войны «в стол», чтобы оправдаться перед читателями за свои прежние писания о «японском духе», одобрявшиеся властями и использовавшиеся в националистической пропаганде.

Еще полные сил и здоровья, но морально опустошенные, надломленные люди возвращались с войны, которую они вели до последнего – с верой, если не в победу, то в святость собственной миссии. Теперь оказывалось, что все это было зря, что война была агрессивной и преступной, а справедливым возмездием за нее стало поражение, сокрушительное для национального сознания и нестерпимо позорное для национальной гордости. Для той национальной гордости, как ее понимали еще вчера.

Возвращались с войны молодые офицеры армии и флота, еще вчера считавшиеся элитой и гордостью нации. В условиях новой Японии у них не было ни профессии, ни образования (военным врачам или инженерам в этом отношении повезло больше). Недавние выпускники военных училищ и академий, еще в мундирах, но уже без знаков различия, оказались в университетских аудиториях. Наиболее способные и амбициозные, отказывавшиеся признавать, по крайней мере, свое личное поражение в радикально переменившихся условиях жизни, заняли скамьи традиционной «кузницы» бюрократических кадров Японии – юридического факультета Токийского императорского университета, которому еще предстояло быть переименованным в государственный. Многим запомнился невысокий, худощавый молодой человек, примерно тех же лет, что и они сами, в белой рубашке и круглых очках в тонкой оправе – доцент Маруяма Macao. Он начал преподавать на факультете еще до войны, в 1937 г., но в те годы ничем особым себя не проявил. Теперь наступил его звездный час.

Этот «штатский», «штафирка», мимо которого они еще год назад гордо прошли бы не обернувшись, в своих белоснежных или шитых золотом мундирах, говорил им о том, что произошло и почему так произошло. Впрочем, он тоже имел личные основания судить о происшедшем, потому что в июле 1944 г. был призван в армию, служил в Хиросиме и стал свидетелем атомной бомбардировки. Сразу по окончании войны, еще не остывший от переполнявших его трагических впечатлений, Маруяма вернулся к преподаванию. Слушатели были вольны соглашаться или не соглашаться с ним, поскольку практически все, что он говорил, полностью противоречило тому, чему их учили не один десяток лет. но то, чему их учили, оказалось непригодным. Молодой доцент давал им альтернативу. Альтернативу для всех непривычную, для многих неприятную, но действенную.

«Про него нельзя сказать, что он знает правильные ответы на все вопросы, но он правильно знает все вопросы», – говорили про выдающегося американского политического аналитика XX в. Лоуренса Денниса. Почти те же самые слова я услышал в отношении героя этой главы от Такэда Мицуо, одного из тех вчерашних военных, кто в первые послевоенные годы слушал Маруяма. Морской офицер Такэда имел все основания относить себя к элите: он получил прекрасное образование и был сыном адмирала Тоёда

Тэйдзиро[121], интеллектуала, либерала и англофила. С удовольствием вспоминая лекции Маруяма, Такэда говорил о глубоком впечатлении от них: разносторонняя образованность и либеральные, лишенные ксенофобии взгляды в семье позволили ему в полной мере оценить смелые идеи молодого доцента и его незаурядное красноречие. «Как он говорил! и как мы его слушали!» – восклицал он, вспоминая события полувековой давности.

Красноречие – дар, нераспространенный в японской университетской и академической среде, – несомненно, сыграло важную роль в том, что Маруяма быстро стал известным и модным политическим аналитиком. Здесь кажется уместным провести неожиданную, на первый взгляд, параллель – со знаменитым русским историком Тимофеем Николаевичем Грановским (1813–1855), блестящим оратором, несомненным «кумиром» и «властителем дум». При всей кажущейся рискованности эта параллель может объяснить многое если не во взглядах Маруяма, то в причинах и характере его известности, в его стремительном восхождении к славе. Записи лекций Маруяма, хоть и являются историческим источником первостепенной важности, все же не могут передать того обаяния и той убедительности, которой отличалось его устное слово (сохранились магнитофонные записи и киносъемка ряда его публичных выступлений). К ним можно применить слова современного исследователя о лекциях Грановского: «В них наиболее ярко выражено то особенное слияние мысли с устным словом, какое принесло ему известность среди современников и оставило глубокий след в духовной жизни»[122]. Впрочем еще полтораста лет назад эту особенность Грановского – не только как ученого-историка, но как лектора и, можно сказать, собеседника своих слушателей – подметил Н.Г. Чернышевский: «Он был одним из сильнейших посредников между наукою и нашим обществом; очень немногие лица в нашей истории имели такое могущественное влияние на пробуждение у нас сочувствия к высшим человеческим интересам»[123]. Полагаю, эту характеристику можно приложить и к Маруяма, к его воздействию на моральный и интеллектуальный климат послевоенной Японии.

Разумеется, параллель не исчерпывается ораторским мастерством. Грановский – «всего лишь» университетский профессор всемирной истории – сыграл колоссальную роль в духовной и общественной жизни России 1840-1850-х годов, особенно «мрачного семилетия» 1848–1855 гг., последних лет царствования Николая I. Его публичные университетские лекции о средневековой Европе звучали если не как открытая революционная пропаганда, то, по крайней мере, как недвусмысленное выражение оппозиционных идей, высказывать которые в любой другой форме перед таким количеством людей было просто опасно. Аудитория Московского университета на лекциях Грановского, по воспоминаниям А.И. Герцена, была «битком набита дамами и всем московским светским обществом»[124]. Их популярность и значение вышли далеко за университетские стены, за пределы студенческой и академической среды. Они приобрели подлинно социальное значение. По словам Герцена, сила Грановского «была не в резкой полемике, не в смелом обращении, а именно в положительно нравственном влиянии, в безусловном доверии, которое он вселял, в художественности его натуры, покойной ровности его духа, в чистоте его характера и в постоянном протесте против существующего порядка в России»[125]. В воспоминаниях о Маруяма, в изобилии появившихся после его смерти, можно встретить немало подобных суждений.

Конечно, Грановского и Маруяма разделяли не только «пространства и времена великие». Расцвет деятельности и пик популярности первого приходится на «мрачное семилетие», годы почти тотальной социальной и идейной несвободы, а ранняя и яркая слава второго – на годы столь же тотальной свободы от духовных и идейных табу (разумеется, некоторые гласные и негласные запреты продолжали существовать, особенно в период оккупации). Грановскому приходилось время от времени маскировать свои либерально-демократические воззрения, поскольку он и так был на постоянном подозрении у властей. Маруяма ни в каком «эзоповом языке» не нуждался, но при всей своей популярности не искал и славы «трибуна», как иные из его коллег – от «крайне правого» националиста Хираидзуми Киёси до «крайне левого» коммуниста Иноуэ Киёси. Воззрения Маруяма, которые можно определить как демократические и лево-либеральные, с течением времени, конечно, претерпевали определенные изменения, но в целом оставались прочными и постоянными, что было обусловлено самим ходом жизни и творческой эволюции философа. Поэтому необходимо обратиться к основным фактам его биографии.

Путь левого интеллектуала

Маруяма Macao родился 22 марта 1914 г. в Осака, в семье известного либерального журналиста Маруяма Кандзи. Ему было предначертано «стать либералом в эпоху, когда либерализм был радикальным»[126]. Детство и отрочество будущего властителя дум – поначалу протекавшие благополучно как в социальном, так и в интеллектуальном отношении – совпали с периодом распада «демократии Тайсё», к безусловным сторонникам которой относился его отец. Юный Маруяма стал свидетелем ужесточавшихся репрессий против коммунистов и анархистов, потом против умеренных социал-демократов и либералов, свидетелем агрессии в Маньчжурии и в Китае, волны радикально-националистического террора, непрерывного ограничения не только политических, но и академических свобод. Трагическим «фоном» для этого служили приход нацистов к власти в Германии, война в Испании, сталинский «большой террор», вносивший сумятицу и раскол в левое движение по всему миру. Делом своей жизни – явно не без влияния отца и семейных традиций – Маруяма избрал науку, поступив в 1931 г. в престижную Первую высшую школу в Токио, которая открывала дорогу в Токийский университет. Еще учась в школе, он начал постигать азы диалектического материализма под руководством знаменитого либерального журналиста и эссеиста Хасэ-гава Нёдзэкан, за что был даже ненадолго арестован политической полицией токко: марксистские идеи «дозволялось» изучать лишь студентам университетов, да и то под контролем и в «правильном» освещении. Пребывание в полиции, отличавшейся крайней непримиримостью к любой «крамоле», произвело тяжелое впечатление на юношу, но охоты к знаниям не убило, а оппозиционности заметно прибавило.

В 1934 г. Маруяма поступил и в 1937 г. окончил отделение политических наук юридического факультета Токийского университета, с которым была связана вся его дальнейшая академическая карьера. Он участвовал в студенческом движении, чуждаясь радикализма, читал запрещенную и полузапрещенную, формально разрешенную, но «нежелательную» марксистскую и социал-демократическую литературу, совершенствовался в иностранных языках. С 1936 г. молодой ученый печатался в академических изданиях, поначалу как переводчик и рецензент иностранных работ по общественным наукам. Он отдавал предпочтение авторам либеральной ориентации вроде У. Липпмана, Г. Ласки или О. Хаксли, но в 1939 г. перевел и выпустил со своим апологетическим предисловием сборник статей популярного в Японии германского юриста и политолога К. Шмитта «Движение – государство – народ», одно время входивший в нацистский политико-юридический канон. Позднее Маруяма утверждал, что сделал это ради заработка, но предисловие в собрании сочинений перепечатал (1, 89–94).

Обнаружить какую-либо «крамолу» в довоенных работах Маруяма, составивших первый и второй тома собрания его сочинений, практически невозможно, как и во всей той японской политической, философской и художественной литературе предвоенных и военных лет, которую потом стали велеречиво называть «литературой пассивного сопротивления». Маруяма оставался в строгих академических рамках, проявляя лево-либеральные симпатии больше в выборе тем и предметов рассмотрения, нежели в конкретных высказываниях и оценках. Конечно, некоторые «вольные мысли» можно усмотреть не только в контексте, но и в тексте ранних работ Маруяма, но это, как правило, осторожные и тонкие намеки, понятные только интеллектуалам, к тому же посвященным в особенности философской и политической терминологии и лексики тех лет. Университетский наставник, известный либерал, профессор Намбара Сигэру (1889–1974) (с 1937 г. Маруяма работал у него ассистентом) сочувствовал взглядам ученика, но, напуганный правительственными репрессиями и всплеском активности националистов в университетских кампусах в 1936–1937 гг., призывал его к осмотрительности и благоразумной «самоцензуре». Маруяма последовал вынужденным советам учителя, которого всегда глубоко уважал. Почтительный и верный ученик, он позднее принял участие в редактировании собрания сочинений Намбара и посвятил его памяти прочувствованный очерк (11, 171–196).

Либерализм Маруяма был только надводной частью айсберга. В подводной части осталось глубокое увлечение марксизмом, на котором необходимо остановиться подробнее. Специфика японского марксизма заключалась в том, что для многих интеллектуалов он был не догмой (впрочем, в марксистах-догматиках недостатка здесь не было), не «единственно верным учением», а еще одной модной иностранной философской и политической системой, продуктом развития германской классической философии. Иными словами, Маркс не только не был оторван от всей предыдущей европейской мысли, которой в коммунистической догматике отводилась роль «источников» или «предшественников» марксизма, но рассматривался как талантливый, хотя и не единственный, продолжатель Гегеля. Кстати, во многом к тому же Гегелю Маруяма возводил и идеи Макса Вебера, которыми вдохновлялся на протяжении всего своего творческого пути. Зрелому Маруяма автор «Протестантской этики» стал, конечно, гораздо ближе, нежели автор «Коммунистического манифеста»[127].

Подобно многим японским интеллектуалам своего поколения, Маруяма пришел к Марксу сначала через неокантианскую «гейдельбергскую школу» В. Виндельбанда и Г. Риккерта; аналогичную эволюцию проделал известный марксист Кодзаи Ёсисигэ, в будущем – один из ведущих идеологов КПЯ. Другой дорогой к Марксу, стал Гегель, поэтому молодой Маркс, Маркс младогегельянской эпохи всегда был ближе Маруяма, чем зрелый Маркс эпохи «Капитала» и Первого Интернационала. Волею судеб государственнику, монархисту и консерватору Гегелю суждено было стать прародителем большинства революционных учений XIX в.

До середины 1930-х годов пропаганда марксизма в Японии велась легально, в том числе в университетских аудиториях и в печати, хотя марксисты подвергались не только ожесточенной критике со стороны своих многочисленных оппонентов, но и разного рода гонениям и даже репрессиям со стороны властей. В Японии открыто издавались – хотя и периодически запрещались – сочинения не только Маркса и Энгельса, Бебеля или Лафарга, но также Ленина, Сталина и Бухарина; труды двух последних вышли в едином многотомном издании, известном среди молодых интеллектуалов той эпохи под сокращенным бытовым названием «Ста-Буха». С середины 1930-х годов речь уже могла идти только об изучении – желательно, «критическом» – но никак не о пропаганде марксизма. «Капитал» или «Немецкая идеология» были доступны в университетских библиотеках, но более опасные «Коммунистический манифест» и «Ста-Буха» читались в основном в полуподпольных частных библиотеках «для своих», нередко располагавшихся в задних комнатах книжных магазинов или кафе. О таких чтениях, нередко коллективных, с последующим обсуждением прочитанного, мне рассказывал профессор X. Одзаки. Упоминаю об этом потому, что молодой Маруяма, сначала студент, потом начинающий преподаватель, знакомился с марксистской литературой точно таким же образом. В 1941 г. он познакомился и на всю жизнь подружился с канадским историком-японистом Э.Г. Норманом, который придерживался лево-либеральных взглядов, а в студенческие годы был связан с коммунистическим движением. Самоубийство затравленного маккартистами Нормана в 1957 г. стало для Маруяма поводом не только помянуть близкого друга и коллегу, но и поразмышлять над горестной судьбой левого интеллектуала в условиях реакции (8, 57–68).

К концу войны Маруяма был уже хорошо начитан в марксистской литературе, и не только в марксистской – он отличался энциклопедической образованностью и феноменальной начитанностью в мировой литературе, выделяясь даже среди эрудированных современников и коллег. Разумеется, марксизм – и как философия самого Маркса, и, в гораздо меньшей степени, как учение его истолкователей и продолжателей – был не единственным источником воззрений молодого Маруяма, не главным, но важным. Уяснив себе это, мы сможем легче понять многое в его теориях, прежде всего в теории «японского фашизма», а также в происхождении его популярности, так сказать, в технологии славы, в причинах и характере его влияния на японскую философскую и политическую мысль.

Престиж марксизма среди японской интеллигенции был велик всегда, не исключая период крайней реакции. С окончанием войны все запреты пали, и пропаганда марксизма началась с новой, доселе невиданной силой. Коммунисты немедленно попытались монополизировать марксизм, сведя его к ортодоксально-советской форме, и добились немалых успехов, убедив в своих исключительных правах на наследие Маркса не только сторонников, но и многих противников. Репутация КПЯ как единственной политической силы в стране, на протяжении нескольких десятилетий находившейся в постоянной и непримиримой оппозиции режиму и его милитаристскому курсу, т. е. всему тому, что подлежало тотальному осуждению, стала «патентом на благородство» и помогла маргинальной до того организации за считанные месяцы превратиться в мощную, активную и мобильную политическую силу. Ссылки противников на то, что в довоенные годы коммунисты никакой практически значимой борьбы не вели, отметались как гнусная буржуазная клевета.

Марксистские идеи, подобно пожару, охватили всю систему образования – от начальных школ до университетов. Профессора-марксисты, включая членов КПЯ, занимали ключевые кафедры в наиболее престижных государственных и частных университетах страны. Марксизм был самой сильной интеллектуальной модой первого послевоенного десятилетия и стал постепенно уступать свои позиции лишь с началом периода высоких темпов экономического роста. Практически для любого ученого-гуманитария путь к известности и тем более к популярности лежал через марксизм. В то же время агрессивность и откровенно догматический характер коммунистической идеологии и пропаганды отталкивали многих мыслящих людей от марксизма, который все более ассоциировался с деятельностью компартии. Быть марксистом, но не догматиком, симпатизировать идеям социал-демократии и коммунизма, но не компрометировать себя политическим радикализмом – таков был нелегкий путь, который избрал Маруяма. Он смог взять от марксизма всё, что способствовало творческому развитию его научной мысли, прежде всего методологию, и остался незатронутым лозунгово-митинговой стихией КП Я, которая в пятидесятые годы была одним из легких путей к популярности.

По замечанию Р. Керстена, «было бы неверно называть Маруяма «марксистом» только потому, что он вдохновлялся марксистской методологией»[128]. Возможно, автор вспомнил известную фразу самого Маркса, адресованную своим слишком рьяным последователям: «Я не “марксист”» (в оригинале по-французски: «Moi, je ne suis pas “marxiste”). Однако воздействие марксистской методологии на Маруяма не стоит преуменьшать, тем более что он сам охарактеризовал ее следующим образом: «Впервые стало возможным научиться методологии, позволявшей иметь дело с политикой, правом, философией и экономикой не как с отдельными друг от друга дисциплинами, но соотнести их одну с другой и серьезной интерпретировать их. Более того, в истории марксизм научил интеллектуалов понимать базовые причины и факторы, которые стоят за различными историческими феноменами и приводят их в движение; понимать не через выискивание отдельных фактов в документах или через сбор разрозненных сведений о переменчивых судьбах ключевых фигур»[129].

Несмотря на влияние марксизма, последовательным марксистом Маруяма не был, хотя его порой так называли. Коммунистом он не был никогда, антикоммунистом тоже. Социально и интеллектуально он принадлежал к истеблишменту, влившись в его ряды еще до войны в качестве преподавателя Токийского университета и закрепившись в нем в годы оккупации, – но, можно сказать, к наиболее левому крылу элиты. Еще до войны он благожелательно рецензировал историко-философские работы марксиста Нагата Хироси, а после войны, в сороковые и пятидесятые годы, охотно и доброжелательно дискутировал на страницах популярных журналов с коммунистическими лидерами и идеологами, включая Носака Сандзо и Кодзаи Ёсисигэ. но пропасть между ними оставалась. Позднее Маруяма предпочитал других соавторов и собеседников.

Среди людей, оказавших влияние на становление воззрений Маруяма, а также на его профессиональную деятельность, преобладали именно либералы. Первым должен быть назван его отец (скончался в 1955 г.), доживший до славы сына. Хасэгава Нёдзэкан на закате своей долгой жизни также стал свидетелем известности блестящего молодого интеллектуала, которого он, казалось, еще недавно наставлял в диалектике. Намбара Сигэру в марте 1945 г. стал деканом юридического факультета (и в этом качестве прилагал усилия к освобождению Маруяма от воинской повинности и его возвращению в университет), а в декабре, уже в условиях оккупации, был избран ректором в результате первых в истории университета всеобщих выборов и занимал этот пост до конца 1951 г. Другой либерал-западник с многолетним «стажем», профессор Токийского университета Такаги Ясака был не только учеником либерала-христианина Нитобэ Инадзо, но и другом принца Коноэ Фумимаро, довоенного премьер-министра, который сделал попытку вернуться к активной политической деятельности осенью 1945 г. в качестве государственного министра в «капитуляционном» кабинете принца Хигасикуни (август-октбярь 1945) и главы правительственной комиссии по реформе конституции. Такаги был ближайшим советником Коноэ при подготовке проекта поправок к конституции и привлек к работе многих юристов и политологов, включая Маруяма. Однако репутация «умеренного» не спасла принца от объявления его «военным преступником» в декабре 1945 г. по иронии судьбы в принятии решения об аресте Коноэ большую роль сыграли памятные записки Нормана, вернувшегося в Японию осенью 1945 г. в качестве представителя Канады в оккупационной администрации и Дальневосточной комиссии союзников. А ведь именно Такаги четырьмя годами раньше познакомил Нормана и Маруяма. Круг замкнулся.

«Японский фашизм»

Теория «японского фашизма», созданная Маруяма в 1946–1948 гг. и принесшая ему наибольшую популярность, отмечена влиянием не только лево-либеральных и марксистских идей, но и коммунистической пропаганды. Первым официальным, «установочным» определением фашизма, совпавшим по времени с приходом Гитлера к власти и, несомненно, вызванным этим к жизни, была резолюция XIII пленума Исполкома Коминтерна по докладу О.В. Куусинена «Фашизм, опасность войны и задачи коммунистических партий» (1933). В ней фашизм определялся как «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала»[130]. Эта формулировка была дословно повторена (а не впервые использована, как иногда указывается в литературе) в резолюции VII конгресса Коминтерна (1935) по докладу Г.М. Димитрова «Наступление фашизма и задачи Коммунистического интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма». Сам Димитров говорил: «Фашизм – это не надклассовая власть и не власть мелкой буржуазии или люмпен-пролетариата над финансовым капиталом. Фашизм – это власть самого финансового капитала»[131]. Разумеется, все эти определения были результатом коллективного творчества при участии Н.И. Бухарина и К.Б. Радека, ведущих советских критиков фашизма.

Знакомство Маруяма, по крайней мере к началу 1946 г., с этим кругом идей и источников представляется несомненным. Коминтерновские материалы были переведены на многие языки, включая японский, и активно распространялись по всему миру. Популярная в свое время книга О. Танина и Е. Иогана (О.С. Тарханова и Е.С. Иолка) «Военно-фашистское движение в Японии» с предисловием К.Б. Радека, изданная в 1933 г. на русском и в 1934 г. на английском языке, была хорошо известна Норману, а также видному историку японского национализма Р. Сторри, другу Маруяма с первых послевоенных лет[132]. Наконец, коминтерновские формулировки были приняты «московской фракцией» японских коммунистов во главе с Носака, вернувшимся в Японию из Китая осенью 1945 г. и немедленно включившимся в политическую и идейную борьбу

Разработанная Маруяма теория «японского фашизма» родилась как ответ на вопрос: каков был по характеру политический строй и политический режим довоенной Японии, который привел страну к катастрофе. Коминтерновские идеологи еще до войны решительно называли его «фашистским» или чаще «монархо-фашистским». «Фашизация монархии и есть нечто совершенно новое. В этом и заключается своеобразный характер японской реакции и фашизма»[133]. После войны эту точку зрения развивали и усиленно пропагандировали японские коммунистические и прокоммунистические историки. Наиболее воинственный из них Иноуэ Киёси утверждал: «Насильственная диктатура, которая осуществлялась японской буржуазией, – это не что иное, как тот же фашизм. А если принять во внимание исторические особенности развития японского монополистического капитализма и учесть, что во главе государства стояла монархия и военщина, то японский фашизм можно назвать монархо-фашизмом. Такое определение лучше всего отражает особенности японского фашизма»[134].

На рубеже 1940-х и 1950-х годов подобные определения были общим местом в японской историографии. Говоря в 1946–1947 гг.

О «японском фашизме», Маруяма однако разграничивал фашизм как государственную структуру и фашизм как политическое движение и идеологию, подчеркивая, что применительно к Японии речь идет только о втором (4, 260, 271). Апеллируя к событиям, уже ставшим «историей», но происходившим на его глазах и на глазах его слушателей и читателей, Маруяма предложил следующую периодизацию «японского фашизма»: подготовительный период 1919–1931 гг., от конца мировой войны и оформления фашистского движения в Италии до «Маньчжурского инцидента»; период зрелости 1931–1936 гг., от «Маньчжурского инцидента» до военного мятежа 26–29 февраля 1936 г. в Токио, известного в японской историографии как «инцидент 26 февраля»; заключительный период 1936–1945 гг., от «инцидента 26 февраля» до конца второй мировой войны (4, 262–263). Первый он характеризовал как период радикального правого, националистического движения в обществе (т. е. в не-военной среде); второй как зрелый период радикального фашизма, захватившего армию; третий как период открытого союза армии – главного и самого влиятельного сторонника фашистских идей – с правящей придворно-бюрократической элитой, с одной стороны, и с монополистическим капиталом и политическими партиями, с другой. Влияние марксизма здесь налицо.

Приравнивая друг к другу «японский фашизм» и «ультранационализм», Маруяма отмечал отсутствие позитивной программы реформ у националистических организаций традиционалистской ориентации, например у Кокурюкай (Общество реки Амур), Сэккабосидан (Антибольшевистская лига) и Кокухонся (Общество государственных основ), и называл их реакционными не-фашистскими образованиями, подчеркивая, что фашистская идеология все же предполагает некое изменение status quo. Однако он, как и большинство леволиберальных и коммунистических критиков, категорически отказывал «японскому фашизму» в праве на «революционность», говоря о «фашистской эволюции» в противоположность «фашистской революции», точнее контрреволюции, т. е. не-эволюционнму процессу, в Италии и Германии (4, 304–305). Маруяма определял происхождение японского фашизма «сверху» как главное его отличие от итальянского фашизма и германского национал-социализма (принципиальных различий между ними он тогда не видел или, по крайней мере, не делал в своих работах), появившихся «снизу».

Это тоже след влияния коминтерновских формул и руководствовавшейся ими советской историографии, видный представитель которой Е.М. Жуков писал в 1934 г.: «Фашизация Японии происходит не в форме перехода государственной власти в руки определенным образом сложившейся политической партии фашизма и не через создание диктатуры, опрокидывающей прежний государственный аппарат, а путем планомерного закрепления господствующей роли за наиболее реакционными и наиболее агрессивными элементами существующего государственного строя… Концентрация власти в руках максимально фашизированных элементов – военщины – может легко происходить в Японии в рамках легальности»[135].

Маруяма не только отрицал наличие в Японии «фашистской революции», но говорил о вызревании «фашистских элементов» внутри государственных структур (4, 304–305), что перекликалось с довоенными коминтерновскими «установками». Он утверждал: «Фашистское движение снизу полностью преобразовалось в фашизацию сверху» (4, 310). Отмечу, что в авторизованном английском переводе статьи выражение «фашизация» было заменено на «тоталитарные преобразования»[136]. Таким образом, он давал четкий ответ на вопрос «Кто виноват?», указывая в первую очередь на армию, праворадикальные националистические политические круги и на поддерживавшую их правительственную бюрократию, а во вторую очередь – на монополистический капитал и весь политический режим в целом. Коммунисты подходили к вопросу об ответственности более решительно и более догматично, считая все слои и институты правящего класса, не исключая и императора, в равной степени виновными, в то время как постепенно складывавшаяся новая официальная историография стремилась отделить овец от козлищ, «умеренных», из среды которых вышли основные политические фигуры послевоенной Японии во главе с самим премьер-министром Ёсида Сигэру, от «милитаристов».

Маруяма занимал промежуточную позицию, последовательно выступая как леволиберальный критик послевоенного режима, но не солидаризуясь с жестким догматизмом коммунистов. Опираясь на идеи Маркса, Маруяма сближал его не с Лениным и Сталиным, а с Ласки и Расселом, показывая оппозиционно, но не догматически настроенной японской интеллигенции возможный выход из морального и интеллектуального тупика, из поразившего ее кризиса сознания и ценностей. Этими идеями проникнуты его многочисленные статьи послевоенных лет, знакомившие широкого японского читателя с европейской и американской либеральной политической и общественной мыслью.

Возвращаясь к излюбленному тезису о не-революционности фашизма, он в 1952 г. – опять-таки не ссылаясь на коминтерновские формулировки – назвал фашизм «наиболее агрессивной формой контрреволюции XX века» (6, 257), пояснив: «Фашизм непременно реакционен, но консервативная реакция не есть непременно фашизм» (6, 257, 264). Маруяма категорически отвергал тезис о том, что фашизм – не только японский, но фашизм вообще – есть некая форма социальной революции и называл его «псевдореволюцией», но признавал, что фашизм несводим к механическому поддержанию и укреплению status quo, хотя именно укрепление существующего, выражаясь коминтерновским языком, «буржуазно-помещичьего» или «монархо-фашистского» строя является одной из его главных целей. Заканчивая исследование фашизма в целом, в контекст которого он поместил свое понимание японского фашизма, Маруяма суммировал: «Фашизм ни в каком смысле не является новой социальной системой, равно как и не является попыткой какого-либо движения к ней. У него нет решительно никаких позитивных идей» (6, 276).

Во многих отношениях идеи Маруяма звучали в унисон с пропагандистской линией оккупационной администрации, в которой были сильны позиции левых либералов вроде Нормана и даже скрытых сторонников социал-демократических и коммунистических идей. Не имея возможности реализовать свои идеи и замыслы в США в условиях начавшейся «холодной войны» и жесткого курса администрации Трумэна, они смотрели на Японию как на своего рода лабораторию или даже полигон. Администрация Ёсида противилась многим реформам, предлагавшимся и проводившимся оккупационными властями, апеллируя к «коммунистической угрозе». Эскалация напряженности с превращением «холодной войны» во вполне «горячую» войну в Корее дала себя знать и во внутриполитическом положении Японии. «Чистка красных» в государственных учреждениях, проведенная правительством в тесном сотрудничестве с оккупационными властями, была направлена прежде всего на изгнание «нежелательных элементов» из газет, журналов, издательств, университетов, школ – словом, всех тех институтов, которые были связаны с образованием и воспитанием, с формированием у масс представлений о прошлом и настоящем. Да и в самих Соединенных Штатах это было время «охоты на ведьм», не в последнюю очередь развернувшейся в сфере образования, СМИ и культуры.

Лично Маруяма чистка не затронула, поскольку причислить его к «красным» было затруднительно; более того, в 1950 г., в возрасте 36 лет, он стал профессором. Внутри Токийского университета чистку был вынужден возглавить сам ректор Намбара, который – как либерал – отрицательно относился и к коммунистическим идеям экстремистского толка, и к репрессивной политике администрации Ёсида, что стало причиной резкого конфликта ректора с премьером (дело дошло до взаимных личных оскорблений) и министерством просвещения. Сместить свободно избранного ректора было невозможно, но его позиции сильно пошатнулись. Маруяма выступил с критикой чистки, которую считал несовместимой с демократией и гражданскими, в том числе академическими свободами, но никаких практических действий не предпринял.

Уже в начале пятидесятых годов японская марксистская историография подхватила популярную теорию Маруяма, но сам он постепенно стал отходить от нее. Последние по времени его работы о японском и мировом фашизме датированы 1953 г.; в 1954 г. он написал обобщающую статью «Национализм, милитаризм, фашизм» (7, 299–336) для «Энциклопедии политических наук», а в 1957 г. объединил работы по данной проблематике в сборник «Мысль и действие в современной политике». В 1963 г. был выпущен авторизованный английский перевод этой книги, положивший начало известности Маруяма за пределами Японии.

Идеология для новой Японии

Кризис японского коммунистического движения в начале 1950-х годов, связанный с поворотом руководства КПЯ к авантюристическому курсу на развертывание вооруженной партизанской борьбы в стране, не только ослабил социальную базу компартии, но и дискредитировал коммунистическую идеологию. Если концепциям Коминтерна, вызванным к жизни необходимостью единого фронта борьбы против войны и фашизма, Марума отдал несомненную дань, то послевоенные авантюры в духе Коминформа и Мао Цзэдуна с его лозунгом «Винтовка рождает власть» не могли встретить сочувственного отклика у японского мыслителя. Поэтому в пятидесятые годы Маруяма – известный, признанный философ и политолог – уделял основное внимание концепции «автономии», которая также стала для него и для его современников формой осмысления недавнего прошлого и расчета с ним. Одновременно с ее разработкой связывалось и политическое будущее японской демократии.

Концепция автономии (далее без кавычек), как и концепция «японского фашизма», выросла из осуждения недавнего прошлого и осмысления его уроков, но вместо вопроса «Кто виноват?» Маруяма поставил вопрос «Что было не так?». Указав – с достаточной степенью убедительности и основательности – на виновников тотального кризиса и военного поражения Японии, он попытался проанализировать формы и глубинный характер этого кризиса, пороки прежнего государственного строя, чтобы извлечь уроки из случившегося и предотвратить его повторение. Он не был сторонником режима Ёсида и, отмечая его реакционные и авторитарные тенденции, видел в политических реалиях современной Японии достаточно причин для беспокойства. В конце 1950 г. Маруяма осудил «чистку красных» в короткой статье с выразительным заглавием «Эпоха страха» (6, 39–42), поставив ее в один ряд с «охотой на ведьм» в США и увидев этих процессах угрозу возрождения фашизма. Двумя годами позже, уже по окончании американской оккупации, он развил эти идеи в диалоге с левым экономистом Цуру Сигэто «Фашизм под именем демократии»[137]. Для Японии наступило время, когда «демократия стала антикоммунизмом, а либеральная демократия – ортодоксией»[138]. Свободолюбивому духу Маруяма всегда была чужда любая ортодоксия.

Забегая вперед, отмечу, что демократ Маруяма и позднее выступал против японско-американского «договора безопасности» 1960 г. (это был пик его личной политической активности), американской интервенции во Вьетнаме и советской – в Чехословакии, против насилия, применявшегося японскими властями во время студенческих волнений 1968–1969 гг. и расправы над китайскими диссидентами на площади Тяньанмынь двадцать лет спустя. Беспрецедентным шагом стал его преждевременный уход из Токийского университета в 1971 г.: только уступив просьбам аспирантов, популярнейший профессор согласился на внештатную преподавательскую должность, чтобы продолжать работу с ними. Одновременно 1970-1980-е годы стали временем мирового признания Маруяма, многочисленных переводов его работ на иностранные языки, поездок за границу для чтения лекций и получения премий и почетных званий. Говоря языком диалектики, количество перешло в качество.

Вернемся к концепции автономии как результату раздумий мыслителя над насущными проблемами современности и недавней истории. Анализируя отношения личности, общества и государства в Японии, Маруяма четко осознал подчиненность личности и общества как совокупности личностей государству как аппарату подавления личности. Маруяма никогда не разделял «органическую теорию государства», рассматривая последнее как механизм, а не как организм или «форму жизни». На этом были основаны его неприятие и принципиальная критика традиционалистской националистической концепции «государственного организма» (кокутай). Напрямую связывая кокутай с «японским фашизмом», Маруяма уже в первых послевоенных работах указывал на подчиненность личности и общества – государству как на сущностный признак той системы, от которой предстояло отказаться навсегда. Фашизм – и как идеология, и как форма политического режима – характеризовался именно максимальным слиянием личности, общества и государства, что постулировал его основатель Муссолини и с чем был категорически не согласен Маруяма. «Государство представляется абсолютом, по сравнению с которым индивиды и группы только “относительное”»[139]. Трудно представить что-то более далекое от идей японского мыслителя, чем этот принципиальный тезис «Доктрины фашизма».

Автономия личности и общества от государства, по мнению Маруяма и его единомышленников, являлась одним из важнейших и необходимых условий демократии, а построение демократического общества и демократического государства стало главной задачей послевоенной Японии. Маруяма имел все основания считать себя деятельным участником этого процесса, которому он отдавал и свой талант, и свою энергию. Пути реализации автономии он видел в обеспечении максимально широких политических и гражданских свобод, в создании действенной системы разделения властей, в деполитизации и деидеологизации образования, в проведении мирной внешней политики и неучастии в военных блоках и союзах. Особое значение он придавал гражданским движениям и общественным организациям, в которых видел надежный противовес политическим партиям, заботящимся только о получении голосов избирателей, но не об их подлинных нуждах и интересах. Сетуя на неразвитость массового политического сознания в Японии, Маруяма неизменно подчеркивал общественное значение «политической науки» или «политической философии» как «науки о демократии». Этими идеями проникнута его небольшая книга «Мир политики», выпущенная в 1952 г. левым издательством «Отяномидзу» как популярная книга для чтения по политологии.

