Жорж Минуа

Филипп Красивый

Введение

Филипп IV, благодаря своему прозвищу, является одним из редких средневековых правителей, которые все еще смутно сохранились в коллективной памяти французов. Во многом благодаря тамплиерам, а также нескольким анекдотам, которые уже давно играют роль вспомогательных средств для запоминания: Папа, которого Гийом де Ногаре ударил в Ананьи, эффектный арест тамплиеров, скандальные признания в суде, сожжение Жака де Моле, и так называемое проклятие Папы и династии, прелюбодейные похождения королевских невесток в Нельской башне и ужасное наказание их любовников, не говоря уже о производстве «порченых денег», изгнании евреев, роли ломбардских банкиров с красочными именами Бише и Муше. Этого было достаточно для написания романа, что и сделал Морис Дрюон в 1970 году, выпустив серию книг Les Rois maudits (Проклятые короли), успех которой во многом способствовал распространению образа Железного короля (так называется первый том этой эпопеи).

Но, исторические романы, особенно когда они становятся популярными, зачастую создают в умах читателей путаницу, распространяют чистые фантазии автора, замаскированные под исторические истины. Такое смешение жанров нездорово, поскольку читатель чаще всего не в состоянии отличить истинное от ложного. Александр Дюма — это беда для историка, и его последователи так же вредны. Ведь они мутят воду, искажают факты и распространяют ложные сведения.

Случай Филиппа Красивого действительно подходит для такого рода случая, поскольку этот король был загадкой даже для своих современников: «Он не человек и не зверь, он статуя, […] он умеет только смотреть на людей, ничего не говоря». Это замечание сделал Бернар Саиссе, противник короля, и вся репутация Филиппа Красивого была построена на этом лаконичном заявлении. Филипп Красивый — это Сфинкс, молчаливая фигура с ледяным взглядом, непримиримый правитель, ведущий смертельную борьбу с Папой и тамплиерами. Филипп Красивый — это лицо, прекрасное лицо, портрета которого, кстати, у нас нет. Но что стоит за этим поверхностным отношением? Для некоторых молчание «железного короля» — это молчание оцепенения, молчание человека, неспособного выразить себя, принять решение, и который наблюдает за своим правлением как зритель, своего рода марионетка, которой манипулируют его советники, Пьер Флот, Гийом де Ногаре, Ангерран де Мариньи, если перечислять только главных из них. Для других это молчание — сознательная позиция государя, который осознает свою роль священного государя, который должен держать дистанцию, показывать своим бесстрастием почти сверхчеловеческий характер своей миссии, и который является бесспорным повелителем всех своих подданных.

Поскольку Филипп Красивый ничего не говорит, вместо него можно сказать все, что угодно. Грозный железный король или жалкая марионетка? Даже историки расходятся во мнениях. Все акты царствования написаны от имени короля в официальным канцелярским языком. Но что скрывается за ним? Являются ли решения, принятые от имени «Филиппа, милостью Божьей, короля Франции», действительно решениями короля, или решениями его советников, или смесью того и другого? Когда мы пересказываем события, нам хочется сказать: «Король приказал то-то и то-то», поскольку он олицетворяет власть. Но соответствует ли это действительности?

Источники по истории царствования относительно многочисленны.  С одной стороны сохранилось множество официальных актов: ордонансы, протоколы, договоры и постановления позволяют достаточно точно проследить ход событий. С другой стороны, документы, касающиеся личности государя, редки и немногословны. Есть несколько лаконичных хроник, которые очень сухо перечисляют ключевые события каждого года, например, хроника Гийома де Нанжи или очень официальная Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники); несколько стихотворных произведений, которым не хватает точности и беспристрастности, например, Chronique métrique (Метрическая хроника) Жоффруа Парижского; и несколько писем арагонских послов. У Филиппа Красивого не было своего Эйнхарда, своего Жуанвиля или своего Коммина, и поэтому он остается загадочной фигурой на фоне очень насыщенного событиями царствования. Это одна из причин, почему существует сравнительно мало его биографий. Его правление породило множество замечательных исследований, в основном в области институциональной истории, Роберта Фотье, Фердинанда Лота и Шарля-Виктора Ланглуа, если упомянуть только великих историков-классиков. Но биографический аспект изучен гораздо меньше. Для такого молчаливого персонажа воображение авторов имеет прискорбную тенденцию к неточности и созданию произведений, больше похожих на романтизированную историю, например работы герцога Антуана де Леви-Мирпуа (1961), Жоржа Бордонова (1985) и некоторых других. Последние исторически серьезные биографии появились более тридцати лет назад: биография Жана Фавье (1978) стала важной вехой, как и биография американца Джозефа Риза Страйера (1980), возможно, лучшая, но малоизвестная во Франции, поскольку не была переведена на французский: The Reign of Philip the Fair (Царствование Филиппа Красивого). Но от Эдгара Бутарика (La France sous Philippe le Bel, 1861) до Доминика Пуареля (Philippe le Bel, 1999) биографии Филиппа IV можно пересчитать по пальцам. Тем не менее, как показывают названия некоторых из них, это скорее исследования царствования, чем настоящие биографии.

Если мы предпринимаем новую попытку, спустя семьсот лет после смерти этого государя (1314 г.), то это потому, что со времен выдающихся трудов Жана Фавье и Джозефа Риза Страйера специализированные исследования выявили новые материалы и факты, которые ранее были малоизвестны, и пролили иной свет на некоторые эпизоды, что позволяет исправить ошибки и неточности, допущенные в этих двух книгах. Особо следует упомянуть публикацию Жаном Косте (1995) актов суда над Бонифацием VIII (Boniface VIII en procès), эрудированный труд, разумно использованный Агостино Паравичини Бальяни (Boniface VIII, un pape hérétique? 2003); а также работу Селин Баласс (Céline Balasse) 1306: l'expulsion des juifs du royaume de France (2008), и публикацию на английском языке работы конгрессов 2007 года, собравших в университетах Лидса и Мичигана лучших специалистов мира по делу тамплиеров, под названием The Debate on the Trial of the Templars (1307–1314) (Дебаты о суде над тамплиерами (1307–1314) (2010).

Тем не менее, вопрос остается открытым: история царствования или биография Филиппа Красивого? Учитывая ограничения документации, о которых мы только что упоминали, очевидно, что биография в строгом смысле этого слова невозможна. Только романисты могут претендовать на то, чтобы рассказать о жизни этого короля, потому что они имеют право на художественный вымысел. Историк может только рассказать историю правления, изложить факты и попытаться их объяснить, потому что человек, которым был Филипп, всегда ускользает от нас, в отсутствие адекватных источников. Однако представляется возможным приблизиться если не к самой личности короля, то, по крайней мере, к эволюции его развития, его непосредственного окружения, но при условии, что мы примем хронологический порядок изложения. До сих пор, Филипп Красивый был исследован в вертикальных плоскостях: Филипп Красивый и Бонифаций VIII, Филипп Красивый и тамплиеры, Филипп Красивый и Эдуард I, Филипп Красивый и евреи, Филипп Красивый и финансовые манипуляции, Филипп Красивый и легисты. Такой способ препарирования персонажа по темам имеет преимущество ясности изложения, и он полностью оправдан для изучения различных рассматриваемых аспектов. Но само собой разумеется, что, разделяя таким образом центральную фигуру, невозможно приблизиться к тому, чем был этот человек. Мы можем лишь повторить здесь то, что написано во введении к нашей биографии Карла Великого: «Биография, в строгом смысле слова, может быть только хронологической. Жизнь разворачивается во времени, от начала до конца, постепенно обогащаясь в ритме событий, счастливых или несчастливых, и жизнь государя не выбивается из этого правила. Нарезка на вертикальные плоскости вносит искусственную четкость, которая не позволяет реконструировать жизнь человека. [Филиппу Красивому] приходилось решать множество проблем одновременно, и эту одновременность необходимо принимать во внимание, чтобы понять его реакции и решения».

Переплетение событий, естественно, делает изложение более сумбурным, даже запутанным, и в любом случае не может претендовать на то, чтобы передать все богатство жизни персонажа. Однако мы считаем, что хронологический подход остается наиболее логичным, пока повествование строится вокруг человека, чья жизнь следует течению времени. Филипп Красивый 1285 года в возрасте семнадцати лет не может быть тем же самым Филиппом Красивым 1314 года в возрасте сорока шести лет. Прослеживая последовательность событий в хронологическом порядке, мы можем, по крайней мере, понять эволюцию контекста, в котором он живет, а контекст обуславливает человека. Это один из способов подхода к его личности, и в данном случае единственно возможный.

Правление Филиппа Красивого находится на стыке тринадцатого и четырнадцатого веков: пятнадцать лет в первом, пятнадцать лет (или около того) во втором. В центре — празднование юбилейного 1300 года в Риме, поворотный момент, который имеет не только символическое значение. 1285–1314 годы стали концом «высокого средневековья» и началом эпохи катастроф. Время соборов и так называемого золотого века Людовика Святого сменилось Столетней войной, «Черной смертью» и голодом. Филипп Красивый находится между ними, его правление знаменует собой переходный период, своего рода первый «кризис европейского сознания». Филипп Красивый олицетворяет собой переход от феодальной к национальной монархии, что является непростой ролью. Это также одна из причин, почему он не был понят своими современниками и остается сегодня сложной, несколько загадочной фигурой.

I.

1285 год: семнадцатилетний король

5 октября 1285 года в Перпиньяне, вероятно от дизентерии, умер король Франции Филипп III. Ему было сорок лет. Его старший сын, также по имени Филипп, сопровождавший его, сразу и автоматически стал его преемником, как это происходило в семье Капетингов на протяжении трех веков без перерыва.

Филипп IV родился в 1268 году в Фонтенбло, о чем свидетельствует краткая запись в хронике Гийома де Нанжи: «В то время у Филиппа, старшего сына Людовика Святого, короля Франции, родился сын, которого он назвал Филиппом». В то время правящим королем был его дед, Людовик IX, будущий Людовик Святой, чей огромный престиж должен был иметь большое значение для жизни последних Капетингов. В то время ему было пятьдесят четыре года, и он был самым могущественным государем в Европе. Его политический и моральный авторитет был признан всеми. Со своей сорокасемилетней женой Маргаритой Прованской он составлял образцовую семейную пару, из одиннадцати детей которой пережили младенческий возраст восемь.

Проблемы внутри королевской семьи

Рождение этого внука Людовика IX прошло почти незамеченным. Точная дата этого события неизвестна, но оно должно было произойти между апрелем и июнем 1268 года. Родителями новорожденного были Филипп, четвертый ребенок и старший сын Людовика Святого, двадцати трех лет, и Изабелла Арагонская, двадцати одного года, дочь короля Хайме I Арагонского. Эти два молодых человека поженились в 1262 году, когда им было всего семнадцать и пятнадцать лет соответственно. У них уже был сын, которого звали Людовик, как его деда, и у них будут еще двое: Роберт родился в 1269 году и Карл, известный как де Валуа, в 1270 году. Поэтому маленький Филипп был лишь вторым в порядке престолонаследия. Его крестной матерью была Бланка Шампанская, а кормилицей — некая Элоиза. Абсолютно ничего не известно о его раннем детстве. В 1270 году его дед Людовик IX умер в Тунисе во время своего злополучного крестового похода. Филипп, которому было два года, не имел прямых воспоминаний о своем знаменитом дедушке. Не успел он запомнить и свою мать, которая умерла в возрасте двадцати четырех лет, 28 января 1271 года, после падения с лошади: тогда ему не было и трех лет.

В августе 1274 года его отец, король Филипп III, женился вторично на дочери герцога Брабантского, Марии, которой было двадцать лет и которая, по словам современников, была очень красива. В браке у них было трое детей: Людовик д'Эврё, родившийся в 1276 году, Маргарита, в 1279 году, и Бланка, в 1284 году. Дети от обоих браков воспитывались вместе. До 1276 года маленький Филипп и его брат Людовик жили в замке Лувр, суровой крепости Филиппа Августа, а затем, до мая, их поселили в Венсене, который в то время был лишь полузагородной усадьбой-резиденцией, которую очень ценила королевская семья со времен Людовика IX. В 1276 году анонимная хроника сообщает, что Филипп III «путешествовал по городам и весям своего королевства, как это говорят те, кто его любит. И когда он насладился путешествием то вернулся в парижский лес Венсен, где жили его дети».

1276 год — первая действительно важная дата в жизни Филиппа. Ему было восемь лет, и тот год стал поворотным моментом в его жизни, с серьезными последствиями. Он лишился двух из трех своих братьев: младшего, семилетнего Роберта и старшего, тринадцатилетнего Людовика, что сделало его прямым наследником короны. Однако эта преждевременная смерть показалась некоторым очень подозрительной, и начали распространяться слухи об отравлении, направленные против молодой королевы Марии Брабантской, которая в том же году родила сына Людовика д'Эврё. Мария не пользовалась популярностью среди подданных, выйдя замуж за Филиппа III, она привлекла к французскому двору ряд своих соотечественников, которые составили ядро «брабантского» клана, стремившегося занять влиятельные позиции. Не собирается ли она устранить детей от первого брака короля, чтобы освободить место на троне для своих собственных? Ее первенца назвали Людовик, и он заменил другого Людовика, от первого брака, через несколько недель после его смерти. В то же время, два оставшихся в живых сына от первого брака Филиппа III, Филипп и Карл Валуа, также оказались под угрозой. Вот что заявил епископ Байе, Пьер де Бене, папскому легату кардиналу Симону: «Ходят слухи, что мадам королева младшая и женщины ее двора, которых она привезла из своей страны, отравили Монсеньера Людовика; есть опасения, что они сделают то же самое с другими детьми короля от его первой жены. Жители Парижа так настроены против королевы и ее придворных, что те не осмеливаются пройти от Лувра до Нотр-Дам, боясь, что их закидают камнями».

Это было подходящее время для слухов об отравлениях, и в народе, а также в правящих кругах начала складываться атмосфера fin de siècle (конца времен), сопровождавшаяся, как мы увидим, многочисленными пророчествами и распространявшимся беспокойством. Эта атмосфера тревоги подпитывалась различными слухами, распространяемыми неустойчивыми умами, достоверность которых подкреплялась легковерием, проявленным даже в правящих кругах. Говорили, что две «святые женщины» из епархии Льежа получили откровение о гомосексуальности короля, и что, чтобы наказать его, Бог решил, что один из его детей умрет в течение шести месяцев. Дело было воспринято настолько серьезно, что епископ Байе был послан лично допросить двух женщин, одна из которых говорила об отравлении.

Как на Филиппа психологически повлияли эти события? Ему всего восемь лет, но его жизнь в опасности, ведь он наследник короны и, следовательно, потенциальная мишень для злодеев. Его отношения с молодой мачехой Марией Брабантской, как говорят, были учтивыми, но отстраненными, без признаков нежности. Но летописи и официальные документы не очень откровенны на эту тему. Как бы то ни было, Филипп всегда проявлял большое уважение к Марии на протяжении всего своего правления, предоставив ей очень хорошую пенсию в 10.000 ливров и дом в Сен-Жермен-де-Пре. Она пережила его на шесть лет и умерла в 1322 году в возрасте шестидесяти семи лет.

Хотя в детстве Филипп был лишен матери, у него была вездесущая и властная бабушка, Маргарита Прованская, вдова Людовика IX, которая поддерживала память и дух последнего, всегда находясь в оппозиции к своей невестке Марии Брабантской. В 1276 году Марии было двадцать два года, она любила вечеринки и романтику и возглавляла Брабантский клан, в котором выделялись герцог Брабантский, графы Бургундии, Гельдерна, Голландии, Люксембурга, Дрё, Суассона, Роберт де Сен-Поль и двадцатишестилетний Роберт д'Артуа, племянник Людовика IX. Но прежде всего, брат Людовика IX, Карл граф Анжуйский, граф Прованса женатый на Беатрисе Прованской являвшийся также королем Неаполя и Сицилии. Характер Карла был одиозен для Маргариты Прованской, его свояченицы, которая упрекала его в том, что он обошел ее в наследовании графства Прованс. Маргарита, женщина пятидесяти пяти лет, строгая, суровая, жила памятью о своем святом муже. Между двумя женщинами-королевами существовал не только классический конфликт поколений и конфликт свекрови и снохи, но также и конфликт интересов, стиля жизни, и маленький Филипп находится больше под влиянием своей бабушки, чем мачехи.

Но был и другой человек имевший большое влияние при дворе: Пьер де ла Бросс, из Турени, бывший камергер Людовика IX, который стал фаворитом Филиппа III и являлся главой группировки, настроенной против королевы Марии. Последняя обвинила фаворита в том, что он является инициатором отравления принца Людовика, и сумела предоставить компрометирующие письма, что привело к аресту ла Бросса и казни его без суда на виселице в Монфоконе в июне 1278 года, возможно, даже без санкции короля.

Филипп III предстает весьма невнятным посреди интриг этих соперничающих группировок, а его личность вряд ли вызывала восхищение его сына. Неграмотный и очень набожный, лишенный дальновидности и энергии, Филипп III, подавленный личностью своего отца — нелегко быть сыном святого короля — находился под большим влиянием своего окружения: две его жены, его мать, его фаворит Пьер де ла Бросс, советники Людовика IX, которые держали в узде королевскую администрацию, такие как Матье аббат Сен-Дени, и сменявшие друг друга хранители печати, Пьер Барбе, Анри де Везеле, Пьер Шалон, Тибо де Пуансе. Будучи вспыльчивым человеком, он позволял втянуть себя в плохо подготовленные авантюры, которые закончились унизительными компромиссами. Так было и в 1276 году, когда, отправившись в Испанию с целью поддержать своих племянников, кастильских инфантов (сыновей Фернандо де ла Серда, мужа его сестры Бланки) против Санчо, второго сына Альфонсо X, признанного наследником после смерти старшего сына последнего в августе 1275 года, он не поехал дальше Пиренеев.

Как это часто бывает, благочестие Филиппа III было обратно пропорционально его интеллектуальным способностям. Его личная жизнь была безупречной, и он очень хорошо следовал совету, который дал ему святой отец: «Дорогой сын, я предупреждаю тебя, чтобы ты часто ходил на исповедь; выбирай благоразумных и добродетельных духовников, которые знают, как научить тебя, что ты должен делать и чего избегать; всегда веди себя с ними так, чтобы они могли обличать тебя с такой же смелостью, как и дружить с тобой». Как и его отец, Филипп III очень доверял доминиканцам, которые также предоставили ему проповедника Жиля Орлеанского, другим был Пьер Лиможский, доктор Сорбонны. Церковную свиту дополняли епископ Санлиса, капелланы Мартин, Андре Маре, Жан Эктор, Эд Парижский, Пьер Конде, Анри Везеле, который, возможно, был тамплиером Арнулем де Виземалем, клирик богадельни Имбер, капельмейстеры Берто Орлеанский, Этьен и Роберт Санлиские. Среди них одним из самых замечательных является Анри Везеле, которого булла Мартина IV описывает как человека очень ученого, высокоморального и лишенного амбиций. Такое окружение и пример отца сделали Филиппа III, чье прозвище «Смелый» трудно понять, фанатиком, который не очень хорошо подходил для руководства королевством, и который был более усерден в посте, воздержании и ношении власяницы, чем в управлении делами.

Особенно влиятельным был его духовник, доминиканец Лоран ле Франсуа (Орлеанский), который оставался на своем посту на протяжении всего правления. Известный своими знаниями и мастерством, этот томист в 1279 году стал автором замечательного трактата, переведенного на несколько языков, от которого до настоящего времени дошло около ста списков, La Somme le roi ou Miroir du monde, посвященного своему кающемуся королю и призванного наставлять его в его обязанностях. Трактат содержит наставления о «пороках и добродетелях», о «семи дарах Святого Духа», о «восьми блаженствах», увещевания к доброте, благочестию и милостыне, но в очень «абсолютистской» перспективе: король — верховный проводник, который без всякого контроля ведет свой народ к спасению.

Работа выполнена в традициях «государевых зерцал» — религиозных трактатов, призванных воспитать государей в христианском духе. Филипп III находился под влиянием этой литературы, что, вероятно, способствовало формированию его робкого характера. Его отец Людовик IX, обладая сильным характером, умел уравновешивать свои христианские принципы мощным здравым смыслом и юмором, множество примеров которого приводит Жуанвиль. Но слабый Филипп III, которому не хватало этого гуманистического начала, был задушен эти благочестивыми рекомендациями, которые превратили его в безграничного фанатика.

Детство в тени Людовика Святого

Людовик Святой лично вдохновил авторов на написание этих педагогических трактатов для христианских принцев, предназначенных специально для его детей. Большинство из них — работы доминиканцев из монастыря Сен-Жак в Париже: De Eruditione principum (О воспитании принцев), возможно, работа Винсента де Бове, а также De Eruditione filiorum regalium (О воспитании королевских детей), подаренная королеве Маргарите для воспитания принца Филиппа, и De Morali principis institutione (О нравственном воспитании принца), датируемые 1260–1263 гг. К этому следует добавить Morale somnium Pharaonis sive de regia disciplina (Морализованный сон фараона или королевская наука), написанный цистерцианцем Иоанном Лиможским около 1260 года, и прежде всего Eruditio regum et principum (Воспитание королей и принцев) францисканца Жильбера Турнейского 1259 года, в котором используются как библейские, так и языческие примеры, чтобы побудить короля к добродетели: он должен быть хозяином самому себе, уважать закон, иметь только одну жену, не накапливать богатства, не тратить время на охоту или азартные игры. Все эти рекомендации Людовик Святой сделал правилом своей жизни. Как отметил Жак Ле Гофф, этот государь — единственный король Франции, который никогда не занимался охотой. В соответствии с Жильбером Турнейским, он ненавидел азартные игры, не копил деньги, читал Священное Писание, почитал духовенство и избегал эксцентричного поведения. Жильбер Турнейский также посвятил несколько глав своего трактата хорошему управлению, тому, как применять правосудие и дисциплину, как контролировать служащих, чтобы приобрести хорошую репутацию; король обязан был беречь и защищать своих подданных; он должен быть просвещенным, культурным, потому что по выражению Иоанна Солсберийского «неграмотный король — это всего лишь коронованный осел». Eruditio regum…, по сути, продолжает все постулаты «зерцальной» литературы, в очень библейском и иерархическом духе: король, новый Моисей, который ведет народ по правильному пути и получает свои приказы только от Бога. Если он несчастлив в своих начинаниях, как Людовик Святой в крестовом походе в Египет, то это из-за грехов народа.

Людовик IX не только насильно пичкал сына этой литературой, но и обременял его своими личными поучениями, написав в 1267 году целый том Enseignements (Поучений) собственной рукой. В этой работе мы можем видеть постоянные нравоучительные рассуждения, которые он высказывает своему сыну, которого он любит «поучать», с непоколебимой уверенностью, что тот его слушает: «Я слышал, как ты несколько раз говорил, что ты научился у меня больше, чем у кого-либо другого». Требование быть добродетельным в Enseignements заявлено категорично: «Ты должен иметь такую волю […], чтобы прежде, чем сознательно совершить смертный грех, ты бы страдал, так как если бы тебе отрубили ноги и руки и лишали жизни жесточайшим мученичеством». Религиозные обязанности превалируют над политическими: исповедь, посещение мессы, молитва, милосердие, покаяние, осуждение клеветы и богохульства, любовь к семье, чистота помыслов. Государственная практика должна была быть проникнута христианским духом: защита веры (крестовый поход), соблюдение критериев справедливой войны, защита духовенства и особенно хорошее взаимопонимание с Папой: король должен быть «предан Римской церкви и нашему святому отцу Папе».

На практике Людовик IX показал себя способным рассматривать эти советы в перспективе и адаптировать их к обстоятельствам, но его сыну Филиппу, который стал королем Филиппом III, не хватило интеллектуальных способностей, чтобы дистанцироваться от этого строгого учения. Парализованный угрызениями совести, одновременно упрямый и уступчивый, метавшийся между противоречивыми влияниями различных придворных группировок и постоянно мучимый совестью, он посвятил большую часть своей энергии ведению строгой жизни, скорее религиозной, чем светской.

Сознавая свои отцовские обязанности, он старался передать своему сыну, молодому Филиппу, уроки, которые сам получил от своего отца. Но, полностью лишенный харизмы, престижа и психологического равновесия последнего, он не смог представить себя в качестве живого примера, образца для подражания. Таким образом, будущего Филиппа IV с раннего возраста кормили проповедями, и эти проповеди в Лувре очень рано привили его уму формалистские, теоретические и легалистские рамки благочестия, которым ужасно не хватало человеческого тепла.

Рано лишившись матери, имея весьма прохладные отношения с молодой и легкомысленной мачехой, не имея отцовского примера в лице Филиппа III, личность которого была шаткой, набожной, строгой и лишенной авторитета, молодой Филипп воспитывался на культе своего деда, Людовика IX, фигуры неприкасаемой, почитание которой поддерживалось как его бабушкой Маргаритой, так и всем гражданским и церковным окружением, в котором со временем сложилась легенда о святом короле.

Эта легенда находилась в процессе официального оформления: на протяжении всей своей юности Филипп следил за ходом процедуры канонизации своего деда. Ему было четыре года, когда папа Григорий X 4 марта 1272 года написал письмо доминиканцу Жоффруа де Болье, бывшему духовнику Людовика IX, с просьбой предоставить ему всю информацию о покойном короле, «истинном образце для всех христианских государей». Через несколько месяцев Жоффруа написал Vita et sancta conversatio et miracula sancti Ludovici quondam regis Francorum (Жизнь, святое общение и чудо святого Людовика, короля Франции) в 52 главах, первую биографию, или скорее жизнеописание, государя, в которой нет недостатка в чудесных явлениях. Он заключает, что «он достоин быть занесенным в число святых». С этого времени в Сен-Дени стали говорить, что на могиле Людовика IX происходят чудеса, и Филипп III, вероятно, обсуждал это с папой в Лионе во время церковного собора 1274 года.

В июне 1275 года архиепископ Реймса попросил начать процесс канонизации, просьба была передана в июле архиепископу Санса, а в сентябре — провинциальному главе доминиканцев во Франции. Затем Григорий X попросил Симона де Бри, своего кардинала-легата во Франции, провести тайное расследование жизни Людовика IX. В конце 1277 года Филипп III сам отправил посольство к новому папе, Николаю III, чтобы убедить его инициировать процесс канонизации. Папа попросил Симона де Бри, которому помогали доминиканец, францисканец, настоятель Сен-Дени и еще два монаха, провести дополнительное публичное расследование. В 1280 году Симон де Бри сам стал папой под именем Мартина IV, а в декабре 1281 года он попросил архиепископа Руана, епископов Осерра и Сполето провести расследование жизни, нравов и чудес Людовика. С мая 1282 по март 1283 года следователи допросили 330 свидетелей в Сен-Дени о чудесах и 38 — о жизни короля. Среди этих свидетелей были сам Филипп III и его брат Пьер граф Алансонский. В то время принцу Филиппу было пятнадцать лет: возможно ли, что все эти рассказы о чудесах и образцовой жизни его деда, которые были постоянным предметом разговоров при дворе, не затронули его напрямую? Его отец и бабушка были непосредственно вовлечены в это дело, а также его двоюродный дед Карл Анжуйский, его дядя Пьер Алансонский и несколько членов королевской семьи. Среди факторов которые повлияли на формирование психики и личности Филиппа Красивого, долгая процедура канонизации Людовика IX, безусловно, имела большое значение. Став королем, он лично следил за ходом дела до его завершения в 1297 году. Причисление деда к лику святых было не только политическим расчетом, направленным на повышение престижа его семьи и французской монархии, но и на создание для себя образца личного и общественного поведения, который служил бы постоянным ориентиром. Об этом слишком часто забывают: Филипп Красивый вырос в атмосфере почитания Людовика Святого, личностью выбранной самим провидением, чья великая харизма вдохновляла многие аспекты его политики и личной жизни. Именно в ранние годы юности Филипп был неизгладимо впечатлен рассказами о жизни Людовика Святого. Увлеченный примером своего деда, он стал ревностным христианином, с глубокой и непоколебимой верой, крайним благочестием, строгостью, даже аскетизмом, убежденным в своем долге защищать истинную веру, даже против самого Папы, если тот будет заблуждаться. Неизменная супружеская верность, бескомпромиссная строгость в вопросах веры, суровые моральные требования, очень высокое чувство долга в вопросах правосудия и сохранения порядка, потребность чувствовать себя понятым и поддержанным в своих решениях, беря в свидетели представителей королевства, очень высокое чувство ответственности и твердая воля поступать правильно: все это он черпал из рассказов о жизни святого короля. Это не мешало ему быть заядлым охотником, но охота не являлась грехом, или, по крайней мере, не являлась смертельным грехом, и, как отмечает Жак Ле Гофф, если ни один документ не указывает на то, что Людовик Святой охотился, то ни один не указывает и на то, что он не охотился!

Были и другие факторы повлиявшие на воспитание молодого Филиппа Красивого. Его наставник, Гийом д'Эркюи, познакомил его с литературой. Этот капеллан Филиппа III и королевский нотариус, родился в 1255 году и сначала был каноником Лаона, затем Нуайона, Санлиса и Реймса, а также сеньором д'Эркюи в графстве Бовези. Он написал Livre de raison (Книгу притч), очень краткое сочинение, рукопись которого хранится в настоящее время в библиотеке Сент-Женевьев. Гийом д'Эркюи привил принцу вкус к чтению, светская культура которого, хотя и не была энциклопедической, но не была и ничтожной. Филипп овладел латынью и знал великих классиков средневековой литературы, в том числе аллегорический и развратный Roman de la Rose (Роман о Розе), с автором второй части которого, Жаном де Меном, он был лично знаком. Одним из его любимых произведений было Consolation de la philosophie (Утешение философией) Боэция, которое по его просьбе перевели на французский язык.

Решающее влияние Эгидия Римского: De regimine principum (1279)

Но одна работа оказала на Филиппа очень значительное влияние: De regimine principum (О правлении государей), написанная специально для него августинским теологом Эгидием Римским около 1279–1280 годов. Будучи 11-12-летним подростком, он, вероятно, не сразу осилил все 600 страниц и 209 глав на латыни этого руководства, которое было задумано как новое «княжеское зерцало», но он постоянно извлекал из него уроки и размышлял над ним. У нас есть доказательство его постоянного интереса к этой книге, поскольку она была переведена на французский язык в первые годы его правления, а возможно, даже в 1282 году, Анри де Гоши, каноником церкви Святого Мартина в Льеже. Эта забота о том, чтобы сделать литературу доступной для людей не знакомых с латынью, а значит, для знатных мирян королевства и, в частности, для его окружения, была постоянной для Филиппа Красивого, который применил на практике совет, данный Эгидием Римским в главе 20 третьей части книги III его труда: король должен иметь полезные книги, читаемые за его столом на просторечии. Французский перевод книги Эгидием Римским под названием Li livres du gouvernement des rois (Книга правления королей) имел большой успех. Сохранилось 36 списков, и Данте ссылался на него в одном из отрывков Banquet (Пира). Переводчик постарался сделать его доступным для «образованной публики» того времени, если можно рискнуть на это анахроничное выражение, и адаптировать его для комментированного публичного чтения: ссылки упрощены, с использованием формулы: «Философ [Аристотель] говорит»; объем сокращен с 209 до 193 глав; части, которые являются слишком высокомудрыми, сокращены или даже удалены, когда Анри де Гоши считает невозможным изложить их устно на французском языке, который все еще очень конкретен и прозаичен, лишен абстрактных терминов и нюансов. Он оправдывает, например, удаление такой части тем, что эта глава «предназначена для клириков, и они не могут объяснить ее друг другу понятным образом, и они не могут понять ее на латыни, если не попросят ее объяснить какого-нибудь более ученого клирика».

Автор трактата De regimine principum, Эгидий Римский, был итальянцем из рода Колонна и родился в Риме в 1247 году. Он изучал теологию в Парижском университете, где посещал лекции Фомы Аквинского, последовательным учеником которого он был, что привело его к неприятностям в 1277 году, когда епископ Парижа торжественно осудил 219 предложений томистского и аверроистского направления. В то время он был членом ордена отшельников Святого Августина, и его утвердили в монастыре Великих Августинцев в Париже, где он был и учителем, и учеником, поскольку в 1281 году стал бакалавром, а в 1283 году — доктором теологии. Это стало началом долгой и блестящей карьеры, в течение которой он создал 73 работы по политической теологии, за что получил прозвище Doctor fundatissimus (Основательнейший доктор). Замечательный ученый, он поставил свои таланты на службу папству и сыграл важную роль в бурных отношениях между ним и Филиппом Красивым.

Эти два человека очень хорошо знали друг друга, и можно даже говорить о настоящей дружбе между ними, зародившейся очень рано, несмотря на разницу в возрасте, поскольку в 1279 году, когда Эгидий написал De regimine principum, ему было только тридцать два года, а его ученику — одиннадцать. Похоже, что он написал свое пособие по просьбе Филиппа, что подразумевает, что хотя официально он не был воспитателем принца, он принимал непосредственное участие в его образовании. А когда в конце 1285 года в Париж въехал молодой Филипп IV, именно Эгидий, который в том же году вернул себе профессорскую кафедру, выступил перед ним от имени университета с длинной речью, ставшей трактатом De informatione principum. Ясно одно: Филипп восхищался Эгидием и полностью доверял ему, поэтому De regimine principum так важно для понимания формирования личности, политики и деятельности Филиппа Красивого. В этой работе мы находим ответ на некоторые вопросы, которые на протяжении веков обсуждались историками, озадаченными загадочными аспектами личности короля. Этот факт слишком часто игнорируется, и поэтому мы должны подробно освятить здесь положения трактата.

Прежде всего, с точки зрения формы, книга удивительно строга и сбалансирована по своему составу, что немаловажно. Она написана по идеальному плану в трех частях, каждая из которых подразделяется на три подчасти (за единственным исключением: в Книге I их четыре). Государь последовательно рассматривается как частное лицо, которое должно управлять собой (Книга I: управление собой), как глава семьи (Книга II: управление семьей), как глава политического сообщества (Книга III: управление королевством). Это деление, соответствующее классическому разделению этики — внутренней экономики — политической экономики, обосновывается Эгидием Римским: «Порядок этой книги разумен, ибо тот, кто хочет управлять другими, должен сначала знать, как управлять собой […]. Ибо не так важно управлять самим собой, как управлять своими детьми и семьей; и не так важно управлять своей семьей, как управлять своим государством и городами». Явно видна забота о логической строгости, ясности и объяснении своих поступков, то есть стремление сделать причины каждого решения понятными для окружающих. Этот принцип постоянно встречается во время правления Филиппа Красивого.

В первой книге первая часть посвящена поиску суверенного блага (13 глав), вторая — приобретению добродетелей (32 главы), третья — господству над страстями (10 глав) и четвертая — хорошей и плохой морали. Главный авторитет на кого постоянно ссылается автор книги — Аристотель. Модель, предложенная молодому Филиппу в его личном поведении, — это «великодушие» из «Никомаховой этики», христианизированное в томистском духе. Человек — это разумное существо, которое должно стремиться к высшему благу, вести добродетельную и уравновешенную жизнь, в совершенстве владеть собой и своими страстями, быть умеренным в своих высказываниях и в своем поведении. Филипп будет иметь репутацию молчаливого и непроницаемого человека. Такое поведение, несомненно, во многом обусловлено недоверием, порожденным атмосферой подозрительности, царившей при дворе Филиппа III, слухами об отравлениях и соперничеством придворных группировок, но оно, безусловно, усилилось под влиянием учения Эгидия Римского.

Во второй книге первая часть посвящена отношениям государя с супругой (21 глава), вторая — воспитанию детей (21 глава), третья — управлению двором (18 глав). И здесь главным источником вдохновения снова является Аристотель. Так, в отношении брачных отношений Эгидий Римский, в отличие от Винсента де Бове, основывал превосходство мужчин на природном превосходстве, а не на Библии: женщины — это «неполноценные самцы», своего рода черновики, зачатые в неблагоприятных условиях, особенно летом, поэтому рекомендуется заводить детей зимой, в более благоприятный сезон для зачатия мальчиков. Женское тело развивается быстрее, потому что оно состоит из «мягкой плоти и лишено силы»; женщина — неустойчивое существо, лишенное силы воли, обладающее дурными наклонностями, ограниченным интеллектом, раба своих чувств и управляемое своими страстями. Добродетельные женщины, таковы только потому, что их сдерживает стыд. Сексуальные отношения, допускаемые исключительно в репродуктивных целях, должны быть умеренно частыми, и, конечно, только с законной супругой. Трудно сказать, в какой степени эти соображения повлияли на отношение Филиппа Красивого, но две вещи абсолютно ясны: кроме супруги, женщины, как известно, отсутствовали в его жизни и в его окружении, и не было ни малейших следов супружеской неверности во время его правления. Ему определенно было на что равняться, его отец и дед были примерными мужьями, а семейный атмосфера не располагала к подобным излишествам: строгая бабушка, хранящая воспоминания о своем покойном святом муже; мать, которую он никогда не знал; мачеха, с которой он практически не общается; отец, придерживающийся строгих моральных принципов, все это воспитывает подростка, не склонного к сентиментальности и чувственности. До конца жизни Филипп держался на расстоянии от женщин, и жестокие пытки, которым подверглись любовники его невесток, — еще один признак его отвращения к сексуальным излишествам. В супружеской жизни он довольствовался минимумом: женившись в шестнадцать лет на одиннадцатилетней девочке Жанне Наваррской по политическим соображениям, он обеспечил династическую преемственность, произведя на свет семерых детей, четверо из которых были мальчиками, и, став вдовцом в тридцать семь лет, не женился повторно. В источниках нет ни малейшего намека на любовный роман. Его привязанность к Жанне, единственной женщине в его жизни, кажется, была искренней и отмечена такой привязанностью, на какую только мог быть способен этот король. Смерть супруги, похоже, наложила на него свой отпечаток, и единственной женщиной, которая имела для него значение в дальнейшем, была его дочь Изабелла, которая в 1308 году, как того требовала политическая ситуация, заключила несчастливый брак с гомосексуалистом Эдуардом II.

Томистское воспитание принца: вера и разум

Третья книга труда Эгидия Римского посвящена обязанностям короля: в первой части (15 глав) излагаются мнения античных философов о государстве; во второй (34 главы) рассматривается проблема хорошего правления и наилучшего режима; третья (22 главы) посвящена способу правления во время войны. Третья книга имеет решающее значение. Она знаменует собой полный разрыв с «государевыми зерцалами» предыдущих эпох и набрасывает портрет идеального правителя, основываясь не на Библии, которая занимает всего три страницы, не на трудах Святого Августина, которым посвящена всего одна цитата, а на Politique (Политике) Аристотеля. Образцами правителя больше не являются древние цари Иосия, Давид или Соломон, а единственный современный пример показывает новый идеал: это очень противоречивый Фридрих II Гогенштауфен, современник и антитеза Святого Людовика, злейший враг Папы, отлученный от церкви и обладающий ненасытным интеллектуальным любопытством. «Поэтому можно было бы с большой долей вероятности увидеть в этом результат политического натурализма, еще более агностического, чем при дворе Фридриха II», — заключает историк-медиевист Ален Буро в исследовании, посвященном трактату Эгидия Римского. Еще не говоря о реалполитике или макиавеллизме, концепция власти, разработанная в De regimine…, является, по мнению этого историка, «утилитарной»: «Обучение государя основано исключительно на общей этике, облегченной понятием милосердия, которое является центральным в христианской этике, и на серии практических соображений, которые заканчиваются долгим развитием военного искусства». Многие черты, удивившие — и даже шокировавшие — современников и ознаменовавшие новый монархический стиль правления Филиппа Красивого, изложены в De regimine… в виде наставлений.