Сторонник автономии, Маруяма последовательно выступал против авторитарных тенденций в государственной политике, особенно в деятельности премьер-министров Ёсида и Киси, видя в них прямую угрозу возвращения к довоенному порядку вещей. Решительная оппозиция философа заключению японско-американского «договора безопасности» 1960 г. была вызвана не столько его содержанием (хотя во внешней политике Маруяма придерживался пацифистских и нейтралистских взглядов), сколько антидемократическими, авторитарными и волюнтаристскими действиями правительства Киси, проигнорировавшего волю большинства японцев и «протолкнувшего» ратификацию договора в парламенте с применением силы. Случившееся вызвало шок у многих японских интеллектуалов, причем дело не ограничилось «сотрясанием воздуха» в виде заявлений. Например, известный философ Такэути Ёсими, не коммунист, не социалист и даже не «левый», частый собеседник, но не единомышленник Маруяма, в знак протеста немедленно покинул университет, в котором работал. Маруяма хоть и не последовал его примеру, но обозначил свое неприятие подобной политики предельно четко. Впрочем, отставка Киси и более умеренный курс нового кабинета Икэда смягчили его позицию. Есть искушение сказать, что Маруяма «поправел» (в этом в 1960-е годы его обвиняли коммунисты), но это было бы несправедливо.

Обращаясь еще в годы войны к истории японской философской и общественно-политической мысли эпох Токугава и Мэйдзи, Маруяма неизменно указывал на нереализованность автономии личности и общества от государства в истории страны, хотя и полагал, что предпосылки для этого имелись. В рамках теории автономии особое значение получают личность и идеи ведущего японского либерала-западника XIX в., философа и педагога Фукудзава Юкити, к которым Маруяма обращался на протяжении всей жизни (первая работа опубликована в 1942 г., последняя в 1992 г.). Маруяма нередко сравнивали с Фукудзава, и это сравнение, несомненно, льстило ему. Оба выступали за обеспечение автономии личности, за создание гражданского общества, за независимость интеллектуалов от государства, за вхождение Японии в мировую цивилизацию, основой которой они считали либеральную европейско-американскую цивилизацию. В 1960-е и особенно в 1970-е годы Маруяма все чаще ставил западную демократию в пример Японии, с удовлетворением отмечая, что его страна, наконец-то, пошла по «правильному пути». Осуждая конкретные действия правительств США и Японии (прежде всего, войну во Вьетнаме), он тем не менее окончательно укрепился во мнении, что более прогрессивной и перспективной политической философии и модели политического развития не существует, но новой славы это ему уже не прибавило.

Следует остановиться еще на одной важной особенности философии Маруяма, повлиявшей на его популярность, а именно на ее диалогичности, на обращенности к собеседнику, будь то читатель или слушатель. Диалог лежит в основании всех форм коммуникации – общения, сотрудничества, взаимодействия и социального действия вообще. У Маруяма диалогичность проявлялась не только формально – в пристрастии к диалогу как литературно-публицистическому жанру, в живой беседе профессора со слушателями или в участии в дискуссиях и «круглых столах», особенно в первые послевоенные десятилетия[140]. Диалогичность философии, да и самой личности Маруяма как преподавателя, оратора и спорщика – в ее обращенности вовне, в стремлении не просто высказаться, но выслушать оппонента, найти точки соприкосновения с ним и убедить его. В этом отношении его воззрения, несомненно, находятся в русле диалогической философской традиции, столь же древней, как и сама философия. В современном мире диалог стал ценностью, создающей облик и задающей направление движения культуры, а также механизмом согласования других ценностей на разных уровнях. Заметим, что теоретическая разработка на рубеже XIX и XX вв. самого понятия «ценность», неотделимого от философии диалога, принадлежит неокантианской школе Виндельбанда и Риккерта, оказавшей большое влияние на генезис идей молодого Маруяма.

Диалогичность всегда была присуща японской философской и общественно-политической мысли. Даже в условиях цензуры военных лет популярные журналы постоянно проводили «круглые столы», призванные показать разнообразие мнений их участников. Однако характер послевоенных диалогов и дискуссий, в которых столь активно участвовал Маруяма, стал несколько иным. Прежние дискуссии интеллектуалов были, так сказать, «междусобойчиком», когда обмен мнениями между «высоколобыми» преподносился читателям в готовом виде и не предполагал их участия в диалоге. После войны изменилась сама культура дебатов: участники стали апеллировать прежде всего к массам и обращались не столько друг к другу, сколько непосредственно к читателям, чтобы преодолеть свой отрыв от них. Маруяма никогда не замыкался в «башню из слоновой кости»; напротив, он до конца жизни использовал любую возможность обратиться к публике напрямую – будь то в университетской аудитории, в научном обществе или на страницах популярного журнала. Он охотно спорил, давал интервью и отвечал на анкеты. Он говорил и писал о наиболее актуальных, животрепещущих политических и общественных проблемах, не опускаясь до уровня масс, но стараясь говорить на понятном им языке. В этом еще один секрет его популярности.

Диалогичность проявилась и в позднейшей судьбе теорий Маруяма, когда у них появились не только сторонники, но и оппоненты. В 1950-е годы его взгляд на «японский фашизм» доминировал не только в японской, но и в европейско-американской историографии, отразившись, например, в известных, до сих пор читаемых книгах Д Брауна (1955), Р. Сторри (1957) и А. Морриса (1960)[141]. На рубеже 1950-х и 1960-х годов в Японии началась осторожная критика концепции Маруяма, вызванная развитием изучения и теоретического осмысления фашизма в европейской историографии, но если теория «японского фашизма» умерла своей смертью[142], то наследие Маруяма как теоретика демократии, постулировавшего автономию личности и общества от государства, продолжает оставаться актуальным и сегодня.

Многие положения ранних работ Маруяма, сделавших его властителем дум послевоенной Японии, опровергнуты ходом событий и развитием исторической и политической науки. От чего-то он отказался сам, не упорствуя, но и не давая оснований обвинять его в ренегатстве. Он оставался «мэтром», хотя его авторитет был уже не столь безусловным, как раньше. Из «живой жизни» Маруяма превратился в «историю». Однако его идеи и теории сыграли значительную роль в процессе осмысления японским национальным сознанием исторического прошлого. Того самого прошлого, которое, по выражению известного германского историка Э. Нольте, для нас так и не прошло.

Глава седьмая

Историческая память японцев

Прошлое – национальное достояние. Но что с ним делать?

Историческая память, по определению философа А.М. Пятигорского, это «направление сознания человека на его прошлое». Она может быть как позитивной, так и негативной, развиваться естественным путем изнутри мыслящей личности или направляться и регулироваться внешними факторами. Историческая память может оказывать значительное воздействие как на отдельные индивидуумы, так и на различные социальные и этнические группы, вплоть до нации.

Значение исторической памяти для Японии и японцев традиционно велико. Не забираясь в глубь эпох, напомню, что именно апеллирование к исторической памяти – пусть в немалой степени реконструированной или даже смоделированной – сыграло важную роль в формировании национальной идеи в рамках «школы национальных наук» и «школы Мито» в последней четверти XVIII – первой половины XIX вв., в подготовке и осуществлении консервативной революции Мэйдзи исин и последовавших за ней преобразований, в выработке национальной идеологии того периода, когда Япония постепенно превращалась из экзотического цветка в современную державу, сначала регионального, затем мирового значения. На протяжении всего периода после Второй мировой войны политическая, общественная и идеологическая борьба в Японии, культурные и духовные искания во многом были завязаны именно на исторической памяти. А как обстоит с этим дело в двадцать первом веке? Какова историческая память современных японцев?

Вопрос этот ставился не раз. Попыток ответа на него тоже было немало. Одни авторы – имя им легион, но преимущественно японофилы – восторгались силой и глубиной исторической памяти японцев, трепетно относящихся к своим национальным традициям, событиям и памятникам далекого прошлого. Действительно, в отношении сохранения прошлого, в самом широком смысле этого слова, многим стоило бы у них поучиться, но консервация материальных артефактов и поддержание духовных традиций живыми – отнюдь не одно и то же. Другие – преимущественно японофобы, коих тоже немало, – напротив, объявляли историческую память японцев короткой и избирательной, чтобы прямо не сказать лицемерной, в основном апеллируя к событиям Второй мировой войны и предшествовавшего ей десятилетия. Доля правды есть и в этих утверждениях, но их авторы склонны смешивать идеологию и политику государства и его отдельных институтов с исторической памятью индивидуумов, групп или нации в целом.

В целом историческую память современных японцев характеризуют следующие признаки. Во-первых, несомненный и искренний, хотя зачастую неглубокий, интерес к собственному прошлому в масштабах как страны и нации, так и локального общества или семьи. Это предполагает отношение к прошлому как к важному национальному достоянию, даже как к национальной ценности. Во-вторых, обращенность преимущественно к материальным памятникам, ориентация на «физическое» сохранение прошлого. Это особенно видно на примере японской историографии, академической равно как и любительской, отличающейся хорошим знанием источников, но небогатой обобщениями и тем более концепциями. В-третьих, несомненная избирательность исторической памяти в отношении событий XX в. (на примере других эпох это не так видно) в основном диктуется воздействием внешних факторов и вызовов, что, по понятным причинам, гораздо более заметно на государственном, а не на частном уровне. В-четвертых, историческая память японцев на не-государственном и не-институциональном уровне не травмирована воздействием гражданских войн или кровавых революций, как во Франции, США или России. Травматические моменты исторической памяти связаны для японцев преимущественно с их внешней экспансией, в которой была задействована лишь малая часть населения страны и которая осуществлялась под жестким контролем государства.

Перечисленные признаки нельзя считать исключительно японскими. Повышенное внимание к собственному прошлому присуще большей части народов, причем как древних и гордящихся этой древностью (евреи, китайцы), так и относительно молодых, а потому изучающих свою историю особенно пристально и детально (американцы, австралийцы). Человеческая история, хотя бы на протяжении XX в., знала немало попыток искусственного «вытравления» исторической памяти в национальном масштабе (достаточно сослаться на примеры СССР и КНР), которые в итоге окончились неудачей, хотя и нанесли немалый урон национальному самосознанию, не говоря уже о репутации этих стран. Консервация исторических артефактов – от черепков до замков – осуществляется не только в локальном или национальном, но в мировом масштабе, став одним из главных направлений деятельности ЮНЕСКО, в работе которой Япония принимает деятельное участие[143]. Пренебрежение охраной памятников истории и культуры принято считать признаком нецивилизованности, а их сознательное уничтожение – варварством, заслуживающим всеобщего осуждения. Что касается осмысления собственного прошлого, то оно зависит как от национальных интеллектуальных и культурных традиций, так и от воздействий извне. Японская историческая литература, как специальная, так и популярная, издавна имеет описательный характер и бедна оригинальными идеями, что отчасти искупается вниманием к работам иностранных специалистов по истории Японии, многие из которых пропагандируются и материально поддерживаются японскими государственными и негосударственными организациями.

Избирательность исторической памяти тоже присуща всем народам со сколько-нибудь длительной историей. У каждого есть «светлое прошлое», которым можно и нужно гордиться, и «темное прошлое», которого следует стыдиться. Однако, именно здесь особенно сильно влияние внешних вызовов – случай Японии только подтверждает общее правило. Здесь доминирует фактор «победа-поражение». В истории Британской и Французской колониальных империи не меньше позорных – по крайней мере, с точки зрения сегодняшней «политкорректности» – страниц, чем в истории Японской колониальной империи, но об этом «не принято говорить вслух», потому что Япония лишилась колоний в результате поражения во Второй мировой войне. Бывшая в числе победителей Англия и вовремя оказавшаяся на их стороне Франция в послевоенный период тоже лишились своих колониальных владений, но сделали это как бы добровольно. История их колониальной политики остается очень приглаженной, хотя в ближайшие десятилетия и даже годы в ее изучении и истолковании можно ожидать существенных изменений – с учетом последних внутриполитических тенденций в обеих странах (мультикультурализм, исламизация и т. д.). В то же время и в самой Японии, и за ее пределами (особенно на Тайване) наблюдается отход от прежнего однозначного осуждения «японского колониализма», которое постепенно заменяется объективным изучением «колонизационной политики» или «политики развития» с опорой на обширную историко-документальную базу[144].

Травматизм исторической памяти японцев связан почти исключительно с воздействием внешних факторов. Это сближает рассматриваемый нами феномен с исторической памятью послевоенной Германии, в которой безоговорочное осуждение экспансии Третьего Рейха против других стран и народов заметно перевешивает деяния национал-социалистического режима против собственного народа, за исключением «еврейского вопроса», имевшего как внутриполитический, так и внешнеполитический аспекты. Авторы японофобской ориентации давно и настойчиво проводят аналогию между нацистской Германией и «милитаристской» Японией, подразумевая под последней режим, сложившийся в 1931–1932 гг. в результате начала активной экспансии в Маньчжурии и краха системы партийных кабинетов. Эта аналогия затрагивает не только события прошлого сами по себе, но и их современное восприятие в обеих странах, как на государственном, так и на частном уровне[145]. В то же время японская правящая элита, несмотря на всю подчеркнутую «политкорректность», категорически отвергает подобные аналогии, соглашаясь признать за своей страной «военные преступления», но не «геноцид», что является куда более тяжким обвинением со всеми вытекающими из этого последствиями.

Большинство споров, вызванных событиями прошлого и исторической памятью о них, в современной Японии связано именно с событиями XX в., в которых национальное сознание пытается отыскать «свет» и признает наличие «тени». Далее мы рассмотрим эти явления более подробно. Оговорюсь лишь, что не буду обращаться к японской историографии как к науке, но лишь как к одному из факторов, воздействующих на национальное сознание и историческую память.

Светлое прошлое: русско-японская война

Как и многие другие народы, японцы издревле высоко ставили воинские доблести, поэтому военные сюжеты занимали немаловажное место в их исторической памяти. Так продолжалось до поражения во Второй мировой войне, после которой победители предложили побежденным навеки забыть о «бранной славе». Полностью искоренить эту память было невозможно, поэтому она сохранилась в относительно безобидной, с точки зрения современной «политкорректности», форме самурайской романтики, воспринимаемой в нынешней Японии как «свое кровное», но никак не связанное с современностью.

Значимым исключением остается русско-японская война 1904–1905 гг. – единственная война, которой Япония может гордиться и сегодня. Абсолютное большинство японцев до сих пор уверено, что эта война, во-первых, была вынужденной обороной от экспансии Российской империи на Дальнем Востоке, а во-вторых, была блистательно выиграна Японией из-за материального и, главное, духовного превосходства японской армии и флота. Такой трактовке уже более ста лет: она – современница войны. Прибавим сюда то, что русско-японская война отличалась «цивилизованностью», т. е. соблюдением обычаев войны, и протекала на территории Маньчжурии и Кореи, а не самих воюющих стран, не затронула напрямую их гражданское население, а потому не вызвала взаимного озлобления и ненависти.

Столетие начала и окончания войны было отмечено в Японии в 1904–1905 гг. многочисленными и разнообразными мероприятиями. В подавляющем большинстве они не имели агрессивного, милитаристского характера, а напротив, были сосредоточены на почитании памяти павших и подчеркивании важности дружбы с Россией (не забывая, конечно, про «северные территории»). Это не так странно и неожиданно, как может показаться на первый взгляд. Подлинный «золотой век» российско-японских отношений приходится именно на первое послевоенное десятилетие, от Портсмутского мирного договора 1905 г. до русской революции 1917 г. Тогда политические элиты обеих стран осознали, что дружить и сотрудничать гораздо выгоднее, чем воевать, тем более воевать в интересах «третьего смеющегося», каковым в то время выступали Великобритания и США. Взаимное уважение к достойному противнику и отсутствие в двусторонних отношениях неразрешимых проблем существенно помогли послевоенному примирению, а затем и сотрудничеству. Кроме того, необходимо отметить, что Портсмутский мир явился результатом компромисса, а не одностороннего диктата, каковым был Версальский договор 1919 г., а потому не содержал в себе зародыша нового неизбежного конфликта.

Тем не менее, Япония начала боевые действия против России, с которой была связана рядом договоров и соглашений, внезапной атакой на ее флот еще до официального объявления войны. Американцы до сих пор не могут забыть японцам аналогичного нападения на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г., а японцы русским – вступления СССР в войну против них 9 августа 1945 г., при действующем пакте о нейтралитете. Вторую мировую войну Япония проиграла, и с этим все ясно. Ответственности за совершенно аналогичное начало русско-японской войны они не чувствуют и извиняться за него не собираются, равно как и за участие в «союзной» интервенции на Дальнем Востоке России в 1918–1922 гг., но это совершенно особая и сама по себе сложная тема.

Вернемся к русско-японской войне. Вызванная недавним юбилеем вспышка массового интереса с ней обусловлена, на мой взгляд, еще и тем, что она полностью отошла в область прошлого, лишившись политической или социальной актуальности. Живых свидетелей больше нет, память о погибших сохраняется, что вообще характерно для японцев, но ныне здравствующие их уже не помнят. Россия не подчеркивает наличие «счетов с Японией», о которых говорил Сталин в сентябре 1945 г. Особо постыдных деяний японская армия не совершала – по крайней мере, никто, включая противную сторону, ее в этом не обвинял, так что оправдываться не за что. Ну а ссылки на последовавший за войной «золотой век» – замечу, вполне мотивированные – смягчают неизбежный милитаристский «душок».

Разговор о войне, разумеется, не может уйти от обсуждения ее причин, и здесь на массовом, популярном уровне снова тиражируются прежние объяснения, которые сформулировал, например, К. Кусахара в докладе на симпозиуме по русско-японским отношениям осенью 2004 г.: «В феврале 1904 г. Япония вступила в битву за свое существование и объявила войну России «ради мира и порядка на Востоке и безопасности в Корее». Для Японии эта война была актом сопротивления империалистической экспансии царской России в южном направлении»[146].

Эта наивно-оправдательная трактовка встретила решительную критику со стороны российских ученых и во время симпозиума, и в печати. Русско-японская война – типичный пример столкновения экспансионистских интересов двух держав, межимпериалистического конфликта, в котором лишь профессиональный пропагандист может однозначно указать правых и виноватых. Важно другое: подобные оправдания связаны не только и не столько с русско-японской войной, сколько со всей политикой Японии в Азии с конца XIX в. и до начала войны на Тихом океане. Япония как лидер Азии

в борьбе против «белого империализма», конечно, не может появиться в современной официальной идеологии и пропаганде, как это было до войны, но в исторической памяти немалого количества японцев заложено то, что их страна помогала Сунь Ятсену, Сукар-но и Субхас Чандра Босу и что Ба Мо и Хосе Лаурель были не просто «японскими марионетками», но действительно боролись за независимость Индии и Индонезии, Бирмы и Филиппин от колониального владычества.

Официальное централизованное «празднование» начала русско-японской войны и тем более «победы над Россией» вызвало бы отрицательный резонанс – причем, возможно, не только в нашей стране. Поэтому основную инициативу взяли на себя местные органы власти – в рамках локальной истории, очень популярной в Японии, что свидетельствует об укорененности исторической памяти, учебные заведения, исследовательские институты и разного рода общественные организации. Столетие войны совпало со 150-летием Симодского трактата и установления дипломатических отношений между Российской и Японской империями в 1855 г., так что и его можно было отметить, так сказать, в формате дружбы и сотрудничества. Календарь мероприятий, посвященных двум юбилеям, по сути оказался единым[147]. Немалую роль в этом сыграли средства массовой информации, как центральные, так и местные. На прилавках магазинов даже появилось памятное пиво «Цусима» с портретом адмирала Того, посвященное, как гласила надпись на банках, русско-японской дружбе. Правда, виски «Пёрл-Харбор» автор этих строк в продаже пока не видел…

Новая вспышка интереса к «светлому прошлому» русско-японской войны ожидается в 2008 г., когда ведущая телекомпания страны NHK избрала основой главного телевизионного проекта года многотомный исторический роман «японского Пикуля» Сиба Рёта-ро «Тучи над холмом» (вариант перевода «Облака над холмами») (1968–1972). Ставший бестселлером уже во время публикации, роман считается классикой современной японской прозы. Один из главных сюжетов этого повествования – история любви японского морского офицера Хиросэ Такэо и Ариадны Ковалевской, дочери русского контр-адмирала, – давно привлекал внимание японских историков и писателей; из отечественных же литераторов об этом писал, кажется, только В.Г. Гузанов («Оборванная нить Ариадны»).

Как сообщил пресс-релиз пресс-конференции авторов фильма, прошедшей 25 января 2008 г. в Комитете по культуре Санкт-Петербурга, работа над сценарием заняла четыре года, съемки, в том числе проводившиеся на территории России, и монтаж – три года. О серьезности проекта говорит то, что его режиссером-консультантом с русской стороны стал А.Н. Митта, а консультантом – доктор политических наук А.Н. Панов, бывший Чрезвычайный и Полномочный посол РФ в Японии[148]. Выход фильма на экраны будет сопровождаться информационно-рекламной компании в СМИ, а японские редакторы и издатели, возможно, проявят больше внимания не только к сюжетам, связанным с войной, но и к русской тематике в целом. Что же касается возможного влияния фильма на двусторонние отношения и имидж России в Японии, то придется подождать его выхода на экран.

Темное прошлое: война в Китае и на Тихом океане

Послевоенный Токийский процесс «главных японских военных преступников», на котором перед Международным военным трибуналом для Дальнего Востока (МВТДВ) предстали военные и политические лидеры поверженной страны, должен был вынести «вердикт истории» в отношении их деяний. Главными организаторами процесса были США и Британская империя (представленная не только метрополией, но и доминионами), поэтому основным обвинением было развязывание и ведение войны на Тихом океане против этих стран, которая затронула в основном колониальные владения и зависимые территории. Советскому Союзу отводилась весьма скромная роль. Над ним тяготело обвинение в нарушении пакта о нейтралитете в августе 1945 г., поэтому его представители, в свою очередь, постарались внести в приговор как можно больше обвинительного материала о «японской агрессии против СССР». Режим Чан Кайши был, разумеется, представлен на процессе и максимально постарался представить себя пострадавшей стороной, но Китай находился в состоянии гражданской войны Гоминьдана с коммунистами, которых поддерживал Сталин, поэтому китайские сюжеты на процессе не были в числе главных. За исключением разве что эффектного допроса «последнего императора» Айсин Горо Пу И, оказавшегося в советском плену и позднее переданного властям КНР.

Время расставило все на свои места. Американские историки убедительно доказали, что президент Рузвельт и его ближайшее окружение сознательно провоцировали военный конфликт на Тихом океане, преследуя собственные цели (главная – получить повод для вступления войну на стороне Великобритании против стран «оси»), что они заранее знали о готовящемся нападении на Пёрл-Харбор и не предупредили об этом местное командование, а значит, они, как минимум, несут такую же ответственность за развязывание войны, как и японские лидеры. Примечательно, что в Японии работы этих авторов, среди которых были корифеи американской историографии Г.Э. Барнес и Ч.К. Тэнзилл, не получили ни распространения, ни поддержки. Британские, а также канадские и австралийские авторы редко касаются этой темы, за исключением интересных, хотя и не поддающихся необходимой проверке утверждений, что начало войны на Тихом океане было спровоцировано Черчиллем для гарантированного привлечения США на свою сторону против Германии. Советские авторы не уставали разоблачать «японскую агрессию» по трафарету Токийского процесса. Только в постперестроечную эпоху стало возможным открыто показать и доказать, прежде всего на основании документов из советских же архивов, что события на озере Хасан в 1938 г. никем сознательно не планировались, что эскалация этого конфликта стала результатом приказа Сталина и что весной-летом 1945 г. советское руководство считало пакт о нейтралитете с Японией действующим даже после заявления о том, что не будет продлевать его с апреля 1946 г.[149].

Со временем на первый план вышла японская экспансия в Китае, особенно пресловутая проблема «нанкинской резни». Застрельщиками выступили газета «Асахи» – главный орган леволиберального истеблишмента, не скрывавшая и не скрывающая своих прокитайских симпатий, – и ее журналист Хонда Кацуити. Что за этим стояло? на протяжении первых 15–20 послевоенных лет в японском общественном сознании доминировали социалистическая и коммунистическая, марксистская идеология, преимущественно, но не обязательно советского образца. Интервенции в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г. оттолкнули от СССР большое количество сочувствующих, часть которых переориентировалась на Пекин, часть на европейскую социал-демократию и «еврокоммунистов». Большинство оппозиционеров интегрировалось в истеблишмент, коммунисты все более маргинализировались. Если общественные слои и политические силы, рупором которых стала «Асахи» и другие СМИ того же концерна, принимали далеко не всё в идеологии и политике маоистского Китая, то они были едины в осуждении довоенного прошлого Японии, особенно ее колониальной политики и континентальной экспансии.

Исторической памяти японцев было нелегко справиться с этим внешним вызовом, наложившимся на память о недавней войне, которая на сей раз напрямую затронула все население страны. Не говоря о двух атомных бомбах, население испытало на себе разрушительные американские бомбардировки, блокаду, продовольственный кризис, а отдельные группы – плен и депортацию с континента. Послевоенная пропаганда победителей внушала японцам, что во всем виноваты они сами или, по крайней мере, их правители, но никак не внешние силы. Процессы «военных преступников» были приняты японцами относительно спокойно, но скорее как закономерная кара по принципу «горе побежденным», нежели как торжество права и справедливости. Сами японцы никого не судили: здесь не было ничего подобного «денацификации» Германии – а разного рода «чистки» и «люстрации» проводились оккупационными властями или по их прямому указанию.

В Японии существует огромное количество литературы о войне в Азии и на Тихом океане, причем ее количество увеличивается с каждым годом. Большое количество участников событий написало мемуары; многие из тех, кто не успел это сделать, оставили дневники и письма, тоже нашедшие издателей и читателей. В них немало «суровой правды о войне», много оправданий, мало прямой апологии завоеваний и почти нет разоблачений. Разоблачения стали уделом левых и леволиберальных писателей и журналистов, далеко не все из которых видели войну своими глазами. Они были больше знакомы с реалиями японской колониальной политики в Корее и Маньчжурии, осуждение которой заняло значительное место в их произведениях. Добавлю, что именно эта литература активно переводилась на иностранные языки, а в СССР издавались книги почти исключительно такого содержания: например, «Кухня дьявола» Моримура Сэйити или «Условия человеческого существования» Гомикава Дзюмпэй. Вышедшие большими тиражами и получившие массовую аудиторию, они до сих пор воспринимаются широким читателем в России как надежный исторический источник – особенно при отсутствии или малой доступности более объективной и правдивой информации – и периодически служат основой для антияпонских выступлений, вроде фильма Елены Масюк «Конвейер смерти» (2004). Судить о Японии довоенных и военных лет только по этим книгам все равно, что изучать советский период по «Архипелагу ГУЛАГ» или коммунистическую идеологию по Геббельсу и Розенбергу.

С одной стороны, японцам как бы запрещено гордиться войной на Тихом океане, причем не только генералами, но и рядовыми. С другой стороны, почитание памяти погибших – вековая национальная традиция, которую невозможно уничтожить. Историческая память общества балансирует между этими крайностями. Почитание погибших, отказаться от которого японцы не могут, объявляется не имеющим ничего общего с оправданием и тем более прославлением милитаризма. Символом этого стала так называемая «проблема храма Ясукуни», токийского синтоистского святилища, которое посвящено памяти всех павших за Японскую империю и в котором, среди прочих, почитаются души «военных преступников», казненных по приговору МВТДВ или умерших в заключении. Российские ученые-японоведы неоднократно писали об этой проблеме, но российские же СМИ почему-то не прислушиваются к ним, а некритически воспроизводят суждения и оценки иностранных, в основном американских, информационных агентств, взятые из Интернета. Суть вопроса в том, что визиты японских премьер-министров и других официальных лиц в храм Ясукуни 15 августа, точнее уже сама перспектива такого визита, становятся предметом ожесточенной антияпонской кампании в КНР и Республике Корея, официальных протестов со стороны внешнеполитических ведомств этих стран и сдержанно-осуждающих комментариев прессы «Старшего Брата». Не вдаваясь в детали, приведу лишь фразу бывшего премьера Накасонэ, первого, кто придал посещениям Ясукуни демонстративно-официальный характер: «Я пришел сюда не к Тодзио (премьер-министр Японии в 1941–1944 гг. и главный «военный преступник» – В.М.), а к своему брату, погибшему на войне»[150].

Храм Ясукуни и существующий при нем военный музей Юсюкан, что можно примерно перевести как «Обитель духов героев» – символ мучительной раздвоенности исторической памяти японцев в отношении своего «темного прошлого». Святилище пользуется большой популярностью у простого народа, включая молодежь, – свидетельствую это на основе многолетних личных наблюдений. С другой стороны, школьному учителю не придет в голову организованно привести сюда своих учеников – не избежать неприятностей со стороны начальства а, возможно, и родителей. В книжной лавке Юсюкана продается множество «апологетической» литературы о войне в Китае и на Тихом океане, зачастую выпущенной крупными издательствами, но она не переводится на иностранные языки. Зато здесь нет разоблачительной литературы, в изобилии представленной на японском и английском языках, включая произведения японских авторов, в крупных книжных магазинах. Одним словом, двойной стандарт в действии, дабы все приличия были сохранены.

«Разоблачители» группируются вокруг «Асахи», «апологеты» вокруг «Санкэй». В последние годы в японских официальных и полуофициальных изданиях, предназначенных для иностранного читателя, наметилась интересная тенденция: «Асахи» именуют «прогрессивной», «Майнити» – «центристской», «Ёмиури» – «консервативной», а «Санкэй» – «правой» (деловая «Нихон кэйд-зай» по этой шкале не оценивается), причем в отношении «Санкэй» говорится, что она отражает взгляды не более чем одной десятой части японцев. Истеблишмент почитает за лучшее отмежеваться от позиции «Санкэй» – по крайней мере, перед лицом иностранцев. Дескать, не подумайте плохого…

Фактор внешнего вызова очень важен для правильного понимания травмированного сегмента исторической памяти японцев. Консервативные круги пребывали в убеждении, что заключив мирные договоры, принеся извинения и выплатив репарации и компенсации, они навсегда закрыли проблему. Против этих мер, относящихся к 1950-м и 1960-м годам, не возражал практически никто, тем более что в нормализации отношений со странами Азии решающую роль сыграл Киси Нобусукэ, премьер-министр в 1957–1960 гг., который в годы войны был членом кабинета Тодзио, а после войны находился под арестом как «военный преступник», но был освобожден без суда[151]. Новая волна напоминаний об ответственности Японии за ее прошлые грехи началась в конце 1980-х годов, высоко поднялась в 1990-е годы и не спадает по сей день. Не помогли даже «окончательные» извинения, особенно перед китайцами и корейцами, которые приносили премьер-министры Хосокава и Мураяма и сам император Акихито.

Символом новой антияпонской волны стала книга американской журналистки китайского происхождения Айрис Чен «Нанкинская резня», ставшая предметом мощной пиар-кампании в США и в англоязычном мире в целом. В Японии книга натолкнулась на аргументированную критику со стороны не только «апологетов» и журналистов, но и серьезных историков. Подобные выступления уже не раз совпадают с трениями между Японией и другими странами, особенно когда дело касается экономики или внешней торговли. Японская экономика все еще эффективна, а в сфере финансов или внешней торговли Токио может позволить себе большую самостоятельность или упорство, нежели в сфере политики. Тут на помощь оппонентам // конкурентам приходит «нанкинская резня», которую в США и в КНР все чаще многозначительно называют «забытым холокостом». Цинично, но ничего не поделаешь – все средства хороши.

Немало людей в Японии понимают это, но мало кто решается сказать об этом вслух, чтобы не спровоцировать очередную, еще более сильную волну антияпонских настроений и выступлений, которая может ударить и по внешней торговле. Однако, национальное сознание японцев, как ни травмировано оно последствиями поражения в войне, иногда «взбрыкивает», и правящим кругам приходится с этим считаться. Требовать они боятся, поэтому могут только просить, как например 18 января 2008 г. Приведу наиболее важную часть сообщения ИТАР-ТАСС, опустив изложение официальной китайской (!) версии событий шестидесятилетней давности:

«Правительство Японии обратилось к Китаю с беспрецедентной просьбой смягчить тон экспозиции в Мемориале памяти жертв резни в городе Нанкин 1937-38 года, в ходе которой, как утверждает Пекин, солдаты японской императорской армии убили около 300 тыс. безоружных людей. Такое пожелание было доведено до властей КНР в связи с реконструкцией и расширением этого комплекса, вновь открывшегося для посетителей в минувшем декабре.

Посетивший мемориал в Нанкине генеральный консул Японии в Шанхае Юдзи Кумамару, в частности, от имени своего правительства заявил, что эта экспозиция провоцирует ненависть в отношениях между двумя народами. Он также выразил сомнение в том, что число жертв в результате событий в Нанкине действительно составило 300 тыс человек. По мнению генерального консула, между историками существуют расхождения по этому поводу, и Пекин поэтому должен прислушиваться к мнению тех, кто не согласен с официальными китайскими оценками количества погибших…

В Японии власти официально высказывают сомнения в количестве погибших и сумме ущерба в результате нанкинских событий. В школьных учебниках истории здесь просто обтекаемо пишут, что в городе «было убито много людей». Разногласия по этому вопросу – источник постоянной напряженности в отношениях между Токио и Пекином, который считает резню 1937-38 годов символом своих страданий в результате японской агрессии. Новая экспозиция в этом городе была открыта к 70-летию трагедии. Площадь Мемориала увеличена более чем 10 раз до 9 тыс. кв. метров. Его экспозиция содержит теперь около 3,5 тыс. экспонатов, рассказывающих о зверствах японской императорской армии»[152].

Несмотря на извинения, компенсации и соблюдение двойного стандарта, позиция Японии, не желающей безмолвно соглашаться со всеми обвинениями, которые ей продолжают предъявлять, вызывает непрекращающуюся критику. Не так давно бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, выступая в Токио, заявил: «У японского народа, к сожалению, в мире не слишком много настоящих друзей… Это связано с двойственным отношением японской общественности к признанию завоеваний, началу войны на Тихом океане и преступлениям прошлого»[153]. Японские СМИ постарались обойти молчанием это высказывание или, по крайней мере, не цитировать его. Однако, как отметил А.Е. Куланов, «их молчание никак не влияет на позицию американских и европейских журналистов, с удивлением отмечающих, что, спустя более чем 60 лет после окончания Второй мировой войны, Япония является одной из немногих развитых стран мира, имеющих территориальные споры почти со всеми соседями, а также не желающей принять ту норму ответственности за события прошлого, которая удовлетворила бы страны Азии, Европы и, отчасти, Америки. Причем, если в отношениях со странами Азии такое поведение… Вызывает прямое политическое обострение, то для многих других государств оно имеет исключительно имиджевое значение: и без того живучее представление о неискренности, хитрости и коварстве японцев получает все новую и новую подпитку»[154].

По мнению японцев, им есть за что упрекать другие страны. Правда, не все: Россию и Северную Корею упрекать можно, а КНР и США нельзя. Даже за атомные бомбардировки, которые спасли Японию от советской оккупации, как в 2007 г. выразился министр обороны Кюма Фумио. За это он, правда, в течение нескольких суток перестал быть министром, но сразу же переключился на организацию комитета поддержки Олимпийских игр в Сочи. Возможно, у японцев есть основания для упреков, но тогда не стоит обижаться, когда упрекают их самих.

Бой с собственной тенью

В сегодняшней Японии историческая память народа не является фактором, который оказывает прямое влияние на государственную политику или должен учитываться в предвыборной борьбе. Обывателя-избирателя-налогоплательщика больше волнуют махинации чиновников и политиков с пенсионной системой, мировой рост цен на нефть и продовольствие, сокращение государственной поддержки мелкого и среднего бизнеса, а также периодически подбрасываемые через СМИ «страшилки» про Северную Корею. На рубеже 1990-х и 2000-х годов проблема преподавания национальной истории в школе на какое-то время стала политически и социально актуальной – в основном усилиями консерваторов, недовольных засилием леволиберальных и социалистических идей в образовании. Сейчас эти дискуссии ослабели и, конечно, не могут идти ни в какое сравнение со спорами, разгоревшимися в России в 2007/08 г. вокруг пресловутой «книги для учителя» «Отечественная история. 1946–2006».

Но полностью сбрасывать со счетов фактор исторической памяти нельзя – и отнюдь не только под давлением внешних вызовов. Коль скоро от Японии неофициально, но настоятельно – устами людей вроде Г. Шмидта – продолжают требовать окончательного «расчета с прошлым», ее opinion-maker’ы обязаны ответить, причем всему миру. Эту миссию взяла на себя газета «Ёмиури», посвятив амбициозный историко-информационный проект 65-летию начала и 60-летию окончания войны на Тихом океане. Одной из главных целей предпринятого газетой исследования было объявлено окончательное установление ответственности за войну, причем на уровне персоналий. Иными словами, это была попытка заново устроить Токийский процесс.

Помимо журналистов, газета привлекла к работе историков, в основном центристской ориентации. Результатом их работы стала книга, в 2006 г. опубликованная в сокращении на страницах газеты по-японски и по-английски, а затем выпущенная в полном объеме отдельным изданием на двух языках[155]. Подготовкой и рекламной компанией проекта лично руководил президент «Ёмиури» 80-летний Ватанабэ Цунэо, считающийся одним из наиболее авторитетных и влиятельных людей Японии. Так что перед нами не просто пиар-акция, но попытка моделирования исторического сознания и исторической памяти соотечественников, поскольку влияние газет на массовое сознание и общественную жизнь Японии остается весьма значительным. Одновременный выпуск английского варианта показывает, что книга не в меньшей степени рассчитана на иностранного читателя. Судя по степени серьезности, она должна была убедить, если не японофобов в Китае и Корее (убедить их в чем-либо, кажется, вообще невозможно), то таких людей, как экс-канцлер Шмидт. Что же получилось «в сухом остатке»?

Скажу откровенно – книга разочаровывает. Появись она полвека назад, ее и то следовало бы подвергнуть серьезной критике, в том числе на основании трудов американских историков-ревизи-онистов. Итогом 14 месяцев работы комиссии стал подретушированный вариант вердикта Токийского трибунала с подкупающим своей новизной дополнением о том, что ответственность за войну несут не только генералы и министры, но также старшие офицеры, послы и начальники департаментов министерств. Премьер Тодзио объявлен главным виновником, император Сева полностью оправдан. О международных факторах сказано вскользь – разумеется, больше всего об ответственности СССР. В интервью, приуроченном к 65-й годовщине нападения на Пёрл-Харбор и к выходу отдельного издания книги, Ватанабэ дополнительно подверг резкой критике визиты официальных лиц в Ясукуни и объявил, что военный музей Юсюкан, расположенный на территории храма, фальсифицирует историю[156].

Похоже, Ватанабэ просто повторяет «политкорректные» клише своей послевоенной молодости, когда он был коммунистом, но потом разочаровался в этой вере, и не считается ни с развитием исторической науки, ни с нынешним состоянием национального сознания и исторической памяти. Содержание выпущенной «Ёми-ури» книги говорит о невысоком профессионализме ее авторов как историков. В качестве пропагандистской акции она соответствовала курсу тогдашнего премьер-министра Абэ Синдзо (кстати, внука Киси Нобусукэ) на улучшение отношений с Китаем, испортившихся в последние годы пребывания у власти кабинета Коидзуми, который, по мнению Ватанабэ, слишком односторонне ориентировался на США. С учетом стратегической и политической зависимости Токио от Вашингтона звучит занятно, но Большой Брат все равно остался недоволен. Декан факультета журналистики Калифорнийского университета в Беркли Орвил Шелл сдержанно похвалив книгу, поставил в вину ее авторам то, что они недостаточно отразили в ней… правильно – «Нанкинскую резню»[157].

Можно сделать вывод, что для одних японцев прошлое уже прошло, а для других нет и, похоже, никогда не пройдет. Это относится как к событиям национальной истории, так и к разного рода «счетам» с окружающим миром. Бой с собственной тенью, которую леволиберальный и центристский истеблишмент Японии ведет уже шестьдесят лет, не приносит никаких результатов и порой выглядит комично, особенно на фоне периодических «оговорок» – не берусь судить, случайных или намеренных – разных официальных лиц, сомневающихся в китайской версии «нанкинской резни». Слава Богу, уголовного преследования за это в Японии нет.

А безмолвствующий народ, которому нет дела до «заморочек» своей и тем более чужой элиты, идет в Ясукуни. Потому что он, в отличие от большинства opinion-maker’ов, живет уже в XXI в.

Глава восьмая

Страсти по Конституции

3 мая 2007 г. действующей конституции Японии исполнилось шестьдесят лет: она вступила в силу 3 мая 1947 г., будучи одобренной парламентом за полгода до того. Дата вызывает много размышлений и аналогий. Первая весьма легкомысленная: конституция достигла пенсионного возраста, и ей пора на покой, хотя недавно в Японии началось повышение пенсионного возраста до 65 лет. Несмотря на почтенный возраст, основной закон сохранил свой первозданный облик – за все эти годы в него не было внесено ни одной поправки. Это одна из самых старых, если не самая старая «нетронутая» конституция мира. При этом предложениям по ее пересмотру почти столько же лет, сколько ей самой.

Отношение к конституции – один из главных водоразделов послевоенного японского общества, точнее его «активной фракции» (термин Б. Акунина), тех, кому в принципе не безразличны подобные проблемы. Сами японцы выделяют четыре типа этого отношения: гокэн – «защита конституции» в первозданном виде; кайкэн – «реформа конституции» путем внесения поправок; кай-сяку кайкэн – «реформа через толкование» имеющегося текста; сокэн – «дополнение конституции» новыми законами[158].

Споры о конституции касаются различных положений, но наиболее острые дискуссии ведутся – причем с самого начала – вокруг ее «мирной» Девятой статьи, приобретшей всемирную известность. Этому вопросу посвящена настоящая работа.

Кто автор Девятой статьи?

Глава вторая конституции Японии «Отказ от войны» состоит всего из одной статьи – Девятой. Приведу ее полностью:

«Искренне стремясь к международному миру основанному на справедливости и порядке, японский народ на вечные времена отказывается от войны как суверенного права нации, а также от угрозы или применения вооруженной силы как средства разрешения международных споров.

Для достижения цели, указанной в предыдущем абзаце, никогда впредь не будут создаваться сухопутные, морские и военно-воздушные силы, равно как и другие средства войны. Право на ведение государством войны не признается»[159].

Ничего подобного мировая конституционная практика не знала и не знает до сих пор, хотя «агрессивные войны» ставились вне закона уже в конституции Французской республики 1791 г., а позже в Антивоенном пакте 1928 г., известном как пакт Бриана-Келлога по именам его инициаторов. Специалисты указывают на наличие схожей статьи лишь в конституции Коста-Рики 1948 г., где декларируется нейтралитет этой страны[160].

Как и почему появилась эта необычная статья? Найти ответ оказалось непросто, хотя история выработки и принятия конституции 1947 г. хорошо изучена как в Японии, так и за ее пределами.

1 февраля 1947 г. генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий союзными войсками и фактический повелитель поверженной Японии, получил проект новой конституции, разработанный правительственным комитетом во главе с государственным министром Мацумото Дзёдзи. Генерал отверг его и 3 февраля приказал административной секции Штаба оккупационных войск составить проект конституции на основании своих кратких указаний. 4 февраля начальник секции генерал Кортни Уитни, один из наиболее близких советников «сёгуна Макартура», собрал группу подчиненных, которым предстояло готовить проект, и сообщил им указания босса, уже включавшие положение об отказе от войны как суверенного права нации. Работа над проектом шла оперативно, и 10 февраля английский текст был закончен. 12 февраля Макартур утвердил его, и на следующий день проект был передан представителям японского правительства, включая Мацумото и министра иностранных дел Ёсида Сигэру, ключевую фигуру кабинета. Оккупационная администрация дала им понять, что у них нет иного выбора, как принять предложенное. Уитни добавил, что иначе оккупационным властям будет трудно гарантировать благополучную судьбу императору, предания которого суду требовали некоторые союзные державы. 21 февраля Макартур корректно, но недвусмысленно подтвердил сказанное во время очередной встречи с премьер-министром Сидэхара Кидзюро.

Наибольшие споры вызвали отказ от войны и новый статус императора. Мотивируя необходимость декларации об отказе от войны, Макартур заявил: «Японии будет принадлежать моральное лидерство в мире, если она четко заявит, что отказывается от войны». Сидэхара парировал: «Вы говорите о лидерстве, но другие страны не пойдут за Японией», на что собеседник ответил: «Даже если другие страны не пойдут на это, Япония ничего не потеряет. Неправ будет тот, кто не поддержит ее». После долгого и мучительного процесса согласования, включая неизбежные трудности перевода английского текста на японский язык, проект конституции был 22 февраля одобрен императором и 6 марта официально обнародован. В ходе обсуждения Уитни решительно настоял, что положение об отказе от войны должно войти в конституцию отдельной статьей, а не просто декларироваться в преамбуле как один из общих принципов[161]. Заслуживает внимания и мнение современного исследователя Теодора Макнелли, что «главной целью Девятой статьи было сохранение монархии»[162].

До недавнего времени историки сходились в том, что фактическая история Девятой статьи покрыта мраком. Сам Макартур заявлял, что первым эту идею выдвинул Сидэхара во время встречи с ним 24 января 1946 г. Ёсида утверждал, что инициатива целиком принадлежала генералу[163]. Основываясь на высказываниях Макартура о необходимости «поставить войну вне закона» (неожиданных для человека, посвятившего военной профессии свою жизнь и снискавшему репутацию именно в этом качестве), Р. Финн, служивший в оккупационной администрации, делает категоричный вывод: «Идея антивоенной статьи в японской конституции наверняка принадлежит Макартуру, а ответственность за ее включение полностью лежит на нем»[164]. Итак, в литературе обычно указываются только два потенциальных автора – Сидэхара и Макартур.

Однако, имеющиеся в нашем распоряжении документы и достоверно известные факты позволяют назвать наиболее вероятного автора если не самой статьи, но положенного в ее основу принципа «отказа от войны». Кандидатура самая что ни на есть неожиданная – Сиратори Тосио, дипломат и политический аналитик, известный в предвоенные и военные годы как один из главных пропагандистов японской экспансии и военно-политического союза с Германией и Италией против атлантистских держав, глашатай «священной войны» против плутократии, коммунизма и мирового еврейства. Сиратори не занимал высоких официальных постов (потолок его карьеры – посол в Италии, советник МИД и депутат нижней палаты парламента), но тем не менее был включен в список «военных преступников категории А» (главной) и предан суду Международного военного трибунала для Дальнего Востока (МВТДВ). и здесь начинается самое интригующее.

19 ноября 1945 г. Сиратори узнал о своем предстоящем аресте. 26 ноября американский джип привез его в тюрьму Сугамо. По дороге он попросил конвоиров заехать в министерство иностранных дел для краткой встречи с Ёсида, что и было ему позволено. Ёсида принял бывшего коллегу, а через некоторое время получил от него из тюрьмы пространное письмо на английском языке, датированное 10 декабря. Как следует из последних фраз послания, Ёсида при встрече предложил собеседнику высказать свои соображения в письменном виде. Тот факт, что письмо написано по-английски, можно истолковать двояко: Сиратори хотел, чтобы оно беспрепятственно и быстро прошло тюремную цензуру или чтобы оно дошло до оккупационных властей. Более вероятным кажется второе. Примечание к японскому переводу, сохранившемуся в материалах МВТДВ, свидетельствует, что не позднее 20 января 1946 г. копия послания была препровождена – неизвестно кем, но, возможно, самим Ёсида – в штаб Макартура, однако о какой-либо реакции генерала на него неизвестно (если он вообще читал его). Ёсида также ознакомил с ним премьера Сидэхара, как просил Сиратори.

В этом пространном документе нас интересует только заключительная часть. Обращаясь к проблеме исправления действующей конституции (о полной замене ее новой в тот момент речь еще не шла[165]), Сиратори предложил внести в нее «статьи, содержащие торжественную клятву императора никогда, ни при каких обстоятельствах, не принуждать своих подданных к участию в войне, право граждан на отказ от военной службы в любой форме при любом правительстве, а также отказ от использования в военных целях любой части ресурсов страны». Такие положения, поясняет он, «должны стать краеугольным камнем основного закона новой Японии, если она всерьез хочет стать землей вечного мира». «Это будет абсолютное новшество в конституционном законодательстве», – добавил он. Таким образом, письмо Сиратори по всей вероятности является хронологически первой попыткой сформулировать принцип «отказа от войны на вечные времена» применительно к конституции, хотя на уровне благих пожеланий подобные призывы звучали в японской прессе уже в сентябре-октябре 1945 г.

Сидэхара мог позаимствовать из письма Сиратори идею «отказа от войны» как одной из основ новой конституции и изложить ее Макартуру как свою собственную – ссылка на сидящего в Сугамо «военного преступника», известного антиамериканскими настроениями, едва ли придала бы предложению весомость. Идея отвечала настроениям и мыслям генерала, поэтому тот охотно воспринял ее. В то же время содержание письма Сиратори могло быть известно Уитни, который, возможно, сам читал его или, что более вероятно, ознакомился с его изложением, подготовленным кем-то из помощников. В свою очередь, общеизвестно, что влияние Уитни на Макартура в политических вопросах было очень велико.

Фрагмент письма, где говорится о конституции, был впервые опубликован по-японски в 1956 г. в журнальной статье Хирота Ёдзи, одного из защитников Сиратори на Токийском процессе. Автор привел все доступные ему свидетельства о том, что Макартур воспринял идею будущей Девятой статьи от Сидэхара (воспоминания генерала, где прямо говорится об этом, появились только восемь лет спустя), и сделал вывод, что письмо Сиратори могло повлиять на премьера, который был ознакомлен с его текстом. Сообщая, что вопрос об «отказе от войны» обсуждался на встрече Макартура и Сидэхара 24 января (через четыре дня после передачи письма в штаб генерала!), Хирота обращал внимание на то, что времени на ознакомление с ним до начала работы над «американским» проектом новой конституции было достаточно. Тем не менее его статья прошла незамеченной, а полный текст письма не опубликован до сих пор. Пересказывая содержание послания, Тобэ Рёити, биограф Сиратори, статью Хирота не упоминает и делает категоричный вывод, что ни о каком влиянии речи быть не может.

Автор настоящей работы не разделяет этой уверенности. Сопоставив перечисленные выше факты, я пришел к выводу, что если Сиратори и нельзя назвать «автором» Девятой статьи, то первоначальный импульс исходил именно от него и в итоге дошел до Макартура. Впервые это предположение было озвучено и аргументировано мной в начале 2002 г. в Токийском университете на обсуждении моей диссертации «Сиратори Тосио и внешняя политика Японии, 1931–1941», а более подробно и с необходимыми оговорками раскрыто в ряде статей и в книге «Эпоха борьбы. Сиратори Тосио (1887–1949) – дипломат, политик, мыслитель», вышедшей в декабре 2005 г.[166]. Затем я не без удивления обнаружил уверенное утверждение о влиянии Сиратори на выработку Девятой статьи в журнальной статье известного японского политолога Иокибэ Макото, появившейся в декабре 2005 г. – и не содержащей никаких ссылок на источники[167].

Право на самооборону и «поправка Асида»

Политические силы Японии отреагировали на новую конституцию по-разному Ёсида Сигэру, ставший лидером Либеральной партии и преемником Сидэхара на посту премьер-министра, действовал в полном согласии с Макартуром и не только настаивал на одобрении конституции, но и всячески превозносил ее, включая Девятую статью. 21 июня 1946 г. Ёсида заявил, что она есть «главный пункт реформ» и что ее «смелые положения» свидетельствуют о намерении Японии «стать во главе миролюбивых стран»[168]. Консервативное большинство депутатов одобрило проект, хотя даже Ёсида не упускал случая намекнуть, что не все в новой конституции отвечает стремлениям консерваторов, абсолютное большинство которых было лояльно прежнему милитаристскому режиму или выражало свою оппозиционность с максимальной осторожностью.

Лидер находившейся в оппозиции консервативной Демократической партии Асида Хитоси, возглавлявший в нижней палате парламента комиссию по изучению проекта конституции, одним из первых обратил внимание на Девятую статью, выразив надежду, что она не исключает для Японии права на самооборону. Асида и его сторонники предложили к тексту статьи несколько поправок, которые мы рассмотрим ниже.

На левом фланге социалисты предъявили к проекту конституции ряд претензий, но Девятой статьи не касались. Напротив, лидер правых социалистов Катаяма Тэцу, в 1947 г. ненадолго возглавивший правительство, назвал Девятую статью «основной основ нынешней конституции»[169]. Этой линии социалисты придерживались и позже, после объединения в одну партию. Немногочисленная коммунистическая фракция устами лидера КПЯ Носака Санд-зо, вернувшегося на политическую арену после длительного пребывания в СССР и Китае, заявила о необходимости разграничения несправедливых и справедливых войн, захватнических и оборонительных, предложив запретить первые, но сохранить за Японией право на самооборону. Носака призвал к радикальным политическим, экономическим и социальным реформам (большинство коммунистов вообще выступало за замену монархии республикой), которые, по его словам, привели бы к полному искорнению милитаризма и возможности новых войн – гораздо действеннее, чем любая декларация[170]. Ёсида категорически выступил против подобной аргументации, которая хоть и получила широкую огласку, но на судьбу нового основного закона не повлияла. «Стоит заметить, – ответил он Носака, – что почти все современные войны развязывались во имя самообороны государств. Мне кажется, что признание права на самооборону дает основание для развязывания войны»[171].

Новая конституция упраздняла Тайный совет и реформировала палату пэров в палату советников, но пока она не вступила в силу, эти органы продолжали существовать и тоже приняли участие в обсуждении ее проекта. В Тайном совете слывший либералом адмирал Номура Китисабуро, бывший министр иностранных дел и посол в США, одобрил Девятую статью, но поднял вопрос о том, как будет поддерживаться порядок в стране после ухода из нее оккупационных войск[172]. С большой похвалой отозвался о ней и принц Микаса, самый младший и, пожалуй, самый либеральный из братьев императора Сева.

Особого внимания требует «поправка Асида», принятая парламентом. В начале первого абзаца появились слова: «Искренне стремясь к международному миру, основанному на справедливости и порядке, японский народ…» – в то время как правительственный проект (несколько подправленный и адаптированный японский вариант «макартуровского» текста) просто констатировал «отказ от войны». Второй абзац открывался словами «для достижения цели, указанной в предыдущем абзаце», т. е. для отказа «от войны как суверенного права нации» и «от угрозы или применения вооруженной силы как средства разрешения международных споров». Асида интерпретировал это таким образом, что отказ от создания вооруженных сил не является абсолютным и такие силы могут создаваться при необходимости самообороны, но не для ведения «агрессивной» войны, а отказ от права на самооборону – в отличие от «права на ведение государством войны» – нигде в конституции не декларируется[173]. Асида разъяснил свою точку зрения в книге «Интерпретация новой конституции», вышедшей в свет в день ее одобрения – 3 ноября 1946 г. (это был день рождения императора Мэйдзи, отмечавшийся как национальный праздник; ныне – День культуры), а также в ряде публичных выступлений. Особенно весомо эти аргументы зазвучали во время войны в Корее, но об этом позже.

История «поправки Асида» – заседание, на котором она принималась, было закрытым и протоколы его были засекречены – стала известна лишь через много лет, причем в обстановке большой политической интриги. Впервые Асида обнародовал свою версию событий в газете «Токио симбун» 30 марта 1956 г., когда два других главных действующих лица – Сидэхара и Мацумото – уже умерли. Газета сообщала, что протоколы заседаний засекречены, поэтому Асида основывался на записях своего дневника, хотя самих записей не привел, а лишь предложил вниманию читателей некий нарратив. Он признал, что целью внесенной им поправки было обеспечение свободы будущего маневра по вопросу о праве на самооборону. Современники и историки приняли это объяснение, поскольку оно исходило от первого лица. Продолжение последовало только двадцать три года спустя, когда весной 1979 г., через двадцать лет после смерти Асида, та же газета начала печатать фрагменты его дневника. 12 марта на ее страницах появилась запись от 27 июля 1946 г., в которой Асида, перечислив предложенные им поправки, мотивировал вторую необходимостью оставить возможным использование Девятой статьи для разрешения права на самооборону. Он отметил, что истинного смысла предложения никто не разгадал и оно было принято с незначительными исправлениями редакционного характера. Картина казалась совершенно ясной, пока в 1986 г. издательство «Иванами сётэн» не выпустило дневник отдельным изданием. Приведенного фрагмента читатели в нем не обнаружили. «Токио симбун» спешно провела расследование и обнаружила, что эти слова – целых 75 строк – написал за Асида один из ее журналистов, за что газете пришлось срочно извиниться (31 мая 1986 г.). Рассекреченные и обнародованные позднее протоколы, экземпляры которых сохранились и в японских, и в американских архивах, показали, что заседание, о котором идет речь, состоялось не 27, а 29 июля 1946 г. и что вопрос о праве на самооборону на нем вообще никак не обсуждался[174].

Между тем члены комиссии, в которую входили и политики, и юристы, понимали, что оставить страну вообще без права на самооборону абсурдно. Понимали они и то, что оккупационная администрация открытого признания за Японией этого права не одобрит, что было ясно из позиции Ёсида, выступавшего как рупор Макартура. Много позже Чарльз Кадес, юрист и один из авторов американского проекта, утверждал, что разгадал замысел Асида, но не стал поднимать этот вопрос, понимая его в том смысле, что Япония как суверенное государство имеет право на «самосохранение», т. е. в случае необходимости и на самооборону[175].

В 1948 г., во время недолгого пребывания на посту премьер-министра, Асида попытался провести через парламент частичную реформу конституции, но не получил поддержки уже на стадии предварительных неофициальных зондажей, принятых в Японии перед выдвижением любого важного предложения. Об исправлении Девятой статьи речь в данном случае не шла, а проекты ее пересмотра, выдвигавшиеся в 1948–1949 гг., так и остались частной инициативой.

«Самооборона» и «обратный курс»

За всей этой юридической казуистикой скрывались совершенно очевидные политические реалии и факторы. В 1946 г. американцев больше всего волновало, чтобы Япония никогда вновь не стала военной державой. В 1948 г., когда «холодная война» приняла конкретные очертания, Государственный департамент начал разрабатывать планы «ограниченного вооружения Японии», но против них решительно выступил никто иной как Макартур. Генерал считал, что это испортит отношения США с другими странами региона, а Япония все равно останется третьразрядной державой и не сможет стать дееспособным союзником. Наконец, в 1950 г., когда в Корее «холодная война» переросла в «горячую», американцам срочно понадобился не только крепкий тыл, но и размещенные в Японии войска. При этом задача поддержания порядка в стране, где заметно усилились радикальные оппозиционные элементы, с повестки дня не снималась. Вот тут-то и пригодились аргументы сторонников права на самооборону во главе с Асида.

Тон задал лично Макартур в новогоднем послании японскому народу 1 января 1950 г. Оценив Девятую статью как «основанную на гуманных началах» и доказавшую свою «полную применимость на практике», он заявил, что ее нельзя считать отрицанием права на самооборону в случае нападения на Японию[176]. Через три недели Ёсида почти дословно повторил это в парламенте. В том же году в книге «Соединенные Штаты и Япония» Эдвин Рейшауэр, пользовавшийся немалым влиянием в вашингтонских «коридорах власти», скептически отозвался об отказе от войны «на вечные времена» как об идеалистическом намерении[177]. Летом 1950 г. началась война в Корее, и Макартур потребовал от Ёсида практических шагов. 10 августа премьер объявил о создании Резервного полицейского корпуса[178], и к концу года численность полицейских сил страны достигла 200 тыс. чел. Однако, нет оснований утверждать, что «Макартур и сотрудники его штаба уже в дни написания новой конституции вынашивали планы превращения Японии в военного союзника США»[179].

Асида чувствовал себя прозорливцем. 14 января 1951 г. он писал в газете «Майнити», что нынешние боевые действия сил ООН в Корее называются не войной, а «полицейской акцией» (ныне это «миротворческие операции»), поэтому отказ от права ведения войны на них не распространяется. Он подчеркнул, что никогда не считал отказ от обладания вооруженными силами абсолютным и безоговорочным и что его нынешняя позиция принципиально не отличается от той, которую он занимал при обсуждении проекта конституции и внесении своей поправки[180].

Одним из первых сменил вехи Ёкота Кисабуро, известный специалист по международному праву, имевший репутацию либерала. В конце 1947 г. он стал одним из основателей и активным деятелем Комитета по популяризации конституции во главе с Асида, созданного с ведома и одобрения оккупационных властей. Лидеры Комитета выступали по всей стране с лекциями, разъяснявшими положения основного закона. Говоря о Девятой статье, Ёкота утверждал, что «Япония не намерена вести никаких войн, даже в целях самообороны» и торжественно отказывается от этого права, поскольку ранее часто прикрывала свою агрессию именно ссылкой на «самоборону». Он соглашался, что Япония может иметь право на самооборону лишь в случае нападения извне и на короткий период, пока в дело не вмешается Организация объединенных наций[181]. В 1951 г., всего через два дня после подписания Сан-Францисского мирного договора и японско-американского «договора безопасности», Ёкота выпустил книгу «Право на самооборону», написанную в разгар войны в Корее. Считая его неотъемлемым правом нации, он указывал, что в конституции об этом ничего не говорится, а говорится лишь об отказе от применения силы при решении международных проблем и от обладания вооруженными силами. Ёкота провозгласил «право на самооборону без вооруженной силы», заметив, что конституция не запрещает Японии прибегать к военной помощи извне в случае, если на нее нападут. Таким образом он оправдывал «договор безопасности» и дальнейшее пребывание американских войск на территории страны, в том числе и по окончании оккупации, не считая их противоречащими основному закону[182]. Видимо, это помогло ему сделать хорошую карьеру – в 1960 г., после волнений вокруг подписания нового варианта «договора безопасности», Ёкота стал председателем Верховного суда.

О том, что будет, когда оккупационные войска покинут территорию Японии, консерваторы начали беспокоиться загодя. В апреле 1947 г. чиновники японского МИД, занятые подготовкой предложений для мирного договора, начали зондировать почву у представителей союзных держав относительно возможности создания неких национальных вооруженных сил для поддержания порядка в стране в случае всеобщей забастовки и «для предотвращения нелегального проникновения людей и товаров из Кореи и Азии». В разговоре с британским представителем в Союзном совете для Японии Макмагоном Боллом дипломат Асакаи Коитиро прямо назвал цифру в 100 тыс. чел. Цифра насторожила Болла, как и все предложение в целом: он вспомнил, что Версальский договор разрешил поверженной Германии иметь армию именно такой численности, но из веймарского рейхсвера вырос гитлеровский вермахт[183]. В интервью 1984 г. Асакаи утверждал, что предпринял данный зондаж по собственной инициативе, а не по поручению начальства, но в соответствии с общим настроением в министерстве, которое по совместительству возглавлял премьер-министр Ёсида[184].

Война в Корее дала толчок серьезным переменам во внутриполитической жизни Японии и в ее отношениях с США. В сумме это получило емкое название «обратный курс», который продолжался при преемнике Макартура Мэтью Риджуэе. Временами ситуациия в стране накалялась до предела, особенно после провозглашения коммунистами курса на вооруженную борьбу, и власти не раз прибегали к репрессиям против критиков правительственной политики. Правда, и американцам, и японцам приходилось – хотя бы для проформы – считаться с мнением Дальневосточной комиссии и Союзного совета для Японии, у большинства стран-участниц которых перспективы ремилитаризации и исправления «мирной» конституции сочувствия не вызывали[185]. С окончанием оккупации в 1952 г. гражданские свободы были возвращены народу во всей полноте, и голоса несогласных – как слева, так и справа – стали раздаваться все громче. Это касалось и проблемы пересмотра конституции, о необходимости которого говорили представители самых разных политических сил.

Сохранявшая в своих руках власть до конца 1954 г., Либеральная партия во главе с Ёсида предпочитала не акцентировать внимание на этом вопросе, строго ориентируясь на политику Вашингтона, которая, в свою очередь, претерпевала существеные изменения. Посетивший Японию в феврале 1951 г. в рамках подготовки мирного договора, влиятельный американский политик Джон Фостер Даллес, специальный эмиссар президента Трумэна, оказывал дальнейший нажим на Ёсида в направлении перевооружения[186]. 19 сентября 1953 г., находясь в Токио, вице-президент США Ричард Никсон – представитель Республиканской партии, вернувшейся к власти после двадцатилетнего перерыва, – решительно назвал включение в конституцию Девятой статьи политической ошибкой прежней, демократической, администрации[187]. Замечу, что в новой администрации Даллес занял пост государственного секретаря, разработав для президента Эйзенхауэра внешнеполитическую программу, которая продолжала курс его предшественника-демократа Трумэна. Преемственность внешней политики при смене правящей партии в Белом доме считалась в США проявлением патриотизма и государственной мудрости.

В Японии среди сторонников пересмотра основного закона – о Девятой статье речь шла в первую очередь, но не исключительно – большинство составляли деятели с довоенным прошлым, подвергнутые «чисткам» во время оккупации, а ныне получившие возможность вернуться к политической деятельности. В первую очередь к ним относились лидер диссидентского крыла либералов Хатояма Итиро (до войны глава одной из фракций партии Сэйю-кай, затем преемник Ёсида на посту премьера), глава оппозиционной Прогрессивной партии Сигэмицу Мамору (министр иностранных дел во время войны, а затем в кабинете Хатояма) и Киси Нобусукэ (бывший член «военного кабинета» Тодзио и тоже будущий глава правительства), нашедший общий язык с пребывавшим в оппозиции экс-премьером Асида[188]. За решительный отказ от Девятой статьи выступали многие бывшие военные, в том числе те, кто сумел найти общий язык с американцами, вроде полковника генерального штаба Хаттори Такусиро, часто выступавшего в печати по политическим и военным вопросам. В кампании за пересмотр «мирной» конституции консерваторов анти-ёсидовской ориентации поддерживали многочисленные ветеранские объединения и националистические организации, возмещавшие отсутствие политического веса шумными кампаниями популистского характера[189].

В декабре 1953 г. премьер Ёсида заявил, что «пересмотр конституции не планируется»[190], а до того дал понять Вашингтону, что не стоит публично настаивать на перевооружении Японии. Заявление Ёсида предваряло публикацию материалов Юридического бюро правительства, в которых были систематизированы ранее предлагавшиеся проекты пересмотра основного закона, прежде всего в отношении Девятой статьи и статей, непосредственно связанных с возможными изменениями в ней: статус верховного командования вооруженными силами, принципы их комплектования, порядок объявления войны (поправки, не имеющие отношения к теме настоящей работы, мы рассматривать не будем).

Одновременно Либеральная партия создала Комиссию по изучению конституции во главе с Киси, сторонником пересмотра «мирных» положений основного закона. В ноябре 1954 г. Комиссия опубликовала свои предложения, которые в частности предполагали легализовать создание вооруженных сил с четко разработанной структурой управлениями (Совет обороны), определить порядок объявления войны, восстановить всеобщую воинскую повинность и предусмотреть ограничение прав и свобод в период войны и чрезвычайного положения. Со своим проектом выступила и Прогрессивная партия, но он принципиально не отличался от либерального. Ёсида, дни пребывания которого у власти были сочтены, не принимал активного участия в этой деятельности, которая скорее объединяла, нежели разъединяла, различные группировки внутри консервативного лагеря.

Единым фронтом в защиту Девятой статьи выступили правые и левые социалисты, отказавшиеся считать конституцию «навязанной» и «американской» – любимый аргумент сторонников пересмотра. Их идеолог Катаяма Тэцу писал: «Если Девятая статья будет ликвидирована… случится катастрофа и обеспечить нашей стране мир и демократию станет невозможным. Статьи конституции органически связаны друг с другом, ее текст является единым целым, части которого неразделимы»[191]. Такой позиции социалисты придерживаются и сегодня, принципиально выступая против любого изменения буквы основного закона, но соглашаясь на принятие дополнительных законодательных актов, конкретизирующих или поясняющих его положения. Коммунисты поддержали социалистов в создании единого общенационального движения в защиту «мирной» конституции, рассчитывая через него расширить свое влияние на массы (аналог довоенной коминтерновского тактики «народного фронта») и реабилитировать себя в глазах общественности после провала навязанного Москвой курса на вооруженную борьбу. Ассоциация защиты мирной конституции (август 1953 г.) и созданная на ее базе Национальная лига защиты конституции (январь 1954 г.) во главе с Катаяма заявили о себе как о серьезной политической силе. К руководству движением коммунистов и просоветский Японский комитет защиты мира не подпустили, зато заметное место в нем заняли «сменившие вехи» довоенные политики – бывший министр иностранных дел Арита Хатиро и бывший министр юстиции Кадзами Акира.

Согласно опросам общественного мнения, проводившимся газетой «Асахи», число сторонников и противников пересмотра конституции в первые послеоккупационные годы было если не равным, то сопоставимым: 27 % против 40 % (при 33 % воздержавшихся) в 1953 г., 37 % против 42 % (при 21 % воздержавшихся) в декабре 1955 г.[192] Однако, для принятия поправок в парламенте у консерваторов не хватало сначала межпартийного единства, потом необходимого количества голосов (более двух третей списочного состава) – даже после объединения в ноябре 1955 г. Либеральной и Демократической партий в Либерально-демократическую во главе с Хатояма в качестве председателя и Киси в качестве генерального секретаря (Ёсида и его ближайшие соратники отказывались вступить в нее, пока Хатояма оставался на посту премьера).

Учитывая, мягко говоря, небезусловную популярность идеи пересмотра конституции у широких масс избирателей, консерваторы сняли ее с повестки дня, но сохранили в числе проблем, постоянно находящихся на «рассмотрении» у руководства партии (эвфемизм, который в японской политической лексике может означать любую степень разработанности вопроса). 9 мая 1958 г. лидер движения в защиту конституции Катаяма говорил историку И.А. Латышеву: «Недавно правительство Хатояма открыто демонстрировало свое намерение пересмотреть конституцию, теперь же кабинет Киси, учитывая непопулярность требования пересмотра, не выставил его в нынешней предвыборной кампании. Сегодня совершенно ясно, что консерваторы и на предстоящих выборах не получат двух третей депутатских мандатов, и мы не сомневаемся в том, что конституция будет защищена»[193].