«Король, —  пишет Эгидий Римский, — это божий "сержант", благодаря месту, которое он занимает во вселенной, и объему его полномочий». Он даже "полубог и получеловек". Это предвосхищает, на четыре столетия, знаменитое «Вы — боги» богослова и проповедника Жака Боссюэ, жившего в эпоху расцвета королевского абсолютизма. Безусловно, предполагается развитие: от "сержанта" государь будет повышен до "лейтенанта" Бога, а от "полубога" — до бога вообще. Но контраст с гораздо более скромным положением классического феодального монарха поразителен. Однако это развитие сопровождается повышенной ответственностью: Li rois qui tousz les autres sormonte en puissance et en digneté, il doit estre tres boens et mult semblant a dieu et sormonter les autres en bonté et en vertu de vie (Несмотря на то, что короли более всех остальных обличены властью и достоинством, они должны быть очень добрыми, стремиться походить на Бога и добродетельно заботиться о жизни всех своих поданных).

Государь должен быть просвещенным, культурным, образованным и обладать почти универсальными знаниями. Его интеллектуальная подготовка необходима, ведь невежественный король — это не только «коронованный осел», но и тиран. Он должен овладеть теологией, метафизикой, этикой, экономикой, политикой, геометрией, медициной, правом и латынью, ибо «важно, чтобы государи были как бы полубогами». Это раблезианская, пантагрюэлевская программа, которая должна сделать его своего рода королем — философом и гуманистом, правящим в соответствии с разумом. Таким образом, король был бы одновременно воплощением просвещенного правителя и абсолютного богоизбранного монарха, правящего во имя Бога и Разума, — идеал, полностью соответствующий томизму. Своей добродетелью он завоевывает поддержку Бога, а своим умом контролирует страсти и являет себя в качестве естественного правителя: «Как естественен в подчинении тот холоп, которому, несмотря на физическую силу, недостает ума, так естественно господствует [тот], кто силен наличием духа и велением благоразумия».

Эгидий Римский решает важнейшую проблему права. Это понятие было центральным в правление Филиппа Красивого, главной опорой которого были легисты. Основополагающей характеристикой этого правления является уважение к строго юридической и правовой стороне решений. Закон, ничего кроме закона. Но это не ограничивает власть короля, наоборот, ведь он — закон. Он — живой закон: «Король или принц есть вид закона, а закон есть вид короля или принца». «Ибо закон — это своего рода неодушевленный король, а король — это своего рода одушевленный закон. И, поскольку одушевленное превосходит неодушевленное, король или принц должен превосходить закон», — пишет Эгидий, цитируя Ethique (Этику) Аристотеля. Король — единственный законодатель, единственный источник закона, что не делает его самовластным деспотом, потому что если он выше земных законов, то он воплощает естественный закон, и именно во имя последнего, неизменного, божественного и разумного, он может изменять первый: он «средство между верностью природе и писаным законом». Он может изменить старые законы и обычаи, если они противоречат «здравому смыслу закона природы».

Только у него есть власть сделать это. С другой стороны, юристы — это всего лишь «политические куклы». Именно король, источник закона, обладает, так сказать, сверхъестественным знанием естественного права. Он «имеет все права в своей груди», как сказал один из его адвокатов. Филипп Красивый был твердо убежден в этом, и этим убеждением он был обязан Эгидию Римскому. Проблема заключалась в том, что Папа Бонифаций VIII был так же убежден, что, как он выразился, «римский понтифик имеет все права, запертые в архивах его сундука». Эти две формулы практически идентичны, а поскольку право не может находиться в обоих сундуках одновременно, противостояние было неизбежно. Парадокс заключается в том, что Эгидий Римский, который внес столь весомый вклад в утверждение королевского верховенства, станет великим защитником папского верховенства в своем труде De Potestate ecclesiastica (От власти церковной) от 1301 года.

Однако в 1279 году именно для принца Филиппа он написал, что подданные обязаны абсолютно подчиняться королю. Никакие споры не должны быть терпимы. Но связь между государем и его народом должна быть и эмоциональной: «Все жители королевства должны учить своих детей с юности любить короля своего господина, и беспрекословно повиноваться ему и его приказам».

В книге Эгидия Римского появляется еще одно фундаментальное понятие: чтобы снискать поддержку народа, государь должен объяснять, мотивировать свои решения и делать понятными их причины. Он должен не просто приказывать, он должен убеждать. Это зачатки идеи общественного мнения, совершенно новой идеи, которая постоянно присутствовала в правление Филиппа Красивого. В теоретических вопросах, пишет Эгидий, нужно уметь демонстрировать, а в практических — убеждать: «В теоретических науках, где в основном требуется просвещение интеллекта, нужно действовать путем демонстрации в тонкой манере. В моральной деятельности, где требуется твердость воли, чтобы в результате получилось добро, нужно действовать путем убеждения и в образном стиле […]». Если в этой книге государи наставляются в своем поведении, а также в том, как повелевать своими подданными, то желательно, чтобы это учение дошло до народа, чтобы он также знал, каким образом он должен повиноваться своим государям. Когда Филипп Красивый накануне каждого своего важного решения созывал собрание представителей своих подданных, поручал им объяснить ситуацию и просил их поддержки, он просто применял этот принцип, благодаря которому его осуществление власти было новаторским по сравнению с его предшественниками. Конечно, эти собрания, которые только начинали называться Генеральными штатами, вовсе не были совещательными органами. Они существовали только для того, чтобы одобрять волю короля, но это отражало новое представление о власти и королевстве, рождение идеи солидарности и национальной общности: «Это большое собрание сеньоров и благородных людей, которые живут в соответствии с честью и добродетелью и избираются добрыми людьми, если они подобны доброму королю и подчиняются ему. Добрый король должны услышать мнение народа, чтобы каждый человек в его земле жил хорошо согласно порядка и закона». Король работает на общее благо, он оживляет тело королевства, главой которого он является, и отчасти именно на основе трудов Эгидия Филипп Красивый будет часто ссылаться на понятие «родная страна», требуя, например, от духовенства Буржского бальяжа 29 августа 1302 года взноса «ad defensionem natalis patrie» («на защиту родной страны»). Термин «отечество», использовавшийся до этого в очень общем смысле, стал синонимом королевства, рассматриваемого как живое сообщество.

Как следствие, понятие феодальной монархии уступает место понятию национальной монархии. Труд Эгидия Римского не содержит упоминаний о феодальных и вассальных отношениях, о связях человека с человеком. Подданные, в каком бы состоянии они ни находились, являются членами сообщества королевства, напрямую связаны с королем и обязаны работать на общее благо. Само рыцарство больше не рассматривается как индивидуальный христианский идеал, а переводится на службу «общему благу и выгоде»: «Как законы устанавливаются для общего блага и выгоды, так и рыцарство в основном существует для охраны общего блага и защиты его от тех, кто хотел бы ему навредить […]. Рыцари должны главным образом интересоваться по велению короля военными делами, противостоять противникам народа и предотвращать раздоры и разногласия в народе».

Эгидий Римский не касается вопросов военной тактики и вооружения. Какое оружие наиболее эффективно? Что лучше — конница или пешие воины? Все зависит от типа сражения, говорит он, и в этой области крайняя осторожность, проявленная Филиппом Красивым, несомненно, не противоречит рекомендациям De regimine principum.

В целом, значение этого трактата в образовании Филиппа, в формировании его личности, его личного поведения, а также стиля правления, невозможно переоценить. Он содержит идеи, во многом революционные, и помогает понять, почему современников так смущали методы и решения Филиппа IV. Идеал, представленный Эгидием Римским, напрямую вдохновлен томистской теологией: добродетельный король, совершенной жизненной чистоты, получивший свою власть непосредственно от бога, которого он представляет, являющийся воплощением действующего закона, просвещенный разумом, на общее благо королевства, главой которого он является.

Филиппу было двенадцать лет, когда ему подарили эту книгу; нельзя утверждать, что он сразу воспринял все ее идеи, что он полностью применил ее программу или что она была его единственным руководством. Но многочисленные соответствия между учением Эгидия и политической практикой Филиппа показывают, что эта работа оказала на него глубокое влияние: подросток, разочарованный своим отцом, был польщен и впечатлен этим трактатом, написанным специально для него. В молодости он велел перевести ее на французский язык с конкретной целью, чтобы отрывки читали за его столом, что позволяет предположить, что он размышлял над ней, обсуждал ее и комментировал. Трактат De regimine principum оставил на нем неизгладимый след.

Став наследником короны в 1276 году, в возрасте восьми лет, после смерти своего брата Людовика, на похоронах которого он присутствовал в Сен-Дени, Филипп, осознав свою роль, постепенно включился в дела королевства. То в Лувре, то в Венсене, он проводит много времени на охоте и становится очень красивым и физически сильным подростком. По словам Вильгельма Шотландского, юноша смог «согнуть двух рыцарей, надавив руками на их плечи». Интриги двора сформировали его молчаливый и скрытный характер, в то время как он размышлял о величии королевского предназначения и приобрел значительное культурное обрамление. Он попросил Жана де Мена перевести на французский Утешение философией Боэция, в котором он нашел хорошее введение в древнегреческую философию, в частности, в Платона и Аристотеля, а также введение в главные темы для размышлений в Средние века: вопрос об общих понятиях, взаимосвязь между провидением и свободой воли, вечность мира. Утешение философией, самое читаемое средневековыми интеллектуалами после Библии и Устава святого Бенедикта, является незаменимой основой культуры образованного мирянина. Оно рассматривает основные проблемы сбалансированным и стимулирующим образом, в синкретическом духе, подходящем для развития морали, которая будет одновременно христианской и рациональной, и которая станет моралью Филиппа IV. Не будучи ученым, он был более культурным принцем, чем его родители и другие государи его времени. С подросткового возраста он отличался вдумчивым и серьезным умом, был убежден в важности своей роли, своих обязанностей и своих решений и был полон решимости навязать то, что считал справедливым и рациональным. Его концепция власти, результат систематических, интенсивных и кропотливых размышлений, близка к схоластическому идеалу Фомы Аквинского.

1284: вступление в брак и посвящение в рыцари

В 1284 году ему было шестнадцать лет. Хроника Гийома де Нанжи сообщает о главном событии этого года: «Филипп, старший сын Филиппа, короля Франции, был посвящен в рыцари в праздник Успения Пресвятой Девы, Матери Господней, а на следующий день он женился в Париже на Жанне, дочери покойного Генриха I, короля Наварры и графа Шампани». Это был важный шаг в жизни Филиппа, который теперь стал совершеннолетним. Рыцарство ввело его в элитный класс воинов, а женитьба дала ему новую ответственность, а также большие территориальные и политические преимущества. Брак был заключен уже давно: в 1275 году Филипп, которому тогда было семь лет, обручился с маленькой Жанной Наваррской, которой едва исполнилось три года. Жанна была дочерью Генриха I, графа Шампани и короля Наварры, и его жены Бланки д'Артуа. Она была единственной наследницей владений своего отца, ее старший брат погиб случайно, когда он был еще младенцем. Гуляя с няней по галерее на стенах замка Эстелла он вырвался из ее рук и упал вниз, это случилось в 1273 году. Генрих I умер 22 июля 1274 года. Его вдова Бланка вместе со своей двухлетней дочерью Жанной нашла убежище при французском дворе, где и был заключен будущий брак с Филиппом (Орлеанский договор, май 1275 года). Однако ситуация могла осложниться тем, что Бланка, будучи еще молодой, впоследствии снова вышла замуж за Эдмунда графа Ланкастера, брата короля Англии Эдуарда I. Таким образом, Шампань перешла под контроль английской монархии. На самом деле Эдмунд Ланкастер не стремился использовать свое положение, и графством управлял французский виночерпий Жан д'Акр. В 1284 году, когда Жанна достигла совершеннолетия, было достигнуто соглашение: в обмен на 60.000 ливров и доходы от пяти кастелянств Эдмунд отказался от всех претензий на владения своей жены, а Жанна стала полноправной графиней Шампани и королевой Наварры. Выйдя замуж за Филиппа, она сохранила оба титула за собой, которые после ее смерти перешли к старшему сыну Людовику. Филипп IV никогда не носил титулов короля Наварры и графа Шампани, и во всех его административных актах, касающихся этих территорий, было указано, что он действует с согласия своей жены. На практике, однако, Шампань попала под контроль Капетинга, чьи чиновники действовали непосредственно в вопросах правосудия и финансов. Они были советниками парижского парламента, заседавшими в судах Шампани которые назывались «Большие Дни Труа». Более того, действуя от имени своей жены, Филипп Красивый имел возможность вмешиваться в дела герцога Лотарингии и графа Бара, которые были вассалами графа Шампани за несколько фьефов.

Первый политический и военный опыт: Арагонский поход (1284–1285)

К моменту женитьбы Филипп уже был непосредственно вовлечен в дипломатические и военные конфликты, в которые его отец позволил втянуть себя в силу семейной солидарности. С 1284 года, в возрасте шестнадцати лет, он столкнулся со сложными политическими реалиями и получил первый опыт ответственности за власть. Он извлек из этого полезные уроки.

Дело было очень важным. В него были вовлечены королевство Франция, Испания, Италия, Папа и, кстати, Англия, Священная Римская империя и Византийская империя. Другими словами, вся Европа. Давайте обрисуем ситуацию. С 1260-х годов брат Людовика Святого, Карл, граф Анжу и Мэна, граф Прованса и Форкалькье по праву супруги, графини Прованса Беатрисы, начал предпринимать амбициозные средиземноморские авантюры. Папа Римский, который хотел избавиться от германской опеки, осуществляемой потомками императора Фридриха II Гогенштауфена, призвал его, назначил сенатором Рима и вверил ему королевство Неаполя и Сицилии, которое он взял под свой контроль после победы при Тальякоццо в 1268 году. В 1277 году Карл Анжуйский выкупил у Марии Антиохийской права на Иерусалимское королевство, которое он планировал отвоевать при поддержке Папы, объявившего подготовку к новому крестовому походу, а в 1281 году Папа отлучил от церкви императора Византии Михаила Палеолога, который противился этому.

Но амбиции Карла Анжуйского столкнулись с амбициями Педро III, короля Арагона. С одной стороны, последний был союзником Михаила Палеолога, а с другой, женившись на Констанции, дочери и наследнице внебрачного сына императора Фридриха II, Манфреда, он положил глаз на Неаполь и Сицилию. Кроме того, между ним и семьей Капетингов возникли разногласия: Педро III поддержал отстранение племянников Людовика Святого от наследования Кастилии а Филипп III отстранил его от наследования Наварры, устроив брак Жанны с его сыном Филиппом, также король Франции поддержал против Педро III короля Майорки.

Между двумя великими соперниками, Педро III Арагонским и Карлом Анжуйским, нарастала напряженность, несмотря на встречу Педро III и Филиппа III в Тулузе в 1281 году. Карл Анжуйский, казалось, мог победить: его поддерживал король Франции и придворная партия королевы Марии Брабантской, которую он защищал, и, прежде всего, он пользовался безоговорочной поддержкой папы Мартина IV, которым был французом и до своего избрания 22 февраля 1281 г. звался кардиналом Симоном де Брион. Мартин IV поддерживал в Италии партию гвельфов, которая поддерживала анжуйцев, против партии гибеллинов, которая поддерживала Гогенштауфенов. Папа доверил управление своими территориальными владениями французам: Карл Анжуйский был сенатором Рима, Жан д'Иппе — главнокомандующим его армий; Гийом Дюран, известный знаток церковного права и епископ Менде, был политическим советником нового префекта Рима, который сам был французом.

Однако дела Карла Анжуйского пошатнулись, и с весны 1282 года его постигла серия неудач. 30 марта население Мессины, подстрекаемое агентами арагонского короля, восстало и расправилось с анжуйским гарнизоном: это была «Сицилийская вечерня». Восстание распространилось на всю Сицилию, которая перешла под власть арагонцев, а королевство Карла ограничивается югом полуострова с центром в Неаполе. В мае восставший народ Рима захватил Капитолий, расправился с анжуйским гарнизоном и заменил ненавистного Карла Анжуйского на кардинала-сенатора Латино Малабранку, из рода Орсини. В то же время лидер гибеллинов Ги де Монтефельтре нанес поражение гвельфам. В июне, во время морского сражения перед Мессиной, сын Карла Анжуйского, Карл Хромой, принц Мессины, попадает в плен к арагонцам, которые увозят его в Испанию. 1 сентября Педро III коронуется в Палермо как король Сицилии, а Карл переходит к обороне в Калабрии.

Столкнувшись с этими бедствиями, Мартин IV прибегнул к решительным действиям: 21 марта 1283 года, отлучив Педро III от церкви, он объявил его лишенным Арагонского королевства и всех его владений. Чтобы осуществить это решение на практике и заменить свергнутого короля, он обратился к королю Франции, советником которого он когда-то был и которого знал лично. Мартин IV и Карл Анжуйский предложили Филиппу III передать королевство Арагон его второму сыну, тринадцатилетнему Карлу Валуа, младшему брату Филиппа, которому суждено было стать королем Франции. Филипп III согласился, посоветовавшись с собранием прелатов и баронов в Бурже.

Оставалось только завоевать Арагон. Чтобы облегчить ситуацию, Мартин IV провозгласил крестовый поход против Педро, и чтобы собрать больше воинов, привлеченных идеологическими преимуществами такой военной операции, а также чтобы иметь возможность собрать специальный налог, децим (décime), для финансирования кампании. Таким образом, через тринадцать лет после смерти Людовика Святого в Тунисе крестовый поход полностью потерял свои первоначальные цели: вместо того, чтобы быть направленным на восток против мусульманских государств, он обратился на запад против христианского короля. Идея крестовых походов стала дипломатическим, стратегическим и финансовым инструментом.

В конце февраля 1284 года Филипп III созвал в Париже собрание дворянства и духовенства, чтобы заручиться их согласием. Кардинал Шоле, один из участников, вспоминает, что король "прибыл со своими двумя сыновьями, Филиппом и Карлом; прелаты смешались с баронами в одну толпу. От имени духовенства Симон де Болье, архиепископ Буржа, первым заявил, что ради чести Бога, Святой Церкви, королевства Франции и пользы для христианской веры он считает целесообразным принять предложения и условия, которые принес мастер Жиль дю Шатле, папский нотариус". Затем сир де Нель сделал то же самое от имени дворянства, и на следующий день король принял корону Арагона для своего сына Карла Валуа.

Что думал об этом его старший сын Филипп? По некоторым слухам, он не одобрял эту затею и даже предупредил своего младшего брата о связанных с ней рисках. Это неодобрение вполне вероятно и подтверждается несколькими фактами. В 1276 году Педро III Арагонский, во время посещения французского двора, подружился со своим восьмилетним внучатым племянником Филиппом, а в 1285 году, когда шла война, Филипп тайно переписывался с Педро, отправив ему письмо, которое тот описал как "ласковое", и попросив его незаметно прислать гонца, что граничило с изменой. И когда его отец умрет, у Филиппа не будет ничего более неотложного, чем положить конец военным действиям.

Поэтому, несомненно, неохотно, против своей воли и из простого долга послушания королю, своему отцу, он принял участие в кампании 1285 года. С начала года дело приняло очень плохой оборот, когда умерли два главных действующих лица из анжуйской партии: 6 января в Фоджии умер Карл Анжуйский, шестидесятилетний старик, чьи мечты были разбиты. Он потерял Сицилию, которую дважды не смог вернуть; Калабрия была почти полностью захвачена арагонцами; в остальных его владениях бушевало восстание; его сын Карл Хромой, принц Мессины, был пленником в Арагоне. Незадолго до смерти он назначил своего двенадцатилетнего внука, Карла Мартела, своим наследником и поручил регентство Неаполитанского королевства своему племяннику Роберту д'Артуа вместе с папским легатом Жераром Пармским. Спустя всего три месяца, 28 марта, умер папа Мартин IV. Четыре дня спустя, после одного из самых коротких конклавов в истории, римлянин Джакомо Савелли сменил его на посту под именем Гонория IV. Долгого понтификата ожидать не приходилось: избраннику было семьдесят пять лет, он был наполовину парализован, не мог стоять прямо, не мог самостоятельно поднять или опустить руки, во время совершения мессы он был вынужден сидеть на стуле. Но он являлся сторонником анжуйцев, один его брат, Джованни, сражался при Тальякоццо, а другой брат, Пандольфо, стал сенатором Рима. Никто не сомневается: эта марионетка станет орудием в руках анжуйцев. Однако он в меньшей степени, чем его предшественник, участвовал в борьбе с королем Арагона и примирился с гибеллинами.

Таким образом, ответственность за арагонский крестовый поход легла только на Филиппа III, и его двух юных сыновей семнадцати и пятнадцати лет. В возрасте сорока лет король захотел возглавить поход лично и собрал в Нарбонне значительную армию. Каталонские летописцы говорят о 300.000 человек, что, очевидно, невозможно, но это было большое, разношерстое войско, мотивированное перспективой грабежа и насилия в той же степени, что и уверенностью в спасении души, гарантированном в случае гибели.

Покинув Париж, принц Филипп в сопровождении своей двенадцатилетней супруги Жанны Наваррской медленно проделал путь к месту сбора через Лимож, где он был 24 марта, Тулузу и Каркассон, где он расстался с Жанной. 1 мая он прибыл в Нарбонну, где находилась собранная для похода армия не внушавшая особого доверия. Организация была никудышней, и с самого начала начались проблемы: войска вышли из-под контроля с наступлением жаркой погоды и 25 мая разграбили город Эльн в графстве Руссильон, который принадлежал королю Майорки, союзнику Филиппа III. Переход через Пиренеи через дикий перевал Мачана оказался сложнее, чем ожидалось. Король приказал Филиппу взять город Фигерас, что тот и сделал, а 26 июня началась осада Жироны. Сопротивление оказалось более энергичным, чем ожидалось. Местное население не было впечатлено тем, что им пришлось сражаться против крестоносцев. Педро III, вернувшийся из Мессины, под страхом смерти запретил принимать и публиковать любые прокламации папского легата, кардинала Жана Шоле, сопровождавшего французскую армию. Жара была ошеломляющей. 4 сентября арагонский флот под командованием Роджера де Лориа уничтожил французский флот в битве при Лас-Форминьясе, что сильно затруднило снабжение армии. Получила распространение дизентерия. 5 сентября, после более чем двухмесячной осады Жирона капитулировала. 28 апреля 1285 года была проведена шуточная коронация Карла Валуа в качестве короля Арагона, но поскольку короны не было, была использована кардинальская шляпа, отсюда и прозвище, данное бедному Карлу: "Король-шляпа".

Затем последовало отступление, не похожее на отступление Карла Великого пятью веками ранее, через Пиренеи: бесконечная колонна тянулась через перевалы мимо Ле Пертуса, преследуемая сарацинскими и еврейскими лучниками Педро III, альмогаварами. 5 октября в Перпиньяне умирает король Филипп III, вероятно, от дизентерии. Его старший сын, Филипп, стал королем Франции, Филиппом IV.

Молодость: достоинство или недостаток?

Трудно представить себе более деликатную преемственность. Новому королю было семнадцать лет; он находился за пределами своего королевства (Руссильон в то время был частью королевства Арагон), во главе остатков разношерстной армии, ослабленной дизентерией и униженной плачевным поражением; молодой государь столкнулся с очень сложной финансовой ситуацией из-за расходов на эту войну, а сбор налогов натолкнулся на сильное сопротивление. Были созданы все условия для начала правления, которое стало бы решающим испытанием для молодого государя и позволило бы ему проявить свои ранее скрытые качества государственного деятеля.

Была ли его молодость достоинством или недостатком? Современные авторы расходятся во мнениях по этому вопросу. Интеллектуалы XIII века много абстрактно рассуждали о возрастах жизни и их характеристиках, но психология детства и отрочества была им почти неизвестна. Среди энциклопедистов флорентиец Брунетто Латини (1230–1294) в своей Livre du trésor (Книге сокровищ), цитируя Аристотеля и Соломона, считает, что, даже если время не поможет, лучше иметь старых и опытных правителей, чем молодых, которые слишком часто поступают импульсивно и необдуманно: "Печальна участь земли, у которой молодой царь". Мудрость приходит с возрастом, и мужчинам до тридцати лет не следует доверять ответственность: "Аристотель говорит, что долгое познание многих вещей делает человека мудрым но долгого познания не может быть без долгой жизни. Поэтому юноши не могут быть мудрыми, даже если они получили хорошие познания. И поэтому Соломон говорит, что зло земле, имеющей молодого царя. И все же царь может быть великовозрастным и малоразумным; ибо хорошо быть евреем по разуму, как и по возрасту. По этой причине земли должны избрать такого господина, который не был бы евреем ни в одном, ни в другом случае, тем лучше, если бы он был пожилым и мудрым. По этой причине хотя это не является законом, посвящение в сан не должно производиться до достижения тридцатилетнего возраста, даже если постановления Святой Церкви допускают его после 20 лет".

Мнение Брунетто Латини широко разделяли его современники. Однако государи избегают общего правила, поскольку их совершеннолетие обычно наступало в тринадцать лет: в семнадцать лет Филипп считался совершеннолетним, и ни о каком регентстве не могло быть и речи. У него было все необходимое для царствования: он был рыцарем, он был физически силен, он был женат, а значит, мог обеспечить будущее династии; он получил хорошее образование, в частности, благодаря ценным советам Эгидия Римского; он был связан с правительством своего отца и с честью вел себя в сражениях в Арагоне. У него уже был некоторый опыт дипломатии и придворных интриг. Провал кампании 1285 года стал для него даже положительным моментом, поскольку он был настроен негативно по отношению к этой войне. И события доказали его правоту. Поэтому он был многообещающим молодым человеком. Его молодость окажется преимуществом и в другом отношении: как мы увидим, его непопулярные решения будут объясняться его неопытностью и плохими советниками. В первые годы правления молодость Филиппа IV служила оправданием для того, чтобы сделать любые ошибки более приемлемыми.

Благоприятная культурная и политическая обстановка в Европе

Положение королевства в Европе в конце 1285 года было благоприятно для нового государя, чьи возможности были весьма значительны. Историки единодушно признают, что в то время средневековая цивилизация достигла своего пика, хотя то тут, то там уже появлялись тревожные признаки. Великие эпидемии и голод давно отошли в прошлое. Европейский мир был самодостаточен, а сельская местность все еще могла прокормить растущее население. Города и торговля относительно процветали. В культурном плане искусство, наука и литература находились на высоте, при гармоничном балансе между ценностями и их выражением. Пределы доступных технических и интеллектуальных средств были достигнуты: строительство всех великих готических соборов было завершено. Окно с розами в соборе Реймса стало последним штрихом в 1285 году, как раз к коронации. Но в предыдущем году обрушение свода в Бове стало предупреждением о том, что строительство высотных зданий достигло своего предела. То же самое происходило и в области знаний: были завершены великие теологические синтезы. Фома Аквинский умер в 1274 году, Альберт Великий в 1280 году, но в этом 1285 году родился Уильям Оккам, которому вскоре предстояло наточить свою бритву, в то время как Иоанн Дунс Скот (1266–1308) был еще студентом, Роджер Бэкон (1219–1294) работал над своими научными трудами, а Данте (1265–1321) было всего двадцать лет. Тысячи студентов стекались в шестнадцать европейских университетов, включая Парижский, самый старый и популярный. Это было оптимистичное время.

В политическом плане в Европе также царило определенное равновесие, которое не предотвращало конфликты, но при этом соблюдались известные всем правила; они были в некотором роде кодифицированы и способствовали, так сказать, глобальной гармонии. Идея крестового похода была еще жива, подпитываемая христианским динамизмом Запада, но практически крестовые походы исчерпали себя: два последних крестовых похода (1250 и 1270 гг.) закончились катастрофой, а крестовый поход в Арагон в 1285 году показал, что это понятие было применено к династической войне. Перспектива захвата Иерусалима становилась все более отдаленной, оставаясь при этом идеалом, способным мобилизовать рыцарский пыл и наполнить королевскую и папскую казну за счет сбора благочестивого налога, теоретически предназначенного для финансирования экспедиции. Но на Востоке туркам было нечего бояться западных христиан, чей последний оплот на сирийско-палестинском побережье, Сен-Жан-д'Акр, вскоре падет. Османы сильно опасались монголов, которые были у них за спиной, и поэтому европейцы пытались наладить с монголами отношения, в довольно утопической надежде осуществить совместное предприятие по захвату Иерусалима. Тамплиеры и госпитальеры со своей базы на Кипре сражались спорадически, но были скорее арьергардом, чем авангардом. Осман (1281–1326), лидер османов, которому вскоре предстояло принять титул султана, усилил свое давление на Византийскую империю в Малой Азии, где правил Андроник II (1282–1328).

Христианская Европа была раздроблена. На северных окраинах правил шведский король Магнус I (1275–1290), также известный как Магнус Добрый или Магнус Амбарный замок (Ladulås), носивший это красочное прозвище из-за того, что он защищал крестьян. Королем Норвегии был Эрик Магнуссон (1280–1299), который в 1285 году подтвердил привилегии германского Ганзейского союза в Бергене. В Дании правил король Эрик V, которого в 1286 году сменил Эрик VI правивший до 1319 года. Король Польши Лешек II умер в 1288 году. У Филиппа Красивого было мало контактов с этими далекими королевствами.

Ближе к Франции была Венгрия, где в 1285 году царствовал Ладислав IV (с 1272 года). Союзник императора Рудольфа, Ладислав был убит в 1290 году, и вскоре неаполитанские анжуйцы стали добиваться избрания правителем этого стратегически важного региона своего принца. В 1285 году Вацлав II, молодой четырнадцатилетний король, воцарился в Чехии, над которой полностью господствовал его могущественный сосед, император Рудольф Габсбург, который сделал его своим зятем, выдав за него замуж свою дочь Юдиту, своим вассалом, доверив ему Чехию и Моравию в качестве наследственной вотчины, и своим великим чашником, восстановив его в праве избирать короля Германии.

Но самыми важными политическими партнерами Филиппа IV в 1285 году были его ближайшие соседи: император, король Англии, испанские государи Арагона, Кастилии и даже Португалии, итальянские правители и, конечно же, Папа, который не только управлял земельными церковными владениями, но и чья духовная власть имела важное глобальное значение. Теперь, по счастливому стечению обстоятельств, все эти правители, которые могли бы причинить неприятности, были настроены к молодому государю весьма благосклонно. Так было, как мы видели, с папой Гонорием IV, который продолжал политику союза с неаполитанскими анжуйцами и вражды с арагонцами. Что касается последних, то король Педро III умер 10 ноября, через месяц после воцарения Филиппа IV, от раны, полученной во время войны. Эти последовательные смерти сделали 1285 год поворотным в европейской политике: новый папа, новый король Неаполя, новый король Франции, новый король Арагона. В своем завещании Педро III разделил свои владения на две части: Арагон он завещал своему старшему сыну Альфонсо III, а Сицилию — своему второму сыну Хайме, который также стал королем Арагона в 1291 году после смерти своего брата. Филиппу IV нечего было опасаться этих правителей, и он не собирался, несмотря на призывы Папы, продолжать арагонский крестовый поход.

На остальной части Пиренейского полуострова Наварра была владением королевы Франции, а Кастилией правил Санчо IV, только что завершивший гражданскую войну, которая позволила ему устранить своих племянников. Он является союзником Арагона, но он был не в состоянии создать проблемы для короля Франции. Что касается короля Португалии Диниша I (1279–1325), то он был пацифистом, которого больше интересовало сельское хозяйство, чем война, отсюда и его прозвище "Земледелец". Он основал Лиссабонский университет в 1290 году и университет в Коимбре в 1308 году.

На севере Италия была разделена на небольшие, более или менее независимые территории, которые стали жертвой вековой борьбы между гвельфами, сторонниками Папы, и гибеллинами, сторонниками германского императора: Милан, Генуя, Венеция, Монферрат, Мантуя и Флоренция. В центре находилось, плохо управляемое Папское государство, бывшее ареной частых кровавых разборок между местными семьями, укрепившимися в своих замках. Что касается юга, то он, как мы уже видели, был разделен надвое: Сицилия находилась в руках арагонца Хайме, а Неаполитанским королевством управлял Робер д'Артуа, дядя Филиппа IV, от имени анжуйского короля Карла II Хромого, находившегося в плену в Арагоне.

В центре христианской Европы находилась огромная территория Священной Римской империи, состоящая из нескольких сотен государств всех порядков и размеров, независимых, но признающих формальную власть императора, избираемого небольшой коллегией из семи курфюрстов. За титул императора боролись семьи Габсбургов, Люксембургов и Виттельсбахов, и реальная власть императора в основном зависела от величины его родовых владений и способности получить поддержку преданных князей. Имперская идеология считала его выше всех христианских королей Европы в силу его титула, но это превосходство, которое было чисто формальным, было значительно ослаблено в XII и XIII веках борьбой с папством и великим междуцарствием 1250–1273 годов. В 1285 году императором стал Рудольф Габсбург, правивший с 1273 по 1291 год. Ему удалось придать определенный лоск императорской должности, опираясь на свои австрийские и швейцарско-немецкие земли. В 1278 году победа при Дюрнкруте позволила ему устранить угрозу со стороны чешского короля Оттокара II, который был убит в этом бою, и одновременно подчинить себе Чехию и Моравию. На западе границы между Священной Римской империей и королевством Франция были относительно размыты и представляли собой неразрывную смесь вотчин под властью князей империи и короля Франции, неиссякаемый источник поводов для конфликтов. Но в 1285 году шестидесятисемилетний император Рудольф смотрел на восток, и у него не было причин ссориться с молодым Филиппом IV.

Эдуард I Английский и аквитанская проблема

Так же не хотел ссоры и английский король Эдуард I. Это было большой удачей для нового короля Франции, потому что в конце XIII века у двух королевств уже была позади длинная череда войн, а впереди — несколько веков противостояния. Вот почему нам необходимо более пристально взглянуть на их отношения.

Со времен Нормандского завоевания 1066 года Английское королевство, объединенное под руководством эффективной администрации, представляло постоянную угрозу для Капетингов. В XII веке, в правление Генриха II Плантагенета, король Англии после женитьбы на Элеоноре Аквитанской контролировал даже более половины королевства Франции, от Нормандии до Пиренеев. Это положение было исправлено в начале XIII века благодаря энергичной политике Филиппа Августа, а с 1220-х годов владения короля Англии во Франции сократились до герцогства Аквитанского, что все еще было много, и что вызывало два больших вопроса. Первый вопрос: где заканчивается герцогство Аквитания? Никто не мог сказать этого точно. Входят ли Сентонж, Лимузен, Керси, Беарн и Бигорр в состав великого аквитанского фьефа? Более того, в этих промежуточных областях смешение сеньорий и феодальных связей между суб-вассалами стало абсолютно неразрывным, и чаще всего невозможно было понять, кто от кого зависит. В этих условиях именно баланс сил решал дело, а продвижение влияния "лилий" и "леопардов" зависело от локальных и общих конфликтов. При малейшей искре война могла возобновиться на этих землях.

Второй вопрос — это соответствующие права и обязанности двух королей над герцогством Аквитания. Как герцог Аквитании, король Англии должен был приносить личную вассальную присягу (оммаж) королю Франции, своему сюзерену, всякий раз, когда происходила смена суверена с той или другой стороны. В мире, где все зависело от прямых человеческих отношений, ему приходилось приезжать во Францию и приносить оммаж, что для английского короля считалось довольно унизительным. Использовались всевозможные предлоги, чтобы отсрочить это мероприятие. Но если бы английский король этого не сделал, король Франции мог бы принять решение о конфискации аквитанского фьефа, и в этом случае ему пришлось бы его завоевать. Кроме того, герцог Аквитанский и король Англии являлся верховным судьей в своем фьефе. Но если тяжущиеся стороны небыли удовлетворены его приговорами, они могли обратиться к правосудию своего повелителя — короля Франции, который затем вызывал герцога-короля в Парижский парламент. Было почти немыслимо, чтобы король Англии предстал в качестве обычного ответчика перед судом короля Франции. Но если он этого не делал, то рисковал потерять свою вотчину. Поэтому любимая игра короля Франции заключалась в том, чтобы через своих агентов подталкивать аквитанских сеньоров к обращению в парламент, чтобы дамоклов меч конфискации продолжал висеть над головой короля Англии. В любой момент мог разгореться конфликт, в зависимости от того, чувствовала ли одна или другая сторона себя в сильной позиции. У герцога-короля были и другие обязанности, например, он должен был прибыть на службу в армию своего сюзерена с достаточным контингентом, если того требовал король Франции. Но Капетинги должны были иметь возможность навязать феодальное право.

В 1285 году молодой Филипп IV столкнулся с грозным правителем Эдуардом I Плантагенетом. Эдуард родился в 1239 году, и, следовательно, ему было сорок шесть лет, но царствовал он с 1272 года и зарекомендовал себя как одна из сильнейших личностей своего времени. Впечатляющего телосложения, ростом выше среднего, с длинными руками и ногами, он был прежде всего воином, большим любителем турниров, смелым и беспощадным в бою, с жестоким, авторитарным и упрямым темпераментом, с некоторым вкусом к литературе, с простой, сильной и формальной набожностью. Он был сторонником жесткого пути и был известен как "Молот шотландцев", но он не был лишен политической хватки.

Его юность была бурной и отмечена жестокими конфликтами с отцом Генрихом III и восстанием английских баронов под предводительством Симона де Монфора. В 1265 году Эдуард был главным архитектором победы при Ившеме, которая восстановила власть короля. Во время этой борьбы Генрих III и его сын обратились к арбитражу Людовика Святого, которым Эдуард глубоко восхищался. Король Франции также был его дядей, поскольку мать Эдуарда, Элеонора Прованская, была сестрой жены Людовика Святого, Маргариты Прованской. В 1270 году принц Эдуард участвовал в крестовом походе. Он не играл там большой роли, но в Священной войне, как и в Олимпийских играх, главное не победа, а участие. Паломничества в Иерусалим было достаточно, чтобы участники получили ореол причастности к святому делу, особенно если они были принцами. Участие в настоящем крестовом походе против мусульман создавало значительный престиж. В этом случае "паломничество в Иерусалим" превратилось в экспедицию в Тунис. Эдуард высадился в Кале 20 августа с небольшим отрядом, за месяц пересек Францию, погрузился на корабли в Эг-Морте и прибыл в Северную Африку, чтобы узнать о смерти французского короля. Затем он решил продолжить экспедицию с очень небольшими силами и, сделав остановки на Сицилии и Кипре, высадился в Сен-Жан-д'Акр в мае 1271 года. Он оставался там до 24 сентября 1272 года, участвовал от случая к случаю в стычках с мусульманами и был тяжело ранен отравленным кинжалом. Потеряв иллюзии возврата Святой Земли, он уехал и, находясь на Сицилии в гостях у Карла Анжуйского, узнал о смерти своего отца 16 ноября 1272 года. Теперь уже в качестве короля, Эдуард I медленно возвращался в свое королевство, после довольно длительного пребывания в Савойе, откуда он вывез архитектора Якова де Сен-Жоржа, который должен был спроектировать его великие валлийские замки. Затем находясь в Париже, с 26 июля по 6 августа 1273 года, Эдуард воспользовался возможностью и принес оммаж Филиппу III за Аквитанию. Затем, вместо того чтобы вернуться непосредственно в Англию, он отправился в свое герцогство, где пробыл целый год, до 2 августа 1274 года.

Отношения Эдуарда I с Аквитанией были тесными, и он также принимал непосредственное участие в испанских делах. Действительно, отец передал ему номинальный суверенитет над герцогством в день его десятилетия, а в 1254 году, в возрасте пятнадцати лет, отправил его в Кастилию, где 13 октября в Бургосе он был посвящен в рыцари и женился на дочери Альфонсо X, Элеоноре. Он трижды возвращался в Бордо — в 1260, 1261 и 1262 годах. Во время своего более длительного пребывания в Аквитании в 1273–1274 годах Эдуард I смог лично убедиться в сложности ситуации и опасности конфронтации с королем Франции. В отсутствие короля-герцога герцогство управлялось сенешалем, который осуществлял судебную и политическую власть, а финансы зависели от коннетабля Бордо. Местное дворянство было беспокойным и, пользуясь расстоянием отделявшим его от герцога, обычно находившегося в Англии, и его сюзереном, королем Франции, обычно находившегося в Иль-де-Франс, вело себя почти независимо, играя на возможности апелляции к Лондону и Парижу.

В 1273 году Эдуард столкнулся с типичным случаем: Гастон виконт Беарнский отказался приехать и принести ему оммаж в Сен-Севере. Король вторгся в его владения. Затем Гастон взывает к справедливости короля Франции и перед Парижским парламентом обвиняет Эдуарда в измене и ложном суждении. На этот раз дело удалось уладить путем переговоров, но оно стало хорошей иллюстрацией риска возникновения войны в этом неспокойном герцогстве, где права, обычаи и вотчины были неразрывно переплетены. В сентябре 1277 года в Сен-Севере Эдуард попросил 90 присутствующих сеньоров перечислить свои обязательства перед герцогом. Никто из них не смог этого сделать. В Лектуре он созвал своих вассалов; никто не явился, потому что они проживали в пограничной зоне, и не знали, кому они обязаны подчиняться. Эдуард, стремясь внести ясность, начал масштабную операцию по инвентаризации прав и обязанностей каждого. Ему быстро пришлось отказаться от этой затеи, ошеломленному массой незапамятных и несовместимых обычаев, которые обнаружили его следователи. Например: семья обязана приготовить еду для короля и десяти рыцарей, включая говядину, свинину, мясо птицы, лук и цветную капусту; если один из членов семьи — рыцарь, он должен подавать еду в красных башмаках и серебряных шпорах. Другой случай: сеньор должен прийти с королем к дубу с телегой, полной дров, запряженной двумя волами без хвостов; он должен поджечь дерево и пусть оно горит, пока оба вола не смогут убежать. Эдуард отказался от своего плана. В Лиможе он столкнулся с неповиновением местной виконтессы, которая утверждала, что она зависит только от короля Франции. Дело передали на рассмотрение в Парижский парламент, который, как и ожидалось, вынес решение в пользу виконтессы. Эдуард не стал настаивать и вернулся в Англию.

Он оставил вместо себя сенешаля Люка де Тани, которого в 1278 году сменил Жан де Грайи. Их администрация постоянно сталкивалась с проблемами, которые приводили к обращениям в Парижский парламент: неурядицы в Базасе, Даксе, Бордо, связанные с выборами мэра; дело о наследовании Бигорра в 1283 году, в которое были вовлечены Констанция Беарнская и королева Жанна Наваррская, которая в итоге одержала победу. Во всех этих конфликтах Эдуард проявлял терпение и дух примирения, удивительные для такого импульсивного и жестокого человека. Очевидно, что он отказывался вступать в прямую конфронтацию с французским королем. Когда в 1274 году умер король Генрих I Наваррский, английский двор задумал заключить брак между его дочерью Жанной и сыном Эдуарда Генрихом. В конце концов, Жанна была обручена с Филиппом Французским, а Эдуард ничего не возразил. Его брат, Эдмунд Ланкастер, женился на вдове Генриха I, Бланке. В следующем году, когда отношения между королем Альфонсо Кастильским и Филиппом III становятся напряженными, Эдуард оказывается в затруднительном положении: Альфонсо — его тесть и просит его о помощи, но Филипп — его сюзерен, и он должен ему служить под страхом быть объявленным клятвопреступником. Он дает понять Альфонсо, что ничего не может для него сделать. В итоге война не состоялась. В 1279 году Эдуард снова уступил в разногласиях с Филиппом III по поводу Сентонжа, Ажене и Керси, которые французский король должен был передать ему по Парижскому договору 1259 года. После переговоров в Амьене было достигнуто соглашение: Филипп III уступил юг Сентонжа и Ажене. Эдуард уступил Керси в 1286 году в обмен на ренту в 3.000 ливров в год. В том же 1279 году жена Эдуарда, королева Элеонора, унаследовала графство Понтье на Сомме и принесла оммаж Филиппу III за эту территорию, которая могла стать новым источником трений между двумя королями. В 1281 году администрация Капетингов заявила протест, поскольку хартии, составленные в аквитанской Гаскони, были датированы годами правления Эдуарда; последний снова уступил: хартии также были датированы годами правления Филиппа.

Затем последовал Арагонский крестовый поход 1285 года, который снова поставил Эдуарда в неудобное положение. Педро III обратился к нему за помощью. Он ответил, что связан с королем Франции оммажем, хотя и не желает принимать участие в войне. Филипп III попросил его исполнить свой вассальный долг и, как герцога Аквитании, присоединиться к его армии с контингентом аквитанских сеньоров. Но Эдуард запротестовал и отложил свое прибытие. Весной 1285 года было решено передать эту проблему на рассмотрение франко-английской комиссии. Английские делегаты отправились в путь в мае 1285 года, но было слишком поздно. Армия ушла, а 5 ноября умер Филипп III, что поставило Эдуарда в затруднительное положение. Последний, только рад был уйти от ответственности, и не собирался причинять неприятностей новому молодому королю Франции Филиппу IV, которому в итоге очень повезло в его несчастье: ни один европейский государь не угрожал королевству Франции, что позволило ему совершенно спокойно утвердить свою власть.

Эдуард был настолько гибким, даже благодушным, с Капетингами с 1272 года, только потому, что у него были другие заботы, которые не позволяли ему приступить к крупным начинаниям во Франции. С 1276 года он столкнулся с валлийской проблемой. Принц Уэльский Лливелин ап Грифид отказался от вассальной зависимости. В 1277 году король Англии впервые вторгся в сердце полуострова Уэльс. Вторая экспедиция состоялась в 1282 году, она была более масштабной и мобилизовала значительные ресурсы: феодальную армию, включающую всех крупных вассалов, и большое количество наемников. Король даже прибегнул к помощи войск из Гаскони: 40 рыцарей, 120 других всадников, 1300 пехотинцев. В общей сложности английская армия составляла почти 10.000 человек.

Кампания 1282–1283 гг. в суровой, горной стране, с противостоящими дикими и разрозненными отрядами валлийцев, была очень дорогостоящей и отягощала ресурсы короля Англии, который мобилизовал все свои владения: в Ирландии, Понтье, Гаскони, как и в Англии, были реквизированы припасы для войск. Война была выиграна, и Эдуард, разъяренный сопротивлением валлийцев, подверг их лидеров варварскому обращению: голова Лливелина годами гнила на конце пики в лондонском Тауэре; принца Давида протащили по улицам привязанного к лошадям, вскрыли заживо, выпотрошили и четвертовали. Чтобы контролировать регион, король начал строить сеть огромных крепостей на северо-западном побережье Уэльса: Флинт, Руддлан, Буилт, Конвей, Харлех, Карнарвон, а затем Бомарис. Громады этих замков, построенных по проектам Якова де Сен-Жорж вдохновленного последними инновациями в военной архитектуре, до сих пор стоят как свидетельство колоссальной деятельности Эдуарда I.

Все это обошлось в колоссальную для ограниченных ресурсов феодального правительства сумму: 23.000 фунтов стерлингов за войну 1277 года, 120.000 фунтов стерлингов за войну 1282–1283 годов. При обычных годовых доходах в 19.000 фунтов, плюс 8.000 фунтов таможенных сборов, королевский бюджет не справлялся с расходами. Обращение к займам было неизбежным — у итальянских банкиров, особенно у Риккарди, которые участвовали в адовом цикле кредитования королей: давали все больше и больше в долг, чтобы иметь возможность надеяться на возврат предыдущих займов. Но даже этого было недостаточно. В 1278 году евреи и ювелиры королевства были арестованы под предлогом того, что они обрезали деньги и занимались ростовщичеством. Их имущество было конфисковано, и проведены казни. В 1279 году чеканка была переделана, немного уменьшив долю драгоценного металла: 243 пенни на фунт серебра вместо 240, что позволило королю взимать плату за чеканку и увеличить количество выпускаемых монет. Филипп Красивый мог бы вскоре задуматься над этим примером.

Процветающее и мирное королевство Франция

5 октября 1285 года, когда его отец только что умер, молодому королю Филиппу Красивому нечего было бояться своих ближайших соседей, и особенно Эдуарда I, который был не в состоянии предпринять что-либо против Капетингов, даже если бы захотел. Более того, у Филиппа было много преимуществ. Никто не оспаривал его легитимность: со времен Гуго Капета у всех королей династии был сын-преемник, и передача власти происходила автоматически. Таким образом, он оказался во главе самого могущественного, самого густонаселенного, самого процветающего и самого престижного королевства в христианском мире. Королевство Франция имело площадь около 420.000 км², 24.000 церковных приходов, 16 миллионов жителей, и имело более или менее естественные границы: Мёз, Сона, Рона и Пиренеи, что придавало ему внушительный и компактный вид, даже если детализация границ была еще не до конца ясна. Это было процветающее королевство, по критериям того времени: более века не было ни крупных внутренних войн, ни крупных эпидемий, ни голода, ни климатических катастроф. Начиная с XII века, численность населения неуклонно росла, и сейчас страна была переполнена людьми, даже слишком переполнена для производственных возможностей того времени. Плотность населения достигает 100, а в некоторых регионах даже 150 человек на квадратный километр, а сельская местность перенаселена. Все земли, представляющие какую-либо сельскохозяйственную ценность, были использованы, и, несмотря на относительное улучшение системы земледелия, наблюдался отток сельского населения в растущие города, которые простирались далеко за пределы своего старого пояса стен. В условиях длительного мира оборонительные сооружения этих городов потеряли всякое значение, горожане активно осваивали пространства за стенами, создавая новые пригороды. Париж с его 200.000 жителей, безусловно, является крупнейшим городом Европы, финансовым, ремесленным, коммерческим и культурным центром, не имеющим себе равных. На севере, в текстильных центрах Фландрии, где развивался промышленный и торговый капитализм, были огромные скопления рабочих, работавших с английской шерстью и экспортировавших свои ткани через ярмарки в Шампани, в Труа, Ланьи, Баре, Провене, где итальянские банкиры практиковали обмен денег и кредитование.

Конечно, были признаки будущих проблем, но никто в то время не мог интерпретировать их как таковые. В сельской местности сеньоры начали испытывать трудности: ограниченный доход сеньории, такой как ценз, постепенно терял свою ценность по мере роста цен; резерв, традиционно находившийся в прямой аренде, требовал привлечения дорогостоящей рабочей силы, поскольку крепостное право сокращалось, а заработная плата росла еще быстрее, чем цены продажи урожая. Все чаще сеньор, расходы на жизнь и снаряжение которого постоянно росли, прибегал к арендному хозяйству и издольщикам. В городах социальные отношения стали напряженными, особенно в северных текстильных центрах. Богатые купцы монополизировали ратуши и муниципальные функции и навязывали более жесткие условия ремесленникам, которые со своей стороны организовывались и даже начали восставать, начиная с 1280 года: бунты в Руане в 1281 году и в Аррасе в 1285 году. Традиционные торговые пути были нарушены: ярмарки в Шампани начали приходить в упадок, их все чаще обходили стороной. Торговля между Фландрией и Италией выиграла от открытия перевалов Сен-Готтард, Симплон и Бреннер, а также морского пути через Гибралтар и Португалию: первый генуэзский караван прибыл в Брюгге в 1277 году. Вся экономика региона Шампань оказалась под угрозой, несмотря на то, что ярмарки продолжали играть важную финансовую роль. Но эти проблемы не меняли общего ощущения процветания.

В культурном и политическом отношении королевство представляет собой настоящую мозаику, что не оказывало серьезного влияния на его сплоченность, укрепленную тремя веками капетингской монархии, отмеченную медленным, терпеливым, упрямым укреплением власти королевской администрации. Обычаи и языки в королевстве были чрезвычайно разнообразны. Хронист Гийом Гиар упоминает нормандский, пикардский и фламандский языки, но и в langue d'oïl, и в langue d'oc варианты исчислялись дюжиной, даже если французский язык Иль-де-Франса утверждается в королевских актах наряду с латынью. Пожелание правоведа Пьера Дюбуа, который хотел бы, чтобы все субъекты говорили на одном языке, чтобы способствовать "дилекции и конфедерации", оставалось благочестивой надеждой. Аналогичным образом, римское право, доминировавшее на юге, представляло собой бесконечное количество местных вариантов. Некоторые регионы с сильной культурной самобытностью, такие как Лангедок, Беарн и Бретань, едва ли считали себя французами, и единственным реальным связующим звеном был король как вершина феодальной пирамиды.

Эта феодальная структура, которая долгое время ограничивала королевскую власть из-за своей слабости, теперь становится элементом силы. Действительно, королевский домен Капетингов, т. е. территории, непосредственно управляемые королем, охватывал не только треть королевства, поскольку к Иль-де-Франсу, Нормандии, Орлеану, Берри, Пуату и большей части Лангедока теперь добавилась Шампань королевы Жанны. Но, кроме того, все большие фьефы, кроме двух, находились в руках членов семьи Капетингов или их родственников, таких как Карл I Анжуйский, двоюродный дед Филиппа, граф Анжу, Мэна и Прованса, чьи территории перешли в 1285 году к его сыну Карлу II и его дочери Маргарите (Мэн и Анжу); или как Роберт II, граф Артуа, другой великий дядя, внук Людовика VIII. Другие — более дальние родственники, но абсолютно преданные, такие как герцог Бургундский Роберт, потомок Роберта Благочестивого, и граф Бретани Иоанн I, который мирно и благоразумно правил своим графством уже почти полвека. Будучи сыном Пьера де Дрё, правнука Людовика VI Толстого, он без проблем подчинялся королю.

Единственными двумя великими вассалами, не принадлежавшими к семье, были Эдуард I, герцог Аквитанский, который, как мы только что убедились, не имел агрессивных намерений, и Ги де Дампьер, граф Фландрии с 1278 года. Этот плодовитый шестидесятилетний старик, у которого было восемь детей от первой жены, Матильды де Бетюн, и еще восемь от второй, Изабеллы де Люксембург, на которой он женился в 1264 году, был тестем большинства герцогов и графов региона. Он был единственным, кто мог оказаться опасным для Филиппа. Будучи внуком латинского императора Константинополя Балдуина IX через его мать Маргариту Константинопольскую, он обладал внушительной сетью союзов и вассалов. Более того, часть его графства Фландрия не входила в состав королевства Франция: имперская Фландрия и область Четырех Бальяжей в устье Шельды находились в составе Священной Римской империи. Наконец, экономическая мощь Фландрии с ее суконными городами — Гентом, Ипром, Брюгге и Лиллем — придавала ей исключительный демографический и политический вес и делала ее обязательным союзником Англии, единственного поставщика шерсти. Лондон располагал весьма эффективными средствами давления, как показал недавний кризис 1273–1274 годов: после спора о налогах король Англии издал указ об эмбарго на экспорт шерсти во Фландрию. Фламандские корабли и их грузы были конфискованы. Безработные ремесленники во фламандских городах находились на грани восстания, а доходы купцов стремительно упали. Начались переговоры. Лондон, однако, не мог злоупотреблять этим оружием, поскольку налоги на экспорт шерсти являлись основным источником дохода короны. Они сдавались в аренду итальянским банкирам, которые были кредиторами короля и погашали таким образом выданные кредиты, а излишки поступали в королевскую казну. Экономическая заинтересованность короля Англии и графа Фландрии могла в конечном итоге создать проблемы для короля Франции, который был зажат между Аквитанией и Фландрией. Филипп Красивый вскоре испытал это на себе.

Но в октябре 1285 года ему нечего было бояться: Ги де Дампьер вел себя как верный вассал Филиппа III и намеревался оставаться таковым с его сыном, в то время как Эдуард I был занят своими финансовыми и валлийскими проблемами. Молодой Филипп IV Красивый должен был воспользоваться этим, чтобы выпутаться из арагонской авантюры.

II.

Демонтаж прошлого

(1285–1291)

Внезапно став королем, в результате неожиданной смерти сорокалетнего отца, Филипп IV не стал задерживаться в Перпиньяне. Оставив остатки армии под руководством короля Майорки, он отправился в Париж во главе траурного кортежа. Его путь, как и все передвижения этого короля, известен в деталях благодаря замечательному исследованию в двух томах Itinéraire de Philippe le Bel (Маршруты Филиппа Красивого) Элизабет Лалу изданному в 2007 году. Этот кропотливый труд, основанный на актах канцелярии и счетах казначейства, в которых расходы короля на поездки и проживание указаны под заголовком Itinera et sejornum, предоставляет ценную информацию о многих аспектах царствования.

Через Каркассон, Безье и Монпелье Филипп прибыл в Ним 27 октября. Затем, пересекая Севенны, он 31 октября достиг Ле-Пюи и продолжил свой путь через Исуар, Монферран, Эгюперсе, Сен-Пурсен, Бурж (14 ноября), Сен-Бенуа-сюр-Луар, Лоррис, Монтаржи и прибыл в Париж 1 декабря. Этот путь, "voie régordane", который может показаться неудобным из-за пересечения Центрального массива, на самом деле был наиболее часто используем Капетингскими государями для поездок из Парижа в Лангедок, в то время, река Рона была границей королевства и путь по ее левому берегу находился на территории Империи.

По прибытии в Париж Филипп получил приветствие от имени университета в лице Эгидия Римского. Его первой задачей было присутствовать на похоронах отца в королевской усыпальнице аббатства Сен-Дени, что стало поводом для первого арбитража: конгрегация доминиканцев Парижа попросили у Филиппа сердце умершего короля, чтобы поместить его в своей часовне. Влияние монахов-доминиканцев было велико в королевском окружении, и он согласился на эту просьбу. Аббат Сен-Дени выступил с протестом, аргументируя это волей покойного короля: он хотел получить все тело для аббатства, его поддержали папский легат и богословы. Побуждаемый своим духовником, король отказал им: сердце будет храниться у доминиканцев. Филипп достойно похоронит своего отца. Надгробное изваяние созданное в конце века Жаном Аррасским, является одним из самых замечательных в средневековой веренице скульптур. Отдав таким образом последние почести останкам Филиппа III, 3 декабря новый государь вернулся в Париж, а затем отправился в Санлис, где провел Рождество.

Коронация 6 января 1286 года

Следующим обязательным шагом была еще одна официальная и непременная церемония — коронация. О важности этого ритуала говорит тот факт, что на его организацию не было потрачено ни одной лишней минуты: подготовка, хотя и значительная, была завершена к началу января 1286 года. Филипп выехал из Санлиса 27 декабря и через Пьерфон (29 декабря), Ферте-Милон (30 января), Суассон (1 и 2 января) прибыл 5 января в Реймс, где только что было завершено строительство собора. Он отправился в архиепископский дворец, где провел ночь. На следующий день, в воскресенье 6 января, он был разбужен до рассвета и занял свое место в промерзшем соборе, пока было еще темно, в час престольного праздника. Церемония скоро должна была начаться.

Значение коронации в сознании современников, всех присутствующих и самого короля невозможно переоценить, поскольку она делала его буквально священной фигурой, связанной таинством с богом и, таким образом, наделяла его сверхъестественным, сверхчеловеческим характером. Мощный символизм обряда, уходящий корнями в чудесное и чудодейственное, оставляет глубокий след в психологии государя, который чаще всего является подростком или очень молодым человеком, очень набожным и впечатлительным, который переживал единственную коронацию в своей жизни: свою собственную, поскольку он был слишком молод, чтобы помнить коронацию своего отца (Филиппу было три года в 1271 году). Молодой человек, уже полностью осознавший свою ответственность и проникшийся чувством долга, каким был Филипп IV, не мог не отнестись к обязательствам, связанным с коронацией, очень серьезно. Продуманный и непоколебимый характер решений его правления во многом обязан тому, что он считает себя подлинно наделенным властью, исходящей непосредственно от Бога.

Коронация, как и положено, вводила в игру все, что являлось священным во французской монархической идеологии, а древность традиции придавала ей престиж, который делал ее недоступной для рациональной критики, даже если бы все ее элементы были прослежены до реальных исторических корней. Предполагается, что Реймс, было местом, где Хлодвиг был крещен святым Ремигием в конце пятого века, и помазан на царство священным елеем, принесенным прямо с небес голубем в драгоценном сосуде. Драгоценная жидкость, уровень которой в сосуде оставался неизменным на протяжении восьми веков, хранился в аббатстве Сен-Реми, откуда ее забирали в утро коронации. Присутствовали необходимые для коронации регалии: орифламма (знамя) с геральдическими лилиями, скипетр, корона и, со времен Святого Людовика, десница правосудия, также чудесным образом упавшая с небес и символизировавшая главенство короля в качестве верховного судьи — это важнейшая обязанность, которую Филипп, вдохновленный своим дедом, принял близко к сердцу.

Эти регалии хранились в аббатстве Сен-Дени, святыне конкурировавшей с Реймсом в монархической мифологии, опять же благодаря сочетанию чудесных легенд и преднамеренных обманов. Согласно поддельному капитулярию 813 года, составленному в 1160 году, Карл Великий оставил здесь свою корону; затем Карл Лысый пожертвовал аббатству две драгоценные реликвии, также поддельные: гвоздь от распятия и часть тернового венца. Святым покровителем аббатства признавался афинянин Дионисий Ареопагит, обращенный святым Павлом, что является явным самозванством. И в довершение всего, так сказать, Карл Великий, ложно канонизированный антипапой в Германии в 1165 году, ассоциировался с защитником этого места и королей Франции. Поддельные документы, поддельные реликвии, поддельный Папа, поддельный святой: только прошедшее время придало этим регалиям значимость, и только корона Святого Людовика, добавленная к регалиям, являлась подлинной.

Сен-Дени и Реймс разделяли роль официального святилища монархии, в каждом из них было аббатство и престижная церковь: в Сен-Дени хранились регалии и находились гробницы королей, в Реймсе — святой крест и место коронации. Первым государем, который был помазан и освящен здесь, был Людовик Благочестивый, сын Карла Великого, в 816 году, первым Капетингом — Генрих I, в 1026 году. С этого момента единственным исключением был Людовик VI, который был коронован в Орлеане в 1108 году. Поэтому коронация в Реймсе не являлась абсолютно необходимой, но она придавала неоспоримый престиж королевской власти. Но если место коронации соблюдать было необязательно, то сама коронация была необходима.

Церемония коронации была сложна и длительна. Не существует текста, описывающего конкретную процедуру церемонии 6 января 1286 года, но есть три ordines, т. е. руководства, содержащие инструкции, которым необходимо было следовать, датируемые периодом правления Людовика IX: первый — ordo of Reims, составленный в начале правления, другой — в конце, а третий — в середине, ordo of 1250, который особенно интересен тем, что иллюстрирован восемнадцатью миниатюрами. Различия между этими тремя документами минимальны, и на их основе вполне возможно реконструировать ход коронации Филиппа IV, второй с момента их написания, после коронации его отца в 1271 году. Здесь снова появляется тень Людовика Святого, даже если он еще не был канонизирован, она буквально нависает над церемонией: в приписываемых ему словах мы видим требование к его преемнику быть "достойным принять обязанности, которые налагаются на короля вместе с короной Франции". Не только ordines датируемые его правлением, но и коронационные регалии делали его присутствие почти материальным, это было все, чем он пользовался; корона принадлежала ему, а десница правосудия датируется его собственной коронацией.

Собор был подготовлен накануне, его обыскали сверху донизу, чтобы избежать неприятных сюрпризов. Ранним утром, как мы уже говорили, два епископа вывели короля из архиепископского дворца и провели его в процессии к порогу святилища. Собравшаяся толпа была велика: сотни знатны людей находились внутри собора, а простые "добрые люди", что вполне естественно, снаружи. Главными действующими лицами были архиепископ Реймса Пьер Барбе, епископы Суассона, Лаона, Бове, Лангра, Шалона и Нуайона, как церковные пэры королевства, аббаты Сен-Реми и Сен-Дени и некоторые из их монахов, каноники Реймса, шесть светских пэров, герцоги Бургундии, Нормандии, Гиени (Аквитании), графы Шампани, Фландрии и Тулузы, а также крупные королевские чиновники. Это, по крайней мере, официальный список, так как, некоторые персоны отсутствовали, в данном случае герцог Гиеньский.

Король находится в центре, на платформе, он был объектом всеобщего внимания. Аббат Сен-Реми под балдахином, за которым следовали монахи его монастыря, внес святой сосуд с елеем. Прежде чем получить помазание и корону, Филипп должен был принести ряд торжественных клятв, похожих на программу правления, которую он обязывался соблюдать перед Богом. Несомненно, молодой человек, которому еще не исполнилось восемнадцати лет, серьезный и знающий обязанности своей должности благодаря своему образованию, глубоко религиозный, одновременно возвышенный и подавленный торжественностью места и обряда, убежденный, что он находится под взором небесного престола и своего деда, чувствовал себя тесно связанным этими клятвами. Они были сведены в формулу, представленную в последней ordines, использованной непосредственно Капетингами, а значит, несомненно, Филиппом IV, которую Ричард Джексон опубликовал в 2000 году в переводе с оригинала 1555–1566 годов, в его Ordines coronationis Franciae (Французские коронационные ордалии): "Я обещаю во имя Иисуса Христа христианскому народу от своего имени следующее. Во-первых, чтобы весь христианский народ всегда сохранял истинный мир для Церкви Божьей. Во-вторых, я буду пресекать все насильственные действия и беззакония всех степеней. В-третьих, во всех судах я буду повелевать справедливостью и милосердием, чтобы Бог, милостивый и милосердный, даровал мне и вам Свою милость. В-четвертых, по доброй воле я приложу все усилия, чтобы изгнать из моей земли и юрисдикции всю ересь, объявленную церковью. Все вышесказанное я подтверждаю клятвенно".

Давайте запомним эти обязательства. Филипп обязуется защищать мир и справедливость и бороться со всеми еретиками. Это не пустые слова. Последний пункт, в частности, станет существенной мотивацией для основных вопросов его правления. Это своего рода договор между королем и его народом, которому затем предлагается выразить свое согласие с новым королем возгласом "fiat! fiat!". Филипп пообещает защищать Бога, Церковь и народ. Хор пропел "Te Deum", затем камергер надел на короля туфли украшенные геральдическими лилиями, герцог Бургундский прикрепил на них золотые шпоры, а архиепископ вручил ему меч.

Затем святым елеем помазали голову, грудь, плечи, суставы и кисти рук: "Ты стал, — сказал архиепископ, — подобно ветхозаветным царям и пророкам, новым Давидом". Затем на короля были надеты королевские знаки отличия: синяя туника, цвет которой был позаимствован у первосвященников евреев, накидка, напоминающая священническую мантию, кольцо, которое каждый человек может интерпретировать по своему усмотрению (знак брака с королевством, Бога со своим народом, королевского достоинства), вручены скипетр, десница правосудия. Затем архиепископ с помощью пэров возложил корону на голову короля, который восседал на троне. Последовала последняя клятва, поцелуй мира, данный архиепископом и пэрами, звон колоколов, новое пение Те Deum, затем Kyrie eleison.

Король, украшенный как идол, едва мог двигаться. Его руки были заняты, тяжелая корона неуверенно балансировала на его голове, ноги завернуты в тунику. Далее последовала торжественная и потому бесконечная месса, во время которой, по привилегии, еще более приближающей его к священническому состоянию, государь причастился хлебом и вином. Королева Жанна также была помазана, но ей не полагалось святого елея: достаточно было обычного оливкового масла.

Наконец-то все закончилось, или почти закончилось. Оставалась последняя процессия, во время которой король, сменивший тяжелую корону на более легкую, возвратился в епископальный дворец, шествуя впереди сенешаля, который нес обнаженный меч. Суверен в некотором смысле преобразился. Даже если Церковь тщательно подчеркивала, что коронация не являлась таинством, что король не обладал священническим достоинством царя-священника, как после такого возвышения своей персоны он мог не чувствовать себя другим человеком, более чем обычным человеком? Кроме того, теперь он мог творить чудеса: исцелять больных от золотухи, то есть от туберкулезного аденита, прикасаясь к ним. Филипп не делал этого 6 января, потому что обряд перехода в аббатство Корбени еще не существовал. Вероятно, именно его сын, Людовик X, изобрел его, как отметил Марк Блох в своем классическом исследовании Les Rois thaumaturges. Но если он не воспользовался этим сразу, Филипп имел эту способность внутри себя, и он часто использовал ее во время своего правления. Это даже будет для него одним из знаков святости королей Франции. Как он мог убедиться в этом, когда даже его личный врач, Анри де Мондевиль, писал: "Как наш Спаситель, мессир Иисус Христос, практикуя исцеление своими руками, хотел оказать честь врачам, так и наш светлейший государь, король Франции, оказывает честь им и их профессии, излечивая золотуху простым прикосновением".

Страсть к охоте

Помазанный на царство, Филипп IV теперь мог заняться решением насущных политических вопросов. Однако его поглотило непреодолимое влечение к охоте. После своего воцарения он почти ничего больше не делал: в течение декабря 1285 года он охотится в Асньере-сюр-Уаз, на опушке леса Халатт, в лесу Компьень, в лесу Рец, в Виллер-Коттерец, в Лонгпоне. На пути из Реймса в Париж, он задержался в лесу Фере, в Сержи (10 января), в Реце, в Ферте-Милоне (14 января), в Бонди, в Трембле-ле-Гонесс (17 января) и Ливри (19 января). Только 20 января он прибыл в Венсен, и в первые годы правления политика казалась ему второстепенным занятием, занимавшим промежутки между его выездами на охоту: в феврале-марте он задержался в Париже, затем ему пришлось совершить стремительное путешествие на юго-запад, но уже с апреля он снова отправился в Лионский лес, и затем еще дважды в течение лета. В начале октября он был в Сен-Дени на первой годовщине смерти своего отца и сразу же вернулся, чтобы поохотиться в Лионском лесу, его любимом месте в Нормандии. В 1287 и 1288 годах он организовал шесть охот в год, каждая продолжительностью в несколько недель, в леса Ле-Лож (Орлеан), Галатт, Лион, Водрей, Монтаржи, Карнель и Компьень, которые занимали его от четырех до шести месяцев в году.

Первым важным шагом Филиппа IV по возвращении из Реймса в январе 1286 года стала организация службы облавной охоты, состоящей из 6 сокольничих, 3 ловчих, 1 слуги ловчих и 2 псарей. Эту страсть, которая даже для короля выходит за рамки разумного, нельзя объяснить только молодостью. Так продолжалось до конца царствования, став немного более размеренным только после 1305 года и смерти королевы. В Венсенском ордонансе от 26 января 1291 года "приказано, чтобы у короля было […] 18 лошадей в каждый день, когда король отправляется в лес", и чтобы "в лесу, где король будет каждый […], один из сержантов леса, который будет вести короля через лес", питался за свой счет. В королевских конюшнях тогда было 18 охотничьих лошадей. Согласно указу 1307 года, охотничья служба тогда включала около сорока человек: мастера егеря, семь егерей, мастера лучника и шесть лучников, сопровождавших короля, десять псарей, шесть псарей с гончими собаками, шесть сокольничих и их слуг, которые "несли королевских соколов".

В этой области Филипп IV находится в вопиющем противоречии с поведением своего почитаемого деда Людовика IX, который, хотя и имел в молодости охотничью службу, никогда, похоже, не выезжал на охоту — бесполезное, дорогое и отнимающее много времени занятие. Филипп III, с другой стороны, был большим любителем охоты. Была ли эта страсть помехой для ведения государственных дел? Можно склониться к такому мнению, учитывая, что в 1300 году, готовясь к крупной военной экспедиции во Фландрии, Филипп Красивый провел весь первый квартал на охоте в лесах Орлеана, Лиона и Шампани. По дороге к армии он потратил три дня, гоняясь за оленями в лесу Халатт, а как только кампания закончилась, он поспешил в королевский конный завод в Ла Фейи и провел остаток года в лесах Лиона, Халатта и Компьеня. В 1302 году, после поражения при Кортрейке, он решил сам возглавить армию, которую призвал 23 августа в Аррас, но 24-го он еще охотился в Лионском лесу. То же самое произошло в 1304 году, когда он находился в Нофле, Майнневиле, Ла Фейи, Нейфмарше и в том же Лионском лесу, в то время как армия ждала его в Аррасе.

Это было проблемой, так как Филипп Красивый, увлеченный своей страстью, редко соблюдал запланированные маршруты, по которым подготавливали провизию для него и его свиты. Иногда он выбирал узкие тропинки, и некоторым придворным приходилось идти параллельными маршрутами, не всегда зная, где он будет ночевать. Он опаздывал, не соблюдал назначенные встречи, даже по важным вопросам, и его непунктуальность раздражала его придворных. Когда он находился в своих лесах, послам иностранных государей очень трудно было найти и связаться с ним. Короля нужно "найти", говорили они в своих письмах, и даже когда они его находили, это часто бывало безрезультатно, поскольку у него не было с собой необходимых документов; он не брал с собой свою канцелярию в погоню за кабаном. Отсюда происходили задержки, недоразумения и недопонимания. Так, английские послы писали в октябре 1310 года: "Мы нашли короля Франции в Пернуне [Эперноне] близ Шартра […]. Мы отправили ему наше послание […]. Когда он ознакомился с посланием, то заявил что при нем нет людей из королевского совета с которыми он хочет посоветоваться и заставил нас вернуться в Сен-Дени, где нам пришлось прождать долгое время, прежде чем мы смогли получить ответ". Когда король охотился, его поиски превращались в настоящую игру в прятки. Арагонские посланники испытали это на себе и выражали свое неудовольствие в феврале 1304, декабре 1305, декабре 1307, июне 1308, феврале 1312, марте-апреле 1312, апреле 1313. Филипп не прерывал свою охоту даже ради рождения и крещения детей: в 1294 году королева родила сына в Крейе; когда королю сообщили эту новость, он поспешил в Сен-Кристоф-ан-Галатт, чтобы поохотиться на оленя. Эта страсть в итоге стоила ему жизни. Причины его смерти точно не установлены, но, по-видимому, она была вызвана заражением раны, полученной в результате падения с лошади в октябре 1314 года в районе Сент-Максенс.

Таким образом, здесь имела место реальная проблема, которая не ускользнула от внимания современников. В нескольких хрониках упоминаются излишества короля в этой области, а некоторые, например, хронист Жоффруа Парижский, упрекают его: "Vous ne fetes que chacier!" ("У вас каждый день праздник"). Хронист несколько раз возвращается к этой теме, иронизируя над беспечностью короля и обвиняя его в том, что он пренебрегает важными делами, чтобы предаваться этому бесполезному занятию. После созыва армии "ему было все равно, где будут спать чем питаться люди, враги воспользовались этим и фламандцы сожгли Витри", а в 1300 г.

Король набивал себе мозоли

Охотясь в лесах на кабанов

А неуловимые как птицы

Фламандцы пленили многих

Для анонимного автора Un Songe, который, вероятно, писал после 1314 года, все правление Филиппа Красивого было одной долгой охотой, и именно с темпераментом охотника король занимался делами, в которых дичью были тамплиеры, евреи, еретики, ломбардцы и Папа.

В результате больших облав,

Много больших зверей было поймано:

Евреи, тамплиеры и христиане

Все были пойманы и связаны...

И король был тем кто

Должен был и сделал это.

Аллегория не лишена интереса. Она проливает свет на одну из граней личности Филиппа Красивого: этот государь преследовал свои цели с неумолимым упорством охотника, выслеживая свою дичь с решимостью, которая тем сильнее, чем важней цель. Когда он преследовал свою добычу, его ничто не останавливало, и все средства для этого были хороши, потому что цель оправдывает средства. Такое состояние ума делало его грозным и эффективным правителем, и именно поэтому его охотничий менталитет является амбивалентным элементом его правления: бесспорно, чрезмерное увлечение охотой мешало гладкому ходу правительственной машины, но с другой стороны, оно развивало в уме короля способности хищной птицы: инстинкт, острое зрение, проницательность и ясность в определении целей, энергию и непримиримую волю в преследовании. Кстати, эта физическая активность поддерживала хороший физиологический тонус, но со значительным риском. И в целом, не похоже, что охота серьезно мешала ему исполнять свои обязанности короля, что бы там ни говорил Жоффруа Парижский.

Король и его окружение

В любом случае, как только он вернулся в Венсен 20 января 1286 года, ему пришлось принимать первые серьезные решения. 23-го числа он отправился в Париж, чтобы составить и подписать свой первый ордонанс, который определил состав его двора. До начала марта он чередовал Венсен с Пале-Роялем, где ему пришлось столкнуться с первыми серьезными проблемами: продолжение войны с Арагоном, ситуация во Фландрии и Эно, проблемы налогов и финансов. Для решения этих вопросов он, к счастью, имел хорошее окружение, вопреки утверждению анонимного автора начала царствования, который обвиняет его в том, что он доверял хамам, ворам, мародерам, продажным и злым людям и пренебрегал правосудием… ради охоты. На самом деле вокруг него была группа компетентных людей, начиная с советников его отца, которые в целом оставались на своих местах: например, хранитель королевской печати Пьер Шалон, который занимал эту должность с 1282 года и был назначен епископом Санлиса в апреле 1290 года, затем его сменил на посту хранителя печати Жан де Вассонь, который в свою очередь стал епископом Турне в 1292 году. Среди высших коронных чинов были великий камергер Франции Роберт Бургундский, потомок Роберта Благочестивого, и великий кравчий Франции Жан де Бриенн, сын короля Иерусалима, который занимал этот пост в течение сорока лет, с 1256 года до своей смерти в 1296 году.

Другие люди, которые будут играть важную роль во время правления, уже находились в королевской администрации, центральной или местной, хотя невозможно точно указать, когда они поступили на службу. Большинство из них уже были "легистами", прошедшими подготовку по изучению гражданского права в университетах Орлеана, Монпелье и Тулузы. Среди них был Филипп ле Конверс де Вильпре, обращенный еврей, крестник короля, который оплатил его обучение. Он был особенно ценным помощником Филиппа IV, поскольку был специалистом по лесному праву и хорошо знал королевские леса — место охотничьих подвигов короля. После выполнения различных миссий он был назначен смотрителем королевских лесов, в этой области он издавал важные законы, начиная с 1285 года. Путешествуя по всему королевству, он вмешивался в дела Нормандии, Шампани, Пуату и Лангедока, рационализируя управление и разрешая споры в жестокой и не всегда бескорыстной манере, во имя "закона", который он легко смешивал с волей короля.