Катаяма оказался прав – и не только в отношении выборов 22 мая 1958 г., которые не принесли консерваторам необходимого большинства. Основные дискуссии теперь развернулись внутри Либерально-демократической партии, претендовавшей на роль вечно правящей.

Накасонэ Ясухиро: битва длиной в жизнь

Проблемы пересмотра конституции и прежде всего ее Девятой статьи сыграли заметную роль в судьбе многих японских политиков, начиная с первых послевоенных лет. но едва ли кто отдал этому столько сил и энергии – к тому же на протяжении столь многих лет – как Накасонэ Ясухиро, депутат парламента в 1947–2003 гг., премьер-министр в 1982–1987 гг., член многих кабинетов, а ныне старейшина ЛДП. Подробно представлять его российскому читателю нет необходимости: если в нашей стране кого и знают из послевоенных японских лидеров, так прежде всего Накасонэ.

23 января 1951 г. молодой депутат палаты представителей Накасонэ вручил начальнику отдела парламентской политики Штаба оккупационных войск Уильямсу пространную записку на английском языке, попросив ознакомить с ней Макартура. «Мы считаем, – говорилось уже на первой странице записки – что в настоящих условиях наступил такой этап, когда управление Японией, как ее внутренними делами, так и вопросами обороны, должно осуществляться японцами и во славу японцев». Чтобы публично заявить такое, требовалось гражданское мужество. Чтобы вручить этот документ оккупационным властям, да к тому же переслать его нескольким сенаторам и конгрессменам – тем более. «Недопустимо, – заявил возмущенный Уильямс, – чтобы японцы в условиях оккупации направляли политикам оккупирующей страны документ с критикой оккупационной политики».

Записка дошла до Макартура и была изучена его подчиненными во главе с Уитни, но восторга у них не вызвала, о чем сам Уильямс рассказывал Накасонэ – уже премьер-министру – в 1983 г.[194]Это был прямой вызов – причем не только американцам, но и своим консерваторам у власти во главе с Ёсида. Молодой политик понимал, что входит в историю, хотя борьба только начинается.

Пока он не ставил вопрос о конкретных поправках к конституции, ограничившись общими пожеланиями и соображениями. С окончанием оккупации заявления Накасонэ стали более решительными. Неоднократно озвученная им идея пересмотра основного закона нашла отклик у Киси и Никсона, озабоченных положением Японии в условиях «холодной войны»[195]. Киси был сторонником пересмотра «договора безопасности» в сторону расширения прав Японии и превращения ее из вассала в партнера, младшего, но формально равноправного[196]. Процесс логично завершился подписанием пересмотренного «договора безопасности» в 1960 г., и только после его ратификации – вопреки беспрецедентным за всю послевоенную историю Японии протестам общественности – Киси оставил пост главы правительства.

Накасонэ считал перевооружение Японии, реализацию ей права на самооборону и партнерство с США необходимыми не только с военной или внешнеполитической, но и с внутриполитической точки зрения, чтобы японцы могли снова гордиться своей страной как независимой и равноправной. Одной из его самых известных акций на этом поприще стал «Вечер песни за пересмотр конституции», устроенный 13 апреля 1956 г. в популярном токийском театре «Такарадзука». Организатором мероприятия выступила Лига депутатов за создание независимой конституции во главе с Киси (создана в 1955 г.), но главная идея принадлежала Накасонэ. Он сочинил слова «Песни национальной независимости» и «Песни о пересмотре конституции», популярный композитор написал музыку, популярная певица спела их, а компания «Виктор» выпустила пластинку, которая помимо всего прочего принесла поэту-депутату неплохой гонорар. Следует добавить, что и помещение театра для этого вечера Лига депутатов получила бесплатно[197].

Став в 1957 г. премьером, Киси создал правительственную комиссию по изучению конституции, куда вошел и Накасонэ. Как водится в Японии в таких случаях, заседала комиссия долго и представила свой итоговый доклад только в июне 1964 г.[198] Накасонэ выступил с заключительным словом, из которого я полностью приведу раздел, относящийся к нашей теме:

«Одним из важнейших остается вопрос, связанный с отказом от войны. Здесь наиболее важными элементами являются такие, как (официальное – В.М.) создание сил самообороны, целесообразность введения воинской повинности и командирования войск за границу, а также обладания ядерным оружием. По крайней мере по этим четырем позициям правительству следовало бы представить на рассмотрение народа свой официальный комментарий. На основе этого комментария желательно провести всенародное голосование по вопросу о необходимости создания сил самообороны, а также утверждения японо-американского договора безопасности. Опираясь на это, необходимо подтвердить толкование статьи 9 конституции. Что касается пересмотра конституции, то не стоит ограничиваться его однократным проведением. Целесообразно проводить такие пересмотры неоднократно, «ступенеобразно», в соответствии с мнением народа и государственной необходимостью»[199].

Выводы комиссии легли в основу консервативной концепции пересмотра конституции (правда, от выдвинутой Киси идеи превращения Японии в ядерную державу пришлось отказаться, в том числе и самому Накасонэ), но сам вопрос оказался отложенным на неопределенное время[200] не только из-за отсутствия у ЛДП необходимого количества голосов в парламенте, но и из-за сильной оппозиции в рядах самих же консерваторов. Если Накасонэ на протяжении более чем полувека последовательно выступает за пересмотр конституции, включая Девятую статью, то другой влиятельный ветеран ЛДП Миядзава Киити, считающий себя наследником Ёсида и избранный в парламент в один год с Накасонэ, столь же последовательно выступает за их сохранение в неприкосновенности. О многолетней «дуэли» Накасонэ и Миядзава по этому вопросу можно написать отдельную работу, поскольку оба они – искусные полемисты[201]. Для нас же важен сам факт противостояния по этому ключевому вопросу внутри ЛДП.

В 1992 г. группа консервативных политологов под общим руководством Накасонэ выпустила книгу «После “холодной войны”», переведенную на несколько языков, включая русский. Это был манифест консерваторов в новых условиях, когда Советский Союз и коммунистический блок уже перестали существовать, а «экономический мыльный пузырь» в Японии только начал лопаться. Накасонэ со товарищи напомнили, что «проект (конституции – В.М.) был выработан в Штабе оккупационных войск», что «она была принята в условиях отсутствия суверенитета у японского народа и лишь в малой степени отражала его волю», что «в последнее время левые силы… наложили идеологическое табу даже на попытки коснуться вопроса о пересмотре конституции», и призвали «разморозить дискуссию о конституции». «В качестве конкретной меры для изменения конституции необходимо прежде всего создать официальный орган», т. е. перевести этот вопрос с партийно-парламентского на правительственный уровень[202].

Накасонэ и его соавторы выступали как частные лица, хотя все понимали, что за их призывом «Конституционный порядок – собственными руками» стоит немалая часть консервативной элиты. Бывший в то время главой правительства Миядзава энтуазиазма в данном вопросе не проявил, а затем ЛДП в августе 1993 г. потерпела первое в своей истории поражение на всеобщих выборах и была вынуждена уступить власть коалиционному кабинету, состоявшему, правда, в основном из диссидентов, покинувших ее же ряды. Все это происходило на фоне краха «экономики мыльного пузыря». Казалось бы, политикам должно быть не до конституции, но движение уже набрало обороты. По данным опроса общественного мнения, проведенного газетой «Ёмиури» в марте 1993 г., количество защитников конституции составило 33 % против 51,1 % в 1991 г., а количество сторонников пересмотра – 50,4 % против 33,3 %. За два года ситуация «зеркально» изменилась. Еще через два года, в 1995 г., количество сторонников пересмотра оставалось неизменным[203].

Проекты девяностых годов

Девяностые годы были отмечены появлением нескольких масштабных проектов пересмотра конституции, не сводимых к вопросу о Девятой статье, а также контрпроектов ее защитников. Дополнительный импульс дискуссиям придала война в Персидском заливе, когда неучастие Сил самообороны в миротворческих операциях ООН если не прямо подорвало международный авторитет Японии, то во всяком случае не укрепило его и не приблизило ее к вожделенному креслу постоянного члена Совета безопасности

ООН. Консерваторам (правда, при минимальной подержке) удалось провести через парламент соответствующие законодательные акты – сначала половинчатые (посылка невооруженного личного состава Сил самообороны), потом более решительные, что заострило вопрос, несмотря на экономические неурядицы и политическую чехарду середины девяностых, вызванную организационной перегруппировкой сил в консервативном лагере.

3 ноября 1994 г. влиятельнейшая газета Японии «Ёмиури» (средний тираж 11 млн. экз. – самый большой в мире) опубликовала проект пересмотра конституции отдельным приложением к номеру за этот день[204]. Выражающая в наибольшей степени мнение консервативного мэйнстрима (в отличие от «левой» «Асахи» и «правой» «Санкэй»), эта газета не раз выступала с проектами законодательных актов или национальных программ в различных сферах. Конкретное авторство предложений не обнародуется – они подаются как продукт деятельности «коллективного разума». Фамилии не так важны – важно, откуда исходит проект.

Консерваторы предлагают пересмотреть многие положения конституции: например, Накасонэ еще в начале 1960-х годов выдвигал идею прямых выборов премьер-министра. Мы же ограничимся Девятой статьей. Прежняя глава вторая «Отказ от войны» стала третьей и получила название «Национальная безопасность». В проекте она состоит из двух статей:

«Статья 10. Отказ от войны и запрет средств массового уничтожения.

1) Искренне стремясь к международному миру основанному на справедливости и порядке, японский народ не признает войну как суверенное право нации и угрозу или применение вооруженной силы как средства разрешения международных споров.

2) Добиваясь полной ликвидации бесчеловечных средств массового уничтожения, Япония не будет производить их, обладать ими и использовать их.

Статья 11. Организация самообороны, гражданский контроль и отказ от принудительной воинской повинности.

1) Япония создает организацию самообороны для обеспечения себе мира и независимости и для поддержания своей безопасности.

2) Премьер-министр имеет верховную власть над организацией самообороны.

3) Граждане не могут быть принуждены к участию в организации самообороны».

За текстом проекта следовали пространные разъяснения. Из них наибольший интерес представляет пункт об «организации самообороны», возводимый к «поправке Асида» и отражающий генеральную линию ЛДП в противовес тезису социалистов об «антиконституционности» Сил самообороны. Интересная оговорка содержится далее. Сначала авторы планировали формулировку «организация минимально необходимой самообороны», но потом сочли, что термин «самооборона» изначально предполагает «минимально необходимый» уровень и отказались от последних слов как от тавтологии. Также обращалось внимание, что прямой отказ от принуждения к воинской повинности вносится в текст основного закона впервые. Отвечая на вызов времени, разработчики проекта сочли необходимым осветить вопрос об участии Японии в международном сотрудничестве (включая миротворческие операции ООН) в отдельной главе проекта. Они поставили во главу угла понятие «международный мир», в поддержании которого Япония должна участвовать различными способами, и призвали не довольствоваться эгоистическим «односторонним пацифизмом».

Проект «Ёмиури» отражает воззрения умеренно-консервативных кругов: недаром, одним из его авторов был видный историк и политолог Иноки Масамити, автор официальной биографии Ёсида. Он разрабатывался несколько лет и еще до публикации окончательного варианта вызвал отклик лево-либеральной интеллигенции, считающей любое изменение текста основного закона посягательством на мир и демократию. В 1993–1994 гг. журнал «Сэкай», представляющий последовательных защитников конституции, опубликовал проект Основного закона о мира (аналогичного существующим Основному закону об образовании или Основному закону о сельском хозяйстве) и разъяснения к нему[205]. Авторы проекта – группа ученых-обществоведов – декларировали верность букве конституции, но вынуждены были отвечать как на вызов консерваторов, так и на изменение ситуации[206]. Их предложения были весьма половинчатыми: оставить Девятую статью в неприкосновенности, но дополнить конституцию новым законом; не признавать конституционность нынешних Сил самообороны, но создать вместо них «территориальную охрану» (нечто вроде американской militia)[207], которая будет соответствовать предложенному закону. Других положений конституции проект не касался.

Массовой поддержки проект не получил, поэтому 3 мая 1995 г., в День конституции, свою декларацию обнародовала газета «Асахи»[208]. Трибуна левого мейнстрима предложила не менять текст Девятой статьи, но дополнить конституцию Законом о международном сотрудничестве, создать Корпус поддержки мира для участия в миротворческих операциях за рубежом и превратить Силы самообороны в исключительно оборонительные. Суть проекта состояла в том, чтобы и от участия в действиях ООН не отказываться (уроки «войны в заливе»), и сохранить хотя бы формальную верность принципу не иметь вооруженных сил – с необходимой ныне оговоркой о минимальной самообороне. Таким образом социалисты и левые либералы начали постепенно сдавать позиции. Их влияние в общественной и интеллектуальной жизни Японии продолжает оставаться значительным, но именно 1990-е годы стали временем окончательного краха СДПЯ как серьезной политической силы.

Наиболее последовательным и откровенным сторонником полного устранения социалистов и коммунистов с политической арены Японии выступил в эти годы видный политик Одзава Итиро, один из самых перспективных лидеров ЛДП, который покинул ее ряды в начале 1990-х годов чтобы заняться самостоятельным партийным строительством. Он неоднократно призывал к масштабной реформе конституции, включая Девятую статью. Перекликаясь с аргументом Накасонэ «конституционный порядок – собственными руками», Одзава еще в начале 1990-х годов выдвинул лозунг превращения Японии в полноценную сверхдержаву, в «нормальную» страну, обязательным атрибутом которой является «нормальная» армия[209]. Левый фланг, разумеется, встретил инициативу в штыки, тем более что Одзава, имеющий имидж жесткого и агрессивного политика и поддерживающий его, намеренно придает своим выступлениям заостренный, драматизированный характер.

В 1999 г. Одзава суммировал свои предложения по реформе конституции, из которых мы опять-таки остановимся только на Девятой статье[210]. Право на самооборону он считает естественным правом, которым и индивидуумы, и государства обладают «по определению». Поэтому он предлагает озаглавить статью «Право на самооборону» и дополнить два имеющихся абзаца – не меняя формулировок! – третьим: «Ограничения (содержащиеся – В.М.) во втором абзаце не препятствуют обладанию военной силой для осуществления Японией права на самооборону против вооруженного нападения третьей страны». Одзава также настаивает на более активном участии Японии в поддержании международного мира, не исключая отправку войск за границу, для чего предлагает принять Основной закон о безопасности и привести Силы самообороны в соответствие с требованиями к войскам ООН. Необходимо отметить, что проект Одзава 1999 г. выглядит гораздо более умеренным, чем его же собственные заявления начала 1990-х годов.

На протяжении 1990-х годов отношение основной массы японцев к пересмотру конституции заметно переменилось. К концу десятилетия более 70 % в принципе одобряло обсуждение данного вопроса, вне зависимости от оценок предлагавшихся поправок, т. е. сама дискуссия об этом «разморозилась», к чему призывал Нака-сонэ. 6 июля 1999 г. палата представителей приняла законопроект, разрешающий обсуждение конституции в парламентских комиссиях, что политолог А.В. Говоров справедливо назвал «рубежным событием»[211]. Законопроект был внесен Лигой в поддержку пересмотра конституции, которую возглавляет авторитетный депутат от ЛДП Накаяма Таро. Его поддержали все консерваторы, включая находящихся в оппозиции к либерал-демократам. Против голосовали только коммунисты и социал-демократы, хотя их представители и вошли в парламентские комиссии по изучению конституции. «Тотальная победа консерваторов» (определение Э.В. Молодяковой) сделала свое дело.

«Государственная стратегия Японии в XXI веке»

На рубеже нового века – и нового тысячелетия – свое веское слово по конституционному вопросу снова сказал старейшина японского консерватизма Накасонэ. В мае 2000 г. на заседании комиссии нижней палаты по изучению конституции он заявил:

«Одна из причин обвинений Японии в отсутствии самобытной государственной стратегии, а японских политиков – в безликости, заключается в том, что конституция страны была составлена американской оккупационной армией и принята практически без учета волеизъявления японского народа. В результате Япония и ее политическое руководство утратили дух самостоятельности и независимости, национальной гордости, в политике страны превалируют практицизм и утилитаризм, у политических деятелей отсутствует понимание необходимости разработки самобытной и долгосрочной государственной стратегии… Мы должны не теряя времени приступить в начале XXI века к процедурам, нацеленным на изменение конституции… в конечном итоге мы должны будем принять самостоятельно разработанную конституцию»[212].

Накасонэ не боится быть «политически некорректным». Как политик он уже вообще ничего не боится, четко формулируя задачи, стоящие перед Японией в новом веке. Переходя к Девятой статье, он критикует ее за «неопределенность» и предлагает либо «выработать ее однозначную трактовку, либо пойти на изменение формулировки». Признание права на самооборону в рамках «минимально необходимых потребностей», как с декабря 1954 г. (переход от администрации Ёсида к администрации Хатояма!) трактует данный вопрос Юридическое бюро кабинета министров, его тоже не удовлетворяет ввиду отсутствия четко заявленных объективных критериев[213]. Одним словом, Накасонэ решительно стоит за новую конституцию Японии, которую называет «народной», и призывает к участию в подготовке ее проектов все политические и общественные силы страны.

Предложения Накасонэ, который не только работает в контакте с ведущими консервативными политологами, но и сам является влиятельным политическим мыслителям, по Девятой статье предельно конкретны и тщательно аргументированы.

Первое – право на самооборону. «В конституции должно быть ясно отражено наше намерение самостоятельно защищать себя. При этом речь должна идти не только о праве на самооборону с использованием имеющихся в распоряжении государства средств, но и о праве на коллективную оборону… по мнению правительства, Япония располагает таким правом, но воспользоваться им не в праве… Цель коллективной обороны можно кратко определить как содействие реализации имеющегося у каждого отдельного государства права на индивидуальную самооборону. Иными словами, источником права на коллективную самооборону является право на индивидуальную самооборону в широком смысле как таковое, а также процесс реализации этого права на практике… Право на коллективную самооборону должно быть признано за всеми государствами. Понятия «право на индивидуальную самооборону» и «право на коллективную самооборону» неотделимы друг от друга».

Второе – границы самообороны. «Право на самооборону равнозначно праву на адекватную оборону, а адекватная оборона всегда предусматривает «разумную достаточность» или минимально необходимый набор средств защиты государства… в тексте конституциии необходимо зафиксировать рамки «минимально необходимых для обороны страны средств» и разработать четкую трактовку нового положения конституции».

Третье – гражданский контроль. «Конкретные действия по реализации этого права (на коллективную самооборону – В.М.) должны осуществляться под контролем парламента, а конституция и упомянутый закон (Основной закон о национальной безопасности – В.М.) будут четко регламентировать формы парламентского контроля… Прозрачность оборонной политики станет гарантией спокойного и взвешенного подхода к ней со стороны общественности Японии и ее понимания мировым сообществом»[214].

Каковы основные тенденции дискуссий по данному вопросу в XXI веке? в 2005 г. комиссии по изучению конституции обеих палат парламента обнародовали свои доклады. Большинство депутатов, принявших участие в работе, пришло к выводу, что положение об «отказе от войны» должно быть сохранено, но наряду с ним следует признать право страны на самооборону, в том числе коллективную, хотя по вопросу о ее конкретных пределах и формах согласия достигнуто не было. О социал-демократах и коммунистах можно промолчать – они не имеют реального политического веса и, по мнению большинства аналитиков, живут прошлым. Так, бывший член палаты советников от СДПЯ Кунихиро Macao, один из самых последовательных защитников нынешней конституции, заявил, что усиленные толки о ее пересмотре в сторону отказа от Девятой статьи вызывают у него тревогу относительно появления «фашизма японского типа»[215].

В новой конституции Япония должна заявить о себе как о принципиально миролюбивой стране, но обеспечить себя вооруженными силами, необходимыми для защиты безопасности своих граждан от угрозы как извне (подразумевается, но не называется прямо Северная Корея), так и изнутри (терроризм, чрезвычайные ситуации), а также для участия в миротворческих операциях за рубежом. Такой вывод сделал политолог Ниси Осаму, отметивший, что реформа конституции в первую очередь должна соответствовать изменившимся внутриполитическим и внешнеполитическим реалиям[216].

В преддверии стратегически важных для национальной политики выборов в нижнюю палату парламента 30 августа ЛДП заявила, что считает пересмотр конституции своей важной задачей, в то время как а ее соперники-демократы ограничились указанием на возможность внесения изменений в основной закон только в случае крайней необходимости. Победа Демократической партии и высказывания ее лидера Хатояма Юкио показывают, что в ближайшее время Девятой статье вряд ли что-то грозит.

Глава девятая

Арьергардные бои имиджмейкинга

Образ страны – это представление о ней, сложившееся за ее пределами, причем не обязательно в жесткой увязке с действительностью. Он неизбежно связан с происходящим внутри нее и с ее деятельностью в окружающем мире, но отражает их, как правило, не адекватно. Образ в гораздо большей степени зависит от того, в чьем сознании – индивидуальном или коллективном – он формируется, нежели от того, «слепком» каких реалий он является.

Человеку свойственно преувеличивать свои познавательные и аналитические способности. Он приравнивает сложившийся у него образ к действительности, которая существует вне его и независимо от него, и часто корректирует свое восприятие происходящего, исходя из уже сложившегося образа, а не данных опыта. Это особенно актуально, когда речь идет о каком-то относительно новом для него феномене, тем более, если он находится на периферии его интересов и мировосприятия в целом.

Пути формирования образа страны многообразны. Его возникновение немыслимо без непосредственных контактов, но они не обязательны для каждого носителя образа. Основные виды контактов – пребывание представителей страны-«образотворца» в стране-«предмете» образа и наоборот, т. е. «наши за границей» и «иностранцы у нас» – всегда являются прерогативой меньшинства, особенно в условиях географической отдаленности, культурных различий, политической напряженности. Это меньшинство нередко – но далеко не всегда – как раз и формирует образ. Однако, оно зачастую оказывается оторванным от масс и неспособным влиять на их восприятие непосредственно. Основательные и объективные труды ученых-путешественников читаются меньше, чем лихие путевые заметки журналистов или туристов, в которых куда больше сознательно или бессознательно искаженных фактов, домыслов и ошибок.

Тогда появляется посредник между теми, кто непосредственно вступал в этот контакт, и теми, кому предназначен рассказ о нем. Чаще всего это пресса и книгоиздание – механизм массового распространения информации. Ни для кого не секрет, что она находится под контролем правящей элиты – различаются лишь степень и формы, но не сущность этого контроля. Таким образом, решающая роль в формировании образа своей и, в меньшей степени, чужой страны принадлежит элите, в руках которой и материал для создания этого образа, и средства доведения его до масс. А уж каким именно она решит сделать этот образ, зависит от ее выгод и интересов в каждый конкретный момент.

Ни о какой принципиальности или последовательности здесь не может быть и речи. По мановению волшебной палочки в руке невидимого, но неизменно присутствующего «дирижера», вчерашние друзья становятся сегодняшними врагами и наоборот. Возможности элиты в моделировании тех или иных образов в сознании своих подданных практически не ограничены. Она определяет или, по крайней мере, стремится определять и образ своей страны за рубежом, и образ внешнего мира в сознании своих подданных. Какому аспекту уделяется большее внимание, зависит от ситуации, но первый (пропаганда своего), как правило, более важен, нежели второй (контроль над чужим). Поэтому, анализируя образ Японии за границей, мы должны уделить больше внимания деятельности ее правящей элиты и, в меньшей степени, действиям правящих элит других стран по формированию у своих подданных образа Японии.

Анализируя работу элит по моделированию положительного образа своих стран за границей, я выделяю два наиболее типичных способа достижения этой цели – жесткое и мягкое моделирование.

Жесткое моделирование предусматривает тотальную пропаганду, насаждение требуемого образа всеми возможными силами и средствами и во всех сферах. Государство не скрывает своей руководящей роли в пропаганде, которая не предусматривает никакого анализа или рефлексии со стороны тех, кто ей подвергается. Настойчиво рекламируется все: от политического строя и экономической системы до достижений в области искусства или спорта, даже если они не очень значительны. Этот тип характерен для образотворчества Британской империи на рубеже XIX–XX вв., Советского Союза и нацистской Германии на всем протяжении их существования, США после 1945 г. Жесткое моделирование, подкрепленное политическим и военным могуществом, способно привести к быстрым и впечатляющим результатам, но его назойливый и агрессивный характер может вызвать эффект «переедания» или недоверия, особенно когда пропаганда все меньше подкрепляется реальностью. В этом ключ к пониманию провала советской и ориентированной на Советский Союз коммунистической пропаганды, а также далеко не полного успеха образов «нового мирового порядка» и One World, на формирование которых в глобальном масштабе брошены беспримерные силы и средства.

Мягкое моделирование создает у людей, на которых оно направлено, иллюзию самостоятельного прихода к тем или иным выводам. Оно якобы не внушает, а только дает информацию, которую каждый волен интерпретировать в меру своих вкусов, знаний и способностей. Кроме того, ее отличает нетотальный, дифференцированный образ того, из чего соответствующий образ творится. Человеку как бы предлагается выбрать, что ему больше по душе: политика, экономика, культура, религия, традиции, быт, вплоть до национальных видов спорта и кухни. Это льстит самолюбию потребителя информации, его мнению о своих аналитических способностях и самостоятельности своего мышления. Дескать, не навязывайте и не подсказывайте! Я умный, сам во всем разберусь! Процесс более долгий, но и более эффективный.

Мягкое моделирование столь же подконтрольно элите, как и жесткое. Иностранцам дается познать в Японии (находясь в ней или извне – в данном случае не так уж и важно) только то, что ее элита считает нужным. Она предлагает ему «товар», исходя из своих интересов, только не «оптом», как при жестком моделировании, а «в розницу», зная: что бы они ни выбрали, все так или иначе будет соответствовать ее интересам. Затем по тому же принципу дается тщательно отобранная и дозированная информация.

Может показаться, что это звучит очень цинично и что все писавшееся иностранцами о Японии, – непреднамеренная, а то и преднамеренная ложь. Разумеется, нет – тем более, что на иностранцев воздействует и их собственная элита. Пропаганда вообще дело циничное, потому что не предполагает никакой объективности и полностью подчинена интересам одной стороны. Пропаганда не обязательно служит целям агрессии; напротив, в мирное время она едва ли не более важна, чем в военное. Пропаганда – это искусство побеждать без войны, а если война все же началась, то как можно скорее и эффективнее.

Что же пропагандирует японская элита сейчас, в XXI в.?

Ответ удивил многих: «Бренд “Япония”». Серьезность, с какой это было сделано на самом высоком уровне, при участии премьер-министров Коидзуми, Абэ и Асо, показывает, что перед нами – новый вариант национальной идеи с претензией на глобальное распространение. Японцы открыто говорят о своей стране как об «обществе брендов», т. е. об обществе, где главной социальной ценностью является обладание «брендовыми» вещами. Раскрутка своей страны как бренда будет по вкусу не любому правительству, но может оказаться перспективной на частном уровне, будучи адресованной не элитам, а массам. Японские имиджмейкеры осознали, что «Япония» – бренд с хорошей репутацией и до сих пор «продаваемый».

Но что будет «продаваться» под ним? Ответ был не менее удивительным: национальная кухня, туризм и масс-культура в виде манга и анимэ.

24 ноября 2004 г. газета «Майнити» сообщила о формировании Штаба стратегии интеллектуальной собственности кабинета министров, который обнародовал план создания «бренда “Япония”» для экспорта изделий японской моды и блюд национальной кухни. Ближайшей задачей объявлена разработка эффективной экспортной торговой марки, над чем готовы трудиться ведущие дизайнеры, модельеры и кулинары. Помимо академических экспертов, в состав рабочей группы Штаба вошли: Кояма Хирохиса, владелец ресторана национальной кухни «Аояги»; Микуни Киёми, шеф-повар и владелец гостиницы «Hotel de Milcuni»; Ота Нобуюки, руководитель салона моды «Иссэй Миякэ»; художник-модельер Хара Юмико; дизайнер Минагава Акира. Правительство также рассматривает план учреждения особого приза премьер-министра «Лучшему повару Японии».

С модой все более-менее понятно: лучших японских модельеров, в основном работающих заграницей, знает весь мир, но в целом у Японии нет никаких шансов сравняться с Францией, Италией или США. Другое дело – японская кухня, проникшая едва ли не во все страны мира и уже породившая такие продукты глобализации как «роллы по-калифорнийски с огурцами». Штаб планирует вывести ее на третье место в мире по популярности – после французской и китайской, хотя популярность японских ресторанов во многих странах падает из-за высоких цен и однообразия ассортимента, особенно в жесткой конкуренции с более дешевой и более разнообразной китайской кухней. Создатели штаба не скрывают свои экономические расчеты: рост популярности японской кухни за рубежом даст толчок росту экспорта сельскохозяйственных продуктов и рыбы, но дело здесь не только в экономике.

Японцы гордятся своей «культурой еды», ненавязчиво подчеркивая ее уникальность и отводя телепередачам этой тематики лучшее экранное время. Изучение японских путеводителей и телепрограмм о других странах наводит на мысль о том, что японцы воспринимают окружающий мир если не исключительно, то преимущественно через желудочно-кишечный тракт. Нисколько не умаляя достоинств японской кухни, особенно если ее блюда готовят специально обученные и сертифицированные повара, по проверенным технологиям и из продуктов исключительно первой свежести (таковы основные требования штаба в данной области), рискну заметить, что не во всех странах доминирует «пищевкусовое» восприятие действительности. Похоже, главные имиджмейкеры Японии до сих пор как следует не наелись «очищенного риса» и у них нет других идеальных образов.

Превращение Страны восходящего солнца в мировую туристическую державу под лозунгом «Добро пожаловать в Японию!» («Yokoso Japan!») также сопряжено с немалыми трудностями, несмотря на то, что в рекламном ролике этой кампании снялся сам премьер Коидзуми. Потенциал у Японии в этом отношении огромный и на любой вкус: множество памятников истории и культуры, причем разбросанных по всей стране, великолепные и разнообразные природные ландшафты, хорошая экология, развитая инфраструктура и сфера обслуживания, высокая степень безопасности. Однако, уже в новом тысячелетии баланс сектора японской экономики, связанного с туристическим бизнесом, остается отрицательным. Посол Австрии, которая занимает девятое место в списке наиболее популярных у туристов стран, в Токио Петер Мозер сказал по этому поводу: «Вы должны иметь четкое представление об экономической роли туризма»[217]. Что останавливает? Что мешает?

Во-первых, Япония – безусловно «дорогая» страна, причем не только в крупных городах или курортных зонах, поэтому внутренний туризм здесь до сих пор развит гораздо больше, чем прием иностранцев. В Японию едут в основном состоятельные люди, исключая разве что большие делегации из КНР и Республики Корея, которые привозят сюда на льготных условиях. При этом приезжих удивляет несоответствие, по их представлениям, высоких цен и качества жизни японцев («лоховский город», по шутливому определению, бытующему среди русских туристов).

Во-вторых, у Японии нет имиджа «туристической» страны, места бездумного отдыха и развлечений, вроде Турции, Египта и Таиланда, или выгодного шоппинга, как некоторые западноевропейские страны. Большинству иностранцев, никогда не бывавших здесь, Япония до сих пор представляется либо экзотически-живописной, либо супер-технологичной страной. Прилетев в Токио, одни изумлены отсутствием старинных храмов, другие – отсутствием роботов на каждом шагу, и очень мало кто из туристов приезжает сюда во второй раз – если только у него не возникли специфические интересы.

В-третьих, централизованная туристическая индустрия Японии, центром которой остается Japan Travel Bureau (JTB), не готова удовлетворить растущие потребности приезжих иностранцев: шаблонные программы, отсутствие индивидуального подхода, общеизвестные трудности японцев с иностранными языками, особенно на разговорном уровне. При этом JTB – волей-неволей один из главнейших официальных имиджмейкеров Японии – проводит «зачистку» малого туристического бизнеса и старается по возможности не допускать в него иностранцев, особенно в качестве гидов. К этому же следует отнести неизжитые до конца проявления бытовой ксенофобии, как активной, так и пассивной, особенно в провинции, что признают сами японцы.

Видимо, не зря Хори Тэйитиро, специалист в области индустрии туризма, в статье «От “Сделано в Японии” к “Добро пожаловать в Японию!”» (2002), заглавие которой отражает и смену бренда, и смену национальной идеи, заклинает соотечественников: «Мы все еще отгораживаемся от иностранцев. Такое впечатление, что никто не желает говорить с ними. Поэтому прежде всего мы должны изменить наше мышление, чтобы научиться общаться с другими, полюбить это общение и лучше узнать остальной мир»[218].

Деятельность Японии в сфере приема иностранных туристов хорошо показывает плюсы и минусы ее государственного имиджмейкинга в целом. К плюсам можно отнести заинтересованное внимание правительства и других государственных структур, тщательную выработку концепции и планов работы, стремление охватить максимально большее число потенциальных потребителей и привлечь все возможные средства пропаганды и информации – от интернета до гидов-волонтеров. Минусами являются шаблонность и известная примитивность моделируемого образа, неумение и/или нежелание учитывать интересы и запросы целевой аудитории, ограниченность представлений об окружающем мире.

В силу дороговизны, с одной стороны, и экзотичности, с другой, Япония во многом сохраняет имидж «экслюзивной» страны, доступной – во всех смыслах слова – не всем. С экономической точки зрения это, вероятно, не очень хорошо – особенно в восприятии японцев, привыкших к стандартизированному массовому производству и стандартизированному массовому потреблению. Попытки нести «в массы» японскую кухню, моду и жемчужины туризма пока не слишком удачны, в том числе по мнению тех, кто этим непосредственно занимается[219]. Но есть сфера деятельности, где японцы уверенно «берут массой» и добились успеха в мировом масштабе.

Это манга и анимэ – слова, уже не нуждающиеся в переводе. Огромная популярность в мире, включая США и страны Азии, не слишком дружелюбно настроенные к японскому «экспорту», превратила их в бизнес мирового масштаба, тем более что реальных конкурентов у Японии пока не видно (мультипликация «диснеевского» типа – другое явление). Не берусь оценивать художественные достоинства или недостатки конкретных произведений этих жанров, но премии на международных кинофестивалях, которых были удостоены полнометражные мультипликационные фильмы Миядзаки Хаяо «Унесенные призраками» (Берлин, 2002; «Оскар», 2003) и «Бродячий замок Хоула» (Венеция, 2004) говорят сами за себя, но это лишь вершина айсберга, подводная часть которого лучше видна посетителям нижних этажей книжных магазинов и «манга-кафе».

В популярности манга, исконного легкого жанра японской литературы, и созданных по его мотивам анимэ нет ничего удивительного. Это отличный отдых для школьников, замученных домашними заданиями и коллективной активностью, для студентов, которые еще не перестали быть школьниками, для клерков, утомленных бумажной рутиной и выпивкой с клиентами или партнерами. Манга и анимэ аппелируют к нехитрому набору эмоций, а не к интеллекту, хотя в эту форму перелагаются, т. е. адаптируются, даже классические произведения. Однако, мировая популярность высветила в манга и анимэ то, чему в Японии, возможно, не придавали значения. «Японцев все чаще стали обвинять в перенасыщенности их лент насилием, порнографией, апокалипсическими настроениями, глобальными катаклизмами, а иногда и в полном уходе в космические и виртуальные миры. Реки крови, обилие откровенных сексуальных сцен, вызывающие формы не по-японски пышнотелых красавиц и бесконечные роботы – вот, пожалуй, тот набор тем, который подвергается сегодня самой острой критике за рубежом»[220].