Также ценными, но в других областях, с начала правления были Симон Матифас де Бюси, каноник из Шалона, епископ Парижа с 1290 по 1304 год; Ги де ла Шарите, профессор гражданского права в Орлеане, епископ Суассона, постоянный резидент при дворе с 1291 года; Понс д'Омеле, родом из Монпелье, где он был бальи в 1289 году, доктором гражданского права в 1292 году, судьей-магистратом сенешаля Руэрга в 1305 году, Тулузы в 1308 году, советником и юристом в парламенте с 1311 года; Николя де Шалон, известный как Буль, или Болле, королевский юрист в Лангедоке в 1259–1262 годах, секретарь короля в 1268 году, казначей Эврё в 1270 году, магистр в 1271 году, посол к папе в 1273 году, каноник Санса в 1299 году, юрист парламента в 1303 году, епископ Мо в 1305 году; Пьер де Грез, магистр обоих прав, советник парламента с 1292 по 1325 год; Жерар де Куртонн, судья-магистрат Нима с 1293 по 1331 год. Регистры Gallia regia phillipica содержат несколько десятков имен людей, игравших важную роль в королевском окружении с начала правления, в том числе около шестидесяти юристов, которые в то или иное время были советниками короля или выполняли для него судебные функции в Парламенте. Таким образом, правительство легистов не было творением Филиппа Красивого. В 1285–1286 гг. эти выпускники гражданского права уже массово присутствовали в администрации, что позволило молодому королю с самого начала пользоваться прочной правительственной администрацией. Одной из великих заслуг короля было то, что он признал их компетентность и доверился им до конца. Примечательной особенностью правления было то, что практически все советники, королевские чиновники и важные члены центральной и местной администрации продолжали свою карьеру до самой смерти. За тридцать лет не было зафиксировано ни одной опалы, ни одного "отстранения", ни одного произвольного увольнения в королевском окружении. Умение окружать себя людьми и сохранять доверие к ним на протяжении всего времени — важное качество для правителя, и Филипп Красивый — лучший тому пример.

В начале 1286 года вокруг него было много иностранцев — термин, который тогда не имел того же значения, что сейчас, поскольку Европа была скорее нагромождением фьефов, сеньорий и епархий с размытыми границами, чем совокупностью наций. Итальянцы, безусловно, являлись самыми многочисленными из-за своей банковской деятельности. В 1285 году в королевской администрации их было 89 человек, включая Гандольфо дельи Арчелли из Пьяченцы, Беттино Кассинелли из Лукки и, прежде всего, знаменитых братьев Бише и Муше, фамилии которых были офранцузены от Альбиццо и Мушиатто Гуиди деи Францези, флорентийских предпринимателей, прибывших во Францию при Филиппе III вместе со своим братом Никколо, чьи сыновья Тотто (Тоте) и Ванно (Ванне) также были на службе у Филиппа IV. Не имея официального титула, Бише и Муше занимали все более важное место при новом государе, как банкиры, финансовые советники, но также и как шпионы, послы и дипломаты. Они знали, как сделать себя незаменимыми, перечисляя королю часть налогов, сбор которых он им доверял. Они были камердинерами короля, затем рыцарями, вели переговоры о займах, управляли доходами регионов Тулузен и Руерг, налогами с ярмарок Шампани и Босера, собирали децимы и производили выплаты в казну. Хорошо разбираясь в финансовых делах и тайнах итальянской политики, они выполняли важные дипломатические миссии, в частности, к Папе Римскому, и вошли в Совет короля. Такой взлет к известности, сопровождающийся значительным личным обогащением, обычно порождает ненависть и зависть и заканчивается позором и тюремным заключением. Бише и Муше, напротив, сохранили полное доверие короля до своей смерти в 1307 году.

Молодой Филипп IV также был окружен несколькими десятками компетентных администраторов, многие из которых начали свою карьеру во время предыдущего правления. Клирики или миряне, с официальными титулами или без, их объединяла абсолютная преданность короне, которая знала, как наградить их землями, аббатствами и епископствами. Большинство из них достигли пика своей карьеры после 1300 года, но дебютировали они в 1280-х годах: Пьер де Ферьер, профессор права и епископ Нуайона, Жан де ла Ферте, знаток языка д'ок, возможно, профессор в Орлеане, Пьер Мангон, судья-магистрат в Перигоре и Керси, Рауль Русселе, судья по сделкам на языка д'ок, Ив де Ландунак, доктор права, судья Тулузы с 1303 года умерший в 1313 году, Жан де Ла Галле, Жирар де Ландри, профессор права, Пьер ле Ферон, судья, Беренгар Фредоль, советник короля, Мишель Мокондуит, профессор права в 1306 году, заседавший в Совете в 1314 году, Жан ле Бретон, доктор права, юрист парламента, Ив ле Прево, каноник Сен-Брие, профессор гражданского права и юрист парламента, Гийом де Флавакур, профессор гражданского права, казначей Руана, архидиакон Пти-Ко в 1302 году.

Значение легистов и южан

Многие из них, как мы видим, были родом с юга Франции. Можно ли говорить о региональном лобби Лангедока в окружении Филиппа IV? Этот термин был бы анахронизмом, но нельзя исключить существование семейных связей, отношений и солидарности между этими людьми, у которых был один и тот же акцент, если не один и тот же язык, которые были родом из одних и тех же регионов, которые учились в одних и тех же университетах в одно и то же время, в частности, в Монпелье и Тулузе. Поскольку изучение римского права было гораздо более важным на юге, было вполне нормально, что эти регионы должны были предоставить самые большие контингенты в королевскую администрацию, которая становилась все более судебной. Филипп IV с самого начала был окружен большим количеством южан, среди которых он чувствовал себя непринужденно, возможно, очарованный их разговорчивостью, противоположной его собственному характеру. Но прежде всего его устраивал их образ мышления, их подход к политическим проблемам. Поэтому он продолжал обращаться к ним на протяжении всего правления, несмотря на то, что во второй половине царствования во времена Ангеррана де Мариньи произошло усиление другой региональной группы — нормандцев. Эта переориентация также затронула группу иностранцев, которых в 1305 году на его непосредственной службе было всего 16 человек, вместо 89 в начале.

Среди южных легистов, которые играли особенно важную роль в 1280-х и 1290-х годах и которые часто занимали свой пост до самой смерти, следует упомянуть Рауля де Куржумеля, который составил перечень владений короля в Жеводане, Раймонда де Пужула, заместителя сенешаля Босера, который в 1302 году разграничил сенешальства Босера и Каркассона, Бремон де Монферьер, профессор в Монпелье и судья-магистрат короля в Босере.

Другие приехали из Иль-де-Франса или уже из Нормандии. Например, Пьер де Латилли, судебный эксперт и человек действия, сделал исключительную карьеру на службе короля, одновременно ведя частную практику в качестве адвоката и юридического советника Сен-Медара де Суассона. В 1285 году он был еще студентом; в 1290 году он был сборщиком налога на приобретение вотчин в бальяжах Жизор и Санлис; в 1297 году он собирал налоги в Лангедоке; в 1305 году король поручил ему дипломатические миссии к Папе, королю Германии и королю Англии; он руководил конфискацией еврейского имущества в 1306 году, сыграл важную роль в деле тамплиеров, стал епископом Шалона в 1313 году и хранителем королевской печати с апреля 1313 по декабрь 1314 года. Этот священнослужитель был сугубым прагматиком, лишенным всякой щепетильности, суровым и методичным, непримиримым в отношениях с налогоплательщиками, которые питали к нему страшную ненависть. Сдержанный, он является своего рода éminence grise (серым кардиналом), внесшим большой вклад в развитие более эффективного налогового законодательства.

Столь же беспринципным был и юрист парламента Рауль де Пресль, чья исключительная карьера иллюстрирует прагматизм короля, которого не останавливали никакие социальные предрассудки, когда речь шла об отличии хороших слуг. На самом деле Рауль был сыном слуги аббатства Сен-Дени. Он стал адвокатом в Лаоне, где приобрел славу и состояние, защищая частные и королевские дела. В 1303 году он поступил на службу к королеве Жанне и был назначен ответственным за дела Шампани, затем служил Людовику, старшему сыну Филиппа, сыграл решающую роль в суде над тамплиерами и стал главным адвокатом короля, который щедро вознаградил его. Процессуальный ум, мастер юридических тонкостей, он был одним из главных архитекторов прогресса монархического права.

Так было и с Пьером де Морнэ, епископом Орлеана с 1288 года, переведенным в Осер в 1296 году, прекрасным юристом. Он был бесценен для Филиппа IV с самого начала его правления. В 1290 году его влияние при дворе было огромным, до такой степени, что Папа обратился к нему, чтобы попросить облегчить задачу своего легата, кардинала Каэтани. Он вел переговоры с арагонцами в 1295 году, с англичанами в 1299 году и умер в 1306 году. Более сдержанным, но также дающим дельные советы и выдающимся юристом был Пьер де Беллеперш, профессор права в Орлеане и автор авторитетных трактатов. Он играл важную роль в Парижском парламенте, в "Больших Днях Труа" и в "Казначействе Руана". Епископ Осерра с 27 августа 1306 года, он был хранителем королевской печати с октября 1306 года до конца 1307 года, и умер в 1308 году, будучи очень старым.

Одним из ближайших сотрудников, к мнению которого Филипп Красивый прислушивался,  был Жиль Айселин, который также сделал церковную и юридическую карьеру, поставив все свои таланты на службу королю. Родившийся в знатной семье из Оверни, он был быстро замечен Филиппом, который в 1285 году назначил его проректором Клермонтского собора, а затем каноником Нарбонны. В 1288 году он отправил его послом к Папе Римскому, а в 1290 году сделал архиепископом Нарбонны, одной из самых богатых епархий королевства. Семья не была забыта: его старший брат, Гуго де Биллом, был кардиналом; его младший брат, Жан, епископом Клермона, а его племянник, Обер, сменил его на этом посту. В 1311 году Жиль Айселин был архиепископом Руана и периодически хранителем печати. Когда он не был на дипломатической миссии, он был самым усердным членом Совета, где он не стеснялся выражать свое несогласие с королем, особенно когда он чувствовал, что принятые меры были слишком жестокими. Он был умеренным человеком, даже мягким, но бескомпромиссным в вопросах закона. Филипп, даже если он не всегда следовал его советам, выказывал ему величайшее почтение, слушал его с уважением и сохранил доверие к нему до конца, несмотря на его несогласие с методами Пьера Флота и Гийома де Ногаре. Положение Жиля Айселина в любом случае доказывает, что Филипп IV действительно является хозяином Совета, и что он ни в коем случае не являлся игрушкой своего окружения.

Ведь вокруг него были очень разные личности. Пьер Флот, который с начала правления был самым доверенным лицом Филиппа IV, а с 1296 года — доминирующей фигурой, и, возможно, дядя Жиля Айселина, происходил из большой семьи в Дофине. Мирянин, он был одновременно рыцарем и юристом, редкое сочетание, отвечал за отношения с папством, с Англией и с Империей. Он заседал в парламенте Тулузы в 1291 году, в Королевском Совете, часто бывал с дипломатическими миссиями и даже во главе армии, поскольку был убит в битве при Кортрейке в 1302 году.

Для выполнения более домашних функций, которые предполагали личный, даже интимный контакт с королем, Филипп IV также держал слуг своего отца, таких как камергеры Пьер де Шамбли, занимавший свой пост с 1277 года, его сын Пьер, а также Пьер де Машо и Жан Пуссен. С 1284 года Филипп назначил Гуго де Бувиля своим личным камергером. Должность передавалась по наследству в одних и тех же семьях: в 1298 году, после смерти Пьера де Машо, его сменил старший сын Гуго де Бувиля, Жан, сир де Милли. Он был племянником и двоюродным братом двух коллег своего отца. Кроме того, Гуго де Бувиль женился на Марии, племяннице Пьера де Шамбли, в 1283 году, а родственник последнего, Пеллерин де Шамбли, был камергером Карла Валуа. В 1305 году Гуго де Бувиль был убит в битве при Монс-ан-Певеле. Его сменил Ангерран де Мариньи, о котором будет сказано ниже. В это время камергерами были Пьер де Шамбли отец и сын, Жан де Бувиль и Мариньи. Когда Жан де Бувиль умер до августа 1308 года, его преемником стал его брат, которого также звали Гуго. Затем Пьер де Шамбли умер в свою очередь до марта 1309 года, и король оставил только трех камергеров.

Среди близких друзей молодого Филиппа IV нельзя не упомянуть его духовника, которым с 1284 года стал доминиканец Николя Горрен, уроженец Мэна, известный в Париже своими проповедями и многочисленными трудами, которые принесли ему титул "очень известного доктора". Со времен правления Людовика Святого доминиканцы стали хранителями совести королей. Филипп III держал Лорана Ле Франсуа при себе в течение пятнадцати лет. Этот выбор был не случаен: монахи-доминиканцы, контролирующие инквизицию, являлись стражами ортодоксальной доктрины и охотниками за ересью, которую они умело выявляли. Им можно было доверить помощь королю в выполнении его коронационной клятвы избавить королевство от еретиков. В 1287 году Филипп IV по неизвестной причине сменил своего духовника. Новым духовником, который оставался на своем посту до 1305 года, стал доминиканец Николя де Фреовиль. Этот нормандец из знатной семьи, названной в честь земли между Дьеппом и Невшателем, получил сан у доминиканцев в Руане. Он преподавал богословие, к которому имел исключительные способности, и был выдающимся проповедником. Возможно, именно поэтому в 1287 году Филипп решил назначить его своим духовником. Король, который говорил мало, казалось, был очарован прекрасными собеседниками, многие из которых были родом с юга Франции. Поэтому Николя Горрен был уволен, но не опозорен, с пожизненной рентой в 40 ливров. Новый духовник сразу же приобрел сильное влияние на короля. Строго соблюдая правила своего ордена, он имел скромный внешний вид, и только после получения разрешения от Папы Римского он согласился есть мясо при дворе. Вскоре он стал незаменимым, принимал участие в Совете, выполнял дипломатические поручения и играл ведущую роль в конфликте с Бонифацием VIII. Назначенный кардиналом в 1305 году, он лишь немного не дотянул до тиары в 1314 году. Его преемниками на посту духовника были доминиканцы Вильгельм Парижский, с 1305 по 1312 год, и Рено д'Обиньи, с 1312 по 1314 год.

Именно такой персонал окружал молодого Филиппа IV в начале его правления. Из всех этих людей некоторые уже были на своих местах при жизни его отца, другие были еще только малоизвестными чиновниками или провинциальными канониками, которые вскоре привлекут внимание короля, но уже сейчас мы можем сделать первый вывод относительно отношений между Филиппом IV и его окружением. Король умел замечать полезных подданных, и его выбор был в целом разумным: он окружил себя компетентными и эффективными людьми, обученными юридическим наукам. Он щедро вознаграждал их рентой, землей, церковными льготами, аббатствами и епископствами. Все советники короля сколотили значительные состояния, что вызывало зависть окружающих, но обеспечивало их верность. Между королем и его слугами существовали доверительные отношения, которые никогда не ослабевали; полная преданность с одной стороны, полная поддержка с другой. Поражает стабильность политического состава на протяжении всего царствования: ни одной опалы, ни одного произвольного увольнения. Король знает, что он может рассчитывать на своих людей, и они уверены в его поддержке. Мы увидим это во время крупных дел второй половины царствования, в частности, на примере Гильома де Ногаре и Гильома де Плезиана.

С самого начала этот штат состоял в основном из легистов, которые также были священнослужителями. Филипп IV не стал новатором в этой области. Его отец и дед уже имели тенденцию набирать юристов, которые занимали все более важное место в Совете перед лицом знатных сеньоров, чьи претензии на роль "естественных советников" принимались во внимание все меньше и меньше. Новый король усилил эту тенденцию. Строгость ума, неумолимая логика юридических рассуждений подходили его личности, влюбленной в ясность и эффективность. Не говоря уже о том, что тонкости закона предоставляли безграничные возможности для достижения любой цели. Конечно, крупная военная знать по-прежнему присутствовала и активно участвовала в работе Совета, но возвышение легистов, часто скромного происхождения, вызывало резкое недовольство и осуждение со стороны хронистов, воспитанных на традициях феодальной монархии:

Франция превращена в служанку

Никто не слушает французов

Рожденных благородными матерями [...].

Так пропадает рыцарство

И остаются лишь одни сутяги.

Франция переполнена юристами.

Так выражался Жоффруа Парижский, в глазах которого французская монархия была на пути к превращению в монархию судей.

1286: присяга Эдуарда I и первые финансовые проблемы

В конце января 1286 года, по возвращении с коронации, самой насущной проблемой для Филиппа IV стала война против короля Арагона Альфонсо III. В марте он отправился на юго-запад, чтобы встретиться с королем Кастилии Санчо IV, с которым он надеялся на примириться. Однако по неизвестной причине встреча не состоялась. Филипп не выезжал за пределы Дакса, где он был 26 марта, в то время как Санчо находился в Сан-Себастьяне. Оба государя вели переговоры через полномочных представителей: Д. Гонсалеса, архиепископа Толедо, и Роберта, герцога Бургундского, но безрезультатно. Филипп выехал 4 апреля и через Бордо (6–9 апреля), Сен-Жан-д'Анжели (14 апреля) вернулся в Париж во второй половине месяца. Хотя точная цель этой поездки неизвестна, одно кажется несомненным: король, который с самого начала очень не хотел отправляться в этот крестовый поход, искал быстрого выхода из дорогостоящего военного конфликта, в котором королевство Франция мало что выиграло. Но Папа не отступал: в письме от 30 апреля Жану Шоле, кардиналу Сент-Сесиля, он заставил его вновь проповедовать крестовый поход во Франции, предоставил Филиппу децим, для финансирования войны, и отказался выслушать призывы к уступчивости от Альфонсо Арагонского, а также от духовенства и знати королевства. Гонорий IV проявил такую же строгость в отношении брата Альфонсо — Хайме, который был коронован королем Сицилии в Палермо 2 февраля: в булле от 23 мая он отлучил его от церкви и запретил ему посещать места, где он жил. Для Папы истинным королем Арагона являлся Карл Валуа, "король-шляпа", брат Филиппа IV, а истинным королем Сицилии и Неаполя — принц Салерно, Карл II Хромой Анжуйский.

Но Карл II все еще оставался пленником в Арагоне. 12 мая его сыновья обратились с письмом к Эдуарду I Английскому, прося его вмешаться и поспособствовать в освобождении их отца, его близкого родственника и друга детства. К ним присоединились бароны Прованса, а Альфонсо Арагонский заявил, что готов пойти на уступки. Поэтому непримиримость Папы противоречила политическим интересам королей. Именно в такой ситуации Эдуард I прибыл во Францию 13 мая 1286 года для встречи с Филиппом.

Эдуард прибыл во главе внушительной свиты, призванной отчасти произвести впечатление на своего молодого сюзерена: тысяча лошадей, заставлявших корабли совершать три рейса через Па-де-Кале; восемь кораблей везли кухонное и гостиничное имущество короля. Итальянские банкиры выдали в казну 4.000 ливров на покрытие расходов проживания в Париже, таких как банкет по случаю праздника Троицы, который обошелся в 151 ливр. Если Эдуард и предпринял такой шаг, то только потому, что планировал долгое пребывание в стране: он вернулся в Англию только через три года и три месяца, в августе 1289 года. На самом деле его пребывание в Париже было лишь этапом большого предприятия. Главной целью была Аквитания, которую необходимо было привести в порядок, а также решить проблемы с Арагоном и Неаполем, чтобы затем организовать новый крестовый поход на Восток с примирившимися государями.

Но первой целью был Париж, для церемонии принесения оммажа. Филипп поселил своего гостя в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре, откуда ему нужно было только пересечь Сену, чтобы попасть в Пале-Рояль или Лувр. Церемония принесения оммажа прошла гладко: канцлер Роберт Бернелл, епископ Бата и Уэллса, заявил от имени Эдуарда, что, несмотря на недавние инциденты, король желает мира. Используемая формула, найденная в английских архивах, одновременно содержит завуалированное осуждение и слегка снисходительную доброжелательность, и все это в не очень компромиссной форме, открытой для различных интерпретаций в зависимости от обстоятельств:

"Сир король Франции, король Генрих, отец нашего господина короля Англии, предъявил определенные требования королю Людовику, вашему предку, на основании которых между ними был заключен мирный договор. Генрих, в соответствии с этим соглашением, принес оммаж не только за Аквитанию, но и за земли, которые ему обещали отдать по этому же миру. Мой господин король, который здесь присутствует, присягал королю Филиппу, вашему отцу, на тех же условиях. Однако, Сир, договор не был добросовестно соблюден. И хотя, по мнению многих членов его совета, он мог бы оспорить эту присягу, тем не менее он не желает вступать в спор по этому вопросу в настоящее время, если вы, как его добрый господин, ратифицируете мир, устранив и исправив все несправедливости. Я становлюсь вашим человеком на землях, которые принадлежат вам, согласно форме мира, который был заключен между нашими предками". Это ссылка на Парижский договор 1259 года, который не был полностью выполнен французским королем. Филипп был удовлетворен и в знак своей доброй воли заявил, что если аквитанский подданный обратится в парламент в Париже, то у английской администрации будет три месяца на урегулирование вопроса, прежде чем французские чиновники вмешаются. По вопросам территориальных границ, особенно в Керси, был достигнут довольно неопределенный компромисс. Обе стороны, похоже, были полны решимости достичь соглашения.

То же стремление было и к умиротворению арагонского кризиса: 25 июля в Париже Филипп и Эдуард подписали проект перемирия с Альфонсо, которое должно было продлиться до марта 1287 года. Текст был отправлен Папе Римскому и королю Майорки, которые с ним согласились. После двухмесячного пребывания в Париже Эдуард отправился в свои владения в Аквитании. Он уехал в конце июля 1286 года и медленно двинулся на юго-запад, следуя необычному маршруту, отмеченному святыми местами: Понтиньи, Осер, Сен-Фаржо, Орлеан, Фонтевро. Путешествие замедлилось из-за болезни нескольких членов его свиты, и только в конце сентября он достиг острова Олерон.

После отъезда гостя Филиппу пришлось переключить свое внимание на другие проблемы. Присяги крупных вассалов прошли гладко. Например, в Бретани герцог Иоанн II мирно сменил своего отца, умершего в 1286 году. Наиболее нестабильная ситуация сохранялась на севере страны. Граф Эно Жан II д'Авен отказался принести оммаж за Остревент, и Филиппу пришлось вмешаться, чтобы запретить ему посягать на аббатство Анчин. Но более всего, беспокойство вызывала Фландрия, где городские волнения достигли угрожающих масштабов с начала 1280-х годов. В основе волнений лежала социальная борьба между массой ремесленников — подмастерьев и мелких предпринимателей — и крупными купцами, которые, с одной стороны, контролировали распределение труда и поддерживали низкий уровень заработной платы, а с другой — монополизировали муниципальные функции, органы городского самоуправления, что позволяло им диктовать свои условия в управлении коллективными интересами, распределении налогов и сборов. Играя на угрозе безработицы, они все чаще прибегали к натуральной оплате, завышая стоимость того, что давали, и практиковали авансовые платежи, что позволяло им держать в узде задолжавшую рабочую силу. Ситуация была взрывоопасной в Брюгге, Ипре, Генте и даже в Артуа, где еще в 1285 году толпа под предводительством Жана Кабоса напала на дома богачей в Аррасе. Столкнувшись с городским патрициатом, простые люди объединялись в гильдии, организации взаимопомощи, которые легко трансформировались в общества сопротивления. Граф Фландрии Ги де Дампьер вел опасную игру между двумя лагерями, попеременно поддерживая то одну, то другую сторону, что могло дать Филиппу возможность вмешаться в конфликт в качестве сюзерена, но также представляло риск вовлечения в затяжной конфликт.

Однако у молодого короля не было средств, чтобы пускаться в дорогостоящие приключения. С первых же месяцев своего правления Филипп IV столкнулся с главной проблемой позднесредневековых государей: недостаточными доходами. Эта проблема была тем более раздражающей, что она являлась постоянным препятствием для проведения "большой политики". Цифры говорят сами за себя: обычный доход короля, который поступал из его владений и которым он обычно должен был довольствоваться, составлял в 1285–1286 годах примерно 450.000 ливров в год. Однако одна только Арагонская экспедиция уже обошлась более чем в миллион ливров. Исключительные налоги, предусмотренные феодальным правом, далеко не покрывали разницу, тем более что они плохо собирались. В соответствии с обычаем, Филипп III в 1284 году запросил финансовую помощь у вассалов на "возведение в рыцарство" своего старшего сына. Обычно эта помощь оказывалась только прямыми вассалами, но в этот раз она была распространена и на субвассалов, которые выразили протест, и в 1286 году переплату пришлось возместить. При смене царствования взималось "пожертвование на радостное событие", взимавшееся, в частности, с евреев, которые заплатили 25.000 ливров.

Кроме того, использовались меры, которые можно назвать целесообразными, в частности, налоги на внешнюю торговлю. Принцип прост: весь экспорт запрещался, и начиналась продажа лицензий, позволяющих нарушать этот запрет. В основном  покупали эти лицензии итальянские купцы и банкиры. Например, в 1285 году правительство разрешило миланским купцам экспортировать сырую шерсть в течение шести лет, платя 50 турских су за мешок. В 1287 году Моцци из Флоренции была продана лицензия на экспорт шерсти из Лангедока через Эг-Морт: 1030 ливров в год и 5 су за центнер. Гиди, то есть Бише и Муше, не могли упустить такие сделки: с 1291 года они контролировали почти всю французскую торговлю шерстью в счет погашения кредитов, предоставленных королю.

Но Филипп Красивый быстро понял, что самым большим источником дохода для королевской казны является взимание децима, теоретически предназначенного для финансирования крестового похода. Один только этот налог в размере одной десятой части дохода от церковной собственности королевства приносил больше, чем все остальные налоги вместе взятые. Это соображение имело большое значение для сохранения "крестоносного духа" среди христианских государей позднего Средневековья. Когда какой-либо король обещал пойти в крестовый поход, это означало, что запланированная экспедиция, если она состоится, пройдет через четыре или пять лет. Между тем, поход нужно было подготовить, а это стоило много денег; поэтому Папа предоставлял королям один или несколько децимов, до и во время крестового похода. Не будем обманываться, средневековые короли, даже искренние христиане, быстро учуяли хорошую поживу: крестовый поход всегда полезен для престижа, и он хорошо окупается. Всегда можно найти предлог, чтобы отложить поход на неопределенный срок и продолжить собирать децим ad vitam eternam (во веки веков). Во время своего правления Филипп IV получил папское разрешение на сбор этого налога в течение двадцати четырех лет, при этом он ни разу даже не пошевелил пальцем, чтобы отправиться в крестовый поход. Несомненно, он не чувствовал никаких угрызений совести, ведь его коллега Эдуард Английский сделал то же самое.

Современные историки, настаивая на искренности этих государей, недооценивают, на наш взгляд, реализм этих жестких персонажей, которые не дождались Макиавелли, чтобы открыть различные уловки искусства управления, манипулирования мнением и наполнения казны. Филипп IV окажется мастером в этой области. И он быстро учился. Война с Арагоном была его первым опытом. Он не одобрял ее с самого начала; он только подписал перемирие в июле, хотя сама идея перемирия была неуместна в религиозной войне, и он намеревался быстро покончить с ней. Но эта война была крестовым походом, и он не стеснялся использовать ее преимущества, поэтому он получил от Папы Римского децим на четыре года, когда в действительности его целью было подписать мир с Альфонсо, не принимая во внимание права своего младшего брата Карла Валуа, "короля-шляпу".

Король Англии, Аквитания и сицилийско-арагонское противостояние (1287–1288)

Поэтому первый год царствования был богат на события. Интенсивное занятие охотой не помешало Филиппу, которому скоро должно было исполниться девятнадцать лет, заручиться благосклонностью короля Англии и Папы Римского, чтобы утвердить свою власть в качестве священного короля и сюзерена. Однако большинство инициатив исходило от Эдуарда I, который в 1287 году, находясь в Аквитании, все еще был в центре дипломатической игры. Решив завершить арагонскую проблему, он с января по март обменялся многочисленными посольствами с Альфонсо III, с которым лично встретился в Олорон-Сент-Мари в июле. Переговоры были напряженными, поскольку Эдуард преследовал две конкретные цели: выдать свою дочь Элеонору замуж за Альфонсо и добиться от последнего освобождения Карла II Хромого, анжуйского короля Неаполя. Таким образом, у Альфонсо Арагонского были все карты на руках, и он воспользовался этим, чтобы добиться больших успехов: Олоронское соглашение предусматривало, что Карл будет освобожден за выкуп в 50.000 марок, что он оставит в качестве заложников трех своих сыновей, а также 60 крупных провансальских дворян, и что он признает Хайме королем Сицилии и заключит мир в течение трех лет. Этот проект договора, который должен был положить конец Арагонскому крестовому походу, требовал согласия Папы. Но Папы больше не было: Гонорий IV умер 3 апреля 1287 года в Риме, и с тех пор конклав был заблокирован соперничеством между знатными семьями. На избрание преемника ушло одиннадцать месяцев, до 22 февраля 1288 года.

В это время Эдуард был занят реорганизацией Аквитании: он рассмотрел феодальные обязательства в Ажене, выдал городские муниципальные хартии, построил укрепления-бастиды, изгнал евреев из герцогства и подготовил масштабную административную реформу, включая установление вознаграждения для служащих и чиновников, борьбу с коррупцией и точное определение соответствующих полномочий сенешаля (политических, судебных и военных) и коннетабля Бордо (финансовых). Для ограничения и регулирования апелляций к парламенту в Париже, прево было поручено следить за ними, а в Сентонже, Перигоре, Лимузене, Керси и Ажене были назначены субсенешаль и прево. Инженер должен был осматривать замки герцогства, а оружейник — следить за их оснащением. Как и везде, финансы были неадекватными: доходы были слишком сложные и слишком разрозненны и явно недостаточны для обеспечения бюджетного баланса герцогства и функционирования администрации. Основные средства поступали от налога на экспорт бордоского вина, но общая его сумма не превышала 12.000 ливров в год. Во время пребывания в Аквитании, с мая 1286 по август 1289 года, расходы Эдуарда превысили его доходы на 110.000 ливров, и король-герцог был вынужден все больше и больше занимать у банкиров Риккарди из Лукки, предоставляя им взамен сбор налогов.

Во время правления Эдуарда в Аквитании было создано около пятидесяти укреплений-бастид, три четверти из них — королем. Главной целью было стимулирование торговли путем увеличения числа центров обмена, пользующихся налоговыми льготами. Они также позволяли контролировать население и лучше обеспечивать порядок и защиту купцов. Это мероприятие не прошло бесследно для сеньоров и аббатств, которые боялись конкуренции со стороны этих новых центров за свои собственные рынки. Названия этих новых городов иногда выдают их английское происхождение, например, Hastingues (Гастингс), Nichole (Линкольн), Libourne (Лейберн), Baa (Бат), Valencia (от William of Valencia). Кроме того, Эдуард пытался укрепить оборону герцогства, ремонтируя, поддерживая и строя замки, но и здесь ему не хватало финансов: замок, который он приказал построить возле Бордо, так и не был построен. В Мирамоне ему пришлось довольствоваться дерево-земляными укреплениями. Всего у короля-герцога было не более двадцати крупных замков в Аквитании, к которым следует добавить несколько мелких оборонительных сооружений.

Несмотря на все свои усилия, Эдуарду I было трудно эффективно контролировать этот обширный, сложный и неспокойный регион. Сенешали, прибывавшие из Англии, были незнакомы с местными обычаями, не говоря уже о языке, и совершали много ошибок, которые настраивали население против английской администрации, как, например, Джон де Хаверинг, рыцарь из графства Эссекс, хорошо знавший английское право, но вызвавший кризис в Бордо в 1289 году. Сеньоры были коррумпированы, и на низших уровнях это могло привести к разбойничьим нападениям: в начале 1290-х годов жители острова Олерон бежали, спасаясь от поборов местного бургомистра Ричарда де Винчестера. Результатом всех этих злоупотреблений стало увеличение числа обращений в суд сюзерена — Парижский парламент. Осознавая проблему и желая избежать любой конфронтации с Филиппом, Эдуард назначил в 1289 году королевского лейтенанта (наместника) с полной властью над герцогством, и его выбор был очень мудрым: Морис де Краон, сын сводной сестры Генриха III, наследственный сенешаль Анжу, Мэна и Пуату, знатный французский сеньор и в то же время дипломат на службе английского двора, был подходящим человеком для разрешения любых кризисов между Эдуардом и Филиппом IV. К сожалению, он умер в 1293 году, как раз накануне кризиса.

Именно во время своего пребывания в Аквитании, вероятно, весной 1287 года, Эдуард решил принять крест паломника. Похоже, что это решение было принято после несчастного случая — обрушения пола в замке Бланкефор. Тогда король, тяжело раненный, поклялся отправиться в крестовый поход, назначив дату отъезда на июнь 1293 года, что давало ему шесть лет на подготовку и сбор децима, пожалованного Папой. В этот период он также вступил в контакт с представителями ильхана иранских монголов Аргуна, который присылал ему письма, а также с Филиппом IV в надежде создать союз против египетских мамлюков. Эдуард, вероятно, был искренен, когда объявил о своих планах крестового похода. Но реалии европейской политики не позволили ему осуществить это: в 1287 году снова восстали валлийцы, затем возникла шотландская проблема, и, прежде всего, вскоре обострились отношения с королем Франции.

На самом деле Филипп с некоторым беспокойством наблюдал за действиями своего могущественного вассала в Аквитании. Такое продолжительное пребывание в королевстве Франция было совершенно исключительным для короля Англии. Подозрения Филиппа усиливалис тем, что Эдуард укрепляет оборону герцогства. Однако он не заметил никаких признаков враждебности. С ним даже связывались ильханские посланники в 1287 году и еще раз в 1289 году с целью организации возможного крестового похода. Но он избегал обещаний об своем участии в походе. Когда посол монгольского ильхана Раббан Саума призвал его присоединиться, тот ответил, что "если монголы, которые не являются христианами, выказывают желание воевать, чтобы освободить Иерусалим, то и мы должны сражаться: если Богу будет угодно, мы выступим с войском". Но, конечно, не в ближайшем будущем.

Ведь арагонский конфликт затягивался. Перемирие, заключенное в июле 1286 года, не соблюдалось. Арагонские отряды Роджера де Лориа опустошали побережье Лангедока, и все еще ожидалось избрание нового Папы, согласие которого было необходимо для реализации мирного договора, подготовленного по инициативе Эдуарда I. 22 февраля 1288 года конклав наконец достиг соглашения: кардинал-епископ Палестрины Джироламо Марси д'Арколи стал Папой Николаем IV. Он был францисканцем и генералом своего ордена. Скромный и миролюбивый, он был не в состоянии контролировать соперничество между знатными римскими семьями, а возмутительно благоволя к семье Колонна, он только усугубил ситуацию. Более того, следуя по стопам своего предшественника, он поддержал Анжуйский дом в сицилийском конфликте и продолжал непримиримо враждовать с Альфонсо Арагонским. 15 марта 1288 года он отверг проект договора подготовленного в Олорон-Сент-Мари, обязал Альфонсо немедленно освободить Карла Хромого и приказал Хайме и сицилийцам подчиниться его власти.

Все нужно было начинать сначала. В течение лета происходили интенсивные дипломатические переговоры, в которых Филипп участвовал очень мало и скорее как простой зритель. Главную роль всегда играл Эдуард I, всегда движимый яростным желанием примирить анжуйцев и арагонцев в интересах своей семьи и с целью, возможно, возглавить будущий крестовый поход. В конце сентября он встретился с Альфонсо в Арагоне, в Канфранке (Кампо Франко), и 4 октября был подписан договор, предусматривающий освобождение Карла Хромого в обмен на выплату 30.000 марок и предоставление в качестве гарантии 76 английских и гасконских заложников, включая таких высокопоставленных лиц, как Гастон де Беарн, Отто де Грансон, Жан де Веси и Уильям Латимер. В обмен Карл Хромой обязался отказаться от Сицилии, получить от Франции и Папы Римского отказ от любого предприятия против Альфонсо и Хайме и оставить трех своих младших сыновей в качестве заложников.

Только что освобожденный, Карл Хромой отправился во Францию, где встретился с Филиппом, который одобрил договор, а затем вернулся в Италию, чтобы занять Неаполитанское королевство и обсудить ситуацию с Николаем IV. Последний, однако, вовсе не желал признавать условия Канфранкского договора. Он встретил Карла Хромого в Риеци, где находился из-за возникших проблем в Риме. Там, 29 марта 1289 года, он короновал его королем Неаполя и Сицилии в нарушение Канфранкского договора: Карл Хромой, ставший Карлом II Сицилийским, был освобожден от всех обязательств, связанных с этим договором, и признал себя вассалом Святого Престола, которому он выплачивал ежегодный налог в размере 8.000 унций золота. Папа подтвердил отлучение от церкви Альфонсо и его брата Хайме и предоставил Филиппу IV Французскому новые децимы для возобновления крестового похода против Арагона и утверждения Карла Валуа в качестве его короля. Ситуация вновь зашла в тупик благодаря упрямству Папы в пользу анжуйцев.

1288: Первые стычки между Филиппом IV и Папой Римским

До этого момента Филипп IV играл лишь весьма второстепенную роль в решении арагонского вопроса, что отчасти можно объяснить его молодостью и неопытностью. Король Англии и Папа Римский выступали с мирными инициативами, но в противоположных направлениях, что делало их неэффективными. Однако король Франции быстро учился и проявил ясность, благоразумие, а значит, и реализм. У него не было желания возобновлять войну с Арагоном, но он высоко ценил доходы от сбора децима, которые предназначались для финансирования этой войны. Отсюда его колеблющаяся политика, можно даже сказать, нерешительная, избегающая слишком сильной приверженности к той или другой стороне. С одной стороны, он должен был избежать усиления позиций своего грозного вассала, короля Англии, чье пребывание в Аквитании затянулось настолько, что стало подозрительным, а с другой стороны, он не хотел раболепствовать перед Папой, от которого начал отдаляться. Уже в 1286 году, в самом начале правления, возникли первые трения по поводу соответствующей юрисдикции королевской власти и церкви в королевстве. В поздравительных письмах по случаю избрания Гонория IV король жаловался на некоторые злоупотребления: как то, необоснованные посвящения в сан, полученные некоторыми клириками, чтобы освободиться от церковных судов и избежать кровавых наказаний; существование женатых клириков, претендующих на церковные привилегии и церковные суды, которые имели тенденцию рассматривать дела, не требуя доказательств церковного статуса обвиняемого. В 1287 году королевская власть заявила о своих правах в нескольких епархиях: епископ Вивье, который с XII века пользовался неопределенностью своего статуса между Империей и королевством Франция, был вынужден присягнуть королю, и область Виваре перешла под королевский контроль. В епархии Альби король занял место графа Тулузы и епископа в сборе местного налога, причитающегося с владельцем скота, — пезаде, который стал реальным, личным и постоянным налогом. Конечно, это были незначительные вопросы, но тон был задан: новый король намеревался быть хозяином в своем доме и не хотел терпеть посягательств церковной юрисдикции. Семена потенциальной конфронтации с Папой Римским были посеяны. Все зависело от того, кто займет престол Святого Петра.

Николай IV, довольно мягкий и миролюбивый, был не тем человеком, чтобы рисковать крупным конфликтом с королем, чья помощь была ему необходима в сицилийском и арагонском конфликте. Однако в 1288 году эти две проблемы стали предвестниками будущих серьезных ссор. В данном случае Папа и король довольствовались ироничными заявлениями и воспользовались возможностью пойти на компромисс, который позволил бы решить эти проблемы, хотя бы временно. Но если Папой станет человек, не обладающий чувством юмора, что случалось нередко, то ситуация могла выйти из-под контроля.

Все дело было в неразрывном смешении, существовавшем в то время между светской и духовной сферами. Эта ситуация, которая делала конфликты неизбежными, должна была привести в восторг легистов. Во главе каждой епархии стоял епископ, которому помогал капитул каноников. Епископ как глава епархии обладали религиозными полномочиями, что никто не оспаривал. Но епископы также являлись феодалами: епископ был главой епископальной вотчины, регарии, из которой он получал доход, необходимый для его образа жизни. Аналогичным образом, сюзерен владел главным фьефом, от которого зависили подвассалы. Таким образом, епископ и капитул были частью как феодальной светской пирамиды, так и церковной пирамиды. В 1288 году возник двойной вопрос: в Шартре каноники утверждали, что люди их сеньории находятся под их юстицией, то есть церковной юстицией, а не под светской, то есть королевской, юстицией. В Пуатье архиепископ Бордо, от которого зависела епископская кафедра Пуатье, утверждал в согласии с епископом, что он отвечает за инвеституру вотчин, принадлежащих епископству, во время вакантности последнего, что означало, что апелляции из этих вотчин должны были подаваться архиепископу, а не в королевскую судебную систему.

Проблема, конечно, была не нова. Но, как знак времени и новой политической воли государя, королевские чиновники были непримиримы в своем рвении к защите прерогатив своего господина. Епископ Пуатье и глава каноников Шартра отправили жалобу в Рим, и Николай IV решил, что может по-отечески наказать молодого двадцатилетнего короля.

Ответ был язвительным и по содержанию и форме раскрывал решимость и методы нового правительства. Манифест, доставленный в Рим Филиппом де Бомануаром, сенешалем Пуату, безусловно, больше обязан составлением легистам Совета, чем самому Филиппу. Но он написан от имени короля и король, несомненно, должен был прочитать его перед отправкой. Поэтому можно считать, что этот документ полностью был им одобрен.

Тон письма был весьма ироничным и довольно новым для такого рода дипломатического послания. Филипп притворился невиновным и использовал свой юный возраст в качестве оправдания: я молод и неопытен, поэтому могу совершать ошибки; к счастью, существуете вы, почтенный понтифик, чтобы призвать меня к порядку. С самого начала обращение граничит с наглостью:

"Благодарение Богу за милости, которые Он неожиданно оказал нам. Не будучи слишком самонадеянными и не подражая евангельским фарисеям, мы думали, что продвигаем и поддерживаем церковные права с большей заботой, чем все остальные христианские государи. Мы верим, что мы так же, если не больше, чем другие правители, преданы миру и спокойствию нашей матери-церкви в Риме, и что для ее защиты мы привыкли подвергать опасности свою жизнь и жизнь наших подданных.

Верховный понтифик, наш Святейший Отец, несомненно, сжалился над нашей молодостью. В своих письмах он объяснил нам, по каким пунктам, следуя ложным советам некоторых, мы ущемили права и привилегии Шартрской церкви. С любовью отца и заботой апостола он предупредил нас, чтобы мы исправились в этом вопросе и исправили прошлые ошибки.

Должно быть, я действительно ваш любимый сын, — продолжал король, — раз вы даже наставляете меня на ложных основаниях, на основании одних слухов; я польщен: для нас большая радость видеть, что, когда речь идет о нас, наш Святой Отец с большей охотой заботится о нашем исправлении на основании слухов, на основании одного подозрения, чем о других государях. Никто, в сущности, не сомневается, что шаг, к которому он решил прибегнуть, не исходил из личного и особого пристрастия".

Затем, обращаясь к сути проблемы, тон документ без колебаний становится карикатурным и впадает в софистику под видом юридических рассуждений: если глава клириков и епископ утверждают, что они освобождены от светской юрисдикции, то это потому, что они утверждают, что являются суверенами; поэтому их ссора с королем — это ссора между суверенами, то есть акт войны. И поэтому король должен защищать свое королевство. И тогда, если все возведенные церковный сан в королевстве предъявят те же требования, то король не будет иметь власти, ибо достаточно будет "просто обрить голову цирюльником", чтобы избежать правосудия, и "если миряне, которые являются книготорговцами, иллюстраторами или изготовителями печатей, ссылаются на ту же привилегию, то она должна распространяться и на пахарей и виноградарей, которые производят хлеб и вино, необходимые для священных Таинств".

Аргумент намеренно абсурден, а тон ироничен. Вывод, однако, совсем не абсурден: шутки закончены. "Мы не признаем ни одну территорию в королевстве, даже если она принадлежит сеньору, как освобожденная от нашей юрисдикции. Наши предшественники не признавали этого. Мы намерены не признавать этого в будущем".

Молодой волк показал свои когти. Николай IV понимал, что Филипп был человеком другого калибра, чем его отец, и не настаивал. Он даже принял меры, чтобы успокоить Капетинга, назначив на епископскую кафедру Вердена преданного королю юриста, бывшего профессора гражданского права в Орлеане: Жака де Ревиньи. А чтобы Филипп не думал, что над ним издеваются, "в то время как в других королевствах клирики не могут защитить то, что им принадлежит", Папа послал такое же предупреждение Эдуарду, который был очень недоволен этим.

1289–1290: успехи короля Франции

Эта демонстрация власти французского короля также изменила баланс сил в арагонском конфликте и изменила ранее непримиримую позицию Папы. В течение 1289 года Филипп IV начал осознавать свои преимущества и силу в европейских делах. Документы канцелярии свидетельствуют об изменении тона молодого государя, который после более чем трех лет правления стал лучше справляться с властью и, окруженный эффективной командой юристов, взял инициативу в свои руки. Его уверенность в себе укрепило и династическое событие: "Людовик, старший сын Филиппа, короля Франции, был рожден королевой Жанной 4 октября", — сообщает хронист Гийом де Нанжи. Это событие было важнее, чем кажется, с рождением первого ребенка, сына, престолонаследие было обеспечено, а выбор имени показателен: ссылка на Людовика Святого напоминала всем, и в особенности Папе, о том, чем христианский мир обязан династии Капетингов. Более того, коронация Николаем IV 29 мая Карла II как короля Неаполя, Сицилии, Калабрии и Апулии уже весной укрепила позиции дома Анжу в средиземноморском регионе.

К концу года Филипп, воспользовавшись благоприятными обстоятельствами, возобновил наступление. Он отправил в Рим посольство, которое возглавляли кравчий Франции Жан де Бриенн и легист Жерар де Момон. Они доставили длинный документ с перечнем королевских претензий по поводу конфликта светской и церковной юрисдикций. В тексте императивно утверждается, что узы, связывающие епископов и аббатов с королем Франции, имеют ту же природу, что и вассальные узы. Поэтому церковники должны соблюдать законы королевства, и как подданные короля они не пользуются никаким освобождением от его королевской юрисдикции.

Папа был в замешательстве, поскольку не мог позволить себе пойти на открытый конфликт с королем Франции, пока арагонское дело оставалось нерешенным: война все еще бушевала в Лионском заливе, где франко-английское дело защищали войска короля Майорки. В 1290 году, когда Эдуард I окончательно вернулся в Англию, Филипп предпринял дипломатическую инициативу, которая укрепила его позиции и способствовала восстановлению мира: в марте он отправился в Аквитанию через Ниор и Перигё. 2 апреля он был в Байонне, где на этот раз встретился с королем Кастилии Санчо IV и заключил с ним реалистичное соглашение: он отказался от поддержки прав инфантов де Ла Серда, племянников Санчо, на корону, хотя эти племянники, как и он, были внуками Людовика Святого через их мать Бланку, вдову Фернандо IX, старшего брата Санчо. Это соглашение позволило Филиппу предотвратить любую опасность в районе Наварры и западных Пиренеев и, возможно, воспользоваться помощью кастильского флота, что было значительным преимуществом перед герцогом Аквитанским.

Филипп покинул Байонну 9 или 10 апреля. 23-го числа он был в Ниоре, а затем вернулся в Иль-де-Франс. Во время его поездки на юго-запад во Францию прибыли два папских легата для изучения арагонского вопроса и вопроса о королевской юрисдикции над церковными землями. Двумя легатами были кардинал Жерар Пармский (Джерардо Бьянки) и Бенедетто Каэтани, шестидесятилетний старик с огненным темпераментом, который был не кем иным, как будущим Папой и врагом Филиппа IV, Бонифацием VIII. В предыдущем году эти два прелата уже предпринимали тщетные попытки примирения с Хайме, королем Сицилии, который осаждал Карла II Хромого в Гаэте. На этот раз им были предоставлены очень широкие полномочия, зафиксированные примерно в сорока письмах, которые позволяли им созывать всех прелатов и капитулы королевства Франции. По пути они остановились в Лионе, чтобы 30 июня разрешить спор между архиепископом и канониками. В июле они провели переговоры в Париже с королем и его советниками. Таким образом, Филипп имел возможность несколько раз встретиться со своим будущим противником, чьи грозные ораторские и юридические способности он смог оценить.

Однако соглашение, необходимое обеим сторонам, было достигнуто довольно быстро и официально заключено в Санлисе 19 августа. Планировались совместные действия по отвоеванию Сицилии для Карла II Хромого. Что касается Арагона, то Папа через своих легатов обязался "продолжать это дело" до тех пор, пока брат Филиппа Карл Валуа не одержит победу. Однако Святой Престол вмешался, чтобы дипломатическим путем добиться подчинения Альфонсо III. Поскольку эти операции требовали денег, Филипп добился полного сбора децима на три года, решение о котором уже было принято в 1289 году, и еще одного децима на два года, если дело затянется, при условии, что он выплатит Папе 200.000 ливров. Таким образом, король обеспечил себе комфортные налоговые поступления до 1293 года за счет французского духовенства.

Другой аспект переговоров касался конфликтов юрисдикции, и дискуссии между юристами Филиппа и легатами оказались очень бурными. Последние, в соответствии с полномочиями, предоставленными им Папой, в ноябре созвали собор прелатов королевства в Париже. Собор проходил с 11 по 29 число в аббатстве Сент-Женевьев. В результате был составлен список просьб, представленный Филиппу IV, который согласился зафиксировать его в ордонансе в конце года. На первый взгляд, он пошел на уступки и отступил по нескольким пунктам: возвращение имущества, изъятого у епископа Пуатье, отмена королевского представительства в Лионе, признание определенного количества судебных привилегий для церковников, которые ставили их вне общего права. Однако в действительности король ни от чего не отказался: мирская юстиция прелатов оставалась подсудной королевскому суду; постриженные клирики, зарабатывающие на жизнь торговлей или ремеслом, облагались королевским налогом, а уступки, сделанные церковникам, были окружены таким количеством оговорок, что в случае необходимости всегда можно было найти способ их обойти. Юристы будут рады найти лазейки. Королевская юрисдикция признается для обычных дел прелатов, а также в вопросах завещания, для реальных исков и прошений о наследовании, и в вопросах приданого, если спор затрагивает феодальный вопрос. Взамен король обязался уважать церковное достояние и не захватывать имущество епископов, за исключением определенных случаев и при определенных условиях. В целом, король получил удовлетворение.

Строптивый легат: Бенедетто Каэтани

Собор в аббатстве Сент-Женевьев также дал возможность легатам разрешить внутренний конфликт в Церкви Франции. Филипп IV не был участником этого дела, но нам кажется полезным сообщить о нем, потому что это была возможность для кардинала Каэтани показать себя во всей красе. Если в переговорах с участием короля он должен был проявлять сдержанность и сдерживать жестокость своего нрава, то в общении с простыми епископами или докторами университета он мог дать волю своему нраву. Его выступление 29 ноября было настолько жестоким и оскорбительным, что Филипп, безусловно, услышал о нем, что дало ему первоначальное представление о характере этого прелата. Причиной вспышки стало старое соперничество между монашеским и обычным духовенством. Булла Мартина IV дала нищенствующим орденам право исповедовать и проповедовать в приходах. Эта конкуренция беспокоила приходское духовенство, которое боялось, что души и особенно пожертвования ускользают от них. Вопрос был вынесен на рассмотрение собора в Сент-Женевьев, где 29 ноября, в присутствии членов Парижского университета и духовенства, епископ Амьенский, защитник обычного духовенства, бросил вызов легату Бенедетто Каэтани: "Сир Бенедетто, почему бы вам не положить конец нашим жалобам, отменив привилегию монахов, так как вы уполномочены Апостольским престолом?"

Ответ Каэтани, о котором сообщил анонимный, но надежный свидетель, поверг аудиторию в ужас. Сначала это был сарказм: "Епископы, братья мои, я не могу слишком рекомендовать вашему милосердию господина епископа Амьенского, вашего прокурора и адвоката. Он сделал все возможное для борьбы с этой привилегией в курии, но не добился никакого результата; здесь он пытается компенсировать то, что, как он знает, ему не удалось сделать в курии. Как вы, наверное, знаете, он поглотил все, и в труде, и… в расходах. Я могу заверить вас в том, что мы, легаты, не имеем власти отменить эту привилегию или преследовать этих братьев-монахов, против которых вы лаете, мы имеем власть только подтвердить ее".

После презрения, оскорбления, насилия и угроз, оставив саркастический тон, Бенедетто Каэтани разражается яростной тирадой против докторов, "дураков", "смешных", "претенциозных", "идиотов", "безумцев", которых Рим мог быстро свести на нет:

"Я хотел бы видеть здесь всех парижских господ, чья глупость сияет в этом городе. С глупым самомнением и преступной смелостью они присвоили себе право толковать данную привилегию. Неужели они думали, что Римская курия может без раздумий предоставить кому-либо привилегию такой важности? Разве они не знают, что у Римской курии ноги не из пуха, а из свинца? Все эти мастера представляют, что у нас они пользуются огромной репутацией как ученые. Напротив, мы считаем их глупцами среди глупцов, которые заразили ядом своей доктрины и себя, и весь мир […]. Нельзя допустить, чтобы какая-либо привилегия Святого Престола была аннулирована доводами местных деятелей.

Парижские магистры, вы сделали себя и всю вашу науку и вашу доктрину смехотворными, и вы продолжаете делать это[…]. Поскольку именно нам на попечение был передан христианский мир, мы должны принимать во внимание не то, что может угодить вашим клерикальным прихотям, а то, что полезно для всей вселенской церкви. Вы можете думать, что имеете у нас большую репутацию, но мы считаем вашу славу лишь глупостью и дымом.

Светские люди паршивы, мы имеем только одних здоровых членов Церкви — монахов; вместо того, чтобы преследовать их, мы должны благоволить им, поэтому мы хотим подтвердить привилегию в том виде, в котором она была провозглашена".

Ошеломленные, магистры Университета решили контратаковать. Это была плохая идея. Один из самых авторитетных докторов, Генрих Гентский, собрал своих коллег и приготовился выступить против легата, но у него сразу же была отозвана лицензия на преподавание. 30 ноября делегация парижских факультетов пришла просить о его реабилитации. Она был встречена залпом желчи:

"Вы заслуживаете того, чтобы мы применили к вам слова Писания ― называя себя мудрецами, сделались глупцами. Вы можете думать, что пользуетесь большим престижем и авторитетом в наших глазах […]. Вместо того чтобы обсуждать полезные вопросы, вы тратите время на ерунду и пустяки, волнующий вас вопрос не имеет смысла, глупцы предлагают его в  своем ослеплении.

Вы считаете себя умными в своих рассуждениях, но я видел ваши доводы, и, по правде говоря, они могут быть быстро и разумно опровергнуты. В любом случае, вот решение: мы запрещаем, в силу послушания, под страхом лишения должности и льгот, любому господину проповедовать, спорить и править публично или в частном порядке по привилегиям, относящимся к религиозной сфере; эти привилегии сохраняют всю свою силу. Тот, кто сомневается или будет сомневаться в этом, должен обратиться только к самому Папе. Короче говоря, Римская курия скорее уничтожит парижских магистров, чем лишит братьев-проповедников этой привилегии. На этом все".

Если такой человек стал бы Папой, что вскоре должно было произойти, можно было опасаться худшего в отношениях с государями, если кто-то из них оказывался слишком непокорным или отстаивающим собственные права. Тем более что, помимо словесного насилия, Бенедетто Каэтани обладал удивительной манией величия, проявившейся несколько дней спустя: 4 декабря в Сен-Клу он вынес арбитражное решение в споре между архиепископом Реймса и его канониками. В память о своем решении он приказал изготовить свою серебряную статую стоимостью не менее 500 турских ливров, изображающую его в литургическом облачении и подписанную его именем и должностью, которая должна была находиться на главном алтаре во время мессы на всех торжественных праздниках. Конечно, он также попросил сделать это своего коллегу Жерара, но этот беспрецедентный жест — водрузить себя на алтарь на манер святого — показал безграничную смелость этого прелата.

1291: урегулирование текущих дипломатических вопросов

В конце 1290 года арагонский и сицилийский конфликты продолжали отравлять отношения между европейскими государями и парализовывать усилия папства и Эдуарда I в пользу "настоящего" крестового похода на Восток. Военное решение казалось как никогда далеким. Ни одна из воюющих сторон не была в состоянии победить: Карл II Хромой оказался не в состоянии использовать свой успех в Калабрии, к большому огорчению графа Артуа, который командовал его армией и который вернулся во Францию из-за недовольства Карлом. Король Арагона Альфонсо III и его брат Хайме Сицилийский сдерживались королем Майорки, который поддерживал Карла Валуа, "короля-шляпу", брата Филиппа, которого Папа хотел видеть коронованным королем Арагона, а Санчо IV Кастильский, примирившийся с Филиппом, был атакован Альфонсо III. Короче говоря, конфликт находится в самом разгаре, и историку очень трудно следить за событиями этой запутанной борьбы.

Однако в декабре 1290 года все стороны, казалось, были полны решимости покончить с этим дипломатическим путем. В Монпелье и Перпиньяне были проведены конференции, на которых собрались представители основных заинтересованных сторон и грозная пара легатов, Жерар Пармский и Бенедетто Каэтани. В начале 1291 года все эти люди отправились в Тараскон, где 6 марта наконец-то было достигнуто всеобъемлющее соглашение: Папа объявил, что готов снять отлучение с Альфонсо Арагонского, который сохранит свое королевство, графство Барселона и все земли своего дома, если смиренно попросит прощения за свое неповиновение и если отпустит заложников. Поэтому Карл Валуа должен был отказаться от королевства Арагон, которым он никогда не владел, и в качестве компенсации он получал графства Мэн и Анжу, уступленные ему Карлом II Хромым, на дочери которого Маргарите он женился. Альфонсо также отказался от поддержки своего брата Хайме, который контролировал Сицилию и хотел бы захватить Майорку и Неаполь. Обе стороны согласились возместить причиненный ущерб, вернуть друг другу завоеванные земли и объявить амнистию репрессированным лицам. Наконец, для пущей убедительности Альфонсо обязался когда-нибудь отправиться в крестовый поход.

Но даже если бы у него было намерение сделать это, что крайне маловероятно, у него не оказалось такой возможности: он умер через два месяца после ратификации договора, 18 июня 1291 года. Эта смерть поставила все под вопрос, потому что его преемником в Арагоне стал его брат Хайме, который также правил Сицилией, королем которой он себя называл, хотя Папа Римский отказал ему в этом титуле. Став Хайме II Арагонским, он немедленно отправился из Палермо в Испанию. Николай IV приказал ему вернуть Сицилию, запретил вмешиваться в управление Арагоном, пригрозил ему церковными санкциями и попросил арагонцев не признавать его королем. Поэтому существовал риск оказаться в ситуации, как во время крестового похода против Альфонсо, когда предопределенная смерть Николая IV 4 апреля 1292 года окончательно разблокировала ситуацию, к большому облегчению Филиппа Красивого.

Для Филиппа заключение Тарасконского договора можно рассматривать как окончание его многолетнего ученичества во главе королевства. С 1285 по 1291 год арагонский и сицилийский вопрос занимал большую часть дипломатической деятельности, что имело значительные внутренние последствия. Завершение этого конфликта, даже если оно оставило неопределенности и разочарования, потенциальные источники новых противостояний, ознаменовало ликвидацию тяжелого наследия Филиппа III, прошлого, которое мешало молодому Филиппу IV осуществлять собственные цели. С 1292 года он наконец-то смог проводить свою собственную политику.

До этого времени его роль на европейской сцене была довольно скромной, хотя он начал заявлять о себе с 1289 года. В арагонском деле он редко был на переднем плане, лишь очень слабо поддерживая своего брата в борьбе за каталонский трон. Он так и не сделал это своим приоритетным делом, предпочитая видеть Карла графом Анжу и Мэна, а не спорным королем Арагона. В 1291 году он наконец-то смог отвести взгляд от Пиренеев: его жена была королевой Наварры, король Кастилии и король Майорки были его союзниками, а Хайме II Арагонский был только рад наслаждаться миром. В других областях Филипп довольствовался ролью зрителя, поскольку интересы королевства не затрагивались напрямую.

Так, на востоке, в Центральной Европе, Филипп не предпринял ничего, когда 17 июля 1290 года венгерский король Ласло IV Кун умер бездетным. Император Рудольф, который считал Венгрию вотчиной империи, хотел навязать венграм своего сына Альбрехта, герцога Австрии, в качестве короля. Это требование было оспорено Карлом II Хромым, королем Неаполя, который был женат на сестре Ласло IV и претендовал на венгерский трон для своего старшего сына, Карла Мартела, как будто у него не было достаточно проблем на Средиземном море с арагонцами! Папа Римский, конечно же, вмешался и с апломбом заявил, что Венгрия зависит от Святого Престола, и запретил Рудольфу и Альбрехту прикасаться к ней. Для него Карл Мартел был бы лучшим решением. В итоге победил потомок древних венгерских королей Андраш, известный как Андраш III Венецианец.

В 1291 году, после смерти императора Рудольфа Габсбурга, Филипп IV также не стал выступать в поддержку капетинского кандидата, и курфюрсты, опасавшиеся возросшей власти Габсбургов, выбрали римским королем Адольфа графа Нассау. Король Франции, однако, не бездействовал в течение этих шести лет. Незаметно он использовал любую возможность, чтобы округлить территорию королевства и сделать его границы более определенными. Еще в 1285 году он подготовил присоединение графства Бигорр: после смерти местного графа, у которого не было детей, графство было конфисковано. Королева Жанна Наваррская отстаивала свои права и против епископа Ле-Пюи, к которому, как ни странно, перешла эта вотчина, а когда в 1307 году епископ отказался от своего сюзеренитета в обмен на аннуитет в 300 ливров, графство перешло под власть королевства. В 1291 году Филипп приобрел Божанси, и прежде всего он подготовил присоединение графства Бургундия.

Дело было сложное, в нем участвовали даже еще нерожденные персоны, судьба которых была уже определена, и живые персоны, которых ожидала бездетная смерть. Графство Бургундия, простиравшееся к востоку от реки Сона — позднейший Франш-Конте — не являлось частью королевства Франция, в отличие от герцогства Бургундия. Оно зависело от Священной Римской империи. Графом там был Оттон IV, который постоянно сталкивался с восстаниями своих вассалов, поддерживаемых императором. Чтобы противостоять этим постоянным имперским вторжениям, он перешел на сторону Франции: в 1285 году он женился на Маго д'Артуа, внучатой племяннице Людовика Святого, и стал вассалом короля Франции за земли своей жены. В 1291 году по договору в Эврё четырехлетняя дочь Оттона и Маго, Жанна Бургундская, была обручена с виртуальным сыном Филиппа Красивого, который еще не был зачат и должен был родиться только в 1293 году и получит имя Филипп. Договор предусматривал, что этот сын унаследует графство Бургундия, если Оттон умрет без наследника мужского пола, что и произойдет, а также станет наследником графства Артуа, если эта вотчина однажды вернется к Маго, что также произойдет при чрезвычайном стечении обстоятельств: ведь ее брат Филипп умрет в 1298 году, а их отец Роберт II Артуа в 1302 году. Таким образом, договор 1291 года подготовил приобретение графства Бургундия и графства Артуа в пользу возможного сына Филиппа Красивого, который станет королем Филиппом V после смерти своего старшего брата Людовика X. Поэтому план содержал много неопределенностей, но также и интересные потенциальные возможности.

В 1290–1291 годах Филипп IV также воспользовался возможностью еще раз откусить кусок территории империи, в Эно. Этим графством, входившим в состав Священной Римской империи, владел граф Жан д'Авен, который предпочел далекий и очень слабый надзор императора более близкому и тесному надзору короля Франции. В 1290 году два монаха из аббатства Аншин, расположенного в районе между Валансьеном и Дуэ, известном как Остревент, боролись за должность аббата. Один из них обратился к королю Франции, а другой — к императору. Юристы Филиппа IV вскоре доказали с помощью хартий, что после Верденского договора 843 года, который разделил империю Карла Великого, Остревент вошел в состав королевства Франции. Жан д'Авен протестовал. Небольшой военной демонстрации было достаточно, чтобы убедить его в правоте Филиппа IV, которому он принес оммаж за Остревент 16 сентября 1290 г. С этого момента король поставил свою ногу в графстве Эно и мог использовать аргументы феодального права для вмешательства в случае необходимости.

Такая возможность не заставила себя ждать: в 1291 году граф Жан д'Авен вступил в конфликт с жителями Валансьена и был вынужден предоставить им хартию вольностей. Затем он обратился к императору, который разорвал хартию 21 июля 1292 года, в то время как Жан пошел на город с войском. Тогда жители Валансьена отправили двух представителей к Филиппу IV с манифестом и хартиями от аббатств Аншин и Маруа, с французским переводом, показывающими, что город зависит от королевства. Они попросили короля прочитать документы и обсудить их со своим Советом: "Переписанные хартии будут подписаны вами, когда вам и вашему мудрому и законному совету будет угодно". Король призвал графа прекратить притеснения Валансьена; граф обратился к императору Адольфу, который созвал магистратов города; напряжение возрастало; Филипп послал своего брата Карла Валуа с отрядом, который арестовал графа Эно и заключил его в Монльери. 15 февраля 1293 года парламент приговорил Жана д'Авена к штрафу в размере 40.000 ливров. Его бальи заключили в Шатле, а граф окончательно признал себя вассалом короля Франции за Остревен.

С 1285 по 1291 год Филипп IV поддерживал теплые отношения со своим могущественным вассалом Эдуардом I Английским. Конечно, существовало взаимное недоверие, особенно во время долгого пребывания Эдуарда в Аквитании. Каждый следил за малейшим шагом другого и следил за тем, чтобы его права строго соблюдались, но ни один из них не мог рискнуть пойти на разрыв: Филиппу нужно было укрепить свои позиции, утвердить свою власть и урегулировать последствия арагонского конфликта. У Эдуарда были свои проблемы: наведение порядка в Аквитании, контроль над валлийцами и шотландцами. В 1290 году брак его дочери Маргариты с сыном герцога Брабантского, который планировался уже давно, позволил ему укрепить свои позиции на севере Франции, и в том же году он поставил своего сына Эдуарда во главе графства Понтье.

Но у Эдварда были большие финансовые проблемы. Также в 1290 году он ввел исключительный налог в размере одной пятнадцатой от доходов своих светских подданных, который принес 115.000 фунтов; также была запрошена помощь от духовенства, и итальянские банкиры предоставили 18.900 фунтов. Но главным вопросом года было изгнание евреев. Последних в королевстве было немного: по оценкам, около 3.000 человек. Однако практика кредитования под проценты сделала их богатыми и послужила хорошим предлогом для изгнания. В 1275 году статут евреев предусматривал, что в течение пятнадцати лет они должны будут отказаться от ростовщичества и стать купцами, ремесленниками или фермерами. Обращение в христианство не было осуществлено, и уже в 1287 году были предприняты меры по вымогательству. В том же году Эдуард изгнал евреев из Аквитании. Операция 1290 имела сугубо финансовую цель. Как и везде в христианском мире, евреи считались подданными королей, в землях которых они проживали, и облагались налогом по желанию этих королей. Эдуард не испытывал к ним особой ненависти или снисходительности. Его мать, Элеонора Прованская, напротив, была настроена крайне антисемитски, а его жена, Элеонора Кастильская, часто прибегала к услугам еврейских ростовщиков. Среди населения ходили обычные слухи о ритуальных преступлениях, а отношение к еврейской общине было скорее враждебным, но не ненавистным.

Изгнание в 1290 году прошло без серьезных инцидентов. Евреям были предоставлены конвои и льготные тарифы на переправу через Ла-Манш. Очевидно, что их имущество было конфисковано. Таким образом, король лишал себя будущих налоговых поступлений, но сиюминутная выгода была важней, она состояла из недвижимости и особенно долгов, сбор которых взяла на себя королевская администрация. Успех этой операции мог только подтолкнуть Филиппа IV к подобным действиям.

Финансовые проблемы и первые манипуляции с монетой

После вступления на трон Филипп также столкнулся с серьезными бюджетными проблемами, которые ограничивали его возможности дипломатического или, тем более, военного вмешательства в дела Европы. Во второй половине XIII века функционирование феодальной монархии достигло своего предела, особенно в финансовой сфере, где была пройдена точка невозврата. Система, сложившаяся в рамках почти самодостаточной экономики, основанной на натуральных отчислениях, труде и услугах, в которой преобладали отношения между людьми, уже не соответствовала потребностям национальной монархии, которой приходилось вести широкомасштабную дипломатию, содержать все более многочисленную администрацию, управлять расходами на гарнизоны, строить и содержать здания. Все это было дорого и требовало все больше и больше денег даже в мирное время. Тем не менее, король должен был "жить за свой счет", за счет доходов только своего домена, к которым добавлялись несколько эпизодических повинностей его вассалов: повинности quint et requint (пошлина в размере пятой доли плюс пятой части с этой доли), lods et ventes (налог, взимавшийся сеньором при переходе имущества от одного его ленника к другому) при наследовании и сделках. В первые годы правления Филиппа IV все это приносило доход около 500.000 турских ливров, в то время как расходы только на дипломатию — подарки, взятки, ренту и покупку союзов — измерялись сотнями тысяч ливров, а расходы только на королевский двор — одежду, еду и жалованье — составляли 100.000 или 200.000 ливров в год. Малейшее путешествие — а мы знаем, что Филипп IV не любил сидеть на месте — влекло за собой значительные расходы, и каждая свеча была на счету.

Серия королевских счетов, опубликованных Робером Фотье и Франсуа Майяром, показывает, например, что в 1289 году доходы казначейства составили 595.318 парижских ливров (он был дешевле турского ливра), а расходы — 681.528 парижских ливров; дефицит — 86.210 ливров, то есть 14 % бюджета. Западный мир неизбежно вступил в монетарную экономику. Деньги — это не только сухожилия войны, это кровь, орошающая вены зарождающегося государства. Нравилось это кому-то или нет, но без драгоценных металлов государство было обречено на смерть.

Королевская казна, т. е. хранилища с деньгами, была помещена в самое безопасное место в Париже — крепость Тампль, охраняемую воинами-монахами тамплиерами. Казначей Тампля, получавший за это 600 парижских ливров в год, вел счета, принимал вклады, производил платежи… и давал взаймы королю: в 1286 году Филипп IV задолжал тамплиерам 101.845 парижских ливров, тогда как доход за тот год составил 604.941 ливр.

Необходимо было найти другие источники дохода, и деньги приходилось брать оттуда, где их можно было найти: у итальянских ломбардских банкиров, у еврейских ростовщиков, из богатств накопленных духовенством. Для итальянцев и евреев все было просто: их не любили жители, считали беспринципными спекулянтами, а евреев — врагами истинной веры. Ломбардцы были арестованы, а их товары конфискованы в 1292 году, что принесло около 250.000 турских ливров. Однако важно было не убить курицу, несущую золотые яйца. Вот почему было предпочтительнее занять у них деньги, чем ограбить их, что было более или менее одно и то же, потому что король редко возвращал долги, и если банкиры хотели сохранить смутную надежду на возвращение своих денег, они должны были продолжать выдавать кредиты.

С евреями церемонились гораздо меньше. Их присутствие было терпимым, потому что они были практически единственными, кто мог практиковать процентное кредитование, которое было запрещено христианам, и экономика не могла функционировать без этой практики. Это было быстро осознано, когда в 1254 году Людовик Святой попытался заставить их заниматься законной торговлей и отказаться от ростовщичества. Филипп III тщетно повторял эту меру в 1270 году, как и Эдуард в Англии в 1285 году, как мы уже говорили. Но давайте посмотрим правде в глаза: еврейский ростовщик был незаменим. Более того, от них можно было получить много ресурсов: налог на евреев мог принести 215.000 ливров во Франции. Ордонанс 1283 года требовал от них носить отличительный знак, который они должны были купить и демонстрировать, например, налоговую марку или виньетку. На евреев было наложено множество штрафов: за хранение талмуда, за наличие слуги-христианина, за ремонт кладбища, за слишком громкое пение…

Все евреи, проживающие в королевских владениях, подлежали обрезанию по собственному желанию. Во второй половине XIII века королевская власть постепенно ввела новое правило: король владел всеми евреями в королевстве, даже теми, кто жил в вотчинах его вассалов. Каждый еврей считался "королевским евреем", и поэтому все его имущество находилось во власти государя, который также мог облагать его налогами по своему усмотрению. Вассалы протестовали, пытались сопротивляться, но новое правило было неумолимо введено Филиппом IV, который также рассматривал его как средство вмешательства в дела своих вассалов.

С самого начала своего правления Филипп рассматривал евреев прежде всего как дополнительный источник дохода. В 1285 и 1288 годах он напомнил им об обязанности носить красный плащ под страхом штрафа. В 1291 году он приказал изгнать евреев из небольших городов и перегруппировать их в крупных городах, где за ними было легче следить. В 1285 году евреи Шампани должны были выплатить дарственную в размере 25.000 ливров. Самым значительным налогом был размер налога на евреев, который составлял более 100.000 турских ливров в год. В 1288 году король попросил своих бальи и сенешалей проверить платежи и взыскать недоимки. Имущество евреев, осужденных королевским правосудием, было конфисковано, как и имущество тринадцати евреев обвиняемых в ритуальном убийстве в Труа в 1288 году. Однако если предполагаемое преступление было слишком ужасным, имущество уничтожалось, как, например, имущество парижского еврея, который в 1290 году был обвинен в том, что завладел освященным сосудом при посредничестве молодой христианки, которую он соблазнил. Говорили, что он положил гостию хозяина дома, в котором проживал, в суп, проткнул ее, отчего пошла кровь, а затем уничтожил. Хозяин дома избежал ответственности, но еврей был сожжен вместе со своим имуществом. Это miracle des Billettes (обвинение в осквернении) способствовало разжиганию вражды народа к евреям, но не это интересовало Филиппа IV, который в данный момент рассматривал их прежде всего как собственников, которых можно эксплуатировать.

Хороший еврей — это не сгоревший и не разорившийся еврей, а богатый еврей, которого можно обложить налогом по своему усмотрению. Бедные евреи были бесполезны; их можно было бы изгнать. 10 июля 1291 года Филипп IV приказал сенешалю Каркассона изгнать евреев из сенешальства: они прибыли туда из Англии, откуда их изгнал Эдуард, и у них не было никакой собственности. Они были не пригодны для использования. Был даже способ заработать на изгнании евреев, заставив христиан платить за оказанную услугу: вы избавляетесь от опасного присутствия евреев в обмен на налог за эту акцию общественного оздоровления. Эта блестящая идея пришла в голову в 1289 году Карлу II Хромому, королю Неаполя. Филипп IV последовал за ним в 1291 году в Пуату и Сентонже, это принесло ему 27.000 и 32.778 ливров соответственно. Другие частичные изгнания произошли в Сен-Пьер-сюр-Див в 1290 году и в Сен-Пэр в Котантене в 1291 году. Не было никаких религиозных или антисемитских мотивов. Король был просто вынужден скрести по дну бочки.

То же самое относится к займам и принудительным пожертвованиям городской буржуазии, которые могли принести несколько сотен тысяч ливров, а также к церкви, которая была очень богата и регулярно облагалась налогами, о которых мы уже упоминали.

Однако главным новшеством царствования, тем, что будет способствовать дурной репутации короля, являлась практика денежных манипуляций: не следует довольствоваться тем, что берешь деньги у других, а следует делать их самому, используя свою власть. Основная идея заключалась в том, что деньги — это валюта короля, чей знак изображен на каждой монете и гарантировал ее стоимость; поэтому суверен имел право за услуги, которые он оказывает обществу, получать процент от чеканки и устанавливать стоимость монет в соответствии с общими интересами и, прежде всего, своими собственными. Даже Папа Римский был согласен с этим. Согласно Иннокентию IV, "если у государя есть неотложные нужды, он может взять часть доходов от чеканки монеты, чтобы она стоила меньше своей материальной стоимости […]". Действительно, монета получает дополнительную ценность, потому что она является частью юрисдикции короля, его власти и его персоны. Один из любимых отрывков в Евангелиях для правителей — это когда Иисус говорит фарисеям: "Отдавайте кесарю кесарево".

Есть много способов манипуляции с монетами: переплавить монеты, чтобы сделать новые, содержащие больше или меньше драгоценного металла; сохранить те же монеты, но постановить, что их номинал будет больше или меньше; начеканить больше или меньше монет из того же веса металла; комбинировать эти процессы; играть с соотношением золота и серебра, поскольку биметаллизм монет был восстановлен после Людовика Святого. Последний также являлся эталоном в этой области, с памятью о его "хороших деньгах". Очень рано Филипп IV осознал потенциальные возможности этих манипуляций для увеличения своей покупательной способности. Но манипуляции с деньгами — это опасная игра, которая несет большие риски, если ею занимаются дилетанты, не владеющие всеми последствиями этих сложных механизмов. Филипп IV знал об этом. Он был способным учеником, и его первые решения в этой области были благоразумными. Манипулирование деньгами могло бы облегчить положение казначейства, если бы он действовал умеренно.

Он сделал это в 1290 году, проведя двойную девальвацию, первую со времен Людовика Святого. Стоимость серебряной монеты, известной как "турский грош", которая весила 4,219 грамма чистого серебра, была повышена с 12 до 13 денье. Покупательная способность тех, кто им владел, увеличилась на 8,3 %, и на столько же сократились долги, что было особенно выгодно королю, самому задолжавшему человеку в королевстве. Марка чистого серебра (244,7529 грамма) была повышена с 54 до 55 су и 6 денье. Одна марка был разделена на 58 турских грошей. В то же время золотая монета, "королевская" золотая монета (24 карата) с изображением величественного короля, была уменьшена в весе: из каждой парижской марки весом 245 граммов изготавливалось 70 штук, то есть монеты весили 3,496 грамма вместо прежних 4,196 грамма, а их номинальная стоимость оставалась 10 су: при той же номинальной стоимости драгоценного металла в ней было на 16 % меньше. Благодаря этой операции Филипп IV экономил золото, что позволяет ему чеканить дополнительные монеты, получить процент от права чеканки, увеличить денежную массу в обращении и, таким образом, средства платежа. Это был успех. Но не следовало злоупотреблять этим процессом.

На данный момент он освободился от арагонских и сицилийских проблем, прочно сидел на троне, престолонаследие было обеспечено, в королевстве был мир, никто не оспаривал его власть. Он был главой эффективного правительства состоящего из компетентных юристов. Зарекомендовав себя как очень серьезный партнер во внешних делах, предусмотрительный и внимательный, особенно в отношении своего английского вассала, и незаменимый союзник Святого Престола, Филипп IV в конце 1291 года, будучи уже двадцати трех лет от роду, мог приступить к своим личным делам. Именно с 1292 года Филипп Красивый по-настоящему стал самим собой.