На первый взгляд, может вызвать удивление сам факт подобной критики. Никому не придет в голову критиковать «Пентхаус» или «Хастлер» за помещение там «откровенных» фотографий – достаточно ограничить или вовсе запретить их продажу. Все дело в том, что мировое распространение манга и анимэ стало в Японии государственным делом (порно-анимэ, известные как хэнтай, тянутся за ними следом уже без государственной поддержки). В рамках стратегии создания положительного имиджа страны за рубежом – все тот же проект «Бренд “Япония”» – МИД Японии учредил и в мае 2007 г. впервые присвоил Международный манга-приз, который уже окрестили «Нобелевской премией по манга». Главным покровителем и пропагандистом этого искусства выступает сам Асо Таро, министр иностранных дел в 2005–2007 гг. и глава правительства в 2008–2009 гг., прочитывающий, по его собственным словам, от 10 до 20 выпусков комиксов в неделю. Нетрудно догадаться, что именно он был инициатором Международного манга-приза, а затем включил положение о важности манга и анимэ в качестве основы японского имиджмейкинга в свою «тронную речь» в парламенте после вступления в должность премьер-министра[221].

Конечно, международная популяризация манга и анимэ и включение их в состав «бренда “Япония”» как перспективных компонентов объясняются не только симпатиями государственных мужей. За этим стоит коллективная мудрость политиков, бюрократов и имиджмейкеров. Создание в 2004 г. Совета по содействию культурной дипломатии во главе с профессором Аоки Тамоцу было продиктовано стремлением улучшить имидж Японии в мире. Руководители Совета после обращения к американским консультантам решили сосредоточиться на глобализации японской культуры. Для этого они разработали концепцию активизации культурной дипломатии, опирающуюся на три основных положения, из которых для нас наиболее показательно первое:

– популяризация современной японской культуры, прежде всего анимэ, как имеющей низкий порог восприятия и, следовательно, широкое поле для развития на чужой почве. Упрощенная культура анимэ не требует специальной подготовки для восприятия и способна понравится даже людям с неразвитым эстетическим вкусом и интеллектом. В дальнейшем имеется в виду привитие через анимэ интереса к более сложным формам японской культуры[222].

Какие выводы можно сделать на основании сказанного? Во-первых, манга и анимэ признаются уделом рецепиентов с «низким порогом восприятия». Во-вторых, продвижение «бренда “Япония”» будет ориентировано на них. В-третьих, предполагается, что их порог восприятия повысится и со временем они перейдут к чайной церемонии, дзэн-буддизму, романам Кавабата и Мураками, которые для них пока сложноваты. В-четвертых, эти рецепиенты – манга- и анимэ-фаны, известные под собирательным названием отаку, – станут проводниками японской культуры в своих странах, что следует из второго положения новой концепции культурной дипломатии страны:

– предоставление возможности посещения Японии творческим личностям, прежде всего, молодежи, для ознакомления с ее культурой с перспективой переноса ее влияния на родину адептов.

Комментировать третье положение концепции: развитие духа гармонии (ва) и уважения (кёсэй) к остальной части мира с целью предотвращения столкновения цивилизаций – не берусь ввиду его неконкретности.

Не берусь я и учить японских пиарщиков и идеологов, что и как им делать. Наверно, у них есть четкое видение положения, в котором находится их страна, и мнение о том, что надлежит делать. Остается констатировать, что национальная идея Японии и ее культура далеко ушли от прежних образцов – в стремлении соответствовать меняющимся реалиям и, так сказать, задрав хака-ма, бежать за глобализацией.

Case study

«Нанкинская резня» и послевоенная Япония

Все историографы, переносящие на бумагу плоды своих исследований, возлагают на себя тяжкую этическую ответственность, заставляющую их подбирать слова – средство передачи фактов – с особой тщательностью.

Кобори Кэйитиро, японский историк

Взятие японскими войсками Нанкина, столицы гоминьдановского режима, 11–12 декабря 1937 г. осталось бы важным, но сугубо частным эпизодом японско-китайской войны, если бы не одно обстоятельство. Вскоре после занятия города в нескольких американских и английских газетах и журналах промелькнули сообщения о массовых убийствах японскими войсками китайских военнопленных и мирных жителей, однако сколько-нибудь заметного развития эта тема не получила. Не воспользовалась ей и китайская пропаганда – ни националистическая, ни коммунистическая. Только после Второй мировой войны, в ходе работы Международного военного трибунала для Дальнего Востока (МВТДВ) в 1946–1948 гг., вопрос о событиях в Нанкине и ответственности за них был подвергнут специальному рассмотрению. Одним из его итогов стало вынесение смертного приговора генералу Мацуи Иванэ, бывшему командующему японскими экспедиционными силами в Китае. До того еще несколько японских генералов были осуждены на проходивших в Китае «малых» процессах. Именно тогда появился термин «нанкинская резня» (Нанкин дайгякусацу; Nanking massacre), дающий недвусмысленную оценку характеру и масштабу происшедшего и получивший «права гражданства» даже в специальной литературе. С тех пор споры о том, что же действительно произошло в Нанкине в декабре 1937 г., не затихают ни в Японии, ни за ее пределами.

Со временем значение дискуссий вышло далеко за пределы обсуждения конкретного исторического факта и достоверности имеющихся о нем сведений, а сам вопрос приобрел принципиальное значение для международного престижа Японии, для национальной гордости японцев и, в известном смысле, для их национальной самоидентификации. С ним связывают рост националистических настроений и в Японии, и в Китае[223]. Если версия Токийского процесса о хладнокровном уничтожении японцами более двухсот тысяч ни в чем не повинных китайцев, преимущественно военнопленных и мирных жителей, после взятия Нанкина в конце 1937 г. полностью подтвердится, совершившееся ложится несмываемым позором не только на армию, но и на всю страну. Япония уже не раз приносила официальные извинения китайскому народу за ущерб и страдания, причиненные агрессией, и признала свою полную ответственность за содеянное (например, в совместной декларации правительств КНР и Японии в ноябре 1998 г.), не вдаваясь однако в конкретные подробности. Поэтому «патриоты» из числа японских историков, публицистов и общественных деятелей не устают повторять, что поведение императорской армии во время войны в Азии было, конечно, не лишено «эксцессов», но они сопоставимы с тем, что совершали в Европе армии союзников, а не нацистской Германии. Антияпонски настроенные авторы и «мазохисты» (сознательно беру это слово, как и «патриоты», в кавычки) среди самих японцев настаивают на обратном. Иными словами, вопрос о том, что на самом деле произошло в Нанкине, имеет для Японии и японцев отнюдь не отвлеченный характер.

Именно эти соображения побудили меня специально исследовать такой, казалось бы, частный и далекий от современных проблем факт. Точнее, даже не сам факт, а историю его восприятия и интерпретации в современной Японии, потому что значение данной проблемы для японского общества сравнимо со значением дебатов о холокосте (т. е. о наличии и широкомасштабном исполнении нацистской Германией официально разработанной и одобренной Гитлером программы уничтожения евреев по этническому признаку) для Европы и США или со значением дискуссий о большевистской революции и сталинизме для перестроечной и постперестроечной России.

Во всех трех случаях речь идет о конкретных исторических событиях, об их реконструкции на основании имеющихся данных, а затем об их интерпретации. По логике вещей, это дело ученых-историков, обладающих необходимой профессиональной квалификацией и научной добросовестностью. Однако все эти дискуссии разворачиваются отнюдь не только в специальных академических изданиях, но в первую очередь на страницах наиболее популярных и читаемых газет и журналов, на телевидении и в Интернете. В них, помимо ученых, участвуют журналисты, писатели, политики, общественные деятели и даже простые граждане, считающие себя вправе не только оценивать события прошлого, но и судить о специфических проблемах, которые должны находиться в компетенции профессиональных историков. Следя за ходом дебатов о «нанкинской резне» в японских и американских СМИ, невольно вспоминаешь споры вокруг «исторических фантазий» Д. Волкогонова, Э. Радзинского, В. Суворова (В. Резуна), затрагивавших наиболее чувствительные моменты отечественной истории. Сходство ситуации налицо: события прошлого используются для политических и идеологических «разборок» дня сегодняшнего.

В центре внимания настоящего исследования – история не столько «нанкинской резни» как таковой (в ней, следует признать, до сих пор остается много неясного), сколько дебатов вокруг нее, всегда отличавшихся жесткой идеологизированностью, политизированностью и непримиримостью сторон, демонстрирующих явную неспособность к диалогу. Автор не предпринимал собственного исследования вопроса «как было на самом деле» и не намерен предлагать здесь свою версию происходившего. Моя задача скромнее – познакомить читателя с основными точками зрения и интерпретациями событий, появившимися в послевоенной Японии, показать их связь с общественными и политическими процессами и по мере возможности подвергнуть их критическому анализу.

Спорам о Токийском процессе столько же лет, сколько и самому процессу. Что это было – справедливый и беспристрастный «суд народов» над «отребьем человечества» или «правосудие победителей», покаравшее лидеров поверженной стороны? Автор этих строк уже не раз излагал свой взгляд на проблему, поэтому остановлюсь лишь на нескольких принципиально важных моментах.

Токийский процесс, как и Нюрнбергский, имел сугубо политический, а не юридический характер. Во-первых, обвинители и члены трибунала выступали как единая команда, организованная на государственном уровне и призванная карать, а не искать истину. Подсудимые были объявлены «военными преступниками» не только до вынесения вердикта, но еще до предъявления им официального обвинения; для придания этому должного веса была использована вся мощь союзных и подконтрольных союзникам средств массовой информации. На обоих процессах царствовала «презумпция виновности», хотя открыто об этом никто не говорил. Во-вторых, и обвинители, и члены трибунала представляли только страны, воевавшие с Японией и победившие в этой войне. Представители самой Японии и нейтральных стран в процессе не участвовали, что голландский судья Б. Ролинг позднее назвал «страшной ошибкой». В-третьих, обвинению и защите на практике не были предоставлены равные права и возможности. Обладая правом отвергать любые доказательства или свидетельства, представляемые обеими сторонами, трибунал в большинстве случаев (но не во всех!) принимал решение в пользу обвинения, давая понять, на чьей стороне находятся его симпатии. В-четвертых, обвиняемых судили на основе не-юридического принципа ex post facto (т. е. «обратной силы закона») и концепции «заговора», заимствованной из англо-саксонского права и не имевшей международного признания. В-пятых, Хартия трибунала в процедурном отношении предусматривала то, что едва ли было бы допустимо в любом обычном суде. Например, она позволяла трибуналу принимать к рассмотрению (раздел 16): 1) любой подписанный и введенный в действие документ без доказательств подлинности подписи и факта введения его в действие; 2) все письменные и устные показания, а также любые дневники, письма и другие документы, которые представляются содержащими информацию, имеющие отношение к сути дела; 3) копию любого документа или любое вторичное свидетельство о его содержании, если, по мнению трибунала, оригинал недоступен или его представление займет слишком много времени. Формально и обвинение, и защита могли предоставлять трибуналу любые свидетельства, не заботясь об установлении их подлинности, как того требует обычная судебная процедура, а право решения по каждому конкретному вопросу оставалось за трибуналом. Однако в условиях единства действий обвинителей и судей этот пункт давал колоссальное преимущество обвинению. Наконец, трибунал имел право по своему усмотрению принимать или не принимать показания обвиняемых и свидетелей, никак не подтвержденные документально; на практике он почти автоматически принимал все показания, выгодные обвинению, и отвергал свидетельства в пользу защиты. Использование признательных показаний в качестве главного доказательства вины, не требующего иного подтверждения, является, как известно, основой «доктрины Вышинского», на которой были построены советские «показательные процессы» 1936–1938 гг. и которая давно отвергнута и осуждена всеми школами права. Применительно к свидетельствам о «нанкинской резне», которые использовались во всех последующих дискуссиях о ней, последние два пункта приобретают особое значение.

Сказанное позволяет сделать четкий вывод: Токийский процесс был политическим процессом, судом победителей над побежденными. «Суды победителей над побежденными всегда неудовлетворительны и почти всегда несправедливы», – заметил в 1951 г. известный английский теолог В.Р. Инге[224].

В конкретных исторических и политических условиях перехода от Второй мировой войны к «холодной войне» суд в Токио был неизбежен, причем именно в такой форме, в какой он состоялся. Как бы то ни было, и сам процесс, и выброшенная им в мир лавина информации о недавнем прошлом Японии вместе с ее жесткой, директивной интерпретацией оказали решающее воздействие на японскую историографию первых послевоенных лет и даже десятилетии, на тех, кто полностью принял созданный им взгляд на историю, равно как и на тех, кто попытался отнестись к нему критически или просто отверг его. «Историческая концепция Токийского процесса», давно подвергнутая сомнению и критике в академической среде, до сих пор продолжает оказывать влияние на общество и общественное мнение как в Японии, так и за ее пределами, особенно в США. В спорах о «нанкинской резне» эти процессы отразились «как солнце в малой капле вод».

Самый первый вопрос, который возникает в данной связи: что есть «резня» и насколько допустим подобный термин для серьезного историка и тем более для массового школьного учебника? Идет ли речь только о количестве жертв (с одной стороны или с обеих) или о причинах гибели, о формах их убийства? Где границы между разными категориями жертв? Убитые в бою – это одно, это трагическая повседневность войны. Расстрел заложников и пленных – совсем другое, хотя существовавшие на тот момент международно признанные законы и обычаи ведения войны в определенных случаях допускали и это. Уничтожение безоружного мирного населения – военное преступление, виновные в котором подлежат суду. Однако карательные акции против военнослужащих, переодетых в штатское и тем более в военную форму противника, носящих оружие и ведущих боевые действия в тылу врага, в то время допускались международным правом, исходившим из того, что боевые действия могут вести только «комбаттанты», т. е. военнослужащие в униформе, со знаками различия, организованные и подчиняющиеся своим командирам. Напомню, что речь идет о событиях, предшествовавших Второй мировой войне, в результате которой массовые действия партизан и участников движения Сопротивления в Европе перевернули существовавшие представления, оправдав подобную тактику, по крайней мере, в глазах общественного мнения. Китайские армии (как гоминьдановская, так и коммунистическая) традиционно прибегали к этому приему. Не был исключением и Нанкин.

Прежде всего, достоверно не известно общее число погибших и пострадавших, как «комбаттантов», так и «нон-комбаттантов». Вопрос о масштабах трагедии остается одним из главных камней преткновения. Согласно разным исследованиям, число жертв колеблется от нескольких десятков человек[225] до… миллиона: эту фантастическую цифру приводит Кабаяма Коити в популярном справочнике по истории[226]. На вопрос известного историка Хата Икухико об источнике информации он небрежно ответил, что вычитал это «в каком-то документе, который видел, когда был в Китае» и тут же добавил, что готов исправить эту цифру в новом издании, если она ошибочна[227]. Цифра была исправлена, но именно так рождаются легенды…

Даже на Токийском процессе, где вопрос о «резне» был впервые поднят в полной мере и где китайская сторона представила большое количество свидетельств и материалов (их содержание и качество мы рассмотрим позже), назывались две цифры: 100 тысяч убитых[228] (приговор по делу генерала Мацуи, объявленного главным виновником «резни») и 200 тысяч убитых (окончательный вердикт суда). Вторая цифра присутствует в большинстве современных японских школьных учебников по национальной истории. На «малом» процессе японских военных преступников, проходившем в Нанкине в 1947 г., говорилось о 300–340 тысячах; официальная тайваньская версия настаивает на 100 тысячах, а принятая в КНР – на 400 тысячах (Нанкинский университет) или, по крайней мере, на 300 тысячах (надпись в мемориале жертвам «Нанкинской резни»). Приблизительно к такому порядку цифр склоняются и «политически корректные» японские историки от марксистов до либералов. Авторитетный историк Хата, который дистанцируется как от «экстерминационистов», сторонников того, что массовые убийства имели место, так и от ревизионистов, отвергающих версию Токийского процесса, подверг анализу имеющиеся данные и в 1986 г. оценил общее число погибших в 40 тысяч человек: 30 тысяч солдат и 10 тысяч гражданских лиц[229]. Ассоциация ветеранов японской армии Кайкося в целом приняла аргументацию Хата, но снизила свою оценку до 32 тысяч погибших[230].

Подобный разнобой задают уже сами источники, которыми пользуются те или иные авторы. Ветеран ревизионистской историографии Танака Масааки, бывший помощник генерала Мацуи, лично побывавший в Нанкине в июле 1938 г., а затем посвятивший изучению этой проблемы более полувека, резонно строит свою критику официальной версии «нанкинской резни» на практически полном отсутствии современных (т. е. относящихся к периоду до начала войны на Тихом океане) свидетельств о массовых убийствах и т. д. Понятно, что в японской прессе, находившейся под практически полным контролем властей, такая информация появиться не могла, но и в Европе, и в США, где общественное мнение к тому времени было настроено антияпонски и прокитайски, подобные сообщения были единичны и при последующей проверке нередко оказывались основанными на слухах или просто газетными «утками». Китай не поднял этот вопрос в Лиге Наций. Дипломатические представители США, Англии и других держав, так или иначе вовлеченных в конфликт, тоже не отреагировали на случившееся, хотя и раньше, и позже засыпали японскую сторону протестами по куда менее значительным поводам.

По документам того времени и позднейшим воспоминаниям дипломатов создается совершенно определенное впечатление, что главной проблемой декабря 1937 г. было потопление японской береговой артиллерией на реке Янцзы американской канонерской лодки «Рапау» и обстрел английского военного корабля «Ladybird». Эта провокационная выходка чуть было не привела к разрыву обеими странами дипломатических отношений с Японией, и только решительная позиция министра иностранных дел Хирота Коки, принесшего, несмотря на жесткое давление со стороны армии, американскому и английскому послам официальные извинения от имени своего правительства, спасла ситуацию от возможных фатальных последствий[231]. На Токийском процессе, где Хирота оказался в числе подсудимых, защита попросила приобщить к делу мемуары английского посла в Токио Роберта Крейги с описанием этих событий и высокой оценкой действий министра, но ей в этом было отказано. В итоге Хирота был приговорен к повешению – единственный штатский среди семи смертников, оказавшийся в последние минуты земной жизни в одной компании с теми «заговорщиками», с которыми нередко боролся и даже враждовал…

Вместе с Хирота на эшафоте оказался и генерал Мацуи, командовавший в 1937 г. японскими экспедиционными силами в Китае. Оправданный по всем пунктам обвинения, включая «агрессию против Китая» (статья 27) (!) и признанный виновным только в «преступлениях против обычаев войны» (статья 55), он был объявлен главным виновником «нанкинской резни». Однако следует признать, что непосредственную ответственность за совершившееся должен нести не Мацуи, известный своими паназиатскими симпатиями и приверженностью международным законам и нормам ведения войны (этим отличались далеко не все японские генералы!), а штурмовавший Нанкин генерал-лейтенант принц Асака, дядя императора Сева, но принца – как члена императорской фамилии – к суду вообще не привлекали.

Сторонники официальной версии «нанкинской резни» часто вспоминают книгу «Что означает война: японский террор в Китае», составленную в 1938 г. британским журналистом австралийского происхождения Гарольдом Тимперли по заказу гоминьдановского министерства информации[232]. Однако Тимперли, как и другой автор популярных прокитайских и антияпонских книг Эдгар Сноу[233], в Нанкине не был и пользовался информацией из китайских источников, а также свидетельством профессора Чжинлинского университета американца Майнера Бейтса, находившегося в городе во время взятия его японской армией. Именно Бейтс назвал Тимперли цифру в 40 тысяч убитых (28 тысяч солдат и 12 тысяч гражданских лиц), которую с небольшими поправками принимает Хата.

Бейтс был одним из главных свидетелей обвинения при рассмотрении вопроса о «нанкинской резне» на Токийском процессе. Китайских свидетелей можно было заподозрить в необъективности и стремлении отомстить японцам, но личная репутация, нравственный авторитет и предполагаемая беспристрастность Бейтса придавали его свидетельству особый вес. Однако сам он начал говорить и писать о японских зверствах в Нанкине только в годы войны на Тихом океане, что активно использовалось американской пропагандой. Когда же 15 декабря 1937 г. два японских журналиста брали у него интервью в Нанкине, он принял их достаточно любезно и даже поблагодарил японскую армию за дисциплину, организованность и быстрое установление порядка в городе[234]. Конечно, можно проигнорировать это свидетельство, приписав его недобросовестности газетчиков, извративших слова Бейтса, или его опасением за свою жизнь. Но, насколько известно, он никогда – по крайней мере, официально – не отказывался от своих слов,

а жизнь иностранцев внутри так называемой «зоны безопасности» угрозам почти не подвергалась. Более того, профессор мог просто отказаться от интервью: вряд ли его брали под дулами автоматов. Впрочем, в частных письмах из Нанкина Бейтс резко отзывался о репрессивной политике японской армии. Где же правда?

На процессе Бейтс произвел колоссальное впечатление подробным и красочным рассказом о «реках крови» и «горах трупов», однако в ходе перекрестного допроса вынужден был признать, что своими собственными глазами видел только одно убийство, а об остальных знал с чужих слов (эта сцена эффектно обыграна в японском фильме 1998 г. «Пурайдо», представляющем ревизионистский взгляд на историю Токийского процесса в целом). Что касается «гор трупов», то их, во-первых, видели далеко не все, а во-вторых, взятие города сопровождалось ожесточенными боями и значительными жертвами с обеих сторон. Эмоциональное, но документально не подкрепленное свидетельство Бейтса – типичный пример триумфа «царицы доказательств» – вошло в стенограмму процесса, получив статус исторического документа, если не факта. Однако следует вспомнить замечание П.А. Судоплатова, пусть и сделанное по другому поводу: «События, описанные кем-либо, всегда интерпретируются в интересах власти, версия которой воздействует на влиятельных историков и ученых и становится “историей”»[235]. Материалы Бейтса – из которых, на взгляд автора настоящей работы, наибольшего внимания заслуживают его письма из Китая 1937–1938 гг., а не послевоенные рассказы – до сих пор переиздаются в антологиях «свидетельств очевидцев» о «нанкинской резне», оставаясь «гвоздем программы». Китайский историк Чжан Кайян, составитель наиболее основательных и авторитетных изданий такого рода, с благодарностью называет Бейтса своим учителем[236].

Показания Бейтса на Токийском процессе сыграли едва ли не определяющую роль в формировании образа «нанкинской резни», особенно в американском и европейском общественном мнении. Однако названные им цифры не устроили ни китайскую сторону, ни обвинение в целом. Китайская сторона основательно подготовилась к процессу, проведя после окончания войны детальное расследование случившегося, опросив множество свидетелей и собрав все возможные документы. В значительной степени на них по сей день строится аргументация экстерминационистов, к ним аппелируют в ходе сегодняшних дискуссий и специалисты, и неспециалисты. Что же это за документы?

Прежде всего это многочисленные свидетельства очевидцев: некоторые лично прибыли в Токио и давали показания. Один из них, описывая массовый расстрел пленных и мирного населения на берегу Янцзы 18 декабря 1937 г., сообщил, что там были уничтожены 57 418 человек. Свидетель был в их числе, но отделался легким ранением и смог укрыться в пещере, откуда наблюдал за происходящим[237]. Его показания были приняты трибуналом, не усомнившимся в приведенной цифре. Вызывает сомнения не столько порядок, сколько точность пятизначного числа, до последнего человека. Интересно узнать, каким образом раненый и скрывшийся в пещере свидетель смог так точно определить число своих товарищей по несчастью?

Помимо свидетельских показаний трибуналу были представлены данные о массовых захоронениях, осуществленных в Нанкине и его окрестностях Обществом Красной Свастики (китайский Красный Крест) и небольшой благотворительной организацией Чоншаньтан вскоре после взятия города. Эти цифры составили соответственно 43 071 и 112 261 человек, т. е. в сумме немногим более 155 тысяч человек. Обе организации составили нечто вроде памятных записок, указав в них место и время основных захоронений, количество и пол похороненных и основные места обнаружения трупов. Однако все эти документы были подготовлены задним числом, почти через десять лет после событий, на основании неизвестных нам источников – никакие современные документы не были представлены трибуналу. Из документов Чоншаньтан следует, что эта организация с похоронной командой в 12 человек, без автотранспорта и бульдозеров, хоронила в среднем по 2 600 человек в день. С точки зрения здравого смысла это выглядит, мягко говоря, маловероятно, поэтому многие авторы считают эти сведения послевоенной фабрикацией[238]. Что касается данных Общества Красной Свастики, которые вызывают куда большее доверие, они, по всей видимости, соответствуют истине, но включают главным образом китайских солдат, погибших при обороне Нанкина. Следует заметить, что данные Общества Красной Свастики содержат очень мало упоминаний о захороненных женщинах и детях, на массовом уничтожении которых (правда, без статистических подробностей) настаивают все официальные версии. Подсчет числа жертв массовых трагедий во время войны сопряжен со множеством специфических трудностей: например, идентификация погибших занимает много времени, в то время как санитарные условия (предотвращение эпидемий и т. д.) требуют скорейшего захоронения трупов. Об этом убедительно написал известный английский историк Дэвид Ирвинг в книге о бомбардировке Дрездена английской и американской авиацией в феврале 1945 г.[239] Полагаю, многое из сказанного им можно применить и к событиям в Нанкине.

Существует еще один важный источник, на сей раз относящийся к довоенному периоду и имеющий полуофициальный характер: это «Документы Нанкинской зоны безопасности», изданные в 1939 г. под эгидой Совета по международным делам гоминьдановского правительства и включающие официальные обращения Международного комитета Нанкинской зоны безопасности к японским властям[240]. Часть документов вошла в книгу Тимперли и фигурировала на Токийском процессе как свидетельство обвинения, но как целое этот источник недооценивается многими авторами. Включенные в сборник документы содержат конкретные сведения о 398 преступлениях, совершенных японской армией (еще 46 зафиксированы, но содержание их не раскрыто), включая 25 убийств и 37 телесных повреждений, жертвами которых стали соответственно 52 и 43 человека. По свидетельствам современников, члены Международного комитета не всегда проверяли получаемую информацию; многое не подтверждалось при проверке на месте, и даже некоторые внесенные в итоговый отчет документы вызывают сомнения и вопросы с точки зрения здравого смысла[241], но даже если принять все сказанное на веру, складывающаяся картина событий нисколько не похожа на ту, которую мы видим в книгах Тимперли или Сноу.

Собрание документов важно еще и потому, что содержит сведения об изменении количества людей в Нанкине (включая не только постоянных жителей!) в рассматриваемый период, фиксируя отток беженцев перед штурмом города и их скорое возвращение после его взятия. В этих данных, достоверность которых никем прямо не оспорена, историки-ревизионисты видят подтверждение своих тезисов: во-первых, в Нанкине физически не могло находиться столько людей, сколько, по версии экстерминационистов, было уничтожено (а сколько еще осталось в городе и пережило его взятие!); во-вторых, крайне маловероятно, что десятки тысяч людей стали бы возвращаться в город, в котором только что произошла подобная резня. Факт их возвращения можно считать достоверно установленным, в том числе по фотографиям в прессе того времени. но к вопросу о фотографиях мы еще вернемся

Другой недооцененный современный источник – социологическое исследование «Ущерб от войны в Нанкине и окрестностях», проведенное в 1937 г. под руководством профессора Цзинлинского университета, квалифицированного социолога Л. Смайса, который одновременно он был исполнительным секретарем Международного комитета Нанкинской зоны безопасности[242]. Исследование проводилось китайскими студентами по схеме, разработанной Смайсом: были опрошены жители каждого пятидесятого из сохранившихся и каждого десятого из пострадавших домов, а затем производилась экстраполяция полученных данных. Таким образом, это лишь приблизительная оценка; к тому же информация, полученная от респондентов, только фиксировалась, но не перепроверялась. Итог таков: 3 250 погибших (из них 850 в ходе боевых действий и 2 400 в результате насилия со стороны японской армии) и 3 100 раненых (соответственно 50 и 3050). Экстерминационисты отказывают исследованию Смайса в доверии, поскольку приводимые ими цифры отличаются от его данных на два порядка; ревизионисты, акцентируя внимание на приблизительности результатов, используют их для критики утверждений своих оппонентов. Отметим, что, составляя в 1946 г. аффидевит для МВТДВ, Смайс не отказался от результатов своего исследования, и что неоднократные просьбы защиты вызвать его в Токио для дачи свидетельских показаний трибуналом отвергались.

В пятидесятые и даже в шестидесятые годы «нанкинская резня» почти не привлекала внимание японских историков, публицистов и журналистов, несмотря на несмолкавшие споры о событиях недавнего прошлого и ответственности за них. Приметное исключение составил Иэнага Сабуро, который настойчиво включал упоминания о ней в свои школьные учебники, отвергавшиеся министерством просвещения (см. главу пятую). Пример Иэнага подвиг других авторов обратиться к исследованию этих событий. В 1971 г. Хонда Кацуити из газеты «Асахи» начал публиковать в ней серию репортажей о «нанкинской резне», основанную на собранных им в Китае материалах. Его разыскания Хонда, обобщенные в виде двух немедленно изданных книг, за которыми следовали все новые и новые[243], сыграли роль «детонатора» общественного мнения, а интерес к событиям подхлестнуло установление дипломатических отношений между Японией и КНР в 1972 г. Необходимость разобраться с «призраками прошлого», которые продолжали влиять на двусторонние отношения, сделалась несомненной.

Хонда занимает крайне экстерминационистскую позицию, став одним из столпов «мазохистского» лагеря. Его статьи и книги имеют преимущественно журналистский, а не академический характер; в них собрано много фактического материала, но с точки зрения историографического анализа их уровень следует признать невысоким. Когда его итоговая книга была издана в США, издатели рекламировали ее не столько как научное исследование, сколько как «подвиг честного человека», если воспользоваться словами Пушкина о Карамзине[244]. Однако японские историки, не отрицая важности проделанной автором работы, основательно критикуют Хонда за тенденциозность в отборе источников и за недостаточное умение профессионально анализировать их.

Гораздо большим авторитетом пользуется другой радикальный экстерминационист Хора Томно, профессиональный историк, выпустивший первую книгу о «нанкинской резне» еще в 1972 г.[245] Он также подготовил к печати двухтомник документов о нанкинских событиях, вошедший в многотомную серию «Материалы по истории японо-китайской войны»[246]. Главное отличие Хора от Хонда в том, что он как профессиональный историк аппелирует прежде всего к документам, а не к устным свидетельствам. Поддержанный ветераном марксистской историографии Фудзивара Акира[247], Хора стал наиболее авторитетным защитником версии «нанкинской резни», которая восходит к Токийскому процессу. С годами его экстерминационистские настроения усиливаются. Если в семидесятые годы он предпочитал пользоваться нейтральным и более традиционным для японской историографии термином «нанкинский инцидент» (Нанкин дзикэн[249]), то в восьмидесятые годы говорил исключительно о «большой нанкинской резне» (Нанкин дайгякусацу).

Книги Хонда и Хора вызвали ответный огонь со стороны ревизионистов, аргументация которых обобщена в книгах Судзуки Акира и Танака Масааки[250]. Хора сразу же выступил с критикой А. Судзуки, на что немедленно последовала «антикритика» ревизионистов[251]. Масштабным ответом ревизионистам стала книга Хора «Доказательства “большой нанкинской резни”», выпуск которой в 1988 г. был явно спровоцирован появлением двумя годами ранее ревизионистского школьного учебника «Новый курс истории Японии».

Дискуссии высветили примечательное обстоятельство: типологическое единство аргументации радикальных представителей обоих лагерей. При явном недостатке достоверных современных (не послевоенных!) документов и доказательств обе стороны оперируют преимущественно свидетельскими показаниями: «мазохисты» – китайскими, «патриоты» – японскими[252]. «Мазохисты» утверждают, что показания китайских и европейских свидетелей заслуживают несравненно большего доверия как свидетельство пострадавшей стороны, в то время как японцы всеми силами старались скрыть позорящую их правду. «Патриоты» в свою очередь называют именно японцев жертвой послевоенной «промывки мозгов» и искусственного привития им «чувства вины» и ставят под сомнения свидетельства китайцев, проникнутые, по их мнению, исключительно ненавистью к Японии и жаждой мести. Равным образом стороны по-разному, порой диаметрально противоположно, интерпретируют многие документы: в приказах «не брать пленных» «мазохисты» видят призыв к их немедленному физическому уничтожению, а «патриоты» – указание распускать разоруженных пленных по домам, так как их содержание, особенно в условиях ведения наступательных операций, ложилось бы на армию тяжкой обузой. Нет согласия и по вопросу о соотношении «комбаттантов» и «нон-комбаттантов» среди погибших при взятии Нанкина и после него.

Рассудить этот спор невозможно, потому что обе стороны демонстрируют неспособность к диалогу. Однако несомненная польза дискуссий в том, что они показали сильные и слабые стороны аргументации обоих лагерей. Аргументы ревизионистов во многих случаях выглядят убедительнее и логичнее, особенно на фоне усиливающейся историографической критики Токийского процесса, но на стороне их противников большинство СМИ, представления, укоренившиеся в общественном сознании с первых послевоенных лет, а также недвусмысленно выраженная позиция США, Республики Корея и КНР. «Патриоты» не раз указывали на передержки и фальсификации в работах оппонентов, но и сами оказались не без греха. Так, их «дуайен» Танака допустил в подготовленном им к печати дневнике генерала Мацуи столько ошибок, что это вызвало сомнения не только в его профессиональной пригодности для подобной работы (все-таки он был доверенным лицом генерала и должен, как минимум, хорошо разбирать его почерк), но даже и в добросовестности[253].

Восьмидесятые годы были отмечены поиском «золотой середины» в восприятии и трактовке национальной истории, включая ее наиболее болезненные вопросы. Применительно к «нанкинской резне» такой оптимум попытался найти Хата Икухико в книге 1986 г. «Нанкинский инцидент»[254]. Отмежевываясь и от «мазохистов» вроде Хонда и Хора, и от «патриотов» вроде Танака и Судзуки, он так охарактеризовал свою позицию: «Меня считают принадлежащим к умеренной фракции. Можно подумать, что такая промежуточная позиция наиболее удобна, однако на деле это не так: во-первых, на нас нападают обе стороны; во-вторых, среди историков, занимающихся данной проблемой, нас мало, потому как большинство придерживается либо радикальной, либо консервативной точки зрения»[255]. Поставить под сомнение авторитет Хата как специалиста не удалось пока никому. Его также невозможно назвать «фашистом» или «националистом»: это респектабельный член умеренно-консервативной части академического истеблишмента, известный не только в Японии, но и за ее пределами. Хата никогда не отрицал факт «нанкинской резни», но оценивал число погибших в 40 тысяч «нон-комбаттантов». Однако, в последние годы он все чаще критикует экстерминационистов и участвует в работе ревизионистских обществ и групп.

Новую волну выступлений Хата вызвали книга американской журналистки китайского происхождения Айрис Чен «Нанкинская резня»[256] и публикация дневника немецкого коммерсанта Иоганна (Джона) Рабе, которого пресса поспешила окрестить «добрым человеком из Нанкина» и «Нанкинским Шиндлером»[257]. Обе книги имели огромный резонанс в США, где «Нанкинская резня» стала бестселлером, и в Японии. На них следует остановиться подробнее, поскольку они тесно связаны друг с другом.