III.

Создание нового порядка

(1292–1294)

Начиная с 1292 года, постепенно создавался новый порядок, с которым сталкивался молодой король и в котором он мог проявить свои личные качества. Когда проблемы, унаследованные от предыдущего правления, были в основном улажены, перед королем Франции открылись новые проблемы, которые будут занимать его около двадцати лет и позволят ему войти в историю, создав репутацию, которую историки оценивали по-разному, но безусловно признавали. Новыми заботами были: финансы, валюта, аквитанская и фламандская проблемы, претензии Святого Престола и орден тамплиеров. Филипп решал их с благоразумием и реализмом, сочетая неукоснительное соблюдение правовых норм с беспринципностью, применением силы и определенной долей двуличия, всегда неустанно и с грозной эффективностью, с провозглашением заботы о защите веры и чистоты христианского учения: характеристики, которые должны были стать его личной визитной карточкой.

Отказ от крестового похода

С начала 1292 года всплыл старый вопрос о крестовом походе. Этот вопрос неожиданно вышел на первый план, когда 28 мая 1291 года последний оплот крестоносцев в Святой земле, Сен-Жан-д'Акр, пал под натиском мамлюков. Это событие было воспринято в христианстве как катастрофа: это был конец Иерусалимского королевства. Последние христианские города, Тир, Сидон и Бейрут, были эвакуированы. Только королевство Малая Армения на севере еще держалось, но недолго. Теперь все оставшиеся силы были выведены на остров Кипр, чей государь с 1246 года носил номинальный титул короля Иерусалима. Здесь находились патриарх Иерусалимский, все знатные сеньоры Святой Земли в изгнании, многочисленные сирийские буржуа, превратившие остров в склад для прибыльной торговли с мусульманским миром, и военно-монашеские ордена, в частности тамплиеры и госпитальеры.

По мнению Папы, францисканца Николая IV, известие о падении Сен-Жан-д'Акр должно было пробудить совесть западных государей. После смерти Людовика Святого крестоносный дух угас. Одним из больших препятствий для возобновления экспедиций на Восток была ссора с византийским миром. Сближение началось при Григории X, но смерть последнего в 1276 году разрушила надежды на прекращение раскола. С тех пор умы правителей занимали арагонский и сицилийский вопрос, а сицилийская вечерня 1282 года отвлекла внимание на конфликт между Арагонским и Анжуйским домами. Амбиции последнего не переставали беспокоить византийского императора. Карл II Хромой, поддерживая претензии своего отца Карла I Анжуйского на корону Иерусалима, в манифесте Папе Римскому предложил организовать торговую блокаду Египта, экономического центра мамлюков, с помощью флота, который также должен был нести десант, состоящий из объединенных сил всех военно-монашеских орденов под единым командованием. Со своей стороны, францисканец Фиденций Падуаский в другом манифесте Николаю IV, извлекая урок из предыдущих неудач, советовал Папе принять идею союза с монголами и сформировать силу, исключающую греков, которым он не доверял, и военные ордена, которые пользовались дурной репутацией, христианскую силу, сочетающую военную компетентность с аскетической моралью. Еще в 1290 году, предчувствуя беду, христиане Сирии обратились к Папе за помощью, и Папа взял на себя обязательство проповедовать крестовый поход, написав с этой целью королям Франции и Англии. Но безуспешно.

Падение Сен-Жан-д'Акр резко изменило ситуацию, дав повод для самых тревожных заявлений. После этого Папа начал двигать небо и землю, чтобы возродить дух крестового похода. Он писал всем государям Европы, византийскому императору, царю Армении и хану монголов. В энциклике от 1 августа 1291 года, написанной в резко риторическом стиле, он предписал всем столичным епископам проповедовать крестовый поход. Была объявлена всеобщая тревога. В этой атмосфере воинственного пыла военно-монашеские ордена находились в авангарде, но в положении обвиняемых: они были признанными защитниками Иерусалимского королевства и падение последнего означало провал их миссии, и многие обвиняли их в поражении. Их обвиняли в соперничестве, ревности и разногласиях приведших  к ослаблению и растрате сил христиан на Востоке. В течение некоторого времени циркулировала идея, набравшая силу в 1291 году: военные ордена должны быть объединены, особенно два самых важных: тамплиеры и госпитальеры. В 1289 году сатирическое произведение Renart le Nouvel (Новый Лис Ренар) Жакмара Желе из Лилля затронуло эту тему. В духе буржуазной литературы XIII века, использовавшей успех Roman de Renart (Роман о Лисе Ренаре), книга рассказывает о том, как Ренар, воплощение зла и преступления, по собственному желанию берет под контроль военные ордена. Тамплиеры и Госпитальеры выступают перед Папой, потрясенным событиями; они обвиняют друг друга в потере Святой земли. Ренар приводит их к соглашению, объединив два ордена: новые воины-монахи будут носить одежду наполовину тамплиеров, наполовину госпитальеров, будут бородаты на левой стороне лица, как тамплиеры, и обриты на правой, и в таком виде, в сопровождении Гордости и Зависти, они смогут попасть на Колесо Фортуны. Изумительная фантастика, выражающая негодование некоторых подданных по отношению к этим военно-монашеским орденам.

Николай IV, зная о проблеме, в булле Dura nimis от 18 августа 1291 года потребовал, чтобы архиепископы "со своими клириками, собрались в провинциальных соборах и провели совет о союзе тамплиеров и госпитальеров", чтобы ответить, по его словам, на "общий глас". Провинциальные соборы собрались в начале 1292 года и высказались за объединение: "Пусть все тамплиеры и госпитальеры будут, как и просили, сокращены и объединены в единый орден", — так постановил собор г. Арля. Вопрос о возможном упразднении тамплиеров уже поднимался, и имел распространение в 1280-х годах, идея была выдвинута самим Папой, а также высшим духовенством и поддержана общественным мнением, с целью благоприятствования христианскому делу на Востоке. Благочестивая идея, которая вошла в сознание Филиппа IV и его советников.

В ближайшем будущем перед королем Франции встанет неудобный вопрос о возможном крестовом походе. Папа Римский обратился к нему напрямую. Николай IV сначала думал поручить руководство экспедицией императору Рудольфу Габсбургу, но тот умер 15 июля 1291 года, и понтифик написал Филиппу IV 23 августа, что церковь и государи смотрят на него, внука Людовика IX, и желают чтобы он принял командование. Чтобы оказать давление на короля, Папа назначил созыв провинциальных соборов на начало 1292 года, попросив их вмешаться в дела государя.

Последний, не будучи в принципе противником крестового похода, не имел намерения впутываться в эту авантюру в ближайшем будущем. На самом деле ситуация не располагала к этому: Фландрия и Аквитания были более насущными проблемами, а финансовое положение было слишком шатким. Ответ французского духовенства Папе Римскому был серьезным отпором последнему. Согласно хронике Гийома де Нанжи, епископы заявили, что "сначала необходимо примирить государей и умиротворить народы, а именно греков, сицилийцев и арагонцев, после чего, если Папа сочтет нужным, крестовый поход будет проповедоваться по всему христианскому миру". То есть, давайте сначала установим мир между собой, прежде чем начинать войну с другими. Это не внушало энтузиазма.

В любом случае, смерть Папы 4 апреля 1292 года позволила Филиппу IV выйти из этой неловкой ситуации, не рассорившись со Святым Престолом. Ему было обеспечено довольно длительное спокойствие: конклаву понадобилось два года и три месяца, чтобы избрать преемника Николая IV. Эта бесконечная пауза, помимо того, что показала, что Церковь может прекрасно функционировать без Папы, была вызвана соперничеством между римскими семьями Орсини и Колонна. Правила выборов были установлены в конституции Ubi periculum 1274 года: после смерти папы Священная коллегия должна была быть созвана в течение десяти дней в городе, где произошла смерть, и для избрания нового понтифика требовалось большинство в две трети голосов. Поскольку двенадцать кардиналов, собравшихся в Риме, включая двух французов, шесть римлян и четырех итальянцев, были поровну разделены между двумя партиями, конклав был парализован. Волнения в Риме, а затем малярия, от которой умер кардинал Жан Шоле, вынудили конклав переместиться в Риети, а затем в Перуджу, и пока он увяз в бесплодных переговорах, король Франции смог заняться внутренними проблемами королевства.

Финансовая целесообразность и рост напряженности во Фландрии и Аквитании (1292–1293)

Самым насущным вопросом была финансовая ситуация. Несмотря на восстановление мира, доходы были хронически недостаточными. В 1292 году король прибег к старым методам: вымогательству средств у ломбардцев и евреев, а также попытался ввести новый налог. Дефицит в этом году составил 27.897 парижских ливров. Это было достаточной причиной для конфискации имущества ломбардцев, которые были арестованы, вынуждены купить французское гражданство и заплатить около 250.000 турских ливров, чтобы вернуть свои владения. Евреи, настоящая "дойная корова" французской монархии в Средние века, были, очевидно, привлечены под обычным предлогом наказания за ростовщичество: ордонанс от 18 января 1292 года конфисковал еврейские долги в пользу короля: должники должны были заявить, включает ли их долг выплату процентов, и если да, то проценты аннулировались, а капитал конфисковывался. Однако вскоре стало ясно, что разорять евреев не следует: бедный еврей больше не платил налог, поэтому указ от 31 января ограничил конфискацию самыми вопиющими случаями ростовщичества.

Именно в 1292 году королевское правительство предприняло смелое нововведение: установило косвенный налог в размере одного денье с ливра, т. е. 0,4 % на все коммерческие сделки и контракты. Непопулярность этого налога, который вскоре стали называть maltôte (мальтот), "дурно воспринимаемым", легко объяснима. Во-первых, это была новинка, а средневековое общество не любило новинок; во-вторых, даже если налог был небольшим, он добавлялся к множеству существующих пошлин, поборов и сборов, и было хорошо известно, что после принятия налога в принципе, ставка будет продолжать расти; и в-третьих, это был налог, который налагался на всех, богатых и бедных. Более того, сбор денег создавал технические проблемы, неразрешимые имеющимися на тот момент средствами: как создать администрацию, способную контролировать мелкие сделки и собирать запланированные суммы? Поэтому многие города предпочитали выкупать себя, выплачивая единовременную сумму, которая позволяла им сохранить купцов, освободив их от этого бремени, и король охотно соглашался: это решало проблему сбора денег. Париж выкупил себя за 100.000 турских ливров, Ла-Рошель — за 12.000, Реймс — за 10.000, Прованс — за 3.000, Сен-Жан-д'Анжели — за 2.000.

Однако непопулярность мальтота вызвала волнения, бунты и смуты в нескольких городах. Городское население волновалось под влиянием первых серьезных экономических трудностей, затронувших ремесла и торговлю. Уже в 1280 году Ипр, Брюгге, Дуэ, Турне, Аррас, Прованс, Руан, Кан, Орлеан и Безье пережили серьезные волнения; то же самое произошло в Тулузе в 1288 году, Руане в 1289 году и Нуайоне в 1291 году. Мальтот 1292 года стал причиной гораздо более серьезных народных движений, например, в Реймсе и особенно в Руане, где репрессии были соразмерны страху властей, как сообщается в хронике Гийома де Нанжи: "Ничтожные люди Руана восстали из-за поборов, называемых мальтотом, которыми они были обременены, против магистров казначейства, слуг короля Франции. Бунтовщики разрушили дом сборщика налогов, выгребли деньги и осадили магистров казначейства в городском замке. После того как мэр и богатейшие люди города успокоили это восстание, большинство мятежников были повешены, а многие были заключены в тюрьмы короля Франции".

В реальности правительство Филиппа IV не настаивало: налог не пошел впрок, главные города откупились; Нормандия, которая понесла ущерб от нападений англичан и жителей Байоны на побережье, была освобождена от налога в 1293 году; в других местах он вызвал волнения, нарушившие экономическую стабильность. Поэтому в 1297 году он был упразднен. Но ущерб был нанесен: если с одной стороны этот эпизод иллюстрирует прагматизм Филиппа IV, то с другой — способствует формированию его репутации как государя, который давит своих подданных налогами.

Тем более что в следующем, 1293 году, он прибегнул к другой процедуре, столь же произвольной, хотя она касалась только богатых буржуа — принудительному займу. Февральские счета показывают, что расходы превысили доходы на 46 %: дефицит составил 132.310 парижских ливров. Обращение к флорентийским банкирам Бише и Муше оказалось совершенно недостаточным. Тогда Совет принял решение о займе в 50.000 ливров у королевских служащих и прелатов, который был погашен через четыре года, и принудительном займе в 630.000 ливров у богатых буржуа, который так и не был погашен.

Этот лихорадочный поиск наличности был отчасти вызван ростом напряженности в отношениях с Англией: угроза войны стала более явной и заставила правительство искать дополнительные ресурсы, чтобы иметь возможность финансировать возможный набор войск. Положение в двух областях оказались особенно напряженным: Фландрия и Аквитания. Во Фландрии граф Ги де Дампьер был все больше недоволен посягательствами своего сюзерена, короля Франции. У него было несколько оснований для упреков. Во-первых, он чувствовал угрозу из-за очень теплых отношений короля с соседями и соперниками Фландрии: Артуа графа Роберта II, двоюродного дяди Филиппа IV; Брабанта, где герцог Жан, его дядя Жоффруа и сын последнего Жан являвшиеся родственниками второй жены Филиппа III, Марии Брабантской, которая еще была жива; и, прежде всего, Эно, где граф Жан I д'Авен являлся протеже Филиппа IV и непримиримым врагом графа Фландрии. Мать последнего, графиня Маргарита, умершая в 1278 году, управляла Фландрией и Эно, но ее владения были разделены арбитражным решением Людовика Святого между детьми от двух ее браков: Эно досталось детям ее первого мужа, Бушара д'Авен, а Фландрия — потомкам ее второго мужа, Гийома де Дампьер. Между семьей д'Авен, которая также приобрела Голландию в 1299 году, и семьей Дампьер была лютая ненависть. А король поддерживал семью д'Авен.

Кроме того, графа Фландрии раздражало многократное вмешательство королевских чиновников в дела графства: с 1289 года бальи Вермандуа присутствовал на процессах, проводимых графом Фландрии, и слушания должны были проходить на французском языке. Наконец, король воспользовался волнениями в крупных городах Фландрии, чтобы заключить союзы с противниками графа. С 1280-х годов, в частности, из-за конкуренции со стороны итальянцев, ситуация в Брюгге, Ипре и Генте стала напряженной. Положение простых рабочих (gemsen) все более ухудшалось, а отношения с патрициями, буржуазией, крупными купцами, становились все более напряженными. Начались массовые беспорядки. Буржуазия обратилась за помощью к королю Франции и поэтому получила прозвище "Leliaerts" ("Лелиарты", люди лилии, в честь лилии, геральдического символа французского короля), в то время как простые рабочие возлагали свои надежды на графа.

С 1285 года произошел ряд инцидентов: В 1287 году монахи аббатства Святого Петра в Генте отдались под защиту короля; в 1289 году, по просьбе жителей Гента, Филипп IV учредил в городе "стражу" для защиты от произвола графа. В 1292 году Валансьен, восстав против графа Эно Жана д'Авен, попросил поддержки у графа Фландрии, который, воспользовавшись ситуацией, попытался заполучить в свои руки всю область Остревент, оспариваемую между двумя графствами. Филипп IV поддержал графа Эно.

Для графа Ги де Дампьера король Англии Эдуард I был естественным способом противостоять захватнической политике французского короля. Фландрия не могла обойтись без английской шерсти, а Англия нуждалась во фламандском рынке для ее продажи. Это экономическое взаимодополнение естественно привело к политическому союзу: в 1292 году Ги де Дампьер отправился в Лондон. Во время очень сердечных переговоров с Эдуардом было сделано предложение о браке между дочерью Ги Филиппиной и сыном Эдуарда и наследником английского престола принцем Эдуардом. Хотя о враждебных жестах по отношению к королю Франции не могло быть и речи, последний не мог не отнестись к этому союзу с подозрением.

Тем более что в это же время в Аквитании обострялась ситуация между подданными Капетингов и Плантагенетов. Первоначально это был вопрос частного соперничества между моряками Байонны и Нормандии. В 1292 году в одном из нормандских портов произошла стычка, ставшая отправной точкой для серии нападений, контратак, реваншей и карательных экспедиций, которые переросли в настоящий морской конфликт такого масштаба, что государи были вынуждены вмешаться. Последовательность событий была крайне запутанной, и ответственность взаимной: корабли из Байонны были потоплены нормандцами в Руайане и в устье Жиронды; в конфликт были вовлечены англичане, с флотилией из Cinque Ports, морского союза пяти портовых городов графств Кент и Сассекс, ответственного за обеспечение безопасности судоходства в Па-де-Кале. Настоящее морское сражение произошло 15 мая 1293 года у мыса Сен-Матье  в Бретани, между нормандцами, байоннцами и англичанами.

Столкнувшись с этой эскалацией, которой они не ожидали, два короля должны были как-то отреагировать. Каждый из них, конечно, пытался поставить закон на свою сторону, но беспристрастное изучение документов и хронологии конфликта показывает, что Филипп IV явно вел двойную игру и что, прикрываясь стремлением к умиротворению, он на самом деле стремился к конфронтации, доводя Эдуарда до предела, выдвигая все более неприемлемые требования. Он знал, что король Англии находится в трудном положении, столкнувшись с волнениями в Уэльсе и Шотландии и финансовыми проблемами. Это казалось идеальной возможностью утвердить свой сюзеренитет над Аквитанией во всей его строгости, и, возможно, даже, при удачном стечении обстоятельств, конфисковать ее.

Обострение началось в 1293 году. Эдуард проявил добрую волю, согласившись в принципе на создание франко-английской комиссии по расследованию морских инцидентов, а затем приказал своим подданным прекратить все военные действия. Он даже заставил убрать фразу "злобу их врагов" из официального документа, подтверждающего этот приказ. Затем, в мае, он отправил в Париж посольство во главе с двумя высокопоставленными лицами, которые не могли не понравиться Филиппу IV: Генри де Ласи, графом Линкольном, и, прежде всего, Эдмундом, графом Ланкастером, братом короля Англии и тестем короля Франции, поскольку он был женат на Бланке, матери Жанны Наваррской, жены Филиппа IV. В июле к ним присоединились "эксперты" Роджер Брабазон, епископ Лондона, и Уильям Гринфилд, будущий архиепископ Йоркский. Послы предложили три варианта: Эдуард мог выплатить компенсацию французам, понесшим потери во время боевых действий; или назначить комиссию из двух англичан и двух французов для изучения фактов; или попросить Папу Римского вынести решение. Проблема была в том, что Папы до сих пор не было: кардиналы обсуждали это уже восемнадцать месяцев и, похоже, не были готовы прийти к согласию.

В любом случае, Филипп искал противостояния. Для него добрая воля англичан была признаком их слабости, и он поставил условия, которые, как он знал, были неприемлемы: чтобы наместник Эдуарда в Аквитании выдал гражданских чиновников и 100 самых выдающихся граждан Байонны. Столкнувшись с предсказуемым и ожидаемым отказом англичан, Филипп IV 27 октября 1293 года потребовал от своего вассала, герцога Аквитанского и короля Англии, явиться в Парижский парламент вскоре после Рождества.

Разрыв с Эдуардом I.

Филипп IV пользуется слабости Плантагенетов (1294)

Разрыв между двумя королями казалось был неизбежен. Однако в январе 1294 года Эдмунд Ланкастер с помощью умелого секретаря Джона де Лейси предпринял последнюю попытку, поддержанную королевой Франции Жанной Наваррской и вдовой Филиппа III Марией Брабантской. Филипп IV, отказавшись их выслушать, рисковал поставить себя в положение несправедливого агрессора. Поэтому он составил проект соглашения, предусматривающий уступку Эдуардом шести укрепленных пунктов в Сентонже и Ажене в качестве залога мира; чиновники Капетингов допускались свободно проводить расследования в Аквитании; двадцать местных знатных особ должны были быть переданы в качестве заложников; вызов Эдуарда  в Парижский парламент  должен был быть отозван, а два короля должны встретились в Амьене; и наконец, Эдуарду, овдовевшему с 1290 года в возрасте пятидесяти трех лет, предлагалось женился на единокровной сестре Филиппа, дочери Филиппа III от второго брака, четырнадцатилетней Маргарите.

Эдуард был в восторге и согласился на все, не понимая, что попадает в ловушку, расставленную его молодым соперником Филиппом IV. Последний проявил здесь первый вопиющий пример своего политического реализма, который можно назвать макиавеллизмом. Это соглашение, — предлагал он Эдуарду, — должно оставаться в тайне, потому что общественное мнение во Франции не поймет, если я проявлю такую снисходительность. Поэтому мы собираемся публично объявить, что я беру под контроль всю Аквитанию; я собираюсь послать несколько человек в главные города, чтобы все выглядело более реально, но не волнуйтесь, я быстро верну вам укрепленные пункты, как только напряжение спадет.

Эдмунд Ланкастер был таким образом одурачен: в марте 1294 года Филипп IV послал войска занять главные города Аквитании, включая Бордо, и король объявил своему Совету, что не намерен возвращать герцогство. Что касается запланированной встречи с Эдуардом, то он отказался послать последнему тайный договор и вместо этого повторил вызов в парламент, что равносильно тому, чтобы считать его преступным вассалом, безопасность которого не будет гарантирована. Наконец, добавив оскорбление к оскорблению, Маргарита объявила, что она не намерена выходить замуж за старого Плантагенета, который мог бы быть почти ее прадедом. 21 марта парламент официально зафиксировал неявку Эдуарда, и в результате 19 мая объявил о конфискации герцогства Аквитанского.

В ответ Эдуард, поняв, что его обманули, отправил четырех священников к Филиппу с письмом, в котором он протестовал против несоблюдения тайного соглашения и официально отказывался от своей присяги королю Франции. Теперь война была неизбежна, и недоверие было в порядке вещей: выбор четырех клириков был обусловлен опасением, что если послать знатных сеньоров, то они могут быть арестованы. И действительно, даже посланные клирики были заключены в тюрьму на несколько дней вопреки их статусу дипломатических посланников. Письмо, которое они привезли, было датировано 20 июня, и в тот же день Эдуард отправил послов для контакта с новым императором, Адольфом Нассауским, с целью заключения союза против Филиппа IV.

Хронисты-современники  давали разные объяснения этому разрыву, в зависимости от того, к какой стороне они принадлежали. Некоторые, такие как Питер Лэнгтофт и авторы хроники Бери-Сент-Эдмундс и Вустерских анналов, заходят так далеко, что объясняют слепоту Эдуарда его желанием заполучить себе юною Маргариту, просившего прислать портрет девушки и расспрашивавшего о ее телосложении. Гораздо более вероятно, что он был одурачен двуличием Филиппа, тем более что ему нужно было заключить мир с французским королем, чтобы возобновить свои мечты о крестовом походе. С другой стороны, финансовые проблемы и ухудшение ситуации в Шотландии и Уэльсе поставили его в щекотливое положение, требующее проведения политики умиротворения с Францией.

Отношения с Шотландией стремительно ухудшались, начиная с 1290 года, в результате каскада маловероятных событий. Шотландия была независимым королевством, правитель которого, однако, находился в двусмысленном положении по отношению к своему могущественному соседу. Шотландская знать владела землями по обе стороны границы, как и король, который, соответственно, приносил присягу английскому королю за принадлежащие ему в этой стране фьефы. Однако английский суверен утверждал, что эта присяга распространяется на королевство Шотландия, которое, таким образом, является вассальным королевством. В мирные периоды этот вопрос игнорировался, как, например, во время правления шотландского короля Александра III, который женился на сестре Эдуарда I Маргарите. Александр III умер в 1286 году. Трое его детей умерли раньше него: Давид в 1281 году, Маргарита в 1283 году и Александр в 1284 году. Однако Маргарита была замужем за королем Норвегии Эриком и родила дочь, также названную Маргаритой Норвежской Девой, которой было три года, когда умер ее шотландский дед. Воспитанная в Норвегии, она была отправлена в Шотландию в 1290 году для коронации, но умерла во время путешествия. Прямого наследника не было, и четырнадцать претендентов заявили о своих притязаниях на корону Шотландии. Двумя самыми серьезными были Джон Балиол и Роберт Брюс.

Для Эдуарда I это была уникальная возможность утвердить свой сюзеренитет над Шотландией. В августе 1291 года он созвал суд в Бервике, на границе двух королевств, для рассмотрения прав различных претендентов, и 17 ноября 1292 года решение было вынесено в пользу Джона Баллиола, англо-шотландского лорда, имевшего обширные владения в Англии, женатого на англичанке, задолжавшего королю Англии, которому он ни в чем не мог отказать, и которому он 26 декабря принес оммаж за королевство Шотландия. Таким образом, Эдуард оказался в таком же положении по отношению к Шотландии, как Филипп по отношению к Аквитании, и вскоре он испытал на себе все трудности ситуации: в 1293 году шотландские лорды подали апелляцию в английский парламент на решение Баллиола. Парламент был созван в Лондоне и был вынужден уступить по всем пунктам. Для сторонников Брюса такое подчинение Англии было невыносимо, и они, естественно, обратились к Франции, с которой они были тесно связаны. Эдуард прекрасно осознавал опасность, и это было одной из причин его примирения с Филиппом IV, но когда в 1294 году, после окончательного разрыва с последним, он призвал, в силу обязательства военной помощи от вассалов, Джона Баллиола и восемнадцать крупных шотландских лордов присоединиться к его армии против короля Франции, он вызвал гнев шотландцев. Это было то, чего ожидал Филипп.

Однако это была не единственная забота Эдуарда. В Уэльсе снова начались волнения, вызванные суровостью английской оккупации и введением нового налога. Поэтому, когда в сентябре 1294 года король созвал валлийские контингенты в Шрусбери, чтобы сражаться в Аквитании, он столкнулся со всеобщим восстанием. Большие замки, строившиеся на северо-западе полуострова, подверглись нападению; самый важный из них, Карнарвон, был взят, а его капитан убит. Ситуация была настолько серьезной, что Эдуард был вынужден отвести в Уэльс часть войск, которые собирались для похода в Аквитанию: он созвал своих главных вассалов 21 ноября 1294 года в Вустере и сам возглавил армию, достигнув Конви к Рождеству. Филипп IV не мог желать более благоприятных обстоятельств, чтобы получить свободу действий в Аквитании.

И как будто всего этого было недостаточно, королю Англии не хватало денег. Доходы от децима, предоставленного ему для подготовки крестового похода, поступали не очень хорошо. Банк Риккарди ди Лукка, отвечавший за сбор денег, оказался неспособным предоставить средства: в июле 1294 года король отменил право сбора новых пошлин, за которые банк традиционно отвечал, а в октябре конфисковал его имущество. В то же время он сделал вынужденный заем в размере 12.000 ливров у восьми итальянских компаний. 12 ноября он с большим трудом добился согласия на взимание налога в размере одной третьей и одной шестой части на имущество своих подданных; английская церковь предоставила ему децим; налог в размере 40 шиллингов за мешок на экспорт шерсти принес в среднем 33.000 фунтов. Всего этого было недостаточно для финансирования войны. 16 июня 1294 года были посланы комиссары для проверки денежных вкладов в церквях и монастырях под предлогом проверки на наличие фальшивых денег и обрезанных монет. Настоящей причиной было привлечение принудительного займа на эти деньги, который принес 10.795 фунтов. На Михайлов день духовенство выплатило 70.000 фунтов из 100.000 запрошенных. В общей сложности с июня 1294 года по ноябрь 1295 года король забрал из своего королевства 250.000 фунтов, то есть около четверти наличных денег бывших в обращении. Как показывают цифры налоговых начислений между 1294 и 1297 годами, английское национальное богатство постоянно уменьшалось из-за военных действий. Эдуард I не имел средств для проведения своей политики: ведение войны сразу на четырех фронтах, в Аквитании, Уэльсе, а вскоре и в Шотландии и во Фландрии, графу которой он пообещал щедрые субсидии, на которые у него не было средств, для создания коалиции против Филиппа IV. Все это было совершенно нереальным. Деньги — это жизненная сила войны, а Эдуарду I денег не хватало катастрофически.

В результате ему не хватило войск. Теоретически, он мог потребовать бесплатной военной службы в течение сорока дней в году, которую должны были нести его вассалы. Поэтому 1 сентября 1294 года он вызвал их и их контингенты в Портсмут для ведения войны в Аквитании. Почти никто не приехал: отправиться воевать на континент было новшеством, которое не входило в феодальную службу, говорили вассалы. Дата была перенесена на 30 сентября без видимого успеха. Поэтому необходимо было формировать оплачиваемые контингенты, расходы на которые вместе с расходами на транспорт и снабжение представляли собой непомерно большие суммы.

Подготовка: две соперничающие коалиции

Король Англии оказался в очень щекотливой ситуации, и поэтому легко понять агрессивную и провокационную позицию Филиппа IV, который стремился к конфронтации, чтобы воспользоваться слабостью своего противника. Однако последний отреагировал созданием обширной коалиции на северном фланге капетингской территории. В 1294 году с помощью очень активной дипломатии, сочетающей обещания брака и субсидий, он набрал союзников по всей Фландрии, намереваясь создать угрозу, которая отвлекла бы внимание и силы французского короля от Аквитании.

Эта политика была принята на совете, состоявшемся в июле 1294 года. Хронист Питер Лэнгтофт сообщает, что советники Эдуарда утверждали, что, учитывая гораздо большие ресурсы, имеющиеся у французского короля, единственным шансом на победу было создание коалиции, ключевым элементом которой был бы Адольф Нассауский, который в настоящее время носил только титул короля римлян (короля Германии), но скоро станет императором Священной Римской империи, как только найдется Папа, который его коронует. На совете епископ Даремский Энтони Бек вел себя особенно воинственно: "Запрягайте коней, беритесь за копья", — советовал он королю.

Коалиция была создана быстро, поскольку были розданы щедрые обещания: 40.000 фунтов для Адольфа Нассауского, которые он должен получить до Рождества; в тот же день архиепископ Кельна должен получить 10.000 марок в обмен на 1.000 конных латников; 160.000 турских ливров для герцога Брабантского, шурина короля, на отряд из 2.000 латников на шесть месяцев, плюс обещание 40.000 ливров из таможенных доходов; 100.000 турских ливров для графа Гельдера; 80.000 ливров для графа Голландии, Флориса V; 200.000 турских ливров для графа Фландрии, Ги де Дампьера, с обещанием брака между его дочерью Филиппиной и сыном Эдуарда. Многие мелкие немецкие князья, привлеченные английскими деньгами, присоединились к коалиции, например, граф Катценеллебоген.

Кроме того, у Эдуарда были и другие союзники на восточной границе королевства Франция: Генрих, граф де Бар, и Амадей, граф Савойский. Генрих был зятем Эдуарда, на дочери которого Элеоноре он женился в сентябре 1293 года. В ноябре 1294 года он обязался предоставить 1.000 латников на шесть месяцев в обмен на субсидию в 30.000 марок. Амадея Савойского также привлекло обещание крупной суммы. Чуть позже группа бургундских дворян во главе с Жаном де Шалон-Арле обязалась предоставить 500 латников в соответствии с соглашением, подписанным в Брюсселе, которое обещало им 60.000 ливров за первый год, 30.000 ливров за каждый дополнительный год и субсидию в размере 2.000 ливров.

Все эти соглашения были заключены искусными переговорщиками Эдуарда, главными среди которых были Энтони Бек, Уолтер Лангтон, казначей, Хью Деспенсер, Джон из Бервика, Отто де Грансон, а также малоизвестный клерк Роберт де Сегре, который был хорошо знаком с французскими делами: с июля по октябрь 1294 года он находился в Дордрехте с казной в 22.000 фунтов стерлингов для приманки немецких князей. Король Англии также широко использовал иностранцев, таких как Итье д'Ангулем, гасконец Раймон Арно де Рама, два брата-немца, Евстахий и Герлах, и голландец Кристиан де Рупхорст.

Коалиция очень впечатляла, но где король Англии см бы найти миллион фунтов, необходимых для выполнения своих обещаний? Он намеревался лично прибыть во главе объединенной армии в 1295 году, как только покончит с валлийцами. Но как долго его союзники будут следовать за ним, если он не сможет выполнить свои обязательства?

Ведь его коалиция, которая держалась только за счет выплаты наличных, была крайне хрупкой. И Филипп IV активно работал над ее ликвидацией, начав с главного английского союзника — Фландрии. 28 сентября 1294 года граф Ги де Дампьер был вызван в Париж для ответа на обращение эшевенов Гента в парламент. Он прибыл со своими двумя сыновьями и раскрыл королю план женитьбы своей дочери на сыне Эдуарда, план, который был официально оформлен несколькими неделями ранее Лиеррским договором Филипп ухватился за эту возможность: этот проект был нарушением феодального права, согласно которому сюзерен должен был заботиться об образовании и браке детей своих вассалов. Конечно, это был чистый предлог, потому что на практике все зависело от обстоятельств. Ги де Дампьер был арестован и освобожден только в феврале 1295 года, после того как отдал свою дочь Филиппину на попечение короля Франции. Она оставалась при дворе в течение двенадцати лет, до своей смерти в 1306 году, с ней хорошо обращались, но за ней следили. Запланированный брак не состоялся, и граф отказался от английского союза.

Филиппу удалось переманить на свою сторону и других союзников Эдуарда: граф Голландии, недовольный тем, что оказался на одной стороне со своим врагом герцогом Брабантским, и тем, что не получил денег, обещанных Эдуардом, вскоре поддался на уговоры французских послов, которые обещали ему пожизненную ренту в 4.000 ливров и единовременную выплату в 25.000 ливров. Взаимоотношения  с Адольфом Нассаусским были более запутанные. Согласно французскому меморандуму, написанному около сорока лет спустя, дипломатии Филиппа IV удалось при посредничестве флорентийских банкиров отвратить его от английского союза. Эта версия, принятая большинством биографов французского короля, сейчас сильно оспаривается: если Адольф в конце концов и отказался от помощи Эдуарда, то скорее из-за ссор с Альбрехтом Габсбургом, его соперником в Священной Римской империи. В любом случае, в итоге он дезертировал из английского лагеря.

Кроме того, Филипп привлек на свою сторону дофина Вьеннуа Гумберта I, графов Эно, Бургундии и Люксембурга и даже с королей Майорки, Арагона и Кастилии, благодаря очень активной дипломатии, в которой камергер Гуго де Бувиль играл важную роль. Один человек оказался между двумя блоками: герцог Иоанн II Бретонский. Он был прямым вассалом как короля Франции, за графство Бретань, так и короля Англии, за графство Ричмонд. Два его владыки, воевавшие друг с другом и требовали от него исполнения воинского долга вассала, тем более что Бретань занимала стратегическое положение на морском пути английских кораблей, перевозивших войска из Портсмута в Бордо. Иоанн II, правивший с 1286 года, оказался в особенно щекотливой ситуации, поскольку его разрывали между Францией и Англией родственные связи: он был шурином Эдуарда I, на сестре которого Беатрисе он был женат; он лично знал английского государя, с которым ходил в крестовый поход и которому доверил воспитание своего второго сына, Жана Бретонского, выросшего в Лондоне. С другой стороны, его старший сын, Артур, был близок к французскому королю: он женился сначала на Марии Лиможской, затем на Иоланде де Дрё, вдове шотландского короля Александра III, и был регентом виконта Лиможского. Имея старшего сына во французском лагере, а младшего — в английском, и владея землями в обеих странах, Иоанн II воплотил в себе тупик феодального права. И когда в августе 1294 года он созвал своих собственных вассалов в Плоэрмель, чтобы собрать армию, еще не зная, на чью сторону он собирается ее выставить, он столкнулся с той же проблемой: согласно Livre des ostz, все самые важные бретонские вассалы были в то же время владельцами фьефов во Франции, фьефов, которые они немедленно потеряют, если перейдут на сторону Англии. Сеньор де Фужер и де Пороэт одновременно являлся графом Ла Марш и Ангулема; сеньор де Динан и де Гоэло одновременно являлся сеньором де Майен; Анри де Леон, Жоффруа де Шатобриан, сеньоры де Ре, де Витр, де Ансени, де Ла Герш, епископ Доль — все  находились в одном и том же положении. Сам Иоанн II имел обширные владения во Франции, а также ренту со сборов в Нормандии и Шампани. Он, безусловно, больше терял, поддерживая Эдуарда, чем поддерживая Филиппа. В январе 1295 года на чашу весов французской стороны была добавлена еще одна гиря: внук Иоанна II, Иоанн, сын Артура и будущий герцог Иоанн III, женился на Изабелле, племяннице Филиппа IV и дочери Карла Валуа.

Однако Эдуард, чтобы заставить Иоанна II подчиниться, 1 июля 1294 года назначил младшего сына последнего, Жана Бретонского, руководителем экспедиции, которую он готовился отправить в аквитанскую Гасконь. В военном отношении выбор был не очень мудрым: двадцативосьмилетний оболтус был весьма посредственным командиром. Поэтому решение было прежде всего политическим, в надежде, что граф Бретани не посмеет выступить против собственного сына. Плохой расчет.

Филипп IV и социальное регулирование (1293–1294)

Таким образом, когда осенью 1294 года начались военные действия, Филипп IV оказался в выгодном положении. В отличие от своего противника, у него не было причин опасаться восстаний или серьезных противоречий в королевстве. Конечно, городские волнения все еще ощущались то тут, то там, как, например, в Лаоне, где в 1295 году королю пришлось применить репрессии, отменив "колокол, печать, общую арку и другие вещи, относящиеся к городу или общине", но порядок был легко и жестко восстановлен. 1294 год ознаменовался рядом мер, иллюстрирующих стремление Филиппа IV навести порядок в королевстве. В городах был принят удивительный закон о роскоши, запрещавший буржуазии любую показную одежду или поведение, которые могли бы нарушить социальный мир, вызвав зависть бедняков. Каждый должен был сохранять свой ранг, в соответствии со своим рождением, способностями и профессией. Правила поражают своей точностью: питание, одежда, средства передвижения, освещение, украшения — все бло регламентировано до мельчайших деталей. Так, было указано, что "ни одна горожанка не должна иметь карету; что ее не должен сопровождать ночью смоляной факел, что также было запрещено оруженосцам, простым клеркам и всем простолюдинам; что она не должна носить, как и ее муж, ни мехов белки, ни лисы, ни горностая, ни золота, ни драгоценных камней, ни золотых или серебряных диадем… Они должны избавиться от того, что у них есть, в течение года после следующей Пасхи…".

"Ни один священнослужитель, если он не прелат или не имеет авторитета или достоинства, не может носить ни мехов белки, ни лисы, ни горностая, за исключением только своего сопровождающего".

"Герцоги, графы и бароны, имеющие земельные владения стоимостью в шесть тысяч ливров и более, могут заказывать четыре платья в год, а их женщины — столько же. Ни один рыцарь не должен дарить своим спутникам более двух платьев в год. Все прелаты должны иметь только две пары платьев в год. Все рыцари должны иметь только две пары платьев, подаренных, купленных или приобретенных иным способом".

"Рыцарь, имеющий земельные владения стоимостью в три тысячи ливров или более, или баннерет, может иметь три пары платьев в год, и не более, и включая летнюю […]".

"Никто не должен подавать к большой трапезе больше двух блюд и одного супа с беконом. А к малой трапезе одно блюдо и одно блюдо сладостей. А если идет пост, то он может подать два супа из сельди и два блюда, или три блюда. И не должен он класть в одну чашу более одного вида мяса или рыбы, и не должен обманывать. Все жирное мясо считается блюдом. Сыр не считается блюдом, если он не запечен в тесте или не сварен в бульоне".

Это постановление, которое может показаться бесполезным и совершенно иллюзорным, поскольку оно неисполнимо, свидетельствует одновременно о стремлении к порядку и строгом духе государя, который можно назвать "моральным пуританизмом".

То же стремление установить незыблемые рамки, строгие правила, регулирующие отношения между сословиями, а также права и, прежде всего, обязанности каждого в соответствии с его статусом, прослеживается в нескольких решениях 1292–1295 годов, периода наведения порядка в обществе перед началом осуществления основных задач царствования. Особое внимание уделялось беспокойному дворянству. Уже в 1293 году в нескольких регламентах стали прописываться правила доступа во второе сословие, а отделение от простолюдинов стало более строгим. Король оставил за собой право присваивать дворянство по документам, и было известно несколько случаев повышения статуса: Жиль де Консеврё до 1290 года, отец которого был простолюдином, а мать — дворянкой; Жан де Тайллефонтен в 1295 году, родившийся от матери-служанки и отца-дворянина. В том же году в Тулузе было приказано провести расследование, чтобы выяснить, действительно ли Жиль де Компьень был gentis hom (благородным человеком). Дворянство имело свои преимущества, но также и обязательства, например, обязательство стать рыцарем, как только у человека появятся средства для этого, что многие молодые люди не делали из-за дороговизны этой церемонии. Для короля рыцари были важной частью армии. Именно поэтому ордонанс от 1293 года гласит, что "оруженосцы, благородные хотя бы по отцовской линии", подлежат посвящению в рыцари, если они имеют 200 ливров дохода, 160 из которых наследуются.

Начиная с 1294 года, король также пытался отменить некоторые вредные привычки у дворянства, такие как частные войны, турниры и поединки. Турниры уже были запрещены церковью. Часто смертоносные, они были пустой тратой людей и лошадей, но они соответствовали форме благородного поведения, а также были тренировкой и подготовкой к войне. Вот почему запреты короля, повторявшиеся на протяжении всего царствования, почти не соблюдались. Его отец уже пытался отменить их в 1278 году, но безуспешно. В 1293 году Филипп IV возобновил запрет, но тщетно. Однако он был более осторожен в отношении судебных поединков. Несомненно, он хотел бы отменить и их, как это сделал его дед, но традиция была настолько сильна, что иногда ему приходилось разрешать поединки, но с правом прекращения, чтобы избежать смертельного исхода. Так было, когда графы Арманьяк и Фуа сцепились из-за наследования земель Гастона VII Беарнского. Ссора началась в 1290 году а в 1293 году они встретились на судебном поединке в присутствии короля в Жизоре. "Но, — говорится в хронике Гийома де Нанжи, — по просьбе Роберта, графа Артуа, король взял их дело на себя и заставил их отказаться от уже начатой борьбы". Но это была лишь отсрочка: два врага столкнулись снова, шестнадцать лет спустя, в Тулузе, и снова были остановлены. То же самое относится и к дуэли между сиром д'Аркуром и камергером Танкарвилем.

Чем занимался король Филипп Красивый в 1293–1294 годах, когда он не заседал в Совете и не присутствовал на судебных поединках? Конечно, он охотился, и эта страсть преобладала над всеми другими заботами. В этом отношении показателен анекдот, появившийся в июне 1294 года: ничто не может отвлечь Филиппа от погони за кабаном, даже рождение и крещение сына. В июне 1294 года королева Жанна была на последнем месяце беременности и проживала в городе Крей недалеко от Санлиса. В возрасте двадцати лет она уже произвела на свет двух сыновей и трех дочерей: Людовика, родившегося в 1289 году, Маргариту в 1290 году, Изабеллу в 1292 году, Бланку и Филиппа в 1293 году. Поэтому новые роды, шестые за шесть лет, не являлись исключительным событием. Несомненно, так думал король, который в это время находился в Санлисе. Поэтому, когда его кузина, Маго, графиня Артуа, предупрежденная своей тетей Бланкой о скорых родах, села на лошадь и поскакала через Санлис, Филипп не счел нужным сопровождать ее в Крей. О рождении нового сына, Карла, 18 июня 1294 года, королю объявил камердинер Маленгрен. Это обычное делом, наверное подумал король, который затем отправился на охоту в Сен-Кристоф-ан-Галатт. Не поехал он и на крестины сына, которые праздновались в церкви Сент-Эвремон в Крейе в присутствии Карла Валуа, Маго д'Артуа и нескольких высокопоставленных лиц. Короля представлял коннетабль Готье де Шатильон. Этот эпизод, о котором стало известно в ходе расследования дела о королевских невестках в 1322 году, помогает пролить свет на личность Филиппа.

Продуманная политика территориальных приобретений

Охотничьи забавы не мешали королю заниматься делами королевства. Помимо постановлений, касающихся социального порядка и дворянства, он внимательно следил за распространением своей власти, используя все ресурсы и тонкости феодального права. Он не упускал возможности распространить свой сюзеренитет на периферию королевства. Еще в 1289 году он добился от Эдуарда I уступки Керси в обмен на годовую ренту в 3.000 ливров. В 1291 году он подготовил присоединение Франш-Конте (пфальцграфство Бургундия), обручив одного из своих еще нерожденных сыновей с Жанной, дочерью Оттона IV, пфальцграфа Бургундского, и Маго д'Артуа, как мы уже видели. Удача благоволила ему: в 1293 году родился его сын Филипп, которому было суждено жениться на Жанне со временем ставшей главной наследницей Оттона. Бургундское дворянство, которое без особого энтузиазма относилось к идее скорого попадания под власть Капетингов, в 1294 году организовало лигу во главе с Жаном де Шалон-Арли, чтобы противостоять этому союзу. В 1295 году по Венсенскому договору пфальцграф Оттон передал свое графство в качестве приданого своей трехлетней дочери Жанне и назначил короля Франции администратором этого приданого в обмен на выгодную ренту в 10.000 ливров и подарок в 10.000 ливров. Один человек мог почувствовать угрозу от этого соглашения и создать трудности ― герцог Бургундский Роберт II, чье герцогство находилось между королевским доменом Капетингов и Франш-Конте. Филипп заглушил его недовольство, устроив брак своего старшего сына Людовика, родившегося в 1289 г., с дочерью Роберта, Маргаритой Бургундской, родившейся в 1290 г. Таким образом, став будущим тестем будущей королевы Франции, Роберт, польщенный, даже согласился управлять Франш-Конте во время несовершеннолетия Жанны. Что касается знати Франш-Конте, то их подкупили предоставлением некоторых важных постов.

В 1293 году Филипп совершил еще одно удачное приобретение, получив сюзеренитет над Монпелье, зависевшего от епископа Магелона, Беренже Фредоля, который уступил свои права королю в обмен на ренту в 500 ливров. Операция была тем более интересной, что город принадлежал королю Майорки, который таким образом стал вассалом короля Франции. Это была сложная операция, в ходе которой отличился легист из Монпелье Гийом де Ногаре. Он родился около 1255 года в Сен-Феликс-де-Караман, недалеко от Тулузы, и был внуком приверженца катаров Раймона де Ногаре, который был осужден, но не сожжен инквизицией. Свою юность он, по-видимому, провел в Монпелье. В октябре 1281 года он появляется в суде епископа Нарбонны в качестве юриста. Вероятно, он обучался этой профессии у Бремона де Монферье, профессора права, и, возможно, продолжил обучение в Болонском университете. Он стал доктором права до 1287 года, в 1290 году был наставником сына банкира и преподавал право в Монпелье, где он также был назначен советником епископа Магелона. В 1293 году он входил в состав комиссии из четырех человек, которая рассматривала епископские титулы, и написал анонимное сочинение о правах епископа. Он проявил большое мастерство в расширении прав сюзеренитета над городом Монпелье в пользу короля в ущерб правам Папы. Вероятно, именно по этому случаю он был замечен сенешалем и вошел в королевскую администрацию, поскольку с сентября он выполнял функции судьи-магистрата сенешаля Босера. Его карьерный рост был очень быстрым, так как осенью 1295 года он уже вошел в парижский парламент, который сразу же отправил его заседать в Шампань.

Поэтому 1293–1294 годы были благоприятны для Филиппа IV, который скрытно распространял королевскую власть, демонстрируя свою решимость навести порядок в стране и используя малейшую возможность для распространения своего господства на соседние регионы, в личном стиле, который вскоре станет его визитной карточкой — использование всех ресурсов и тонкостей закона. В то время феодальное право все еще преобладало, но окружающие короля юристы вскоре познакомили его с возможностями римского права. В любом случае, летом 1294 года его положение казалось очень благоприятным: относительно умиротворенное королевство, растущая мощь, гарантированная преемственность, три сына — Людовик, Филипп и Карл. Этот благоприятное состояние побуждало его проводить агрессивную политику в отношении двух своих главных и обременительных вассалов — графа Фландрии, которого он держал в своей власти, и короля Англии, парализованного валлийскими и шотландскими делами. Филипп думал, что сможет воспользоваться ситуацией, чтобы решить аквитанскую проблему в свою пользу. Хотя, вероятно, это потребует проведения военных операций, на которые Эдуард, похоже, был не в состоянии должным образом отреагировать в настоящее время.

Навстречу войне: проблемы денег и рабочей силы

Для Филиппа, однако, было необходимо выполнить два условия, обязательных для проведения кампании — найти деньги и войска. Деньги — вечная проблема государей и главный тормоз их воинственного пыла. Уже в 1293 году в Совете противостояли две группы: одна, возглавляемая мастером монетного двора Тома Бришаром, предлагала прибегнуть к денежным манипуляциям, уменьшив содержание драгоценных металлов в монетах; другая, вдохновляемая братьями Францези, банкирами Бише и Муше, предпочитала принудительный заем у богачей. Обе стороны были явно заинтересованными: в случае пересчета монеты монетный мастер получал бы свой процент, а в случае займа банкиры руководили бы этой операцией и не преминули бы воспользоваться ситуацией. Король принял решение в пользу второго варианта: с самых богатых буржуа было получено 630.000 ливров. К этому следует добавить 200.000 ливров, предоставленных братьями Францези. Понятно, что король особенно любил своих "друзей" Бише и Муше, которые единственные были способны, благодаря своим связям с итальянскими банками, чудесным образом и почти мгновенно предоставить такие суммы. Они также ссудили 64.000 парижских ливров, чтобы отвратить императора Адольфа Нассаусского от союза с Англией. Однако всего этого было недостаточно, и снова были использованы классические методы: 215.000 ливров заплатили евреи, 16.000 — ломбардцы, 50.000 "одолжили" королевские служащие и прелаты, 26.000 ливров поступило от конфискации имущества епископа Винчестерского в трех парижских монастырях, 14.200 — от конфискации имущества купцов Байонны, и 315.000 — от взимания сотой доли с имущества мирян.

Но, как мы уже говорили, нет ничего лучше, чем хороший децим, взимаемый с духовенства под ложным предлогом подготовки крестового похода. Конечно, это никого не обманывало, но это теперь было частью дипломатической игры, между папством и государями. В 1289 году Николай IV предоставил Филиппу IV децим на три года, но в 1292 году отказался продлить его, и в течение следующих двух лет папский престол оставался вакантным. В 1294 году Филипп IV решил взимать децим, не спрашивая мнения Рима. Поэтому духовенство королевства было возмущено, и его протесты были ожидаемы. Чиновники короля созывали провинциальные соборы, небольшие собрания, которыми можно было манипулировать и которые были более восприимчивы к давлению. И действительно, сопротивление оказалось слабым: максимум несколько робких протестов. Некоторые соборы уточняли, что это был только исключительный взнос для защиты королевства. Самое сильное сопротивление исходило от церковной провинции Бурж, архиепископом которой был не кто иной, как Эгидий Римский, бывший учитель короля, чьи политические и моральные идеи он помог сформировать, и который оказался в оппозиции к своему бывшему ученику. Эгидий Римский во всех последующих событиях был одним из самых ярых защитников прав Святого Престола. Тем не менее, децим была собран и принес 189.000 ливров.

Однако все эти суммы не должны вводить в заблуждение: это цифры, полученные в результате расчетов историков, и они не соответствуют реальным. Бюджеты средневековых государей столь же виртуальны, как и бюджеты государств XXI века, даже если королевская казна действительно состояла из наличных денег, запертых в сундуке, хранящемся в большом подземелье парижской крепости Тампль, самом безопасном месте в столице. В этом своего рода средневековом Форт-Ноксе, охраняемом тамплиерами, казначей, член ордена, записывал суммы, которые поступали и уходили по распоряжению короля. Другие сундуки королевской казны находились в Лувре. Деньги из различных упомянутых источников поступали  в казну постепенно, в небольших количествах, и мы никогда не знаем точно, сколько денег было в распоряжении короля. Одно можно сказать точно: когда осенью 1294 года война вступила в активную фазу, доходов стало не хватать, и в 1295 году были приняты еще более радикальные меры.

Во-первых, в феврале сокровищница была переведена из Тампля в Лувр, а управление ею было отобрано у тамплиеров. Это ни в коем случае не было враждебным жестом по отношению к ним. Король был в значительной степени их должником, на сумму 28.854 парижских ливра, то есть две тонны монет, и ему не в чем было упрекнуть их в этом отношении. Причина перевода заключалась в том, что огромные потребности короля в деньгах поставили его в зависимость от итальянских банкиров, в частности Альбиццо и Мушиатто Гуиди деи Францези (Бише и Муше), которые были способны мобилизовать гораздо большие суммы, чем тамплиеры, но которые хотели получить за это гарантии, подкрепленные присутствием королевской казны в крепости Лувр. Вскоре после этого сундук вернулся в Тампль.

Потребность в деньгах стала настолько острой, что король был вынужден приступить к манипуляциям с монетами. С одной стороны, было решено, что серебряная монета, известная как "грош" с момента ее выпуска в 1266 году Людовиком Святым, будет иметь стоимость 15 денье вместо 12, без изменения содержания драгоценного металла; с другой стороны, в обращение была введена новая монета, "дубль", содержащая на 50 % больше серебра, чем денье, но стоившая на 100 % больше т. е. два денье. Это ослабление ценности серебряной монеты было объявлено указом, в котором говорилось, что новая чеканка "может уступать по весу или номиналу" предыдущей, но gros de Biche et Mouche (грош Бише и Муше), как ее называли, в целом удовлетворила общественное мнение. Основная же проблема, состояла в нехватке драгоценных металлов. Отсюда и очень строгие правила обращения золотых и серебряных предметов, введенные в 1295 году: с марта запрещалось вывозить за границу золотую и серебряную посуду; прелаты и бароны, чьи тонкие вкусы не могли обойтись без посуды из драгоценных металлов, могли брать с собой в путешествия ограниченное количество, соответствующее их рангу. С другой стороны, простым священникам и торговцам не было позволено брать с собой даже одну чашу из драгоценного металла. Тем, кто имел доход менее 6.000 ливров, не разрешалось покупать драгоценную посуду, и они должны были отнести треть уже имеющейся у них посуды на монетный двор для изготовления монет. С января месяца парижский ливр, который ранее весил 3,95 грамма, теперь весил всего 3,21 грамма.

На подданных были наложены новые налоги: налог в размере одной сотой от стоимости земельной собственности в 1295 году, затем одной пятидесятой в 1296 году. Сбор этих налогов породил жестокость, следы которой можно найти в некоторых судебных делах, возбужденных общинами, ставшими жертвами поборов налоговых чиновников. Приведем один из многочисленных случаев в качестве примера: два королевских чиновника, клерк Пьер де Латилли и рыцарь Рауль де Брейи осенью 1297 года прибыли с 24 сержантами в деревню Лаурак, недалеко от Кастельнодари. Они явились, чтобы собрать налог, который задолжали 500 местных жителей. Метод сбора был простым и быстрым: солдаты входили в дома, собирали все ценные вещи, включая одежду и постельное белье; глав семей запирали в комнате, и они должны были согласиться перед королевским нотариусом Гийомом де Годье выплатить 3.000 турских ливров в течение следующих нескольких лет, непомерную сумму для этой деревни. После жалоб жителей деревни и восьми других общин в 1298 году было начато расследование, но безрезультатно: Латилли и Брейи заявили, что действовали в соответствии с "законом и местными обычаями", "без угроз и насилия", ко всеобщему удовлетворению!

Духовенство тоже не щадили, даже если оно и не подвергалось физическому насилию. Помимо децима, полученного под давлением чиновников короля, требовалась выплата аннатов, то есть годового дохода с епископств, ставших вакантными, и амортизации, то есть налога, налагаемого в случае приобретения Церковью земли, поскольку эти земли, став собственностью mainmorte (не отчуждаемой собственностью Церкви), освобождались от военных и фискальных обязательств. В 1295 году епископ Анжера Гийом ле Мэр осудил злоупотребления налоговых чиновников, agents de l'enfer (агентов ада), которые, пользуясь вакансиями в епископских канцеляриях, конфисковали имущество, прикрепленное к этим канцеляриям: они привлекали плотников и лесорубов, которые разоряли леса, "чтобы все было уничтожено до избрания" следующего епископа: "Как в эти времена Церковь угнетают и мучают, обдирая до нитки и забирая все нажитое непосильным трудом, я не могу описать. Для этого не хватит мудрости Соломона и красноречия Демосфена".

Таким образом, имея в виду войну против короля Англии, королевская администрация приложила немало усилий, чтобы найти деньги, необходимые для проведения этой компании. Расходы были огромными по сравнению с имеющимися в то время средствами: Арагонская кампания 1285 года стоила 1.228.751 турский ливр для содержания 12.000 пеших, 2.700 всадников и 400 оруженосцев в течение нескольких месяцев. Война в аквитанской Гаскони обошлась Филиппу IV только за первые два года, 1294–1295, в 2.125.200 турских ливров. В эту сумму входила и закупка оружия и снаряжения. В 1294 году Филипп IV купил в Тулузе 2.000 арбалетов, 1.000 латных набедренников, 3.000 шлемов-бацинетов и 3.000 латных горжет; он заключил контракт с Пьером де Ла Маром на оснащение оружием галер в Провансе, из расчета 60 арбалетов и 6.000 арбалетных болтов (стрел) на корабль. В том же году один ломбардец от имени короля купил в Брюгге 1.885 арбалетов, 666.258 болтов, 6.309 щитов, 2.853 шлема, 4.511 стеганых плащей, 751 пару перчаток, 1.374 горжет и налокотников, 5.067 латных пластин, 13.495 копий или наконечников копий, 1.989 топоров, 14.599 мечей и ножей. Производители и торговцы оружием получали значительные прибыли.

Еще более дорогостоящей была оплата войск. Ведь традиционная система феодальной армии, которая предусматривала, что вассалы должны служить своему господину на войне сорок дней в году, с численностью личного состава, пропорциональной размеру их фьефа, теперь была устаревшей. Во-первых, значительная часть вассалов под разными предлогами перестала даже отвечать на мобилизацию: в 1285 году Филипп III, несмотря на штрафы, наложенные на непокорных вассалов, был вынужден привлечь большое количество наемников. В любом случае, срок в сорок дней, который может быть достаточным в случае локальных частных войн в пределах ограниченной территории, несостоятелен в случае масштабных войн. И после сорока дней обязательной службы вассалу приходилось платить жалование. Более того, вассалы психологически не желали служить в армии, где они будут находиться в компании наемников, и предпочитали, чтобы их заменили или даже оштрафовали. Однако один вид фьефа избежал этой ситуации: фьеф-рента, или фьеф-аренда, или денежный фьеф. Вместо того чтобы даровать участок земли, король давал вассалу ежегодную ренту, в обмен на которую бенефициар был обязан бесплатно являться и служить ему на войне. Пример: в 1294 году Филипп Красивый пожаловал Гуго де Бургонь, рыцарю из Франш-Конте, ренту в 300 турских ливров, выплачивавшуюся из казны парижского Тампля каждый год в день Сретения Богородицы. В обмен на это Гуго принес королю оммаж и обязался служить ему в армии с 60 снаряженными всадниками. Если кампания проходила за пределами его земель, ему также выплачивалось жалование а его замки также находились в распоряжении короля. Таким образом, армия должна была состоять в основном из наемных войск.

Папа-марионетка: Целестин V (июль-декабрь 1294 года)

Пока Эдуард и Филипп в 1294 году мучительно собирали деньги и войска для противоборства, которого намеренно добивался король Франции, в Италии произошло событие с далеко идущими последствиями: 5 июля конклав после более чем двух лет отчаянных дебатов наконец избрал нового Папу: Пьетро Анджелари дель Морроне, который принял имя Целестин V. Это был компромиссный выбор, причем катастрофический.

Избранным оказался восьмидесятичетырехлетний отшельник, который с двадцати четырех лет жил в уединении на склонах горы Морроне в Абруццо. Его репутация святого человека была известна всем, включая короля Неаполя, Карла II Хромого, который встречался с ним несколько раз. В 1275 году он основал орден отшельников, следуя правилу святого Бенедикта в очень строгим уставом. Этот человек, несомненно, был набожным, добродетельным и наивным, что сделало его подходящим инструментом для политиканов, которые без труда манипулировали им.

Обстоятельства его избрания иллюстрируют это. Конклав был парализован с апреля 1292 года из-за соперничества между семьями Орсини и Колонна, поэтому декан коллегии, кардинал Латино Малабранка, на очередном заседании в Перудже 5 июля 1294 года прибегнул к уловке, объявив, что ему было видение: Святой Дух говорил с благочестивым отшельником и сообщил ему, что грянет Страшный суд, если до 1 ноября Папа не будет избран. Это никого не ввело в заблуждение: божественный ультиматум был предложен Малабранке Карлом  II Хромым. Но поскольку другого выхода не было, отшельник был избран единогласно в тот же день. В данном случае голос Господа исходил из Анжуйского дома, который и поспешил завладеть новым Папой.

Освященный и коронованный в Аквиле, небольшом городке в Абруццо, 25 августа, он затем переехал, по дружескому совету Карла II Хромого, в Кастельнуово в Неаполе, в деревянную келью. Он был "чудовищем", сказал про него юрист Джованни д'Андреа, хороший знаток римской курии. Он был "простым человеком", сказал хронист Орвието, и добавил, что он принимал решения, которые были "смехотворными и некомпетентными для дела Церкви". У него не было "полноты власти", но была "полнота наивности", писал в своей хронике архиепископ Генуи Жак де Воражин, автор Légende dorée (Золотой легенды), и в результате, продолжал хронист, он даровал все милости, о которых его просили, "вопреки всем традициям, повинуясь пожеланиям каждого". Это подтверждает Якопо Каэтани Стефанески, будущий кардинал, который сравнивал его с фазаном, прячущим голову в своем оперении, чтобы скрыться от охотников, что делало его легкой добычей.

Большим бенефициаром некомпетентности Целестина V был, очевидно, его "защитник", Карл II Хромой, которому были выделены децимы для финансирования его войны за Сицилию и который назначил Джованни де Кастрочели главой папской канцелярии без консультации с коллегией кардиналов. Но он был не единственным бенефициаром: кардинал Гуго Айселин был награжден множеством бенефиций, как и кардинал Джакомо Колонна; Эдуард I получил доходы от всех вакантных бенефиций в провинции Кентербери. Говорили, что в ходу были чистые пергаменты с буллой Папы, которые он раздавал нищим, и те писали на них то, что хотели. Чистые чеки, так сказать. При новом Папе было легко продвигаться по службе, с самого начала своего понтификата он назначил сразу двенадцать кардиналов, преданных делу анжуйцев: пять французов, пять итальянцев, провансалец и архиепископ Лиона, Берар де Го. Вполне естественно, что этот аскет поддерживал те движения в Церкви, которые выступали за бедность: он назначил отшельника из своего ордена главой монастыря Монте-Кассино и принял сторону францисканского ордена в ссоре, которая потрясла его, выступив за "спиритуалов" против "конвентуалов". Первые, среди которых было много радикально настроенных людей, вернулись в монастыри, что усилило беспорядки. Не разбираясь в дипломатических делах, Целестин V мечтал о крестовом походе и предложил посредничество в конфликте между королями Франции и Англии, но, очевидно, безрезультатно.

С таким лидером, независимо от того, вдохновлен он Святым Духом или нет, Церковь как институт была обречена. Целестин V и сам понимал, что не справляется с поставленной задачей. По словам Стефанески, его снедали сомнения и переполняло чувство ответственности. Он начал советоваться с родственниками, теологами и юристами, чтобы выяснить, будет ли канонически возможным его отречение от престола. Люди из анжуйской партии, а также Орсини пытались отговорить его. С другой стороны, несколько кардиналов настоятельно рекомендовали ему отказаться от тиары. Среди них Джерардо Бианки, и особенно Бенедетто Каэтани.

Кардинал Бенедетто Каэтани

Эти два человека нам небезызвестны: мы видели их в 1290–1291 годах, когда они подолгу гостили во Франции в качестве папских легатов, и по этому случаю Каэтани отличился бурной речью, в которой он сильно оскорбил докторов Сорбонны. Бенедикту Каэтани было шестьдесят четыре года. Он родился в Ананьи, к югу от Рима, центре владений своей семьи, принадлежал к крупному дворянству и получил юридическое образование: сначала как каноник Ананьи, он изучал право в Тоди, где его дядя Пьетро, епископ города, присвоил ему канонический сан, а затем в престижном университете Болоньи. Его юридические навыки и поддержка семьи позволили ему стать капелланом Папы Римского. В 1265 году он был в составе делегации во Франции, во время которой познакомился с Людовиком Святым. В 1266 году он находился в Англии, при кардинале-легате Оттобуоно Фиески, во время войны между Генрихом III и его баронами. Некоторое время он был осажден в лондонском Тауэре герцогом Глостером, но был спасен прибытием принца Эдуарда, будущего Эдуарда I, которого он знал лично и которого очень уважал, как он заявил в 1300 году епископу Винчестера: "Мы помним, как, когда мы приехали в Англию с кардиналом Оттобуоно и когда мы были осаждены в лондонском Тауэре герцогом Глостерским, пришел этот король [Эдуард I] — в то время молодой человек — и освободил нас от осады; он оказал нам большую услугу, и его отец тоже. В то время мы прониклись к королю особой любовью и думали тогда, что он тем самым показал, что будет лучшим государем в стране". Конечно, у него есть свои недостатки, но, в конце концов, "кто без недостатков". "И если сравнить его [с другими государями], то он — лучший государь из всех государей земли, и мы говорим это перед всем миром". Другими словами: лучше, чем король Франции.

В 1269 году он находился в Дании в качестве сборщика децима, а в 1276 году он стал нотариусом Иннокентия V, отвечавшим за политическую переписку Папы. В 1278 году папа Николай III поручил ему трудную миссию: убедить семью Гуастапане уступить замок Сориано, расположенный недалеко от Витербо. Дело закончилось штурмом крепости. В 1280 году его назначили ответственным за переписку с императором Рудольфом Габсбургом. В 1281 году Каэтани был повышен до кардинала-дьякона Сан-Никола-ин-Карчере-Туллиано папой Мартином IV, который увидел в нем "человека глубокого суждения, верного, дальновидного, ревностного, осмотрительного" и "исполненного рвения к чести Анжуйского дома и возвышению королевства". В то время Каэтани фактически считался горячим сторонником короля Неаполя, который называл его "очень дорогим другом" и сделал своим "советником". В Риме его считали ярым защитником французских интересов, о чем он не преминул напомнить Филиппу IV во время их конфликта: "Пока я был кардиналом, меня [считали] французом, до такой степени, что часто мои римские братья, один из которых умер, а другой близок мне, упрекали меня в том, что я был благосклонен к французам против римлян. Так говорят потому, что другие кардиналы из Кампании были с римлянами".

В 1290–1291 годах он был направлен в Париж в качестве папского легата для решения различных проблем, связанных с конфликтом между регулярами и секулярами, сбором децима и арагонским вопросом. Как мы видели, он вел себя надменно, высокомерно, презрительно и саркастично. По этому случаю можно было подметить контраст и несовместимость настроений с Филиппом IV, с которым он не преминул встретиться. Тем не менее, в то время он был благосклонен к королю Франции, и по возвращении в Италию папа Николай IV щедро вознаградил его: 2 августа 1291 года он поручил ему управление имуществом молодой и очень богатой наследницы Маргариты Альдобрандески, а 22 сентября назначил его кардиналом-священником с титулом Сан-Мартино-аи-Монти.

Эти милости были добавлены к внушительному списку различных выгод и благ, которые он накопил и которые сделали его одним из самых богатых и влиятельных людей в Италии: в 1283 году он купил замок и территорию Сельвамолле, к югу от Ананьи, где у него уже было много земельных владений; в 1283–1284 годах он получил от Карла I Анжуйского замок Орсара, в Апулии; в 1285 году он стал управляющим мирским имуществом монастыря Санти-Куаттро-Коронати в Риме; в 1288 году Папа добавил к этому церковь Санта-Сусанна в Риме, и ему было передано временное управление церковью Святого Креста Риме и замком Кастель Фумоне и Кастро; в 1289 году он купил Кастель Сисмано, к югу от Тиволи; в 1291 году ему вернули заем в 17.000 флоринов, который он предоставил Витербо, а в 1292 году он приобрел две трети замка и города Норма за огромную сумму в 26.500 флоринов. Каноник собора Святого Петра в Ватикане, каноник Парижа, обладатель множества других выгодных привилегий, Каэтани был также "куриальным адвокатом", должность, которая приносила значительные суммы в виде пожертвований и подарков.

Бенедетто Каэтани, благодаря своему состоянию, землям, семейным союзам и поддержке Папы и Анжуйского дома Неаполя, стал почти равным Колонна и Орсини в великих интригах по завоеванию папской власти. Все эти средства воздействия делали его тем более грозным, что он был наделен неординарной личностью и интеллектуальными качествами. В отсутствие достоверных портретов мы должны полагаться на отчет врачей, присутствовавших при вскрытии его гробницы 11 октября 1605 года. Внушительный для того времени рост, более 1,75 метра, широкий лоб, лысая голова, круглое лицо с суровым выражением, обрамленным густыми бровями; в шестьдесят четыре года все его зубы были целы: таков был его внешний вид в 1294 году. Однако его здоровье быстро ухудшилось, что усилило его раздражительность. Уже в августе 1292 года его, как говорят, "преследовали болезни", а с 1299 года он страдал от камней, и "долгая болезнь одолевала его и угнетала непрерывным томлением", писал он о себе 14 ноября того же года.

Прекрасный юрист и доктор права, он в совершенстве овладел искусством диалектики, что, в сочетании с большим политическим и дипломатическим опытом, сделало его самым выдающимся членом курии. С 1265 года он служил не менее чем десяти Папам; он встречался с королями Англии и Франции; он вел переговоры с императором; он знал все тонкости дипломатии. По словам хрониста Бартоломео Фиадони из Лукки, "он приобрел большой опыт в курии, поскольку сначала был юристом, затем нотариусом Папы и, наконец, кардиналом; и во время своего кардинальства он быстрее других объяснял юридические дела коллегии и давал юридические советы". Он даже был настоящим виртуозом диалектики, любил играть на парадоксах и провокациях, чтобы сбить с толку своих оппонентов. Слишком осознавая свое превосходство в этой области, он проявлял пренебрежение и высокомерие, чем заработал вражду и даже стойкую ненависть. "Он был очень красноречив и сведущ в области законов и постановлений и хвастался тем, что приводил людей в замешательство своими словами", — писал анонимный английский хронист. Это подтверждал Бартоломео Фиадони из Лукки: "Ему не было равных, но именно из-за этого он стал пренебрежительным, высокомерным и презирающим всех". По словам хрониста Орвието, он был "очень мудрым человеком в житейских делах и настолько проницательным, что создавалось впечатление, что он не боится ни одного влиятельного человека; он был настолько умен, что думал, что его никто никогда не обманет, но при этом он всех очернял". Однажды он даже заявил перед бальи, что способен похвастаться перед апостолами Петром и Павлом. Это была шутка? "Только Бог знает", — говорил кардинал Пьетро Колонна. Подобного рода заявления в любом случае были очень опасны и будут способствовать созданию черной легенды о Каэтани во время суда, устроенного над ним Филиппом IV.

Обвинители могли бы использовать и другие недостатки будущего Бонифация VIII, такие как его мания величия и жестокость. Мания величия человека, который, как мы видели, приказал поставить серебряную статую самого себя на главный алтарь Реймского собора во время торжественных праздников; аналогичный приказ был отдан каноникам Амьена; человека, который демонстрировал впечатляющую помпезность в своих путешествиях и часто в сопровождении леопарда, который, несомненно, был подарен ему королем Англии. Когда в 1298 году он принимал представителей Альбрехта Габсбурга, только что избранного королем римлян, он восседал на троне в тиаре, размахивал обнаженным мечом и жестикулировал: "Разве я не Верховный понтифик? Не является ли этот трон креслом Петра? Разве я не в состоянии защитить права Империи? Я — Цезарь, я — император". Пьетро Колонна добавляет, что он "сделал много других непристойных замечаний в адрес Альбрехта в присутствии его послов". Его жестокость была как словесной, так и физической: у него был "язык мясника, чтобы говорить гадости", писал Якопо де Тоди. По словам арагонского посла Беренжера де Тоди, он "употреблял резкие и язвительные слова", и легко принимал безобидные слова за оскорбления. В Пепельную среду 1299 года во время церемонии вместо того, чтобы положить щепотку пепла на лоб архиепископа Генуи Порчетто Спинолы, он бросил горсть пепла ему в глаза, поскольку считал его союзником гибеллинов, и саркастически спародировал ритуальную формулу: "Помни, что ты гибеллин, и что ты станешь пеплом вместе с гибеллинами". В 1301 году арагонский посол сообщил своему государю как о чуде тот факт, что Папа не произнес "ни одного едкого слова" после речи Карла Анжуйского. В феврале 1302 года, когда субприор страсбургских доминиканцев простерся ниц, чтобы поцеловать его обувь, он ударил его по лицу, сопроводив это комплиментом: "Эй, жироваг (бродяга)! Хочешь узнать секреты великих правителей? Кто дал тебе разрешение на это, ты, предатель самого худшего сорта?" Он ненавидел нищенствующих монахов, "этих проклятых братьев, которые в большинстве своем рибальды (нищие бродяги) и плохие люди". Тем не менее, он защищал их в Париже в 1291 году.

Отречение Целестина V и избрание Бонифация VIII (декабрь 1294 года)

Таким был кардинал Бенедетто Каэтани. Такой человек не мог не испытывать глубокого презрения к бедному Целестину V, скромному отшельнику, потерявшемуся на папском престоле, чей разум, затуманенный мистическими видениями, был совершенно неспособен управлять кораблем Святого Петра среди подводных камней международной политики. У штурвала должен стоять отличный рулевой с твердой рукой и ясным видением. Поэтому неудивительно, что он подталкивает Целестина к отречению от престола. Но все зависело от характера толчка: мягкий, дружеский и в соответствии с каноническим правом, или жестокий, угрожающий и незаконный, продиктованный желанием узурпировать должность? Этот момент окажется в центре дебатов во время противостояния с Филиппом IV.

Согласно имеющимся источникам, инициатива исходила от самого Целестина V, который искал способ избавиться от давившего его бремени: по словам Стефанески, он посоветовался с Каэтани, специалистом по каноническому праву, и задал ему вопрос: "Позволено ли нам сойти с трона, который почитает весь мир и которому он подчиняется?" Затем Каэтани выразил удивление, попытался утешить Папу, побудить его продолжать свою миссию, а затем, столкнувшись с настойчивостью последнего, наконец, признал, как бы с сожалением: "Вы можете [отречься от престола], если существует причина, вы можете, несомненно, как мы уже говорили, если существует причина, снять цепь с вашей шеи и снова начать жить так, как вы хотите". Зная кардинала Каэтани, это может показаться слишком идиллическим. Анонимный редактор Vita C, первой биографии Целестина V, показывает нам гораздо менее сдержанного Каэтани: узнав о плане Папы, он говорит, что "он глубоко обрадовался и ответил, что может осуществить его свободно, он даже привел имена Пап, которые в прошлом отказались от своих обязанностей". Это очень похоже на побуждение. Каэтани действительно проголосовал за Пьетро дель Морроне 5 июля, но вполне вероятно, что неутешительное начало правления Папы-отшельника, которое могло привести Церковь к катастрофе, заставил его передумать.

Во время консистории 8 декабря 1294 года Целестин говорил о своем возрасте, отсутствии опыта, юридической и богословской некомпетентности. Но большинство кардиналов, опасаясь возврата к тупиковой ситуации 1292–1294 годов, советовали ему не отрекаться от престола. Карл II Хромой, чьей марионеткой он был, и в чьем замке в Неаполе он проживал, действовал по той же схеме. Целестин попросил Каэтани изложить в письменном виде канонические основания для его отречения, и на консистории 13 декабря он сделал следующее заявление: "Я, Целестин V, Папа, считая себя несоответствующим этой должности, либо из-за моего невежества, либо из-за моего возраста и слабости, либо также из-за созерцательной жизни, которую я вел, хочу отказаться от этой должности, которую я больше не могу [исполнять], я отказываюсь от папства, его обязанностей и почестей". Затем он сошел с трона и снял с себя знаки отличия своего сана.

Десять дней спустя, 23 декабря, конклав собрался в Неаполе. Присутствовали семнадцать кардиналов. Главные соперники, Орсини и Колонна, нейтрализовали друг друга, и поэтому у их кандидатов не было шансов получить большинство в две трети голосов. В этих условиях Бенедетто Каэтани, "владыка курии", победил без проблем, тем более что он договорился с Карлом II Хромым, и тот попросил двенадцать подконтрольных ему кардиналов отдать Каэтани свои голоса. Поэтому Бенедетто был избран 24 декабря 1294 года и принял необычное имя Бонифаций, которое не использовалось уже три столетия, несомненно, из желания связать себя с древним Римом: в VII веке Бонифаций IV превратил римский Пантеон в христианскую церковь. Избрание Бонифация VIII, хотя и вызвало недовольство неаполитанцев, которые лелеяли своего Папу-отшельника, было с удовлетворением встречено большинством государей, которые были рады найти собеседника, говорящего на их языке, языке права и дипломатии, вместо мечтателя, совершенно не разбирающегося в политических реалиях. Король Арагона назвал его "полезным и вполне достойным", это мнение разделили король Неаполя и, вероятно, короли Англии и Франции.

Однако новый Папа с опаской относился к своему предшественнику, которого он хотел упускать из виду. "Я не хочу, чтобы вы возвращались в свой скит. Напротив, я хочу, чтобы вы поехали [со мной] в Кампанию", — сказал он, как говорят, экс-папе, который попросил у него разрешения вернуться в свои горы. Бонифаций знал, что отречение Целестина от престола оспаривалось многими христианами, особенно в "духовных" монастырях монашеских орденов, и он опасался, что эти движения будут добиваться признания его избрания недействительным. Пока Пьетро дель Морроне, бывший Целестин V, был жив, он представлял потенциальную опасность, и поэтому за ним нужно было тщательно следить. Подозрения Бонифация оказались обоснованными: в начале января Пьетро дель Морроне бежал в Абруццо.