В известном смысле книга Чен появилась как нельзя вовремя. Пришедший к власти в 1993 г. кабинет Хосокава начал новую серию «извинений» перед азиатскими странами за действия Японии в 1930-1940-е годы. Объявленная некоторыми американскими рецензентами «одной из важнейших книг двадцатого столетия», «Нанкинская резня» является типичным «вызовом извне» национальному сознанию японцев. Подчеркнуто антияпонский тон бросается в глаза с первых же страниц книги, демонстративно посвященной «памяти сотен тысяч жертв “нанкинской резни”» <курсив мой – В.М.>. Известие о подготовке ее японского издания вызвало немедленный и резкий протест ревизионистов, которые охарактеризовали ее как оскорбительную для национальной гордости, но дело, разумеется, не в чьей-то оскорбленной гордости. Такие авторитетные специалисты как Хата и его американский коллега Алвин Кукс, автор классических работ о конфликтах на Хасане и Халхин-Голе, насчитали в книге много фактических ошибок (в том числе происходящих от незнания автором японского языка) и откровенных фальсификаций, включая махинации с использованием эффектно, но недобросовестно подобранных фотографий. Проведенная историками экспертиза заключает, что ни одна из помещенных в книге фотографий, которые автор относит к описываемым ей событиям, не может быть достоверно идентифицирована как сделанная в Нанкине или его пригородах в 1937/38 гг.[258] Например, жутковатый снимок восьми отрезанных голов подается как пример жестокости японцев при взятии Нанкина; однако, точно установлено, что он сделан около 1930 г. в Маньчжурии, а запечатлены на нем головы казненных бандитов, выставленные для устрашения на всеобщее обозрение по приказу тогдашнего «хозяина» провинции Чжан Сюэляна; снимок тиражировался и его можно было свободно купить в качестве сувенира. Неудивительно, что многочисленные подлинные фотографии того времени, сделанные в Нанкине и его окрестностях японскими репортерами, Чен, подобно большинству «мазохистов», игнорирует. Разумеется, ничего компрометирующего императорскую армию на страницах тогдашней японской периодики появиться не могло, но искомого «компромата» не нашлось и в сохранившихся архивах, как ни искали. На некоторых фотографиях запечатлены те самые места, около которых, по версии экстерминационистов, должны быть «горы трупов», однако их тоже не видно.

Наиболее полную и аргументированную критику сочинения Чен дали известные историки-ревизионисты Фудзиока Нобукацу и Хигасинакано Сюдо[259]. Даже лево-либеральные представители японского академического истеблишмента, не сомневающиеся в факте «резни», в частных беседах с автором этих строк неодобрительно отзывались о книге Чен с точки зрения достоверности содержащихся в ней утверждений и выводов. Однако ассамблея штата Калифорния, известного как многочисленной японской диаспорой, так и давними антияпонскими настроениями, рассудила по-другому, приняв в августе 1999 г. резолюцию, в которой потребовала от правительства Японии – на основании книги! – новых извинений за «нанкинскую резню» и денежных компенсаций пострадавшим. Конечно, можно воспринять акцию калифорнийских народных избранников как политический курьез, вроде небезызвестных призывов «мыть сапоги в Индийском океане», но на двусторонние отношения и на климат в обществе обеих стран, она вряд ли оказала положительное воздействие[260].

Дневник Рабе, главы китайского филиала компании «Сименс» и по совместительству председателя Международного комитета Нанкинской зоны безопасности, за 1937–1938 гг. стал широко известен именно благодаря книге Чен, которая если не разыскала его (в печати высказывались сомнения по этому поводу), то, по крайней мере, впервые обнародовала его содержание. Возникает вопрос: почему такой ценный документ, полностью подтверждающий версию экстерминационистов, оставался невостребованным более полувека после окончания войны? Ответа нет. Сам Рабе видел в этих записях нечто большее, чем личный дневник: по возвращении в Германию он послал набело перепечатанный экземпляр сокращенного текста дневника Гитлеру, приложив к нему копии некоторых документов и сопроводительное письмо. В результате автор был арестован гестапо и вскоре выпущен, но ему были запрещены любые публичные выступления. В 1942 г. Рабе подготовил окончательный текст дневника (с документальными приложениями) «для потомства», не исключая его возможной публикации при других обстоятельствах, но только «с разрешения германского правительства», как сам указал в предисловии. До публикации дневник (оригинал и копия) хранился в семье Рабе.

Опубликованный в Германии отдельным изданием текст восходит не к подлиннику, относящемуся непосредственно ко времени «нанкинской резни», но к позднейшей авторской копии, хотя публикаторы уверяют, что различия между ними не велики. Это не может не насторожить любого профессионального историка, знакомого, например, с дневниками и дипломатическими записями графа Галеаццо Чиано, министра иностранных дел Италии в 1936–1943 гг. Когда в 1945 г. перевод (не оригинал!) дневника Чиано был представлен на Нюрнбергском процессе как свидетельство обвинения, Иоахим фон Риббентроп оспорил его аутентичность, указав, что уже в 1943 г. дневник существовал в нескольких «вариантах», один из которых он сам видел на столе у Гитлера. Не был представлен подлинник и на Токийском процессе, где дневник фигурировал как свидетельство обвинения. Что касается опубликованных после войны записей бесед Чиано с иностранными дипломатами и государственными деятелями, их аутентичность тоже вызывает сомнения. Оказавшись в 1943 г. в опале и предвидя поражение стран «оси» в войне, Чиано пересмотрел и частично переписал «для истории» записи и свой дневник, стремясь представить себя последовательным противником союза с Германией, а затем переправил новый вариант на хранение в Португалию (поэтому они известны в литературе как «лиссабонские бумаги»); записи бесед за все годы перепечатаны на одной и той же пишущей машинке и, судя по всему, в одно и то же время[261].

Дневник Рабе, который СМИ попытались превратить в сенсацию мирового масштаба, подвергся в Японии основательной критике. Историки сопоставили его записи с сообщениями за те же дни разных источников, достоверность которых едва ли может быть оспорена. Результат выглядит весьма странно: Рабе часто пишет о событиях, о которых не говорит более никто (в основном это «японские зверства», описанные с чужих слов), одновременно игнорируя не менее важные новости вроде массового разбрасывания с японских самолетов листовок с предложением о капитуляции перед штурмом города[262]. Не заметил, регулярно наблюдая за налетами (на многих фотографиях в книге Рабе запечатлен именно в каске и с биноклем)? Кроме того, Рабе, проведший в Китае более тридцати лет, отличался открыто прокитайскими симпатиями – как впрочем и большинство живших и работавших там немцев.

Полемика вокруг историографической ценности дневника Рабе велась не на страницах специальных академических изданий, где ей самое место, но в популярных «толстых» журналах «Сёкун», «Бунгэй сюндзю», «Сэкай», «Сэйрон», так что ее социальное значение очевидно. В нее включились лидеры ревизионизма, проявляющие все большую активность, но и реакция истеблишмента по обе стороны Тихого океана не заставила себя ждать. С резкой критикой деятельности ревизионистов выступила левая японская историография во главе с Фудзивара и Иэнага, «сигнализируя» об опасности проникновения подобных идей в школы[263]. Американский историк Г. Мак-Кормэк поспешил назвать деятельность ревизионистов «отрицанием Холокоста по-японски», что было сразу подхвачено другими авторами в США и в Европе[264]. Напомню, что «отрицание Холокоста» (Holocaust denial), то есть публичное выражение сомнений в его официальной версии, является уголовно наказуемым деянием во многих европейских странах, а в США ведет к изгнанию «виновных» с работы и отлучению их от СМИ. В Японии дело обстоит иначе, но страсти в обществе накалились до такой степени, что лидеры ревизионистской школы Нисио и Фудзиока стали получать письма и телефонные звонки, угрожавшие их жизни.

Мак-Кормэк, во-первых, поместил деятельность японских ревизионистов в максимально отрицательный контекст, а во-вторых, постарался опровергнуть их принципиально важный тезис о несопоставимости деяний нацистской Германии и довоенной Японии. В предисловии к вышедшему в США сборнику статей экстерминационистов «Нанкинская резня в истории и историографии» Ч. Мейер снова сопоставил дебаты о Холокосте в Германии и о «нанкинской резне» в Японии, подчеркнув, что японцы – как нация, как общество – до сих пор не осознали своей ответственности за содеянное[265] Чен снабдила свою книгу многозначительным подзаголовком: «забытый Холокост второй мировой войны», на что Хата не без иронии заметил: «Когда «холокост» сочетается с «насилием» любому сколько-нибудь чувствительному человеку, будь то американец или японец, остается только благоразумно умолкнуть»[266].

Основные принципы кокутай (фрагменты)

От переводчика

1. Перевод выполнен по изданию: Момбусё. Кокутай-но хонги. (Министерство просвещения. Основные принципы кокутай). Токио, 1937.

2. Для перевода отобраны наиболее содержательные фрагменты текста (около 1/4 общего объема). Купюры, обозначенные <…>, сделаны за счет цитат из классических текстов, пересказа исторических событий и многочисленных повторов; содержание большинства опущенных фрагментов кратко изложено переводчиком.

3. Оригинал изобилует лексическими повторами, поэтому переводчик позволил себе – для большей читабельности русского текста – в ряде случаев по-разному переводить одни и те же понятия в зависимости от контекста; прежде всего это относится к постоянно повторяемому слову сисо, переводимому как «мысль», «идеи», «учение», «доктрина» или «философия». Устоявшиеся клише везде переводятся одинаково, чтобы подчеркнуть «клишированность» текста.

4. Подстрочные примечания и пояснения в тексте, заключенные в угловые скобки, принадлежат переводчику.

Вводные замечания

Настоящая книга составлена с целью удовлетворить насущную потребность времени – разъяснить сущность кокутай и способствовать подъему и развитию национального духа.

Наш государственный организм безгранично велик, поэтому настоящая книга едва ли может полностью выполнить поставленную задачу. <.. >

Введение

Современная Япония и идейные проблемы

Наша страна стоит на пороге блестящего будущего, благословленная процветанием и мощным развитием в мировом масштабе. Ее промышленность в расцвете, оборона крепка, жизнь становится все обеспеченнее, культура достигла огромных успехов. Древняя культура Востока, корни которой уходят в Китай и Индию, придя в нашу страну, влилась в наш божественный государственный организм; в то же время, начиная с эпох Мэй-дзи и Тайсё, мы переживаем новый расцвет во многих областях под влиянием прихода современной европейско-американской культуры. <…> Отрешившись, благодаря великим достижениям Мэйдзи исин, от дурных черт прошлого и освободившись от феодальных оков, наш народ проявил свою волю и осуществил свое предназначение, что мы и видим сегодня, семьдесят лет спустя.

Однако, оглядываясь на эти деяния, мы не можем пребывать в спокойствии и благодушии, поскольку и в нашей стране, и за ее пределами бушуют бури, на пути развития лежат бесчисленные препятствия и даже обитель процветания не свободна от смуты. Иными словами, основные принципы кокутай требуют разъяснения, поскольку повсеместно в науке, образовании, политике, экономике и других сферах жизни <нашего> народа существует множество недостатков, под которыми скрыты силы, питающие смуту; даже в нашей культуре, при всем ее великолепии, соседствуют изобилие и скудость. Сегодня, когда нашей стране предстоят великие свершения, мы видим в ее жизни и свет, и тень, но это – возможность развития, время прогресса. Поэтому мы должны тщательно оценить ситуацию в стране и за ее пределами, уяснить путь, по которому всем нам надлежит следовать, должны найти выход из сложившихся трудностей и приложить все усилия к осуществлению нашего национального предназначения.

Существующие сегодня в нашей стране идейные и общественные пороки возникли из-за слишком быстрого проникновения многих элементов европейско-американской культуры, систем и учений, начиная с эпохи Мэйдзи; это результат забвения главного и увлечения второстепенным, результат неверных оценок и непоследовательных поступков. Как известно, европейские учения, пришедшие в нашу страну, – это главным образом просветительские доктрины XVIII века и производные от них. Взгляд на мир и человека, основанный на этих учениях, выразился в рационализме и позитивизме, которым недостает понимания истории; с одной стороны, они считают высшей ценностью отдельную личность, ее свободу и равенство, с другой, возвышают некую абстрактную «всемирность», отдавая ей предпочтение перед государством и нацией. Соответственно, наибольшее значение придается абстрагированным, изолированным друг от друга личностям и их действиям, искусственно вырванным из единства и цельности истории. Политические, общественные, моральные и педагогические теории, основанные на таком взгляде на мир и жизнь человека, внесли свой вклад в обновление нашей страны и в то же время оказали воздействие на нашу исконную духовную культуру как вширь, так и вглубь.

Движение просвещения в нашей стране началось с проникновения в нее идей свободы и прав народа, т. е. политической философии Франции эпохи Просвещения, затем англо-американских концепций парламентаризма, материализма и утилитаризма и германского национализма; оно приложило усилия к реформированию наших укоренившихся обычаев и институтов. Это движение, известное под названием «цивилизация и просвещение», стало распространенной тенденцией времени и, оказав влияние на политику, экономику, мысль и обычаи, проявилось в так называемую эпоху европеизации. Одновременно возникло и движение за возвращение к традиции. Оно появилось под лозунгами сохранения традиционных ценностей и отразило реакцию национального сознания на растущее проникновение западной культуры. Чрезмерная европеизация наносила ущерб традициям нашей страны и ее национальному духу, пронизывающему всю нашу историю. Противостояние европеизма и движения за сохранение национальных ценностей привело к брожению умов, когда люди стали теряться, какому из течений мысли следовать – традиционному или новому. Только с появлением Императорского «Рескрипта об образовании» в 23 году Мэйдзи <1890 г.> народ получил представление о великом пути в соответствии с волей и деяниями августейших предков и осознал необходимость следовать ему. Однако, несмотря на всю ясность великого пути, основанного на кокутай, не переработанные до конца западные идеи и далее продолжали оставаться в моде, благодаря существованию привнесенной европейско-американской культуры. Философия западного индивидуализма проникла в страну в новом обличии позитивизма и натурализма; одновременно с ней появились идеалистические идеи и учения, затем демократия, социализм, анархизм и коммунизм, а в последнее время и фашизм. Таким образом, сегодня в идейном мире и в обществе водворился хаос, требующий решительного обращения нашего сознания в сторону кокутай.

Осознание кокутай

Радикальные доктрины социализма, анархизма, коммунизма базируются на индивидуализме, составляющем фундамент современной западной философии, и являются не более чем разными формами одного и того же. Однако даже индивидуалистический Запад не принял коммунизм и в перспективе, возможно, отбросит индивидуализм ради тоталитаризма и национализма, воплотившихся в фашизме и нацизме. Можно сказать, что тупик индивидуализма, равным образом на Западе и в нашей стране, привел к периоду брожения и перемен в философии и в обществе. Запад, где общество и государство развивались в русле бесплодного индивидуализма, стоит перед вопросом, как выйти из сегодняшнего тупика. Нам же надлежит возвратиться к тому, что присуще только нашей стране, уяснить суть извечного кокутай, раз и навсегда отказаться от слепого копирования <иностранного>, восстановить исконный порядок вещей, постаравшись при этом покончить с ограниченностью и усвоить европейско-американскую культуру, дать главному и второстепенному подобающее им место и, руководствуясь разумом, построить новую великую Японию. Мы можем преодолеть сегодняшнее смятение умов, нестабильность жизни, брожение в культуре только путем осознания подлинного смысла кокутай наряду с глубоким анализом западных идей. Это надлежит сделать не только ради нас самих, но и ради всего человечества, мучительно ищущего выход из тупика индивидуализма. В этом наша важнейшая всемирно-историческая миссия. Мы составили «Основные принципы кокутай» с целью ясно показать нынешнему поколению происхождение нашей страны и ее великий дух, а также проявления кокутай в отечественной истории, чтобы тем самым способствовать пробуждению национального сознания.

Часть первая. Кокутай Великой Японии

Глава первая. Основание государства

Великой Японской империей правит непрерывная в веках династия императоров по повелению основателя государства. Это и есть извечная суть нашего государственного организма. Основываясь на этом великом принципе, весь <наш> народ, единый душою и сердцем[267] как одна семья и повинующийся воле императора, исповедует священные добродетели верности и сыновнего почтения. В этом величие нашего кокутай. Кокутай является вечной и неизменной основой нашей страны и слава его сияет на протяжении всей нашей истории. Возрастая и увеличиваясь по мере развития государства, он не имеет границ, подобно небу и земле, и прежде всего мы обязаны знать, как кокутай воплотился при основании нашего государства. <.. >

<Далее с приведением многочисленных цитат излагается мифологическая часть «Кодзики» и «Нихон сёки»>

Вечный, подобно Небу и Земле

Быть вечным, подобно Небу и Земле, означает не знать пределов, как они. Тот, кто мыслит себе это лишь во временных категориях, не понимает всей глубины сказанного. Обычный смысл таких слов как «вечность» или «бесконечность» сводится к временным категориям, но понятие «быть вечным, подобно Небу и Земле» имеет куда более глубокий смысл. Оно подразумевает одновременно вечное и настоящее. В воле и деяниях нашего божественного императора явлена воля его августейших предков и ими порождается будущее нашей страны. Посему вечность нашего императорского трона, подобная вечности Неба и Земли, означает, что прошлое и будущее сливаются в единое «настоящее», что бытие нашей страны вечно и не знает пределов. Наша история – развитие извечного «настоящего», основа нашей истории – течение извечного «настоящего».

Императорский «Рескрипт об образовании» гласит: «Поддерживать и приумножать процветание Нашего Императорского Трона, вечного, подобно Небу и Земле», тем самым определяя долг подданных в служении императору, следующему заветам своих божественных предков: свято исполнять волю императора и следовать пути. Таким образом император и подданые становятся едины и совершенствуются, обеспечивая процветание трона. Поистине, императорский трон, вечный, подобно Небу и Земле, является основой нашего государственного организма», и это было возвещено божественным оракулом при основании нашего государства.

Непрерывная в веках династия императоров

Императорский трон принадлежит непрерывной в веках, единой династии императоров. Императорский трон занимают божественные потомки августейшего предка, наследующие страну, основанную августейшими предками, исполняющие священный долг мирного управления страной спокойствия; пребывающий на троне император един со своими августейшими предками и воплощает их волю до сего дня, что обеспечивает процветание страны и благоденствие народа. Почитая божественного императора, подданные почитают и его августейших предков, становясь тем самым гражданами нашей страны. Посему императорский трон есть высочайший трон и вечная, неколебимая основа нашего государства.

То, что император, занимающий вечный и неколебимый трон, наследует непрерывной в веках императорской династии есть основа нашего государства; об этом ясно сказано в божественном оракуле. То, что потомки Аматэрасу-омиками из поколения в поколение наследуют трон, есть великий закон, нерушимый от века. В иных государствах, созданных группами индивидов, повелители становятся таковыми благодаря собственному уму, достоинству или силам, а те, кто не обладает таковыми, не преуспевают; или же повелители подчиняют себе других своим могуществом, а не имеющие его уступают им; или же они становятся таковыми путем выборов, повинуясь воле народа, – но так или иначе, все это есть результат человеческих деяний или влияний. Однако, и воля, и сила относительны, а власть и личные интересы вступают в противоборство, тем самым порождая революции. Разумеется. В нашей стране трон наследуется непрерывной в веках династией императоров и не подвластен никаким потрясениям. Император, восседающий на троне, от природы наделен великими достоинствами, посему трон неколебим и священен. Почитание императора подданными не есть просто долг как таковой и не подчинение силе; это естественное выражение их душевной и сердечной воли, проявление собственной преданности повелителю. Мы, подданные, испытываем глубокое благоговение перед императорской фамилией, не знающей себе равных в иных государствах.

<Далее излагается значение трех священных регалий императорского дома по «Нихон секи» >

Глава вторая. Священные добродетели

Император

<…> Император, являющийся божественным воплощением (Акицу-миками), правит нашей страной в соответствии с волей его августейших предков. Однако называя его «воплощенным богом» (Арахито-гами[268]), мы не имеем в виду так называемого «абсолютного Бога» или «всеведущего и всемогущего Бога», но лишь указываем, что августейшие предки воплотились в особе императоре, являющегося их божественным потомком, что император един со своими августейшими предками, что он от века воплощает развитие жизни народа и страны и что его благость не имеет границ. Статья первая Императорской Конституции <1889 г.>, гласящая, что «Великая Японская империя управляется непрерывной в веках династией императоров», и статья третья, гласящая, что «особа императора священна и неприкосновенна», ясно показывают сущность императора. Следовательно император, в отличие от повелителей иных государств, правит страной не в силу необходимости управления и не потому, что избран для этого подданными в силу ума или достоинств.

Почтение

<…> Поколение за поколением, императоры почитали августейших предков как потомков небесных богов и восседали на троне в единстве с августейшими предками. Начиная с древности, когда император Дзимму учредил почитание богов на горе Томи и, поклоняясь августейшим предкам, показал путь сыновнего почтения, все императоры, поколение за поколением, почитали августейших предков и лично совершали все <надлежащие> ритуалы.

Император торжественно совершает ритуалы регулярно и по особым случаям. Их значение в том, что император, поклоняется божественным духам августейших предков и воссоединяется с ними, вознося молитвы о благоденствии народа и процветании страны. <…>

<Далее подробно излагаются смысл и содеражние праздника Дайдзёсай>

Единство ритуала, управления и просвещения

Император воссоединяется с августейшими предками через совершение ритуалов и, ответствуя их божественному духу, ведет к благоденствию народ, над которым они царствовали. В этом проявляется божественность императорского государства. Исполнение ритуалов и управление государством в существе своем едины. Также император следует предписаниям августейших предков, ясно показывая великий принцип основания нации и путь, по которому надлежит следовать. В этом – основа нашего просвещения. Посему просвещение в основе своей едино с ритуалом и управлением; исполняя каждый свою роль, они составляют одно целое.

Дух управления государством

Августейшая воля императора в управлении государством отчетливо прослеживается на протяжении всей нашей истории. <.. > Дух, согласно которому наша страна управляется сменяющими друг друга императорами, основан на воле августейшего предка <Аматэрасу-омиками>, пославшим на землю августейшего внука <Ниниги-но-микото> и явлен в поддержании страны в мире и в просвещении подданых. <.. >

Любовь к подданным

Свидетельства безграничной любви императора к своим подданным и заботы о них можно видеть повсеместно на протяжении нашей истории. Император относится к ним как к «сокровищу» (омитакара)[269], любит их как малых детей и заботится о них, и осуществляет свои деяния, опираясь на их содействие. Поколение за поколением, императоры по своей августейшей воле заботились о счастье своих подданных и не только поощряя правых, но и наставляя неправых на путь истинный. <.. >

<Далее следуют исторические примеры от «эры богов» до императора Мэйдзи>

Глава третья. Долг подданного

Подданные

Мы рассмотрели безграничные священные добродетели <императора>. Сияние его священного милосердия освещает путь подданного. Путь подданого заключается в том, что весь народ, единый душой и сердцем, служит императору в духе служения ками той поры, когда августейший внук Ниниги-но микото сошел на землю. Уже в силу своего рождения мы служим императору и следуем путем <нашей> страны; совершенно естественно, что такова наша сущность в качестве подданных.

Мы, подданные, по сути своей совершенно отличаемся от так называемых «граждан» западных стран. Отношения правителя и народа не таковы, что народ может противостоять правителю или самому быть основой основ, а правитель существует только лишь для блага народа. Нередко имеют место неверная трактовка сущности подданных, смешение их с «гражданами» или, по крайней мере, непонимание разницы между теми и другими – это происходит в силу недостаточного осознания основных принципов нашего кокутай или ошибочного истолкования смысла иностранных теорий государства. «Граждане», являющиеся не более чем объединением не связанных друг с другом отдельных личностей, могут противостоять своему повелителю или поддерживать его, но в этом случае не существует никаких глубоких оснований для единства между ними. Напротив, отношения между императором и подданными в нашей стране родились из этого единства и являются таковыми со времени основания государства. Это наш великий Путь, основа пути подданного и радикальное отличие от иных государств. Конечно, и в иных государствах история знает примеры различных отношений между повелителями и гражданами и даже связи между ними, но наша страна, в которой со времени основания государства был явлен путь единства природы и человека и которая процветает благодаря этому, не может сравниться ни с одним из иных государств. Таков наш государственный организм, не имеющий аналогов в мире; на нем основан путь, которым мы, подданные, должны следовать, равно как и верность и сыновнее почтение.

Верность и любовь к родине

Центром нашего государства является император, потомок Аматэрасу-омиками; и наши предки, и мы видим в императоре источник нашей жизни и деятельности. Посему служение императору и следование его августейшей воли есть оправдание нашего исторического бытия и основа морали народа.

Верность есть путь преданности императору как основе основ и повиновения ему. Повиновение есть отказ от своего «я» и всецелое служение императору. Следовать путем верности – вот единственный путь нашей жизни и источник нашей силы. Отдать жизнь за императора не значит «пожертвовать собой», но лишь отказаться от собственного ничтожного «я» ради жизни в свете августейших милостей, ради подлинной жизни подданного. Отношения императора и народа не являются ни вынужденными отношениями подчинения власти, ни отношениями хозяина и слуги в феодальной морали. <Такие отношения> основаны на целом, явленном в своих частях. Философия, трактующая отношения императора и народа как взаимные отношения подчинения власти или прав и обязанностей, порождена индивидуалистическим мышлением и рационализмом, считающим равными все отношения людей между собой. Личность обязана своим существованием государству и истории и искони едина с ними, но если отделять личность от целого и ставить во главу угла эту абстрактную личность, подобное абстрактное представление, противоположное пониманию государства и основам морали, будет несостоятельно.

В нашей стране Идзанаги-но-микото и Идзанами-но-ми-кото являются божествами-прародителями природы и ками, а император является божественным потомком августейшего предка, порожденного этими божествами. Отношения августейшего предка и императора – это отношения родителя и ребенка; отношения императора и его подданных – это отношения повелителя и подданных в том, что касается долга, и родителя и детей в том, что касается чувств. Эти естественные отношения несравненно более глубоки, нежели рациональные, обусловленные обязательствами; на них основывается путь верности. Если смотреть на человеческие отношения рационалистически, может показаться, что отношения повелителя и подданных в нашей стране лишены индивидуального характера. Однако это всего лишь ошибка, порожденная абстрактным индивидуализмом, который ставит во главу угла личность и ее мышление. Для нас отношения повелителя и подданных – не горизонтальные отношения властителя и народа, противостоящих друг другу; это вертикальные отношения, в основании которых лежит единство и нет места подобному противостоянию. Индивидуалистическому мышлению этого не понять. В нашей стране этот великий Путь развивался естественным образом с момента создания государства и наиболее отчетливо проявился для подданных как путь верности. В этом глубокий смысл и высокая значимость верности. В недавнее время под влиянием западной индивидуалистической философии <в нашей стране> укрепились представления о главенствующей роли личности. Это не соотносится с подлинной сутью нашего пути верности, противореча ему по существу. Посему наша страна, проявляя в настоящее время верность и любовь к родине, тем не менее рискует потерять правильное понимание сути <вещей> под влиянием западного индивидуализма и рационализма. Посему мы должны избавиться от загрязнения духа и помрачения сознания, происходящих от возвышения собственного «я», вернуть нашему верноподданному сознанию истинную чистоту и ясность и постичь великий принцип верности.

Император неизменно поклоняется августейшим предкам и, управляя своими подданными, показывает им пример подлинного единства предков и потомков и почитания ками и предков. Так и мы, подданные, потомки тех, кто служил августейшим предкам, почитаем своих собственных предков, наследуем от них дух верности, исповедуем его сегодня и передаем в будущее. Посему почитание ками и предков и путь верности полностью едины или же являются путями, неотделимыми друг от друга. Подобное единство можно видеть только в нашей стране, и в этом тоже святость нашего коку тай.

Полная тождественность почитания ками и предков с путем верности проявляется и в их единстве с любовью к родине. Наша страна есть одна большая национальная семья с императорской фамилией во главе, исконное и неизменное единство повелителя и подданных. Радеть о процветании государства – значит служить на благо императора; верно служить императору – не что иное как любить родину и заботиться о ее благе. Без верности нет любви к родине, без любви к родине нет верности. Любовь к родине всегда преисполнена высокой верности, и верность всегда пропитана горячей любовью к родине. Конечно, и в иных государствах существует дух любви к родине, но их любовь к родине отличается от нашей, которая в основе своей неотделима от верности и полностью едина с почитанием ками и предков.

Верность есть суть пути подданного и основа нашей национальной морали. Благодаря верности мы становимся поддаными нашей страны, в верности мы обретаем нашу жизнь, в ней лежит сущность всей нашей морали. Согласно нашей истории, дух верности всегда переполнял сердца народа. <.. >

Верность проявляется в понимании и исполнении каждым подданным своего долга. Императорский «Рескрпит об образовании» предписывает <нам> не только бестрепетно исполнять свой долг перед государством, когда это потребуется, но быть почтительным к родителям, заботливым к братьям и сестрам, жить в согласии с мужем или женой, быть верным дружбе, проявлять скромность и умеренность, быть благорасположенным ко всем, примерным в учении и искусным в работе, развивать умственные способности и совершенствовать моральные качества, а также трудиться ради общественного блага, развивать общие интересы, неизменно почитать Конституцию и соблюдать законы – все это едино и есть наш <верноподданный> отклик августейшей воле, наше почтительнейшее содействие августейшим деяниям; все это и составляет путь верности. <.. > Для всех тех, кто занят политикой, трудится в производстве или посвятил себя просвещению и науке, избранные ими сферы деятельности есть путь верности и служения трону, а не персональный путь. <.. >

Сыновнее почтение

В нашей стране сыновнее почтение есть исключительно важный путь. Основой сыновнего почтения является семья, а в более широком смысле – весь народ. Сыновнее почтение непосредственно обращено к родителям, но, применительно к служению императору, находит свое место в верности.

Основа жизни нашего народа – не личность, как на Западе, не муж и не жена. Это – дом. Домашняя жизнь не сводится к «линейным» отношениям, будь то между мужем и женой или старшим и младшим братьями; прежде всего это «объемные» отношения родителей и детей. На таких отношениях построен наш национальный дом, единый под верховенством главы семьи в соответствии с кокутай. Следовательно, семья основана не на принципах получения выгоды или индивидуальной или взаимной любви. Сердцевиной семьи, основанной на естественных отношениях рождающего и рожденного, являются уважение и забота; каждый ее член с момента рождения становится сопричастен ее общей судьбе.

Жизнь семьи в нашей стране не ограничивается ныне существующим домом, где живут родители и их дети; она начинается с прародителя и веками продолжается в его потомках. В своем сегодняшнем бытии семья образует связь между прошлым и будущим, наследует и развивает волю предков и передает ее потомкам. Поэтому в нашей стране родовое имя всегда пользовалось уважением. Родовое имя – честь семьи, основанной предками, поэтому замарать его было не просто личным позором, но позором всего рода, соединяющего в себе прошлое, настоящее и будущее. Называя на поле брани свое родовое имя, воин говорил о своих предках и их деяниях, тем самым клянясь храбро сражаться и не опорочить их имя.

Кроме того <в нашей стране> издревле существуют фамильные кодексы, наставления и обычаи, передающиеся из поколения в поколение, а фамильные реликвии почитаются и сберегаются как символ этой преемственности, а молитвенные таблички с именами предков почитаются повсеместно. Все это свидетельствует, что семья есть фундамент жизни народа и что именно в семье естественным образом воспитывается моральная дисциплина, основанная на добрых чувствах. Таким образом, жизнь семьи не ограничивается одним только настоящим, но являет собой непрерывную цепь, от прародителя к потомкам. Поэтому в нашей стране особое значение придается семейной преемственности, а для ее обеспечения создана юридическая система. Тот факт, что в настоящее время на Западе существует только наследование, но не семейная преемственность, показывает коренные различия семьи там и в нашей стране.

Отношения родителей и детей имеют естественный характер и порождают взаимную любовь. Родитель и дитя – звенья одной жизненной цепи, родитель – источник <жизни> ребенка, поэтому чувство любви к детям возникает само собой. Поскольку дети – потомство родителей, у них также возникает чувство уважения, любви и признательности к родителям. С древних времен в <нашей> поэзии, литературе и истории можно найти множество примеров родительской заботы о детях и уважения к родителям. <…>

Единство верности и сыновнего почтения

Особенность существующего в нашей стране сыновнего почтения в том, что оно полностью соответствует кокутай и укрепляет отношения природы и морали. Наша страна представляет собой одну большую национальную семью с императорским домом во главе и в центре. Подданные, в духе почитания предков, верноподанно служат императорскому дому, а император любит подданных, как своих детей. <.. >

Поистине, единство верности и сыновнего почтения есть цвет нашего кокутай и основа народной морали. Однако кокутай составляет основу не только морали, но и всего прочего, будь то политика, экономика или производство. Следовательно великий путь единства верности и сыновнего почтения должен проявляться на всех поприщах деятельности государства и народа. Мы, подданные, должны неукоснительно проявлять верность и сыновнее почтение ради воплощения вечного и безграничного кокутай.

Глава четвертая. Гармония и правда

Гармония

Обращаясь к истории нашей страны со времени ее основания, мы неизменно видим в ней присутствие духа гармонии. Гармония есть результат основания государства, сила его исторического развития и человеческий путь, неотделимый от повседневной жизни. Дух гармонии основан на согласии всего творения. Когда люди считают себя господами и возвеличивают свое «я», это порождает противоречия, а не гармонию. В индивидуализме возможны сотрудничество, компромисс и самопожертвование ради урегулирования этих противоречий, но подлинной гармонии не существует. В индивидуалистическом обществе идет борьба масс против масс, а всю историю можно рассматривать как историю классовой борьбы. В подобном обществе социальная структура и политическая система, а также логически выражающие их социальные, политические и государственные теории, в корне отличаются от существующих в нашей стране, путь которой основан на гармонии. Вот главное отличие нашей мысли и науки от западной.

В нашей стране гармония не есть основанное на знании, механическое соединение независимых друг от друга равных личностей, но великая Гармония (тайва)[270] единства целого и его частей. Поэтому в ней присутствуют взаимное уважение и повиновение, любовь и забота. Это не просто компромисс или согласие механических, одинаковых «единиц», но мировая гармония феноменов, различающихся по своему характеру и проявляющих особенности своего целого через частное. Наша великая Гармония объединяет людей, со всеми их особенностями, через испытания и труд. Особенности и испытания только делают саму ее шире, а ее содержание богаче. Следуя по этому пути, личность становится совершеннее, ее индивидуальные особенности прекраснее; в то же время развивается и совершенствуется общее благо. Поистине, наша гармония не есть нечто половинчатое; это реально существующая великая Гармония, решительно являющая себя в развитии.

Воинский дух

Со всей отчетливостью гармония проявляется в нашем воинском духе. <…> Однако наш воинский дух существует не ради самого себя, но ради гармонии, а потому может быть назван божественным воинским духом. Его цель – не убивать людей, но давать им жизнь. Наш воин – жизнодавец, а не разрушитель. Развитие есть борьба, в основе которой лежит гармония; в этой борьбе рождаются все вещи. Вот воинский дух нашей страны. В этом смысле война никоим образом не направлена на разрушение, превосходство или покорение других; ее цель – созидание через следование по пути, мир через великую Гармонию.

Мусуби и гармония

В нашей стране созидание и развитие воплощаются в гармонии. Созидание обозначается словом «мусуби», в нем проявляется сила гармонии. Идзанаги-но-микото и Идзанами-но-микото в гармонии породили ками и землю нашей страны. Это и есть великое мусуби. <…> Наша страна создана и развивается через гармонию и взаимоотношения повелителя и подданных. Различные национальные реформы, являющиеся насущной проблемой дня, должны соответствовать мусуби, порожденному гармонией. Это значит, исправить свои заблуждения в соответствии с августейшей волей императора и в свете кокутай и достичь, благодаря великой Гармонии, новых грандиозных результатов.

Гармония ками и человека

На примере нашей страны видна гармония ками и человека. Если сравнить ее с отношениями Бога и человека в западных странах, можно заметить огромные различия. Присущие западной мифологии <понятия> «Божий гнев», «Божья кара», «Божий суд» в корне отличаются от нашей «священной истории», и в этом огромная разница отношений ками и человека в нашей стране и в западных странах. Мы отчетливо видим ее в наших ритуалах (сай-си) и молитвословиях (норито): в нашей стране ками не грозны, но милостивы, почитаемы и любимы, а их отношения с людьми исключительно близки.

Гармония человека и природы

Гармония проявляется также в исключительно близких отношениях человека и природы. Нашу страну окружают моря, в ней высятся горы, струятся прозрачные воды, сменяют друг друга времена года в красоте, которой нет в иных землях. Эта прекрасная природа, равно как и ками, порождена высшими ками и является предметом восхищения, а не страха. Так любовь к природе стала нашей национальной чертой, так появилась гармония человека и природы. Например, в Индии человек подавлен природой, а на Западе чувствуется его превосходство над ней, но <в обоих случах> не видно той глубокой гармонии человека и природы, которая существует в нашей стране. Наш же народ пребывает в постоянной гармонии с природой. В нашей литературе сложено множество стихов, воспевающих дух гармонии с природой, а глубокая любовь к природе – одна из главных тем нашей поэзии. Это не ограничивается миром литературы, поскольку и в повседневной жизни природа и люди находятся в гармонии. Если обратиться к годовому циклу ритуалов и праздников (нэндзю гёдзи), описанному, например, в «Кудзи конгэн»[271], мы увидим существующую испокон веков гармонию людей и природы. <.. > в нашей стране, где так отчетлива смена времен года, эта гармония рождается с особой красотой. Кроме того, мотивы природы часто присутствуют в фамильных гербах, а ее красоты широко используются в одежде, архитектуре, искусстве садов. Отношения родственного единства человека и природы возникли из нашей исконной философии, в которой они неотделимы друг от друга.

Взаимная гармония между людьми

Дух гармонии широко разлит в жизни нашего народа. В нашей уникальной семейной системе дети и родители, мужья и жены живут вместе, заботясь друг о друге и помогая друг другу. Императорский «Рескрпит об образовании» гласит: «Мужья и жены, живите во взаимной гармонии», и эта гармония между супругами должна быть едина с «почтением к родителям». Семья – это место, где процветает единство «вертикальной» гармонии в отношениях между родителями и детьми и «горизонтальной» гармонии между супругами и братьями.

Далее, эта гармония должна проявляться и в жизни коллектива. и государственные чиновники, и служащие фирм обязаны вместе следовать по пути гармонии. В каждом коллективе есть люди, занимающие более высокое и более низкое положение. Гармония коллектива достигается тем, что каждый делает свое дело. Делать свое дело означает: каждому – исполнять порученную работу с наибольшим усердием, младшим <по положении^ – помогать старшим, старшим – любить младших, достигать прекрасной гармонии и созидания в общей согласованной работе.

Сказанное равно относится и к коллективу, и к государству. Для достижения гармонии в стране нет иного пути, кроме добросовестного исполнения каждым своего дела. Люди высокого или низкого положения, богатые и бедные, служащие и неслужащие, работающие в сельском хозяйстве и на производстве, все должны быть не каждый за себя, но руководствоваться гармонией.

В нашей стране разность мнений или несовпадение интересов, происходящие от различия в положении людей, приходят к единству, благодаря уникальной великой Гармонии, происходящей из того же источника. Не борьба является окончательной целью, а гармония: все приносит свои плоды, а не умирает, разрушаясь. В этом наш великий дух. Так протекает весь прогресс, все развитие нашей страны. <.. >

Единство повелителя и подданных

В нашей стране повелитель и подданные издревна нераздельны, а весь народ, сплоченный вокруг императора, един душою, сердцем и делами, показывая всю красоту этого единства. <..> Когда наш дух гармонии распространится по всему миру и все народы и страны будут делать свое дело в соответствии со своим предназначением, наступят всеобщий мир, прогресс и развитие. <..>

<Часть вторая «Проявления кокутай в нашей истории» состоит из исторических, мифологических и литературных примеров, призванных подкрепить основные положения части первой>

Заключение

Мы рассмотрели основные принципы нашего кокутай и его проявления в отечественной истории. Какое же отношение к многообразным проблемам сегодняшнего дня должно быть у нас, подданных <Японской> империи? Наш главный долг – создать новую японскую культуру, переработав иностранную культуру, в которой коренятся многие проблемы современности, на базе основных принципах кокутай.

Каждый из типов иностранной мысли, пришедший в нашу страну, был вполне естественным для Китая, Индии, Европы или Америки, происходя из их национальных или исторических особенностей, однако нашей стране, с ее уникальным государственным организмом, необходимо для начала тщательно осмыслить эти учения и выяснить, подходят ли они нам. Создание новой японской культуры, отражающей уникальность нашей страны, будет идти только через это осмысление и сопровождаться им.

Характерные особенности западной мысли

Нынешняя западная мысль ведет свое происхождение от греческой. Греческая философия, основанная на духе интеллектуализма, характеризуется как рационалистическая, объективистская и идеалистическая. Создавшаяся вокруг городов[272], культура оставила после себя философию и искусство, которым мало аналогов в человеческой истории, однако до самого конца основные тенденции философии и повседневной жизни <греков> были порождены индивидуализмом. Затем Рим, воспринял и развил греческую философию в законах, политике и других сферах практической деятельности, одновременно вобрав в себя надгосударственное учение христианства. Современная философия Европы и Америки, возродив идеи греческих мыслителей и ставя во главу угла освобождение личности и ее свободы (в противопоставлении религиозному гнету и феодальному деспотизму Средних веков), ставит себе целью построение Царства Божьего на земле, но, с другой стороны, пытается воплотить в жизнь идеи, отмеченные вполне средневековым надгосударственным универсализмом. Так развивается современная цивилизация, имеющая всемирно-исторические особенности: цивилизация, которая, наряду с прогрессом естественных наук, основана на индивидуализме, либерализме и рационализме во всех сферах образования, науки, политики, экономики и т. д.

Каждый человек существует реально и одновременно исторически, будучи связан с вечностью. Он – «я» и одновременно существо, связанное с другими. Их существование основано на истории, обусловленной национальным духом. Это главная характерная черта человеческого бытия. Ее глубокое значение проявляется тогда, когда <человек> существует как личность внутри существующего конкретного народа. Однако индивидуалистическое объяснение человеческого бытия выделяет только один аспект личности и пренебрегает ее национальной и исторической природой. Поэтому оно упускает из виду всеобщность и конкретность и отклоняется от сути человеческого существования, а такие теории, уходя от реальности, ведут к ошибочным тенденциям. В этом коренная ошибка различных теорий индивидуализма, либерализма и их производных. Сейчас у народов Запада просыпается осознание этих ошибок, и различные учения и движения стремятся преодолеть их. Однако и они рассматривают общности людей как коллективы, классы или, в крайнем случае, как абстрактные государства, и даже они <эти учения и движения> всего лишь порождают новые ошибочные идеи взаимен прежних, не в состоянии предложить правильное решение.

Характерные особенности восточной мысли

Пришедшая в нашу страну китайская мысль – это прежде всего конфуцианство и философия Лао-цзы. Конфуцианство имеет высокое содержание как практический путь и огромную ценность как учение. В его основе лежит сыновнее почтение, и путь в Китае базируется на центральном положении семьи. У сыновнего почтения <в Китае> есть свои практические особенности, однако оно не стало национальной моралью единства верности и сыновнего почтения, как в нашей стране. Национальная мораль основана на семейной морали, и верные подданные происходят из семей, где почитают старших, однако в Китае, из-за насильственной смены династий и монархов, верность и сыновнее почтение исторически и практически не смогли стать вечной национальной моралью. Лао-цзы, презрев этот нечистый мир и обратившись к природе, провозгласил идеал незамутненного взгляда на вещи, однако этот путь привел лишь к абстракции, отрицавшей культуру, к индивидуализму, не имевшему ни практических, ни исторических оснований. Его последователи, подобно Семи Мудрецам Бамбуковой Рощи[273], предпочитали удаляться от мира ради возвышенной отшельнической жизни. Можно сказать, что и в конфуцианстве, и в философии Лао-цзы – при отсутствии исторически развитых, практических национальных основ – возобладали индивидуалистические тенденции. Однако, придя в нашу страну, <эти учения> во многом избавились от индивидуалистических и революционных элементов; в частности конфуцианство было переработано нашим государственным организмом и стало японским конфуцианством, внеся большой вклад в развитие нашей национальной морали.

В Индии буддизму присущи аскетические и интуитивные черты, однако, будучи порождением расы, склонной к фантазии и отрыву от реальности, он также является спекулятивным, антиисторическим и надгосударственным <учением>. Однако, по мере его усвоения в нашей стране, он был переработан <японским> национальным духом и, приобретя реалистический, конкретный характер, существенно обогатил основы нашего государства.

Создание новой японской культуры

Суммируя сказанное, отметим, что сила западной науки и философии вв ее аналитических, интеллектуальных качествах, в то время как восточной – в интуитивных и аскетических. Это естественные тенденции, вытекающие из национальных и исторических различий, и, сравнивая их с нашим национальным духом, философией или образом жизни, мы не можем не видеть их огромной, коренной разницы.

Наша страна в прошлом заимствовала китайскую и индийскую философию и переработала их, что содействовало императорскому пути (кодо) и позволило создать самобытную культуру, основанную на кокутай. Начиная с Мэйдзи исин, в нашу страну устремилась западная культура и много дала для ее процветания, однако ее индивидуалистический характер внес немало смятения в жизнь нашего народа, породив брожение умов. Сейчас настало время для того, чтобы, основываясь на нашем кокутай, переработать западную культуру и создать великую новую японскую культуру; время для того, чтобы мощно продвинуться вперед в национальном развитии, пользуясь имеющимися преимуществами.

Заимствуя и перерабатывая западную культуру, необходимо прежде всего четко осмыслить суть западных институтов и учений. Если это не будет сделано, уяснение сущности кокутай сведется к далеким от реальности абстракциям. Характерная особенность современной западной культуры – это прежде всего впечатляющее развитие позитивистских естественных наук и материальной цивилизации, являющейся их продуктом. Что касается философских наук, то и здесь заметны точность и логическая систематизация, формирование самобытных культур. Мы должны как можно полнее усвоить эти науки и видеть перспективу совершенствования нашей культуры и национального развития. Однако эти научные системы, методы и технологии подчинены западным воззрениям на жизнь и мир, которые в свою очередь порождены национальными, историческими и географическими особенностями Запада. Поэтому в процессе заимствования мы должны тщательно проанализировать их, глубоко осознать их суть и трезво оценить их достоинства и недостатки.

Реформы

Обратившись к ситуации в нашей стране после Мэйдзи исин, можно увидеть, что многие, отринув традиционный дух, всецело предались западным идеям, а те, кто остался верен историческим убеждениям, оказались во власти дуализма, потому что не смогли с должной строгостью подойти к западным научным теориям или вовсе не осмыслили их. В результате возник огромный интеллектуальный разрыв между образованным сословием, подпавшим под влияние западных идей, и простыми людьми. Сложившееся положение породило множество проблем. Такие явления, как коммунистическое движение, которое одно время пользовалось популярностью, или недавняя дискуссия о теории «император как орган государства»[274], периодически вызываются к жизни именно частью академических или интеллектуальных кругов, что только подтверждает сказанное выше. Однако то, что коммунизм <в Японии> к настоящему времени потерпел крах, а теория «император как орган государства» отвергнута, еще не означает коренного решения проблемы. Пока западные идеи, во всем их многообразии, не будут осмыслены по своей сути и не будут переработаны в соответствии с кокутай, трудно ждать реальных результатов, даже несмотря на определенные сегодняшние успехи.

Для всех очевидно, что радикальные западные доктрины и науки (например, коммунизм и анархизм) решительно не соответствуют нашему государственному организму, однако мало внимания уделяется тому, соответствуют ли нашему кокутай неэкстремистские <доктрины> (например, демократия и либерализм). Теперь, рассмотрев, как современная западная мысль породила демократию, социализм, коммунизм, анархизм и т. д., мы знаем, что основы всех этих учений имеют <одни и те же> исторические корни и базируются на индивидуалистическом взгляде на человека. Главная характерная черта современной западной культуры – взгляд на личность как на абсолютно независимое существо; все <западные> культуры основываются на совершенстве личности, которую рассматривают как творца и мерило всех ценностей. Значение придается только частным идеям <отдельной> личности, на одном только ее индивидуальном сознании основываются понимание государства, планирование систем и создание теорий. Большая часть западных теорий государства и политических доктрин видит в государстве не самостоятельное образование, порождающее личность и превосходящее ее, но лишь гарантию интересов этой личности и средство ее защиты, выражение основного жизненного принципа свободы, равенства и независимости индивидуумов. В результате появились превратный либерализм и превратная демократия, возносящие лишь свободу воли и забывающие о свободе моральной, то есть о служении. Поэтому индивидуализм и порожденные им абстрактные теории получили развитие, а реальная и историческая национальная жизнь потерялась в их тени; все государства и народы стали выглядеть одинаково как «государства вообще» и «люди вообще», теории «международного сообщества», охватывающего весь мир, или «всемирного единства» получили больший вес, нежели конкретные страны со своими характерными особенностями, и даже появилась ложная идея превосходства международного права над правом отдельных стран, которые должны ему подчиниться.

Современная либеральная экономика Запада ориентируется на рост достояния государства в результате свободной предпринимательской деятельности индивидуумов. Что касается внедрения в нашей стране современных промышленных систем, распространенных на Западе, то, пока дух единства государственных интересов и народного благосостояния владеет сердцами народа, активная и свободная индивидуальная деятельность может немало поспособствовать благу страны, однако с распространением идей индивидуализма и либерализма неизбежно проявится тенденция к оправданию эгоизма в экономической сфере. Она породит проблему конфликта бедных и богатых и доктрину классовой борьбы, а затем распространение <идей> коммунизма повлечет за собой появление ошибочного взгляда, что экономика есть основа политики и морали во всех культурах и что идеальное общество может быть создано только в результате классовой борьбы. То, что эгоизм и классовая борьба противоречат нашему кокутай, совершенно очевидно. Только когда все как один отдают душу и сердце выполнению своего долга в духе служения императору, когда в их действиях есть единство, когда они служат одному делу, только тогда достигается единство государственных интересов и народного благосостояния, только тогда возможно здоровое развитие национальной экономики.

То же можно сказать и о просвещении. Начиная с Мэйдзи исин, наша страна перенимала все лучшее из развитой системы образования Европы и Америки и старалась сформировать <собственную> систему и содержание образования; мы многое заимствовали у Запада в области не только естественных, но и философских наук, добившись прогресса нашей науки и сделав образование популярным у народа. Следуя Клятве из пяти статей <императора Мэйдзи в 1868 г.> и отрешившись от дурных черт прошлого, дух прогресса, искавший знания по всему миру, развивался стремительно и привел к впечатляющим результатам. В то же время, из-за проникновения идей индивидуализма, наука и образование стали восприниматься как сфера голых абстракций, как мир одного лишь интеллекта, оторванный от истории и практической жизни, поэтому и в просвещении, и в воспитании появились тенденции, видевшие конечную цель в воплощении свободы абстрактно понимаемой личности и в совершенствовании индивидуума. Тогда же пути науки и образования начали расходиться, и они стали постепенно утрачивать свое цельное единство и практический характер. Единственный способ исправить эти тенденции – уяснить себе сущность кокутай, являющегося источником нашего образования, и освободиться от индивидуалистических идей и абстрактного мышления.

Современные западные идеи, проникшие во все сферы образования, науки, политики, экономики, – есть не что иное как индивидуализм. Надо признать, что индивидуалистическая культура позволила личности осознать свое значение и развить свои способности. Однако, как показывает нынешняя ситуация на Западе, именно индивидуализм восстанавливает человека против человека и класс против класса и порождает множество проблем в жизни государства и общества. Сейчас на Западе существует много движений, стремящихся к отказу от индивидуализма. К ним относятся социализм и коммунизм, разновидности классового индивидуализма, противопоставляющего себя так называемому буржуазному индивидуализму, а также новейшие этатистские и националистические доктрины и движения фашизма и нацизма.

Если мы хотим изжить недостатки, порожденные в нашей стране индивидуализмом, и найти выход из созданного им тупика, то никак не сможем сделать это, некритически заимствовав западный социализм или абстрактный тоталитаризм, копируя их идеи и планы, равно как и механически отбросив всю западную культуру.

Наша миссия

В настоящее время миссия нашего народа – восприняв и переработав на основе кокутай культуру Запада, построить новую японскую культуру и содействовать развитию мировой культуры. Еще в древности наша страна восприняла культуру Китая и Индии и в то же время преуспела в самобытном творчестве и развитии. Это стало возможным благодаря безграничности и неисчерпаемости нашего государственного организма, поэтому историческая миссия обладающего им народа поистине грандиозна. Сегодня призывы уяснить самим себе сущность кокутай особенно сильны, но для этого необходима переработка западной мысли и культуры, иначе все сведется к оторванным от реальности абстракциям. Иными словами. Восприятие и переработка западной мысли и уяснение сущности кокутай не могут быть оторваны друг от друга.

Издавна в отношении японцев к мировой культуре сочетались самостоятельность и восприимчивость. Наше приношение миру – следование по пути, предначертанному японцам. Более чем когда бы то ни было мы должны создавать и развивать новую Японию в соответствии с непоколебимым кокутай, являющимся основой нашей страны, и с путем нашей империи, великим в веках и пространствах, должны поддерживать и приумножать процветание императорского трона, вечного, подобно Небу и Земле. В этом наша миссия.

1937

Примечания

1

Генон Р. Кризис современного мира. М., 1992. С. 35, 122.

2

О «школе национальных наук» см. классические работы Ц. Мураока: 1) Дзоку нихон сисоси кэнкю. (Новые исследования по истории японской мысли). Токио, 1939; 2) Дзотэй Нихон сисоси кэнкю. (Исследования по истории японской мысли. Исправленное и дополненное издание). Токио, 1940; 3) Studies in Shinto Thought (частичный перевод №№ 1 и 2). В России основы изучения кокугакуха заложены Ю.Д. Михайловой: 1) Мотоори Норинага. Жизнь и творчество. М., 1988; 2) Мотоори Норинага и «школа национальных наук» // Из истории общественной мысли Японии XVII–XIX вв. М., 1990.

3

Вацудзи I Сонно сисо то соно дэнто. (Философия «почитания императора» и ее традиции). Токио, 1943. С. 217–218.

4

«Истинный Путь» – ключевое понятие всей философии Норинага.

5

Трактат Норинага «Драгоценная шкатулка для гребней» здесь и далее цит. по: Синто: путь японских богов. Т. 2. СПб., 2002 (пер. Ю.Д. Михайловой).

6

Митогаку тайкэй. (Наследие «школы Мито»). ТТ. 1–2. Токио, 1941.

7

Григорьева Т.П. Японская художественная традиция. М., 1979. С. 71.

8

Цит. по: Ballou R.O. Shinto, the Unconquered Enemy. N.Y., 1945. P. 73.

9

Впервые: Молодякое В.Э. «Мэйдзи исин» – консервативная революция // «Проблемы Дальнего Востока», 1993, № 6.

10

Дугин А. Консервативная революция. М., 1993. С. 337–338.

11

Fujisawa С. Some Fundamental Traits of Japanese Culture (1933) // Fujisawa C. The Essentials of the Japanese and Oriental Political Philosophy. Tokyo, <1934>. P. 301–302.

12

Кокутай-но хонги. (Основные принципы кокутай). Токио, 1937; здесь и далее цит. по: Синто: путь японских богов. Т. 2. СПб., 2002 (пер. В.Э. Молодякова).

13

Генон R Кризис современного мира. С. 70.

14

Там же. С. 74.

15

Эвола Ю. Языческий империализм. <М.>, 1992. С. 7, 106.

16

Ходзуми Я. Кокумин кёику. Айкокусин. (Национальное воспитание. Патриотизм). Токио, 1897; анализ его идей: Minear R.. Japanese Tradition and

Western Law: Emperor, State and Law in the Thought of Hozumi Yatsuka.

Cambridge (Mass.), 1970.

17

Иноуэ Т.\ 1) Кокумин дотоку гайрон. (Основы национальной морали). Токио. 1912; 2) Вага кокутай то кокумин дотоку. (Наш кокутай и национальная мораль). Токио. 1926; 3) Нихон сэйсин-но хонсицу. (Основы японского духа). Токио, 1934, 1941.

18

Анализ его идей: Miller КО. Minobe Tatsukichi: Interpreter of Constitutionalism in Japan. Berkeley, 1965.

19

Уэсуги С: 1) Кокутай, кэмпо оёби кэнсэй. (Кокутай, конституция и конституционное правление). Токио, 1916; 2) Кокутай сика хацуё. (Возвышение значения кокутай). Токио, 1919; 3) Кокутай рои. (Теория кокутай). Токио, 1925.

20

Миядзава Т. Тэнно кикан сэцу дзикэн. (Дело о теории «император – орган государства»). Токио, 1970.

21

Сила-Новицкая Т.Г. Культ императора в Японии. Мифы. История. Доктрины. Политика. М., 1990. С. 93.

22

Здесь и далее цит. по: Вацудзи I Нихон сэйсин. (Японский дух) // Вацудзи I Дзэнсю. (Полное собрание сочинений). Т. 4. Токио, 1968.

23

Кисида К. Нихондзин кикэйсэцу. (Теория ненормальности японцев). Токио, 1947; Цукаса С. Моно-но миката-ни цуйтэ. (О взгляде на вещи). Токио, 1951.

24

См. подробнее: Dale P.N. The Myth of Japanese Uniqueness. N.Y., 1990;

Yoshino K. Cultural Nationalism in Contemporary Japan: a Sociological

Enquiry. N.Y.-London, 1992.

25

Цунода I Нихондзин-но ноо: ноо-но хатараки то тодзай-но бунка. (Мозг японцев: работа мозга и культуры Востока и Запада). Токио, 1978.

26

Рамзее В.Б. Глобализация стучится в дверь // Япония: собрание очерков

«вслед за кистью» (дзуйхицу). М., 2000. С. 21.

27

Гумилев Л.Н. Хуины в Китае. СПб., 1994. С. 119.

28

Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 57. Далее все цитаты из Трубецкого по этому изданию.

29

Точный аналог японского термина кокутай, дословно «тело государства» (принятый перевод «государственный организм»)! Хотя Трубецкой вряд ли знал его…

30

Гумилев Л.Н. Тысячелетие вокруг Каспия. М. 1993. С. 36.

31

Наиболее показательный пример – неудача попыток Японии в 1919 г. добиться включения в Устав Лиги Наций положения о равенстве рас; проект был провален усилиями США и Великобритании руками британских доминионов.

32

Гурко-Кряжин В.А. Великие пути в мировой истории. М., 1925 (отдельный оттиск из журнала «Новый Восток»). Далее цит. по этому изданию без сносок.

33

Об этом см. также статью В.Я. Брюсова «Новая эпоха во всемирной истории» (1913): Брюсов В. Мировое состязание. Политические комментарии, 1902–1924. М., 2003.

34

Термин неудачен в силу своего европоцентристского характера: территории считались «открытыми» только после того и в результате того, что там побывали европейцы. Однако, это же означало включение новых территорий в глобализируемую ойкумену, поэтому я использую этот термин.

35

Подробнее: Faith N. The World the Railways Made. London, 1990; Railway Imperialism. N.Y., 1991; Молодякое В.Э. Россия и Япония: рельсы гудят. Железнодоожный узел российско-японских отношений (1891–1945). М., 2006. Гл. 1.

36

Сакаия 1: 1) Что такое Япония? М., 1992 (далее цит. с указанием страниц в тексте); 2) Японская экономика – реформирование индустриального общества в интеллектуальное. Лекция в Высшей школе экономики, Москва, 8–9 сентября 2002 г. (русский текст, предоставленный информационным отделом посольства Японии в РФ, далее цит. без сносок).

37

Одним из первых, еще в эпоху всемирного увлечения «секретами японского менеджмента», это убедительно показал знаток Японии американский социолог Дж. Тэйлор: Taylor J. Shadows of Rising Sun. N.Y., 1983.

38

Пелевин В. Generation ‘ГГ. Рассказы. М., 1999. С. 103–113.

39

Распространившийся в отечественной литературе термин-калька «национальная идентичность» лексически неверен, поскольку в русском языке слово «идентичность» имеет только значение «одинаковость», в то время как английское «identity» означает и «одинаковость», и «сущность».

40

Yoshino К. Cultural Nationalism in Contemporary Japan. A Sociological

Enquiry. London-N.Y., 1992. P. 12.

41

Mason J.W.T. The Creative East. New York, 1928. P. 12.

42

При подготовке американского издания книги Морита отказался от авторства, опасаясь повредить продажам изделий «Sony» в США, зато Исихара сделал выражение «способность сказать “нет”» («но»-то иэру) своим политическим брэндом.

43

Ипатова Юлия. Жизнь и смерть одного из крупнейших финансистов Японии // Компания. № 160, 2001, 16.04.

44

Ввиду резкого сокращения представительских расходов в годы кризиса каждому теперь приходится платить за себя. Тогда уж лучше пойти куда-нибудь с друзьями или девушкой, нежели с начальником, на которого и так насмотрелся на рабочем месте (В.М.)

45

Опубликовано на сайте: www.japon.ru.

46

Агафонов С. Тень сурка. М., 2005. С. 208–209.

47

С этим можно поспорить, имея в виду советский опыт, который Вольферен не учитывает: имею в виду формально независимых и даже фрондирующих, но на деле подконтрольных властям персонажей вроде Ильи Эренбурга, Евгения Евтушенко или Виктора Луи (В.М.).

48

Wolferen К. van. The Enigma of Japanese Power. People and Politics in a Stateless Nation. London, 1989. P. 11–12.

49

By as H. Government by Assassination. N.Y., 1942. P. 10.

50

Молодякое В.Э.: 1) Образ Японии в Европе и России второй половины XIX – начала XX веков. М., 1996; 2) Моделирование образа Японии // Япония: переворачивая страницу. М., 1998; 3) Россия и Япония: имиджевые войны. М., 2007 (в соавторстве с А.Е. Кулановым).

51

В соответствии с темой исследования я использовал популярную биографию Окакура для иностранных читателей: Horioka Y The Life of Kakuzo, Author of “The Book of Tea”. Tokyo, 1963.

52

Окакига К. Collected English Writings. Vol. 1. Tokyo, 1984; далее цит. с указанием страницы в тексте данного параграфа.

53

Брюсов В. Мировое состязание. Политические комментарии 1902–1924.

М., 2003. С. 110.

54

Первая биография: Молодяков В.Э. Эпоха борьбы. Сиратори Тосио (1887–1949) – дипломат, политик, мыслитель. М., 2006.

55

Об этом издании: Storry R. The English-Language Presentation of Japan’s Case during the China Emergency of the Late Nineteen-Thirties // European Studies on Japan. Ed. Ian Nish and Charles Dunn. Tenterden, 1979; Молодяков В.Э. Лукавое зеркало. Советско-японские отношения на страницах журнала “Contemporary Japan”, 1932–1941 гг. //Япония. Ежегодник. 2002–2003. М., 2003.

56

Cupamopu I Новое пробуждение Японии. Геополитические комментарии, 1933–1945. М., 2007. С. Хх-хх.

57

Сочинения Нитобэ, если не оговорено иное, цит. по практически полному собранию его англоязычных произведений: The Works of Inazo Nitobe. Vol. 1–5. Tokyo, 1972 – с указанием тома и страницы в тексте данной главы.

58

Прошлое и будущее российско-японских отношений, по следам Кацура Таро, Гото Симпэй, Нитобэ Инадзо. М., 2005. С. 26–29. См. также: Powles С.Н. Bushido: Its Admirers and Critics // Nitobe Inazo: Japan’s Bridge Across the Pacific. Ed. John F. Howes. Boulder, 1995.

59

Можно предположить, что в изменившихся условиях издателя на нее не

нашлось ни в США, ни в Великобритании.

60

Цит. по: Kitasawa S. The Life of Dr. Nitobe. Tokyo, 1953. P. 66. Целью этой небольшой книжки была посмертная «реабилитация» Нитобэ в глазах англоязычного читателя, поскольку тот выступал если не в поддержку, то с оправданием экспансионистской политики Японии в Маньчжурии в начале 1930-х годов.

61

Подробнее: Shimazu N. Japan, Race and Equality. The Racial Equality Proposal of 1919. London, 1998.

62

Молодякое В.Э. Дипломатия и масс-медиа в довоенной Японии: департамент информации МИД и «Маньчжурский инцидент», 1931–1933 // Япония. 2000–2001. Ежегодник. М. 2001.

63

Uchikawa Е. Nitobe Inazo: the Twilight Years. Tokyo, 1985. Ch. 4–6.

64

Можно предположить, что в изменившихся условиях издателя на нее не нашлось ни в США, ни в Великобритании.

65

World Peace Machinery and the Asia Monroe Doctrine (1932) // Takagi Y.

Towards International Understanding. Tokyo, 1954.

66

Sait о Н. Japan’s Policies and Purposes. Selections from Recent Addresses and

Writings. Boston, 1935; далее цит. с указанием страницы в тексте данного

параграфа.

67

Характерный пример – книга начальника департамента информации

МИД в 1936–1938 гг. Каван Тацуо, переведенная на несколько иностранных языков: Хаттэн Нихон-но мокухё. (Цель японской экспансии). Токио,

1938; Kawai Т. The Goal of Japanese Expansion. Tokyo, 1938.

68

Однако, нельзя отрицать значительного, в том числе финансового, вклада

Японии в развитие экономики и хозяйства своих колоний и контролируемых территорий.

69

Цит. по: Bendersky J. W. The “Jewish Treat”. Anti-Semitic Politics of the U.S.

Army. N.Y., 2000. P. 7.

70

Один из экземпляров сборника в моем собрании содержит инскрипт автора, адресованный Иноуэ Тоёдзи (на английском языке); другой был послан Нисимото Юдзиро, представлявшим в Нью-Йорке компанию «Хара», Р.Г. Фрэнклину в Бостон, который в ответном благодарственном письме сообщал, что «прошлой зимой» слушал выступление Сайто в Japan Society, включенное в книгу. Сведений о перечисленных лицах мне найти не удалось.

71

Ten Years in Japan. A Contemporary Record Drawn from the Diaries and Private and Official Papers of Joseph C. Grew, United States Ambassador to Japan, 1932–1942. N.Y., 1944. P. 274–280.

72

Suma Y. Where Japan Stands. Addresses Delivered in America on the Sino-Japanese Conflict. Tokyo, 1940. В Национальной парламентской библиотеке (Токио), до конца Второй мировой войны не получавшей обязательных экземпляров выходивших в Японии книг, она появилась только лет десять назад.

73

Усиба Н. Нихон кэйдзай гайко-но кэйфу. (Генеалогия экономической дипломатии Японии). Токио, 1979.

74

Окита С.: 1) Тохон сэйсо: ватакуси-но рирэкисё. (Миссии на Востоке и Западе: мой послужной список). Токио, 1981 (перевод: Japan’s Challenging Years. Reflections on My Lifetime. Canberra, 1983); 2) Кэйдзай гайко-ни икиру. (Жизнь в экономической дипломатии). Токио, 1992 (перевод: A Life in Economic Diplomacy. Canberra, 1993).

75

Okita S.: 1) The Developing Economies and Japan: Lessons in Growth. Tokyo, 1980; 2) Japan in the World Economy of 1980s. Tokyo, 1989.

76

Owen D., Brzezinski Z., Okita S. Democracy Must Work: A Trilateral Agenda for the Decade. N.Y., 1984.

77

В 1974 г. переименована в ESCAP (United Nations Economic and Social Commission for Asia and the Pacific).

78

Окита С. Экономисуто-но якувари. (Роль экономистов). Токио, 1973.

79

Okita S. Approaching the 21st century: Japan’s Role. Tokyo, 1990; далее цит. с указанием страниц в тексте данного параграфа.

80

Такэнака Хэйдзо, Исии Наоко. Нитибэй кэйдзай ронсо. «Иивакэ»-но дзи-дай ва оватта. (Японско-американские экономические споры. Эпоха «чего изволите» закончилась). Токио, 1988.

81

Лекция Сакаия цит. по источнику, указанному в примечании XX в главе второй. См.: Сакаия I Тика какумэй. Когё сякай га овару. Тика сякай га хадзимару. (Интеллектуальная революция. Индустриальное общество кончается. Интеллектуальное общество начинается). Токио, 1985 (перевод: The Knowledge-Value Revolution, or A History of the Future. N.Y., 1991).

82

Агафонов С. Тень сурка. М., 2005. С. 210.

83

Данные: Facts and Figures of Japan; Japan Almanac; Нихон токэй нэнкан.

(Японский статистический ежегодник) (разные годы).

84

Подробнее: Mitchell R.H. Censorship in Imperial Japan. Princeton, 1983.

85

Убедительно показано: Young L. Japan’s Total Empire. Manchuria and the

Culture of Wartime Imperialism. Berkeley, 1998. Ch. 3.

86

Подробнее: Kasza G.J. The State and the Mass Media in Japan, 1918–1945.

Berkeley, 1988.

87

Киёсава К. Анкоку никки. (Дневник из тьмы). Токио, 1970. С. 204.

88

Akhavan-Majid R. The Press as an Elite Power Group in Japan I I Journalism Quarterly. Vol. 67 (1990), № 4. P1009.

89

GibneyF. Japan: The Fragile Superpower. N.Y., 1975. P. 246.

90

Цит. no: Freeman L.A. Closing the Shop. Information Cartels and Japan's Mass Media. Princeton, 2000. P. 102.

91

Подробнее: Krauss E.S. Broadcasting Politics in Japan. NHK and Television News. London, 2000.

92

Расшифровка основных эвфемизмов (за ними обычно могут скрываться не более чем 2-3-4 человека!): Freeman L.A. Op. cit. Р. 127–129.

93

Перечень основных соглашений прессы и Управления императорского двора: Там же.

94

Farley М. Japan’s Press and the Politics of Scandal // Media and Politics in Japan. Honolulu, 1996.

95

Зубкова Е., Куприянов А. Возвращение к «русской идее»: кризис идентичности и национальная история // Национальные истории в советском и постсоветских государствах. Под ред. К. Аймермахера, Г. Бордюгова. М, 1999. С. 299.

96

Цит. по: Hosoya С. George Sansom – Diplomat and Historian // European Studies on Japan. Tenterden, 1979. P. 119.

97

Шевырев Л.П. История в школе: образ Отечества в новых учебниках // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. Под ред. Г.А. Бордюгова. М., 1996. С. 55.

98

The Restoration of a National History. (Ed.) Japanese Society for History Textbook Reform. Tokyo, 1998. P. 3; Нисио К., Фудзиока H. Кокумин-но юдан. Рэкиси кёкасё га абунай! (Наша неосмотрительность. Учебники истории представляют опасность!) Токио, 1996.

99

Иноуэ К., Оконоги С., Судзуки М. Гэндай Нихон-но рэкиси. (История современной Японии). ТТ. 1–2. Токио, 1952 (перевод: М., 1955); Тояма С., Имаи С., Фудзивара А. Сёваси. (История эпохи Сева). Токио, 1955; Тайхэйё сэнсоси. (История войны на Тихом океане). ТТ. 1–7. Токио, 1953–1954 (перевод: ТТ. I–V. М., 1957–1958).

100

История войны на Тихом океане. Т. I. С. 9.

101

Типичные примеры: Иноуэ К. Тэнносэй. (Императорская система). Токио, 1953; Накамура К. Тэнносэй фасидзуму рои. (Монархо-фашистская система). Токио, 1967; Мацуо С. Нихон фасидзуму сирон. (История японского фашизма). Токио, 1977.

102

Иноуэ К. Тэнно-но сэнсо сэкинин. (Ответственность императора за войну). Токио, 1976. Аргументированная критика: Sheldon Ch.D. The Left Wing and the Present Emperor’s Alleged Responsibility for Japanese Aggression // European Studies on Japan. 1979.

103

Камэй К. Гэндайсика-э-но гимон. (Вопросы к специалистам по новейшей истории) // Бунгэй сюндзю. 1956, № 3; ответ: Тояма С. Гэндайси кэнкю-но мондайтэн. (Спорные вопросы изучения новейшей истории) // Тюо корон. 1956, № 6.

104

Подробнее: Thurston D.R. The Japan Teachers Union: A Radical Interest

Group in Japanese Politics. Princeton, 1973; Duke B.C. Japan’s Militant

Teachers: A History of the Left-Wing Teachers' Movement. Honolulu, 1973.

105

Подробнее: Teruhisa Н. Educational Thought and Ideology in Modem Japan: State Authority and Intellectual Freedom. Tokyo, 1988; Накамура К. Кёкасё-но сякайси. (Социальная история учебников). Токио. 1992; Токутакэ I Кёкасё-но сэнгоси. (История учебников после войны). Токио, 1995.

106

Тайхэйё сэнсо-э-но мити. (История войны на Тихом океане). ТТ. 1–7. Токио, 1962–1963; перевод: 1) Japan Erupts: The London Naval Conference and the Manchurian Incident, 1928–1932. N.Y., 1984; 2) China Quagmire: Japan's Expansion on the Asian Continent, 1939–1941. N.Y., 1983; 3) Deterrent Diplomacy: Japan, Germany and the USSR, 1935–1940. N.Y., 1976; 4) The Fateful Choice: Japan's Advance Into Southeast Asia, 1939–1941. N.Y., 1980; 5) The Final Confrontation: Japan's Negotiations with the United States, 1941. N.Y., 1995.

107

Iriye A. Japanese Imperialism and Aggression: Reconsiderations // The Origins of the Second World War. Historical Interpretations. London, 1971. P. 245–246 (впервые в 1964 г.).

108

Подробнее: Hicks G. Japan's Wartime Memories: Amnesia or Concealement? Aldershot, 1997. Ch. l\Nozaki Y, InokuchiH. Japanese Education, Nationalism and Ienaga Saburo's Textbooks Lawsuits // Censoring History. Citizenship and Memory in Japan, Germany and the United States. Armonk NY, 2000 (обе работы в поддержку Иэнага). См. его мемуары: Ienaga S. Japan's Past, Japan's Future. One Historian's Odyssey. Lanham, 2001.

109

Нихонси. Синхан. (Новый курс истории Японии). Токио, 1986.

110

The Restoration of a National History. R 6.

111

Зубкова Е., Куприянов А. Цит. соч. С. 300.

112

«Политически корректная» версия: Hicks G. The Comfort Women. New York, 1995; Report on the (United Nations Human Rights Committee) Mission to the Democratic People’s Republic of Korea, the Republic of Korea and Japan on the Issue of Military Sexual Slavery During Wartime. Geneva, 1996 (доклад основан на журналистской книге Дж. Хикса). Критика: Hata I. The Flawed U.N. Report on Comfort Women // Japan Echo. Vol. 23, № 3 (August 1996).

113

Minear R.H. Victors' Justice. Princeton, 1971.

114

Фудзиока К Кингэндайси кёику-но кайкаку. Дзэндама-акудама сикан-о коэте. (Реформа преподавания новой и новейшей истории. Отказ от концепции «героев и злодеев»). Токио, 1996.

115

Фудзиока Н. Сэнго кёику то Токио сайбан. (Послевоенное образование

и Токийский процесс) // Токио сайбан то ва нани датта но ка? (Чем же был

Токийский процесс?) Токио, 1997.

116

Атарасий рэкиси кёкасё. (Новый учебник истории). Токио, 2001.

117

Пит. по: Me Cormack G. The Japanese Movement to ’Correct’ History I I Censoring History. P. 69.

118

Заголовок статьи в: Исторические исследования в России. Тенденции последних лет.

119

Маруяма Macao сю. (Сочинения Маруяма Macao). ТТ. 1-16. Токио, 1994–1996; в дополнительном томе (без номера) помещены библиография сочинений Маруяма, хронология его жизни и творчества, использованная в настоящей работе, и именной указатель ко всему собранию. Далее ссылки на это издание в тексте главы, с указанием тома и страницы. Записи университетских и публичных лекций Маруяма собраны в двух, различных по составу изданиях: Кодза. (Лекции). ТТ. 1–9. Токио, 1998; Когироку. (Записи лекций). ТТ. 1–7. Токио, 1998.

120

О выборах 1942 г. и системе «рекомендованных» кандидатов см.: Drea E.J.

The 1942 Japanese General Election: Political Mobilization in Wartime Japan.

Lawrence, 1979.

121

В соответствии с японским обычаем, он был принят в семью Такэда, где не было сыновей, и стал носить их фамилию.

122

Лсиновская С.А. Археографический обзор // Грановский Т.Н. Лекции по истории средневековья. М., 1986. С. 363.

123

Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений. М., 1947. Т. 3. С. 352–353.

124

Герцен А.И. Собрание сочинений в 30 томах. М., 1956. Т. 9. С. 126.

125

Там же. С. 122.

126

Kersten R. Democracy in Postwar Japan. Maruyama Masao and the Search for Autonomy. London-N.Y., 1996. P. 8.

127

Такимура Р. Уэба то Маруяма сэйдзигаку. (Вебер и политическая философия Маруяма). Токио. 1987.

128

KerstenR. Op. cit. Р. 78.

129

Маруяма М. Нихон-но сисо. (Японская мысль). Токио. 1961. С. 55–56.

130

Цит. по: Современная Япония. Сб. 1. М., 1934. С. 172.

131

Димитров Г.М. Наступление фашизма и задачи Коммунистического интернационала в борьбе за единство рабочего класса против фашизма. М.,

1935. С. 11.

132

Его наиболее известная работа: Storry R. The Double Patriots. A Study of Japanese Nationalism. London, 1957 – отмечена влиянием идей Маруяма. Об их многолетней дружбе: Storry D. ‘Second Country’. The Story of Richard Storry and Japan, 1913–1982. Woodchurch, 1986.

133

Окано <Носака C.> Японский империализм и революционная борьба трудящихся масс Японии // Современная Япония. Сб. 1. С. 6.

134

Иноуэ К., Оконоги С., Судзуки С. История современной Японии. М., 1955. С. 161.

135

Жуков Е.М. О японском фашизме и социал-фашизме // Современная Япония. Сб. 1. С. 171.

136

Maruyama М. Thought and Behavior in Modem Japanese Politics. N.Y., 1969.

P. 72.

137

Сэкай. 1952. № 10.

138

Kersten R. Op. cit. Р. 155.

139

Муссолини Б. Доктрина фашизма. М., 1995. С. 37.

140

Эти тексты, среди которых есть важные для понимания идей Маруяма, не вошли в собрание сочинений, но их полная библиография приведена в дополнительном томе; основные перечислены и аннотированы: Kersten R. Op. cit. Р. 260–286.

141

Brown D. Nationalism in Japan: an Introductory Historical Analysis. Berkeley, 1955; Storry R. Op. cit.; Morris I. Nationalism and the Right Wing in Japan: a Study of Postwar Trends. London, 1960 (Маруяма написал предисловие к книге Морриса).

142

Wilson G.M. A New Look at the Problem of’’Japanese Fascism” // Reappraisals of Fascism. Ed. H.A.Turner. N.Y., 1975; Duus P., Okimoto D. Fascism and the History of Prewar Japan: the Failure of a Concept // Journal of Asian Studies. Vol. 39. 1979. November.

143

Молодякова Э.В. Япония и ЮНЕСКО: сотрудничество во имя «всемирного наследия» // Япония, открытая миру. М., 2007.

144

Содержательное исследование: Ко Бунью. Нихон-но сёкуминти-но дзид-зицу: Тайван, Тёсэн, Манею. (Правда о японских колониях: Тайвань, Корея, Маньчжурия). Токио, 2003 – и другие книги этого автора.

145

Показательный пример: Ian Витта. Wages of Guilt: Memories of War in Germany and Japan. N.Y., 1994.

146

Прошлое и будущее российско-японских отношений: по следам Кацура Таро, Гото Симпэй, Нитобэ Инадзо. Материалы симпозиума. М., 2005. С. 27.

147

Календарь мероприятий, посвященных 150-летию установления дипломатических отношений между Японией и Россией // Куланов А., Молодяков В. Россия и Япония: имиджевые войны. М., 2007. С. 430–437 (материал Информационного отдела посольства Японии в РФ). Из 67 перечисленных в нем мероприятий 16 непосредственно связаны с русско-японской войной.

148

http://www.gov. spb.ru/gov/ admin/ otrasl/cculture/news.

149

Особо отмечу книги Б.Н. Славинского: 1) СССР и Япония – на пути

к войне: дипломатическая история, 1937–1945 гг. М., 1999. Гл. 1, 5–7;

Пакт о нейтралитете между СССР и Японией: дипломатическая история,

1941–1945 гг. М, 1995. Гл. 9-11.

150

Молодякоеа Э.В.: 1) Внутри– и внешнеполитические проблемы святилища Ясукуни // Япония эпохи Коидзуми: оценки и перспективы. М., 2007; 2) Что стоит за дискуссиями вокруг Ясукуни-дзиндзя? // Япония. Ежегодник. 2007. М., 2007.

151

Wakamiya Yoshibumi. The Postwar Conservative View of Asia. How the Political Right Has Delayed Japan’s Coming to Terms With its History of Aggression in Asia. Tokyo, 1998; Мещерин В.П. Возвращение в Азию: дипломатия Киси Нобусукэ // Япония второй половины XX века: проблемы и судьбы. М., 2003.

152

Известия. 18/01/2008.

153

Newsweek. 26/10/2005.

154

Куланов Л.Е. Между миром и собой. Трансформация имиджа в эпоху глобализации // Япония: ответы на вызовы времени. М., 2008.

155

The Daily Yomiuri. 13–15/08/2006; From Marko Polo Bridge to Pearl

Harbor – Who Was Responsible? Tokyo, 2006.

156

Misjudgments Led Japan into 1931–1945 Morass of War // The Daily Yomiuri.

8/12/2006.

157

http://kg.akipress.org/j3rint.php?db=analit&id= 1182.

158

Hook G.D., McCormack G. Japan’s Contested Constitution. Documents and Analysis. London-N.Y., 2001. P. 2.

159

Цит. по: Современная Япония. Изд. 2-е. М., 1973. С. 758.

160

Hook G.D., McCormack G. Op. cit. P. 8.

161

История разработки и утверждения проекта конституции: Shoichi К. The Birth of Japan's Postwar Constitution. Boulder CL, 1997 (1-е изд.: Токио, 1989); Finn R.B. Winners in Peace. MacArthur, Yoshida and Postwar Japan. Berkeley, 1992. Ch. 7; Dower J.H. Embracing Defeat. Japan in the Aftermath of World War II. N.Y., 1999. Ch. 12–13. Отчет оккупационной администрации: SC AP. Political Reorientation of Japan. September 1945 to September 1948. Washington, 1949. P. 82–118, 603–683 (документы).

162

McNelly T.H. Induced Revolution: The Policy and Process of Constitutional Reform in Occupied Japan // Democratizing Japan: The Allied Occupation. Ed. R.E. Ward, Y. Sakamoto. Honolulu, 1987. P. 102.

163

Mac Arthur D. Reminiscences. N.Y., 1964. Р. 302–303. Письмо Макартура 1957 г. в адрес комиссии японского правительства по реформе конституции: Finn R.B. Op. cit. Р. 120. Письмо Ёсида 1958 г. в адрес той же комиссии: Там же. Р. 121.

164

Там же. Р. 103.

165

11 октября 1945 г., во время встречи с Сидэхара, Макартур говорил лишь

о необходимости «либерализации конституции».

166

Молодяков В. Эпоха борьбы. Сиратори Тосио (1887–1949) – дипломат,

политик, мыслитель. М., 2006. С. 405–414.

167

Iokibe М. How Japan Has Fulfilled Its Postwar Responsibilities // Japan Echo.

Vol. 32. № 6 (December 2005). P. 46.

168

Тюо корон. 1956. № 5.

169

Тюо корон. 1954. № 3.

170

Латышев И.А. Конституционный вопрос в послевоенной Японии. М.,

1959. С. 96–97.

171

Цит. по: Koseki S. Op. cit. Р. 193.

172

Тэйкоку кэмпо кайсэйан гидзироку. (Хроника выработки проекта реформы императорской конституции). Под ред. Мураками Итиро. Токио, 1986.

С.188–189.

173

Асида Хитоси никки. Т. 7. Токио, 1986. С.319.

174

Подробнее: Koseki S. Op. cit. Р. 192–211. Комментарий: Накасонэ Я.,

Мураками Я., Сато С., Нисибэ С. После «холодной войны». М., 1993.

С. 242–244.

175

Тюо корон. 1987. № 5.

176

Асахи. 1950. 1.01.

177

Reishauer Е.О. The United States and Japan. Cambridge MS, 1950. P. 251.

178

С 1952 r. – Силы национальной безопасности; с 1954 г. – Силы самообороны (нынешнее название).

179

Латышев И.А. Цит. соч. С. 125.

180

Майнити. 1951. 14.01.

181

Син кэмпо кова. (Лекции о новой конституции). Токио, 1947. С. 117–120.

182

Ёкота К Дзиэйкэн. (Право на самооборону). Токио, 1951. С. 187–188,

205-206.

183

Koseki S. Op. cit. Р. 236–238.

184

Синано майнити. 1984. 30.04. См. также: Секи тайнити сэнрё сэйсаку. Асакаи Коитиро хококу. (Начальный период оккупационной политики в отношении Японии. Доклады Асакаи Коитиро). Т. 2. Токио, 1978.

185

Blakeslee G.H. The Far Eastern Commission. A Study in International Cooperation, 1945 to 1952. Washington, 1954; Латышев И.А. Цит. соч. С. 153–169.

186

Pacific Affairs. 1952. № 3.

187

Contemporary Japan. Vol. XXIV. № 4/6.

188

Kurzman D. Kishi and Japan. The Search for the Sun. N.Y., 1960. P. 277–300.

189

Morris I. Nationalism and the Right Wing in Japan. A Study of Post-War

Trends. London, 1960.

190

Асахи. 1953. 14.12.

191

Тюо корон. 1954. № 3.

192

Латышев И.А. Цит. соч. С. 205–207.

193

Там же. С. 228.

194

Накасонэ Я. Политика и жизнь. Мои мемуары. М., 1994. С. 97–101. Полный текст записки: Там же. С. 307–327.

195

Там же. С. 108–113.

196

Kurzman D. Op. cit. Р. 286–288.

197

Накасонэ Я. Политика и жизнь. С. 192–193, 196.

198

Обзор деятельности Комитета, данный одним из его главных участников:

Накасонэ Я. Государственная стратегия Японии в XXI веке. М., 2001. С.

164-166.

199

Полный текст: Накасонэ Я. Политика и жизнь. С. 329–331 (цит. С. 330).

200

Частные проекты отдельных консерваторов, не получившие ни одобрения ЛДП, ни сколько-нибудь массовой поддержки, вроде Накагава Ясухиро в 1984 г., мы не рассматриваем.

201

Итоговая работа: Миядзава К. Син гокэнрон сэнгэн. 21 сэйки-но Нихон то сэкай. (Новая декларация в защиту конституции. Япония и мир в XXI веке). Токио, 1995.

202

Накасонэ Я., Мураками Я., Сато С., Нисибэ С. После «холодной войны». С. 35–36, 240–244.

203

This is Yomiuri. 1995. № 6.

204

Ёмиури. 1994. 03.11., приложение. Официальный перевод: A Proposal for the Revision of the Text of the Constitution of Japan. Tokyo, 1994. См. также издание «Ёмиури», отражающее ход работы над проектом: Кэмпо мон-дай-о кангаэру. (Размышляя о конституционных проблемах). Токио, 1993.

205

Кёдо тэйгэн. Хэйва кихонхо-о цукуро! (Коллективный проект. Создадим Основной закон о мире!) // Сэкай. 1993. № 4; Адзиа Тайхэйо тиики ампо-о косо суру. (Концепция поддержания безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе) // Сэйкай. 1994. № 12. Перевод (неофициальный): Hook G.D., McCormack G. Op. cit. P. 92–128. Ранний вариант этой концепции: Маэда I, Асаи М., Синдо М. Дзиэйтай-о до суру ка. (Что делать с Силами самообороны). Токио, 1992.

206

См. также сборник статей левых авторов: «Кэмпо кайсэй» хихан. (Критика «реформы конституции»). Под ред. Ватанабэ Осаму. Токио, 1994.

207

Лидер оппозиционной Демократической партии Хатояма Юкио предложил назвать Силы самообороны просто «армией» (гунтай).

208

Кокусай кёрёку то кэмпо. (Международное сотрудничество и конституция) // Асахи. 1995. 3.05. Официальный перевод: Asahi Evening News. 1995.3.05.

209

Одзава И. Нихон кайдзо кайкаку. (План переустройства Японии). Токио,

1993. С. 105.

210

Бунгэй сюндзю. 1999. № 7. Перевод (согласованный с автором): Hook

G.D., McCormack G. Op. cit. P. 161–176.

211

Говоров А.В. Дискуссионные проблемы пересмотра конституции 1947 г. // Япония. Ежегодник. 2001–2002. М., 2002. С. 131.

212

Накасонэ Я. Государственная стратегия Японии в XXI веке. М., 2001. С. 22.

213

Там же. С. 76–78.

214

Там же. С. 170–174.

215

Сюкан кинъёби. 1998. 10.04; Гунсюку мондай сирё. 2000. № 5 и др. В беседах с автором настоящей работы в феврале 2007 г. Кунихиро не только подтвердил свои опасения, но и прямо связал их с личностью нового премьер-министра Абэ Синдзо, внука Киси Нобусукэ, особо подчеркнув последнее обстоятельство.

216

Nishi О. Bringing Article 9 into the Twenthy-first Century // Japan Echo. Vol. 32. № 4 (August 2005).

217

www.inopressa.ru, 27.04.2004.

218

Цит. по: Куланов А., Молодяков В. Россия и Япония: имиджевые войны.

М., 2007. С. 471–472.

219

Среди многочисленных публикаций по данной теме, имеющих в основном журналистский или рекламный характер, заслуживает внимания диссертация на соискание степени MBA: Osamu Fukuda. Is Japan Able to Become an Attractive Country? Nation Branding in Tourism. Oxford Brookes University. September, 2003 (на сайте www.thequeens.jp).

220

Катасонова Е.Л. Японская комикс-культура: на пути к покорению мира //

Япония, открытая миру. М., 2007. С. 296.

221

См. официальные сайты МИД Японии: www.mofa.go.jp и Асо: www.

chikuhou.or.jp.

222

Aoki Tamotsu, Kondo Seiichi, Wang Min. Cultural Exchange: A National

Priority // Japan Echo. Vol. 32. № 6 (December 2005).

223

Rose С: 1) 'Patriotism Is Not Taboo': Nationalism in China and Japan and Implication for Sino-Japanese Relations // «Japan Forum», vol. 12, № 2 (2000); 2) The Textbook Issue: Domestic Sources of Japan's Foreign Policy // «Japan Forum», vol. 11, № 2 (1999).

224

Veale F.J.P. Advance to Barbarism. The Development of Total Warfare from

Sarajevo to Hiroshima. Newport Beach, 1993, p. 7 (впервые в 1953 г.).

225

Танака М. Нанкин дзикэн-но сокацу. (Обобщенная картина «Нанкинского инцидента»). Токио, 1987. Я использовал исправленное и дополненное издание: Tanaka М. What Really Happened in Nanking. The Refutation of a Common Myth. Tokyo, 2000. См. также: Хигасинакано Сюдо. «Нанкин гякусацу»-но тэттэй кэнсё. (Тщательное рассмотрение «нанкинской резни»). Токио, 1998; Higashinakano S. The Nanking Massacre: Fact Versus Fiction. A Historian’s Quest for the Truth. Tokyo, 2006.

226

Кабаяма К. Гэндай ёго-но кисо тисики. (Базовые знания о современности). Токио, 1996.

227

Hata I. The Nanking Atrocities: Facts and Fable // Japan Echo. Vol. 25. № 3 (August 1998).

228

Здесь и далее речь идет только о «нон-комбаттантах»; вопрос о количестве китайских солдат, погибших в боях с японцами при штурме Нанкина, требует отдельного рассмотрения.

229

Хата И. Нанкин дзикэн. (Нанкинский инцидент). Токио, 1986. В качестве англоязычного термина Хата предпочитает использовать более нейтральное выражение «Nanking atrocities», а не «Nanking massacre» или «rape of Nanking».

230

Сравнительные данные о количестве жертв, приводимые разными изданиями, заимствованы из анализа Хата: Hata I. Op. cit. Р. 49.

231

Koginos М.Т. The 'Рапау' Incident: Prelude to War. Lafayette In, 1967. Данный автором подробный анализ откликов мировой прессы на события в Китае в связи с инцидентом (Р. 31–45) показывает отсутствие сообщений о «нанкинской резне». Ср. воспоминания американского и английского послов в Японии: Ten Years in Japan. A Contemporary Record Drawn from the Diaries and Private and Official Papers of Joseph C. Grew, United States Ambassador to Japan, 1932–1942. N.Y., 1944. P. 232–240; Craigie R.L. Behind the Japanese Mask. London, <1946>. P. 52–54.

232

Timperley Н. (ed.) What War Means: Japanese Terror in China. N.Y., 1938.

233

Snow E.P. Battle for Asia. N.Y., 1941. Авторы «Истории войны на Тихом океане», крупнейшей работы японской коммунистической историографии 1950-х годов, в качестве описания «нанкинской резни» привели только одну цитату из Сноу: История войны на Тихом океане. Пер. с яп. TIL М., 1957. С. 155–156.

234

Токио нити-нити симбун. 1937, 26.12. Цит. по: Tanaka М. What Really Happened in Nanking. R 21. Этой находки Танака и ее интерпретации не оспаривает никто из экстерминационистов.

235

Sudoplatov Р and A. Special Tasks. The Memoirs of an Unwanted Witness – a Soviet Spymaster. Boston-N.Y., 1995. P. 491.

236

Zhang Kaiyan (ed.): 1) An Eyewitness Historical Record of the Nanking Massacre. Hubei, 1995; 2) Nanking: November 1937 – May 1938. Hong Kong, 1995; 3) American Missionaries Bear Witness to Japanese Atrocities in Nanking. Armonk NY, 2001.

237

Цит. по: Hata /. Op. cit. Р. 49.

238

Критика документов Чоншаньтан: Tanaka М. Op. cit. Ch. 8; Higashinakano S. The Nanking Massacre: Fact Versus Fiction. Ch. 13.

239

Irving D. Apocalypse 1945. The Destruction of Dresden. London, 1995; Ирвинг Д. Разрушение Дрездена. M., 2005.

240

Hsu Shunsi (ed.) Documents of the Nanking Safety Zone. Prepared under the Auspices of the Council of International Affairs, Chungking. Shanghai-Hong Kong-Singapore, 1939.

241

Higashinakano S. The Nanking Massacre: Fact Versus Fiction. Ch. 11–12.

242

Lewis C.S. Smythe. War Damage in the Nanking Area, December 1937 to March 1938: Urban and Rural Surveys. On Behalf of the Nanking International Relief Committee. Shanghai, 1938.

243

Хонда К.: 1) Тюгоку-но таби. (Путешествие в Китай). Токио, 1972; 2) Тю-гоку-но Нихонгун. (Японская армия в Китае). Токио, 1972; 3) Нанкин-э-но мити. (Дорога к Нанкину). Токио, 1987; 4) Сабакарэта Нанкин дайгякусацу. (Нанкинская резня перед судом). Токио, 1989; 5) Нанкин дайгякусацу. (Большая нанкинская резня) // Хонда Кацуити сю. (Сочинения Хонда Кацуити). Т. 23. Токио, 1997.

244

Honda К. The Nanjing Massacre. A Japanese Journalist Confronts Japan's National Shame. Armonk NY, 1998 (перевод «Дороги к Накину» с новым предисловием автора). См. также: Tanaka Y. Hidden Horrors: Japanese War Crimes in World War II. Boulder, 1996.

245

Хора I: 1) Нанкин дзикэн. (Нанкинский инцидент). Токио, 1972; 2) Кэттэйбан: Нанкин дайгякусацу. (Окончательный итог «большой нанкинской резни»). Токио, 1982; 3) Нанкин дайгякусацу-но сёмэй. (Доказательства «большой нанкинской резни»). Токио, 1988.

246

Ниттю сэнсоси сирё. (Документы по истории японо-китайской войны). ТТ. 8, 9. Нанкин дзикэн. (Нанкинский инцидент). Токио, 1973.

247

Фудзивара А.: 1) Нанкин дайгякусацу. («Большая нанкинская резня»). Токио, 1992; 2) Нанкин-но нихонгун: Нанкин дайгякусяцу то соно хай-кэй. (Японская армия в Нанкине: «Большая нанкинская резня» и ее предыстория). Токио, 1997. См. также: Нанкин дайгякусацу-но гэмба-э. (На месте происшествия «большой нанкинской резни»). <Под ред.> Т. Хора, А. Фудзивара, К. Хонда. Токио, 1988 (издана газетой «Асахи»); Хора I, Фудзивара А., Хонда К. Нанкин дайгякусацу-но кэнкю. (Исследование большой нанкинской резни). Токио, 1992.

249

Можно также перевести как «нанкинские события»; этот термин не предполагает никакой моральной или эмоциональной оценки.

250

Судзуки Акира. Нанкин «дайгякусацу»-но мабороси. (Иллюзия «большой нанкинской резни»). Токио, 1973, 1999 (доп. изд.); Танака Масааки. «Нанкин гякусацу»-но кёко. (Фальсификация «Нанкинской резни»). Токио, 1984; книги, указанные в при. (3).

251

Хора Томио. Нанкин дайгякусацу: «мабороси» ка косаку хихан. (Большая нанкинская резня: критика создания теории «иллюзии»). Токио, 1975.

252

Ара Кэнъити. Кикигаки Нанкин дзикэн. (Интервью о «нанкинском инциденте»). Токио, 1987.

253

Мацуи Иванэ тайсё-но дзинти никки. (Полевой дневник генерала Мацуи Иванэ). Токио, 1985. На многочисленные ошибки Танака при чтении и подготовке к печати рукописного дневника генерала указывали не только оппоненты, но и ревизионисты. Танака признал наличие ошибок в подготовленной им книге, но категорически отрицал наличие сознательных фальсификаций: Tanaka М. Op. cit., р. 130.

254

Обзор, составленный ведущими японскими историками, характеризует книгу Хата как «наиболее сбалансированное» исследование проблемы: Asada S. (ed.) Japan and the World, 1853–1952. A Bibliographical Guide to Japanese Scholarship in Foreign Relations. N.Y., 1989. P. 311.

255

HataL Op. cit. P. 48.

256

Chang I. The Rape of Nanking: The Forgotten Holocaust of World War II. N.Y., 1997.

257

Дневник Рабе впервые опубликован по-немецки в 1997 г.; в том же году появился японский перевод: Джон Рабэ. Нанкин-но синдзицу. (Правда о Нанкине). Токио, 1997; год спустя – английский. Я использовал издание: The Diaries of John Rabe. The Good German of Nanking. London, 2000.

258

Хата К: 1) Сэйдзи-но омотя ни сарэру рэкиси нинсики. (Историческая ответственность как игрушка политики) // Сёкун. 1997. № 9; 2) Нанкин гякусацу «сёко сясин»-о кантэй суру. (Экспертиза «фотографических доказательств» «Нанкинской резни») // Сёкун. 1998. № 4; Куку су A. (Alvin D. Соох). Айрису Тян «Дза рэйпу обу Нанкин» 12-но усо. (Двенадцать неправд «Нанкинской резни» Айрис Чен) // Сёкун. 1999. № 6 и др.

259

Фудзиока К, Хигасинакано С. «Дза рэйпу обу Нанкин»-но кэнкю. (Исследование «Нанкинской резни» <Айрис Чен>). Токио, 1999.

260

О новой вспышке антияпонских настроений (прежде всего в США), вызванной книгой Чен, см. примечательный комментарий японского экс-дипломата и аналитика, типичного представителя политического истеблишмента: Okazaki Н. Debate on Nanjing Incident Still Polarized // The Daily Yomiuri. 2000, 03.07.

261

Риббентроп И. фон. Между Лондоном и Москвой. Воспоминания и последние записи. М., 1996. С. 216–218; Toscano М. The History of Treaties and International Politics. I. An Introduction to the History of Treaties and International Politics: The Documentary and Memoir Sources. Baltimore, 1966. P. 252–254, 454–457; Irving D. Hitler’s War and The War Path, 1933–1945. London, 1991. P. 10–11.

262

Фуку да К. Дзён Рабэ-но никки Нанкин дайгякусацу-о до ему ка? (Как читать дневник Рабе о «Большой Нанкинской резне»?) // Сёкун. 1997. № 12; Хигасинакано С.: 1) Аратамэтэ «Рабэ-но никки»-о тэттэй кэнсе суру. (Еще раз тщательно рассмотрим «дневник Рабе») // Сэйрон. 1998. № 4 (дополненный перевод: Higashinakano S. The Nanking Massacre: Fact Versus Fiction. P. 301–313); 2) Яхари «Рабэ никки» ва санто сирё. («Дневник Рабе» все же третьесортный исторический источник) // Сэйрон. 1998, № 7.

263

См. сборник статей под ред. Фудзтвара: Кингэндайси-но синдзицу ва на-ни ка: Фудзиока Нобукацу си-но «рэкиси кёику, хэйва кёику» рои хихан. (Что такое истина в новой и новейшей истории: критика системы «исторического образования», мирного образования» Фудзиока Нобукацу). Токио, 1996.

264

McCormack G. \ 1) Holocaust Denial a la Japonaise. Japanese Policy Research Institute, the New Mexico US-Japan Center. Working Paper #38. October 1997; 2) The Japanese Movement to 'Correct’ History // Censoring History. Citizenship and Memory in Japan, Germany and the United States. Armonk NY, 2000. См. также: Rikki Kersten. Neo-Nationalism and the 'Liberal School of History' // Japan Forum. Vol. 11 (1999). № 2.

265

Introduction // The Nanjing Massacre in History and Historiography. Berkeley, 2000. Восторженной рецензией на это издание откликнулся экстермина-ционист Т. Касахара: MonumentaNipponica. Vol. 56, № 2 (Summer 2001) – составитель сборника: Нанкин дзихэн сирёсю. (Документы о «нанкинском инциденте»). ТТ. 1–2. Токио, 1992.

266

HataL Op. cit. Р. 55.

267

В соответствии с двумя значениями иероглифа «кокоро»: «душа» и сердце».

268

Термины Акицу-миками, Акицу-гами и Арахито-гами практически идентичны по смыслу и могут быть переведены одинаково; разница перевода имеет цель показать разницу терминов в оригинале.

269

Первоначальный смысл этого термина, означающего «подданные», был именно таков; слово закавычено в оригинале.

270

Следует иметь в виду, что этими же иероглифами записывается древнейшее название Японии Ямато.

271

Литературный памятник начала XV в.

272

Т.е. полисов.

273

Образ отрешенности от мира в китайской классике; по смыслу примерно сопоставим с европейским образом «башни из слоновой кости».

274

Дискуссия о теории профессора Минобэ Тацукити «император как орган государства», проходившая в 1935 г., известна как «дискуссия о выяснении сущности кокутай»; появление «Основных принципов кокутай» стало одним из ее непосредственных результатов.

Content

Василий Молодяков
Япония в меняющемся мире. Идеология. История. Имидж

Глава первая Японская идея: от «национальной науки» к «рисовой цивилизации»

«Школа национальных наук» и формирование японской идеи

«Государственный организм» и консервативная революция

Новая Япония в поисках национальной идеи

Национальная идея послевоенной Японии – существует ли она?

Глава вторая Япония и «искушение глобализмом»

Вызовы глобализации: «великие пути» и «силовые центры»

Потребление, доведенное до совершенства

Превращения «японского духа»

Особенности национального кризиса

Будет ли в Японии «интеллектуальная революция»?

Глава третья «Буферы» и «информаторы»: между Японией и миром

Элита и имиджмейкинг

Период Мэйдзи: Окакура Какудзо (1862–1913)

Период Тайсё: Нитобэ Инадзо (1862–1933)

Довоенный период Сева: Сайто Хироси (1886–1939)

Послевоенный период Сева: Окита Сабуро (1914–1993)

Период Хэйсэй: Сакаия Таити (р. 1935)

Глава четвертая Игры «четвертой власти»: СМИ, политика и общество

Власть, бизнес и пресса

«Единомыслие» по-японски

Ответственность или самоцензура?

Журналы и «журналюги»

СМИ и «голосование сердцем»

Глава пятая Между гордостью и стыдом: восприятие национальной истории

Национальная история и национальные интересы

Трудный путь к «золотой середине»

Новые диссиденты: критика справа

История как политика: «женщины комфорта»

«И вновь продолжается бой…»

Глава шестая Маруяма Масао, или Расчет с прошлым

Властитель дум

Путь левого интеллектуала

«Японский фашизм»

Идеология для новой Японии

Глава седьмая Историческая память японцев

Прошлое – национальное достояние. Но что с ним делать?

Светлое прошлое: русско-японская война

Темное прошлое: война в Китае и на Тихом океане

Бой с собственной тенью

Глава восьмая Страсти по Конституции

Кто автор Девятой статьи?

Право на самооборону и «поправка Асида»

«Самооборона» и «обратный курс»

Накасонэ Ясухиро: битва длиной в жизнь

Проекты девяностых годов

«Государственная стратегия Японии в XXI веке»

Глава девятая Арьергардные бои имиджмейкинга

Case study «Нанкинская резня» и послевоенная Япония

Основные принципы кокутай (фрагменты)

От переводчика

Вводные замечания

Введение

Часть первая. Кокутай Великой Японии

Глава вторая. Священные добродетели

Глава третья. Долг подданного

Глава четвертая. Гармония и правда

Заключение

Примечания