Смена Папы повлекла незамедлительные последствия. За несколько дней Бонифаций отменил все решения своего предшественника, в частности, его уступки земель и привилегий; он взял в свои руки финансовую организацию курии. Затем он собрал вещи, составил опись своих сокровищ, для перевозки которых потребовалось бы 300 вьючных животных, и 2 января 1295 года отправился в Рим, где 23 января с большой помпой был коронован. Он не забывал о своей семье: его племянник Пьетро был назначен ректором Патримония; племянник Бенедетто стал кардиналом; его брат Роффредо стал графом Казерты по милости Карла II Хромого.

Филипп Красивый не участвовал в этих событиях. Во второй половине 1294 года все его внимание было поглощено началом военных действий в аквитанской Гиени, где компания шла неважно. Король Англии, задержанный валлийскими делами, не смог приехать лично, но 9 октября он отправил небольшую армию под командованием Жана Бретонского, сына герцога Иоанна II Бретонского. Трудности набора войск были настолько велики, что Филиппу пришлось прибегнуть не только к найму солдат, но и к помощи 300 преступников, которым было даровано помилование в обмен на зачисление в армию. Можно легко представить себе поведение таких бойцов. Факт остается фактом: английская экспедиция изначально была успешной. По пути Жан Бретонский опустошил аббатство Сен-Матье на оконечности Бретани, герцог которой сохранял нейтралитет, затем взял Кастильон, Мако, Бур-сюр-Мер, Блайе, Поденсак, Виреладе и Риом. Джон де Сен-Жон взял Байонну.

Таким образом, в начале января 1295 года Филипп IV столкнулся с новой ситуацией. Воспользовавшись трудностями Эдуарда I, он конфисковал герцогство Аквитания, но теперь ему предстояло завоевать его, что оказалось сложнее, чем ожидалось. Кроме того, ему пришлось столкнуться с более сложной обстановкой на севере, где коалиция, собранная королем Англии, могла оказаться опасной. Озабоченный этими проблемами, он не слишком вмешивался в папские выборы.

Два года междуцарствия, за которыми последовали шесть месяцев непоследовательного понтификата, оставили руки правителей свободными. Если новый Папа априори мог показаться благосклонным к делам Капетингов, то Филипп IV незамедлительно обнаружил в Бонифации VIII грозного соперника. Создалась новая ситуация: двойное противостояние с королем Англии и Папой, с военной силой и духовной силой. Но Филипп и его советники не были обделены ресурсами в обеих областях.

IV.

Война и Папа Римский: новые задачи Филиппа IV

(1295–1296)

В начале 1295 года главной целью короля Франции была успешная конфискация Аквитании, что оказалось сложнее, чем он ожидал, и грозило привести его дальше, чем он хотел — к большой войне с королем Англии с последствиями во Фландрии, Шотландии и на Пиренейском полуострове. И все это на фоне дефицита денежных средств и нехватки войск. Престиж Филиппа был поставлен на карту, так как он был ответственен за этот конфликт, намеренно подталкивая Эдуарда I к разрыву. Неудача перед лицом своего могущественного вассала была бы особенно унизительной и грозила бы вызвать недовольство населения, и без того настроенного враждебно к фискальному давлению и авторитарным методам правительства легистов.

Ситуация осложнилась после избрания Бонифация VIII. В течение почти трех лет, во время вакантности Святого Престола и непродолжительного понтификата Целестина V, король Франции мог свободно проводить свою политику без вмешательства Рима. Избрание строптивого Бенедетто Каэтани все изменило. Новый Папа претендовал на восстановление верховной власти Рима над христианскими монархами, навязывая им мир с целью возобновления крестового похода и строго контролируя любые попытки обложить духовенство налогами с помощью децимов. Одним словом, Филипп хотел войны и собирал децимы для ее финансирования; Бонифаций хотел мира и отказывал в децимах. А поскольку он не отличался покладистым характером, можно было опасаться худшего. Для Филиппа  в это время существовали две угрозы с именами Эдуард и Бонифаций, и эти две угрозы преследовали противоположные цели, используя разные средства: военную и дипломатическую силу с одной стороны, духовное оружие — с другой. В 1295 году французский король решительно противостоял этим двум основным угрозам.

Оккупация Аквитании и тщетная попытка папского арбитража (1295)

Война в Аквитании велась энергично и успешно. Весной в герцогство вторглась большая армия. Ее возглавлял младший брат короля, Карл Валуа, двадцати пяти лет от роду, неудачливый бывший претендент на арагонский престол. Выбор такого командующего не был удачным: Карл предстает в современных хрониках как некая бездумная скотина, хвастун, грязнуля, прожектер, жестокий, жадный, хитрый, "с большими и беспорядочными расходами", по словам хрониста Дино Гамбини. Однако Филипп Красивый чувствовал к нему большую привязанность, ведь он был его единственным товарищем с детства. Он прощал ему все его недостатки, осыпал его подарками и погашал его долги. Он даже предоставил ему, в 1313 году, право чеканить монету, подарив 10.000 турских ливров, 2.000 ливров ренты, три дома в Париже, замки Крепи-ан-Валуа, Виллер-Котре, Ла-Ферте-Милон, Шартр и Анжер.

К счастью для Филиппа, Карл имел хорошую поддержку, а англо-гасконские войска, немногочисленные, немотивированные и разобщенные, не оказывали особого сопротивления. Риом был осажден, а гарнизон блокирован в замке "как овцы в кошаре", говорит хронист Уолтер из Гвисборо. Город был взят. Через несколько дней настала очередь Поденсака, комендант которого Джон Гиффорд купил жизнь и свободу английского гарнизона, оставив гасконцев на милость французов, которые повесили около пятидесяти из них. Это событие вызвало гнев гасконцев против англичан. Чтобы успокоить их, английский маршал барон Ральф Горджес придал Джона Гиффорда суду, чем вызвал гнев уже англичан против гасконцев. Эти разногласия сыграли на руку французам, которые без особого труда заняли большую часть герцогства. Остались только Бордо, где укрылся Жан Бретонский, Бур, Блайе и Байонна. Король Англии, все еще удерживаемый валлийскими и шотландскими делами, с большим трудом смог собрать в июле подкрепление в несколько сотен человек во главе с бароном Джоном Ботетуром. В августе граф Арундел и некоторые крупные дворяне отказались отправиться в поход, и им пришлось пригрозить финансовыми репрессиями. К этому добавилась измена: Томас де Турбервиль, рыцарь королевского дома, захваченный в Поденсаке, был освобожден при условии, что он будет шпионить для французов. В сентябре было перехвачено письмо, в котором он сообщал парижскому бургомистру о состоянии обороны острова Уайт и приготовлениях Эдуарда. Турбервилл был арестован и казнен, но новость вызвала переполох. В то же время распространилась новость о капитуляции Хью де Вера при Сен-Севере.

Чтобы усилить давление, Филипп Красивый угрожал высадкой в Англии. Летом он посещал нормандские порты, где строились корабли. 21 июля он был в Руане, затем в Бонпорте; 27 и 28 июля в Монтивилье; 4 августа в Фекампе. Из Генуи ему привезли галеры и кораблестроителей. В манифесте королю Бенедетто Заккария, называвший себя "генерал-адмиралом", составил перечень имеющихся военно-морских сил, для возможной высадки в Англии у него было 13 "усьеров" (разновидность десантных судов, оборудованных дверями для высадки лошадей), из которых семь находились в Руане, пять — в Ла-Рошели и Ла-Реоле и один — в Кале. Заккария владел еще двумя, и предложил добавить еще пять, купив "купеческий грант усьера" и взяв "четыре самые большие королевские галеры, высокие и широкие, открывающиеся сзади, чтобы служить усьерами". Таким образом, общее количество кораблей достигло бы 20, каждый из которых перевозил бы 20 рыцарей и их лошадей, плюс 20 пеших. "Усьеры" должны сопровождать четыре галеры, две из которых будут использоваться для перевозки провизии, а экипажи будут состоять из 4.800 моряков. Количество бойцов кажется смехотворным: 400 рыцарей и 400 пехотинцев, и все же предполагаемые расходы на жалование, снаряжение и продовольствие составляли 63.800 ливров на три месяца. Осуществить вторжение в Англию с такими силами было невозможно, их хватало только на рейды устрашения. 1 августа в результате нападения французского десанта в Дувре была сожжена часть города; дальнейшие атаки были предприняты на Хайт (графство Кент) и Уинчелси (Восточный Суссекс). В драматическом обращении к народу Эдуард объявил, что французы хотят уничтожить английскую нацию. Он приказал построить тридцать 120-весельных галер, реквизировал торговые суда, организовал эскадры для защиты различных участков побережья и укрепил оборону острова Уайт.

С января по июнь король Англии находился в Уэльсе, где провел замечательную кампанию, позволившую ему подчинить страну, но не позволившую ему эффективно вмешаться в дела во Франции. В то же время стремительно ухудшались отношения с Шотландией, где король Джон Балиол, подстрекаемый своим окружением, проявлял все большую независимость от своего покровителя. В своем письме предатель Томас Турбервилль советовал королю Франции отправить посольство в Шотландию, "ибо если оно будет успешным, то принесет вам долговременную пользу". Контакты действительно были установлены, что привело к заключению официального договора в начале 1296 года. С октября 1295 года король Англии готовился к вторжению на севере: 16 числа он приказал арестовать шотландскую собственность в Англии и потребовал сдачи трех пограничных городов, Роксбурга, Джедбурга и Бервика, которые не будут возвращены до окончания войны с Францией.

Понятно, что в этом контексте король Англии выступал за внешнее вмешательство в англо-французский конфликт, которое позволило бы ему выиграть время за счет заключения перемирия. Именно в этом смысле мы должны понимать его просьбу о папском арбитраже. Бонифаций VIII, желая утвердить свою власть, в мае 1295 года отправил двух легатов, чтобы способствовать переговорам между двумя королями и заключить перемирие на один год. Легат, отвечавший за контакты с Эдуардом, был выбран удачно: им стал кардинал Берар де Го, гасконец из знатной семьи из Бордо, племянник епископа Ажена, архиепископ Лиона с 1289 года, и брат Бертрана, будущего Климента V. Поэтому он был одновременно подданным двух королей и хорошо знаком с ситуацией в Аквитании. Выбор другого легата, ответственного за убеждение Филиппа Красивого, был несколько странным. Это был кардинал Симон де Болье. Симон де Болье родился в Болье-ан-Бри, доктор Парижского университета, архиепископ Буржа в 1281 году, он сыграл важную роль в Арагонском крестовом походе 1284 года. Назначенный кардиналом-епископом Палестрины Целестином V в сентябре 1294 года, он был известным противником Бенедетто Каэтани, оскорбления которого он перенес в 1290 году во время легации Каэтани в Париже вместе с другими докторами университета. Симон де Болье, французский прелат, выступал против отречения Целестина V, а в Священной коллегии он был одним из самых ярых противников Бонифация VIII. Почему же Бонифаций VIII выбрал его в качестве легата к королю Франции? Мы не знаем. Возможно, он надеялся привлечь его на свою сторону, доверив ему эту миссию, сопровождаемую материальными выгодами; возможно, он также хотел держать его подальше от Рима, где он мог быть опасен.

Расчет оказался плохим. Во-первых, Филипп IV не собирался подписывать перемирие. Военная ситуация была благоприятной для него, и он был полон решимости использовать свое преимущество. Он приветствовал легатов добрыми словами и пожелал им удачи в Англии. После этого Симон де Болье в ходе нескольких встреч с советниками короля рассказал им о своих личных сомнениях в законности отречения Целестина V и описал непопулярность нового Папы в Италии из-за его жестокости и деспотического характера. В Королевском совете внимательно выслушали доклады Симона де Болье которого поддерживал архиепископ Нарбонны Жиль Айселин, племянник кардинала, впавший в опалу при Бонифации как сторонник Целестина V.

Ситуация в Риме

Ситуация в Риме была напряженной. Рим в конце XIII века уже давно утратил свое былое великолепие. Из миллиона жителей, населявших его во II веке, осталась лишь одна пятидесятая часть, от 15.000 до 20.000 человек, живущих в беспорядочном нагромождении ветхих зданий посреди древних руин, в то время как овцы паслись на древнем Форуме. Уцелевшие древнеримские культовые строения были превращены в церкви: храм Антонина стал церковью Святого Лаврентия; Пантеон Агриппы — церковью Святой Марии и Мучеников; Библиотека храма Августа — церковью Святой Марии-Антиквы. Среди соборов Рима выделялись несколько крупных базилик: базилика Святого Иоанна Латеранского, кафедральный собор Рима, примыкающий к Латеранскому дворцу, где проживал Папа Римский, на месте бывшего императорского дворца; базилика Святой Марии-Маджое, где хранится икона Богородицы; базилика Святого Павла за городскими стенами, где находится гробница апостола. Всего в городе было 400 базилик и церквей, и если Рим далеко отставал по численности населения от 100.000 жителей Милана, Флоренции, Венеции и даже 50.000 жителей Неаполя, Генуи или Сиены, престиж Вечного города был велик благодаря присутствию Папы.

В Вечном городе у Папы были две главные резиденции: Латеранский дворец и Ватиканский дворец, укрепленный политический и административный центр, прилегающий к Базилике Святого Петра, большому пятинефному зданию времен императора Константина, построенному на месте казни Святого Петра, где хранились головы Святого Петра и Святого Павла, а также располагалась "Кафедра Святого Петра". 25 декабря 800 года Карл Великий, избранный "королем римлян", был коронован там Папой Римским, императором Священной Римской империи. Таким образом, появилась идея "двух мечей" стоящих во главе христианства: верховная светская власть, олицетворяемая императором, и верховная духовная власти, олицетворяемая Папой. Взаимоотношения между двумя властями, мягко говоря, были непростыми.

Кто же являлся главным? Это главный вопрос, жестокий и прозаичный, который обе власти облекали в привлекательное духовное обрамление, маскирующее вопрос политического доминирования. Как преемник римских императоров, я главный, считал император, который пытается утвердить свое положение верховного сюзерена всех государей Европы. Вовсе нет, утверждали римские Папы на протяжении веков. Император Константин делегировал нам высшую исполнительную власть — imperium (для доказательства этого в VIII веке был даже сфабрикован поддельный документ — "Константинов дар"!) и с IV века мы обладаем как духовной, так и мирской властью; мы осуществляем духовную власть и вверяем мирскую власть императору, но в любой момент можем забрать ее обратно. Согласно идее Гуго де Сен-Виктора (XII век): "Духовная власть должна учредить мирскую власть, чтобы она существовала, и судить ее, если она плохо себя ведет". Это утверждение папской теократии стало причиной настоящей битвы, начиная с XI века, когда некоторые императоры оспаривали верховенство Пап. Противостояния были беспрецедентно жестокими, словесными, политическими, духовными и военными, и обычно заканчивались победой Папы, с некоторыми яркими эпизодами, такими как унижение Генриха IV Григорием VII в Каноссе в 1077 году, подчинение Фридриха Барбароссы Александром III в 1177 году, низложение Фридриха II Иннокентием IV в 1245 году. В ходе этих противостояний в Италии возникли две антагонистические партии: гвельфы, сторонники Папы, и гибеллины, поддерживавшие императора. Опираясь на свои предыдущие успехи, Бонифаций VIII дал волю своей мании величия и злоупотребил папской властью.

Однако это разделение власти между Папой и императором все чаще оспаривалось королями, особенно двумя самыми могущественными из них: королями Франции и Англии. Начиная с XI века, утвердились две монархии, суверены которых обладали реальной и действенной властью, в то время как император, кроме своих родовых владений, был лишь теоретическим главой конгломерата из более чем 360 германских государств, лишенных всякого единства. Хотя Капетинги и Плантагенеты признавали определенное превосходство престижа императора, они не признавали за ним реальной власти над своим королевством. "Король является императором в своем королевстве", — вскоре заявили в Париже. Более того, короли не принимали папские наставления, которые они считали необоснованными посягательствами на свои прерогативы, что приводило к многочисленным конфликтам: в Англии при Генрихе II в связи с делом Томаса Бекета и при Иоанне Безземельном, который в 1215 году был вынужден признать себя вассалом Святого Престола; во Франции при Людовике VII в 1141 году, когда Папа наказал королевство и пригрозил королю отлучением. Те же санкции были применены Иннокентием III против Филиппа Августа в 1198 году; в 1225 году папа увещевал Людовика VIII, а самому Людовику IX угрожал отлучением. Хотя в большинстве этих инцидентов со светской властью он, казалось, одерживал победу, повторение этих конфликтов ослабляло папскую власть. Его аргументы, как и его духовное оружие, были притуплены количеством критики, с которой ему приходилось иметь дело. Во второй половине XIII века Фома Аквинский все же попытался примирить эти точки зрения, утверждая, что гражданское общество и светская власть, являющиеся частью естественного порядка вещей, хотя и уступают духовной власти, но независимы от нее и не могут быть упразднены. Но Бонифаций, который придерживался традиций Григория VII и Иннокентия III, не был настроен соглашаться на такие компромиссы. Он намеревался добиться признания верховенство понтифика во всем христианском мире, взяв на вооружение теорию "двух мечей", уже сформулированную в XII веке святым Бернардом: Папа обладает духовным и мирским мечом, первый используется непосредственно им как священником, ad usum sacerdotis, а второй передается светской власти ad nutum sacerdotis, для служения священникам.

Однако, далекий от этих прекрасных теорий, которые могли бы сделать его хозяином христианского мира, Папа уже с большим трудом добивался повиновения себе в одном только Риме, где за власть боролись Колонна, Орсини, Конти, Аннибальди, Савелли и Франджипани. В городе господствовала дюжина семей, обосновавшихся в своих укрепленных домах, замках и поместьях в Лацио, контролируя целые районы через свою клиентуру: Савелли были хозяевами Авентина, Колонна — Квиринала и Монте Читорио, Орсини — Монте Джордано, Франджипани — Палатина. Гражданская администрация города, римская Коммуна, была полностью недееспособной. Состоящая из двух сенаторов и совета, назначаемого папой, она была неспособна обеспечить порядок в городе, где каждый устанавливал свои законы. Жить в городе стало очень опасно, часто происходили уличные стычки. Именно поэтому Папы чаще всего проживали за пределами Рима. Из последних двенадцати только один был избран в Вечном городе, один в Ареццо, два в Неаполе, три в Перудже и пять в Витербо.

Папа также являлся сувереном, который управлял Папским государством — широкой полосой территорий, охватывающих полуостров от Болоньи на севере до Террачины на юге. Владение этими землями, переданное Папе франкским королем Пипином Коротким и должным образом подтвержденное фальшивым "Константиновым даром", позволило понтифику смешивать политическую и духовную власть для своей величайшей выгоды. Территория Папского государства включала Романью, на которую нацеливались Венеция, Милан и Флоренция, Анконскую марку, герцогство Сполето, Кампанию, Лацио, Маренну и Беневенто.

Знатные семьи вели ожесточенную борьбу за контроль не только над городом, но и над папством. Избрание Папой одного из членов знатной семьи в некотором смысле являлось гарантией господства над Urbi et Orbi (Городом и Миром). Быть Папой означало, прежде всего, иметь тысячи церковных льгот по всему христианскому миру, которые можно раздавать своим родственникам и друзьям, укрепляя тем самым семейные позиции. Средневековые Папы использовали церковь для обслуживания своих семейных интересов. Отсюда важность назначения кардиналов, которые могли обеспечить большинство в Священной коллегии. Последняя включала в себя три категории: кардиналы-диаконы (администраторы Рима, возглавлявшие городские диаконаты), кардиналы-священники (приходские священники самых престижных приходов Рима) и кардиналы-епископы (епископы пригородных епархий области Лацио). И лучше было назначать кардиналами молодых людей, которые могли обеспечить длительное служение интересам семьи, так Наполеоне Орсини стал кардиналом в возрасте двадцати пяти лет, в 1288 году, и в течение пятидесяти четырех лет защищал интересы семьи в Священной коллегии; через его руки прошли восемь Пап. Якопо Каэтани Стефанески также был назначен в возрасте 25 лет, в 1295 году, и умер в 1341 году.

В конце XIII века доминировали три клана: во-первых, Орсини, чьи владения располагались к северу от Рима, в Лацио, в Романье и в Неаполитанском королевстве. Один из них был избран Папой в 1277 году — Николай III. В 1295 году между ними произошел раскол в Священной коллегии: кардинал Маттео Россо Орсини выступал за Бонифация, а Наполеоне Орсини — против него. Колонна, враги Орсини, владели восточной частью Рима, Романьей и землями в Неаполитанском королевстве. Центром их власти была крепость Палестрина. В 1288 году они поддержали Николая IV, а в 1295 году стали злейшими противниками Бонифация VIII: кардиналы Джакомо и Пьетро Колонна вели против него беспощадную борьбу. Что касается Каэтани, то их возвышение было более поздним, но их власть была реальной, сосредоточенной в колыбели семьи, городе Ананьи, с несколькими разбросанными владениями к югу от Рима и крепостью Капо ди Бове на Виа Аппиа. Достигнув высшего положения, воспользовавшись соперничеством Орсини и Колонна, они намеревались максимально использовать возможности, предоставляемые положением понтифика.

Бонифаций VIII быстро предпринял шаги для укрепления своей власти. С 1295 года, без консультаций со Священной коллегией, он назначил пять новых кардиналов, сомнительного качества, но определенно преданных лично ему: своих племянников Франческо Каэтани и Джакомо Каэтани Томмази, а также Якопо Каэтани Стефанески, Пьетро ди Пиперно и Франческо Орсини. Присутствие последних в Священной коллегии позволило уравновесить и тем самым нейтрализовать Орсини и Колонна, получив при этом признание Орсини. Что касается других, то Стефанески, который, несмотря на свое имя Каэтани, не принадлежал к семье Папы, был молодым человеком двадцати пяти лет, меценатом, написавшим две большие исторические поэмы в пользу Бонифация. Франческо был развратником, "глубоко невежественным и недостойным", по словам Ногаре, женатым, который заставил свою жену дать обет целомудрия, чтобы стать кардиналом, что не помешало ей родить еще двух детей. У Папы также был третий племянник в Священной коллегии, Бенедетто, восемнадцати лет.

Среди главных задач, которые ставил перед собой новый Папа, — примирение христианских правителей. Хотя он потерпел неудачу в отношениях с королями Франции и Англии, он достиг большого дипломатического успеха с королями Арагона и Неаполя. 23 мая 1295 года он встретился с Федерико, братом Хайме II Арагонского, в Веллетри, а через несколько дней с Карлом II Хромым в Ананьи, где 20 июня был подписан договор: Хайме II остался королем Арагона, но отказался от Сицилии, которая была передана его брату Федерико II. Хайме также отказывался от Майорки, но получал право на завоевание Корсики и Сардинии, что будет сделано только в 1324 году. Федерико II, королю Сицилии, предложили брак с Екатериной Куртенэ, наследницей Восточной Латинской империи. Что касается Карла II Хромого, то он сохранил континентальную часть "Сицилийского королевства", то есть фактически то, что можно назвать Неаполитанским королевством.

Проблема Пьетро дель Морроне

Но у Бонифация была большая проблема, которую звали Пьетро дель Морроне, бывший папа Целестин V. Пьетро хотел только одного: вернуться в уединение своего скита. Сумев ускользнуть от своего эскорта в январе 1295 года, он отправился в Сульмону, где люди Бонифация нашли его 20 января. Теоретически, Папе Римскому нечего было бояться восьмидесятипятилетнего отшельника. Но когда этот отшельник стал бывшим Папой, очень популярным, известным везде, где бы он ни был, и когда начали распространяться слухи об условиях его отречения, подразумевая, что Бонифаций был узурпатором, в его интересах было взять своего предшественника под охрану. Он приказал привести Пьетро обратно. Отшельнику снова удалось бежать в Апулию и подготовиться к переправе в Грецию. Задержавшись из-за плохой погоды, он был арестован людьми Карла II Хромого, которые передали его Папе в Ананьи в середине июня. В августе Бонифаций заточил его в камеру в замке Кастель Фумоне, недалеко от Ананьи. Поскольку Пьетро дель Морроне стремился к уединенной и аскетичной жизни отшельника, это не должно было его сильно беспокоить, тем более что, как пишет хронист Варфоломей из Лукки, условия его содержания были "почетными". Это не помешало ему умереть в мае 1296 года, что в возрасте восьмидесяти семи лет не было чем-то экстраординарным.

Однако для Папы это дело было очень неприятным, поскольку его многочисленные противники не преминули воспользоваться этим, подняв вопрос о законности отречения Целестина V, что в то же время поставило под сомнение легитимность избрания Бонифация VIII. Начались бесконечные дебаты по каноническому праву и теологии вокруг этого вопроса: может ли Папа отречься от престола? Среди францисканцев большинство представителей "духовного" течения ответили отрицательно: когда человек избран Святым Духом, как можно отказаться от должности? Папа привязан к Церкви, как муж к жене; если он отрекается от престола и его заменяет другой, то Церковь становится двоеженцем, как разведенный, вступивший в новый брак: "Как Дева Мария породила только одного сына, так и святая Церковь может духовно породить только одного Папу […]". И по этой причине как они говорили, "Папа Бонифаций не является Папой и что все те, кто считает его таковым и подчиняется ему, являются синагогой сатаны, находящейся вне единой истинной Церкви Иисуса Христа", — писал 14 сентября 1295 года францисканец Пьер Жан Оливи, который не разделял эту точку зрения. В начале года он написал трактат на тему "может ли Папа отречься от папства", на который ответил утвердительно, потому что в противном случае, по его словам, "из этой доктрины следовало бы, что ни один Папа, даже если бы он был публичным еретиком, не может быть свергнут с папства, и не может быть при жизни заменен другим, что прямо противоречит постановлениям святых отцов и римских понтификов". Папа, который не справляется с этой работой, может отказаться от нее ради блага Церкви.

Такого же мнения придерживался ряд докторов Парижского университета, в том числе Пьер д'Овернь и Жоффруа де Фонтен, которые писали, что если Папа "чувствует себя настолько невежественным и неосмотрительным, что его обманывают и стесняют, и сознает себя настолько мягким и легкомысленным, что не может помыслить о том, чтобы быть твердым в чем-либо, и если у него нет сил исправить то, что должно быть исправлено". В этих условиях такой прелат обязан уйти в отставку, не будучи полезным для управления ни себе, ни другим, он обязан сделать это для спасения народа и для своего собственного спасения. Аллюзия прозрачна: Целестин V был "невежественным и неосмотрительным", "мягким и легкомысленным"; он должен был освободить место для кого-то компетентного и авторитетного. Неудивительно, что в письме от 16 ноября 1295 года Бонифаций VIII похвалил Парижский университет, который он оскорбил и разгромил своим презрением пятью годами ранее. Роль парижских магистров, по его словам, должна возрастать "день ото дня", они были естественными советниками короля, и "правительство должно управляться не только советом мудрых людей, но и силой".

Подобные высказывания не понравились королевскому Совету. Поэтому, когда легат Симон де Болье сообщил ему о росте протестов в Риме против Бонифация, Совет решил установить контакт с личными врагами Папы, семьей Колонна, отправив к ним неприметного дипломата, монаха Пьера де Парэ. В конце 1295 года отношения между Филиппом и Бонифацием были отмечены взаимным недоверием, которое переросло в открытую вражду в начале 1296 года.

Булла Clericis laicos (февраль 1296 года)

Предмет вражды был более приземленный и более жизненный, чем принципы канонического права: это вопрос денег. В январе король, с трудом покрывавший расходы на войну, на собрании дворян и епископов постановил ввести налог в размере одной пятидесятой от имущества духовенства, в то время как налог в размере одной сотой еще не был введен. Духовенство громко возмущалось и обращалось к Папе: "Никто не осмеливается свободно защищать Церковь перед сильными мира сего", — анонимно написал один из священнослужителей. Реакция Бонифация была такой же импульсивной и возмутительной, как и его характер. Он был тем более взбешен, что в ноябре 1295 года король Англии также потребовал от парламента ввести сбор децима, не спросив его мнения. С 24 февраля он написал несколько писем, которые по случаю Пасхи отправил своим легатам Берару де Го и Симону де Болье, приказав им представить их государям и опубликовать. Наиболее важным из этих документов является торжественный декрет ad perpetuam rei memoriam (для вечной памяти события), который начинается с недвусмысленного заявления: Clericis laicos infestos oppido tradit antiquitas (С древности известно, что миряне всегда были сильно враждебны к духовенству). И особенно сегодня, продолжает преамбула, в "эти времена, когда мы видим, как миряне, не довольствуясь собственными владениями, пытаются посягнуть на то, что им запрещено, не принимая во внимание, что им запрещена всякая власть над клириками, над лицами и имуществом Церкви". "Они пытаются различными способами низвести духовенство до рабства и подчинить его своему господству".

"Самое печальное, что, дрожа там, где не нужно дрожать, ища сиюминутного спокойствия и боясь больше оскорбить мирское величие, чем вечное, прелаты и церковные лица попустительствуют таким злоупотреблениям, не получив согласия или разрешения Апостольского Престола, и это не столько по дерзости, сколько по небрежности".

Итак, давайте проясним: духовенство не подчиняется светским властям, оно пользуется полным налоговым иммунитетом, о чем уже говорилось в канонах IV Латеранского собора в 1215 году. Папа официально запрещает любому государю, какого бы ранга он ни был, взимать налоги в любой форме с представителей духовенства, как с их личного имущества, так и с церковного, и угрожает отлучением как тем, кто пытается взимать такие налоги, так и тем, кто соглашается их платить, и, кроме того, отстраняет их от исполнения своих обязанностей. Только Папа может санкционировать взимание таких налогов. Текст не оставляет места для компромисса и несет на себе отпечаток возмутительного и властного характера Бонифация VIII:

"Итак, мы, желая устранить подобные беззакония [взимание налогов с духовенства], постановляем своей апостольской властью и по совету наших братьев, что любой прелат, проповедник, монашествующий или светский, любого ордена, состояния или государства, кто будет платить, обещать или соглашаться платить впоследствии мирянам налоги или талью (земельный налог), децимы, двадцатые или сотые части доходов или имущества, принадлежащих ему или Церкви, или любое другое количество, долю или квоту тех же благ или доходов, связанная с их оценкой или стоимостью, под названием помощи, содействия, субсидии, гранта, пожертвования или под любым другим названием, без разрешения того же Апостольского Престола; а также, чтобы каждый император, король или принц, герцог, граф или барон, подеста, капитан, чиновник или сеньор, каким бы ни был его титул, города, замка или любого другого места, где бы он ни находился; что все лица, независимо от их достоинства, положения или состояния, которые налагают, требуют или получают такие суммы из священных храмов церквей или от духовенства, арестовывают, конфискуют, приказывают конфисковать или получают такие реквизированные или конфискованные товары; и далее, что все те, кто сознательно оказывает помощь, совет или содействие таким операциям, тайно или публично, подвергаются по этой причине приговору отлучения".

Булла Clericis laicos была адресована всем светским правителям, а не кому-то одному в частности. Но поскольку толчком послужило решение французского королевского Совета взимать пятидесятый налог с имущества духовенства, король Франции и его советники справедливо почувствовали себя непосредственной мишенью. Для них не было сомнения, что церковники как часть сообщества королевства, должны были нести свою долю общего бремени, и не только в виде молитв с неопределенной эффективностью. Компромисс между двумя точками зрения казался невозможным, поэтому началась борьба, ставшая первым серьезным испытанием в правление Филиппа Красивого. Его поведение во время этого кризиса, неотделимое от поведения его советников, раскрывает и его характер, и его методы, и его качества как государя. В возрасте двадцати восьми лет он продемонстрировал удивительное владение собой и политикой, пройдя период интенсивной дипломатической деятельности между Римом и Парижем, в течение которого к нему стекались буллы и письма. Поскольку время передачи сообщений между двумя городами составляло около трех недель, посланники иногда пересекались, принося письма, которые аннулировали те, что были отправлены несколькими днями ранее, создавая путаницу, которая затрудняет хронологическое изложение событий 1296 года. Однако общую сюжетную линию можно реконструировать.

Ответ короля

Именно на Пасху Филипп IV узнал о булле Clericis laicos в условиях, которые сделали ее содержание еще более неприятным. Всю предыдущую зиму его чиновники ездили по королевству, требуя от духовенства уплаты сотенных и пятидесятых налогов и вызывая повсюду бурные протесты. Епархия Нарбонна особенно неохотно приняла требования королевских уполномоченных Жерара де Момона и Пьера де Латилли, и в марте она решила отправить епископов Каркассона и Безье в Париж для переговоров непосредственно с Советом. Когда они прибыли в Лимож, их встретил гонец от их митрополита, архиепископа Нарбоннского Жиля Айселина, который сообщил им содержание только что прибывшей буллы Clericis laicos. Изначально Папа направил этот документ только епископам, оставив за собой возможность опубликовать его по всему королевству в зависимости от реакции политических властей. Архиепископ, несмотря на свои хорошие отношения с королем, приказал двум епископам сообщить последнему, что духовенство Нарбонны будет подчиняться решениям Папы. Принятые Филиппом IV, они передали ему послание, которое король принял, не моргнув глазом. После короткой и тщетной попытки отстоять свое право, он поблагодарил их и отпустил без единого слова. Можно только гадать о значении такого поведения. Апатия? Нерешительность? Слабость характера? Скрытность? Холодность? Склонность к тайнам? Самоконтроль? В данном конкретном случае источники не дают ответов.

С другой стороны, ответ ясен и предполагает полное согласие короля и его советников, которые заставляют епископов и легата Симона де Болье понять последствия, которые может иметь применение буллы: если духовенство не будет вносить финансовый вклад в оборону королевства, оно не получит королевской защиты в случае нападения. Угроза заслуживала рассмотрения, и в середине июня на чрезвычайном собрании архиепископов Реймса, Санса, Руана и Нарбонны, а также нескольких епископов и аббатов состоялось ее обсуждение. 22 июня они отправили двух епископов в Рим с письмом к Папе, в котором выражали свои опасения: мы не только будем беззащитны, но и у тех из нас, у кого есть вотчины, они будут конфискованы. Очевидно, что королевские угрозы были восприняты всерьез.

Бонифаций не ожидал такой реакции от молодого короля, на которого как он думал, что сможет произвести впечатление своей угрозой отлучения. Это было тем более прискорбно с его точки зрения, что он нуждался в доброй воле короля Франции для урегулирования нерешенных дипломатических проблем, особенно в отношении Арагона и Сицилии. Ананьинский договор от 20 июня 1295 года предусматривал, что Федерико, брат Хайме II Арагонского, женится на Екатерине Куртенэ, наследнице Латинской Константинопольской империи, в обмен на отказ от королевства Сицилия, и что он получит большую сумму для финансирования повторного завоевания последней. До сих пор Федерико не получил ни Екатерины, которая жила при французском дворе, ни денег. Кроме того, Карл II Хромой, король Неаполя, был готов начать новую войну против Федерико при поддержке Папы Римского, который снова нуждался в помощи, по крайней мере финансовой, короля Франции при посредничестве братьев-банкиров Францези. Наконец, Бонифаций VIII хотел привезти в Рим короля Арагона Хайме II, чтобы оказать давление на его брата Федерико и убедить его принять Ананьинский договор, чтобы окончательно решить этот вопрос. Чтобы сделать поездку в Рим более привлекательной, Папа пообещал Хайме II 15.000 турских ливров, и для этого он прибегнул к помощи итальянских банкиров, базировавшихся в Монпелье, который недавно стал французской территорией. Филиппу все равно пришлось бы санкционировать перевод средств.

Ситуация была очень сложной Ясно было только одно: папской дипломатии нужны деньги, и эти деньги Папа намерен привезти из Франции. Теоретически, у него было несколько крупных денежных сумм в королевстве: остаток от 200.000 ливров, которые Николай IV зарезервировал для себя, когда даровал децим королю Франции в 1291 году, 25.000 ливров, причитавшихся с епископов Тулузы за их назначение, 9.500 ливров с аббата Котэ и 6.000 ливров с великого магистра ордена тамплиеров. Поэтому 17 августа Бонифаций отправил итальянским банкирам в Монпелье распоряжение перевести 15.000 ливров в Барселону для Хайме II. Он не знал, что в тот же день Филипп Красивый запретил вывозить из королевства золото, серебро, драгоценные камни, оружие и лошадей без его разрешения. Банкирам было сказано, что они не должны переводить Папе Римскому никаких сумм, которые могли бы причитаться ему в различных качествах. В долгосрочной перспективе под угрозой оказывалась вся папская налоговая система, поскольку Святой Престол ежегодно собирал большие суммы денег с национальных церквей.

Решение короля было ответной мерой на буллу Clericis laicos. Папа узнал об этом только через три недели. На данный момент он все еще верил, что соглашение с Филиппом возможно, и использовал против него комбинацию примирительных мер и санкций. С одной стороны, 18 августа он приказал своим легатам провозгласить перемирие между Францией и Англией, которое должно было продлиться до 23 июня следующего года. Он также велел им приступить к публикации буллы Clericis laicos, которая до этого времени была известна епископам и правительству только в теории. С другой стороны, в тот же день он написал секретное письмо Филиппу Красивому, в котором проявил себя особенно любезным и стремящимся к примирению. Он выражал свое согласие на проведение конференции в Риме для урегулирования франко-английского конфликта: "Мы письменно сообщаем Вашему величеству, что если Вам угодно, чтобы переговоры о мире между королем Англии и Вами проходили при нашем дворе между полномочными представителями обеих сторон, то это угодно и нам, и что для достижения столь желаемого результата мы не пожалеем ни своей времени, ни своих усилий. Поэтому мы просим Вас направить полномочных представителей в соответствии с достигнутой договоренностью". Еще более удивительно, что в этом письме Папа с видом заговорщика упоминает о великом тайном плане, для осуществления которого необходимо присутствие Карла Валуа, брата короля: "Пришлите к нам Вашего брата под безобидным предлогом, например, для паломничества или семейного визита к его тестю Карлу II Анжуйскому; он сможет облегчить переговоры, поскольку Вы никому не можете доверять так, как ему, и тогда мы сможем осуществить этот великий проект, что будет только к Вашей чести. Но тише! Никому ни слова; это наша тайна: в глубине души мы размышляем о величии Вашей особы и прочном укреплении Вашей чести и вашего королевства, планы, которые мы никому не открывали. Для лучшего их выполнения мы хотели бы, чтобы рядом с нами находился ваш брат Карл, граф Алансонский, поскольку многие препятствия стоят против того, чтобы Вы позволили нам насладиться Вашим присутствием. Поэтому мы просим вас, чтобы, как только вы отправите своих полномочных представителей, вы сразу же отправили упомянутого графа, скрыв тайную причину этого путешествия от всех, кроме него. В качестве видимого предлога он может проявить желание совершить паломничество к гробницам апостолов, посетить нас или вновь увидеть короля Сицилии, своего тестя и его жену, а также познакомиться с их детьми, своими шуринами. Его присутствие может быть также очень полезным в переговорах между Вами и королем Англии, на которых мы намерены председательствовать, и Ваши полномочные представители получат от него полезные указания, поскольку вы никому не можете доверять так, как ему. Мы просим Вас написать нам по секрету, что вы решили относительно этого путешествия, чтобы мы могли более эффективно, с полным знанием фактов, подготовить реализацию плана, который мы сформировали".

Зная характер Папы, историки задаются вопросом, что замышлял Бонифаций VIII. Может быть, он взялся за старый проект Николая III — разделить империю на части, создав два королевства в Италии, одно из которых было бы отдано Карлу Валуа? Или дать ему роль в будущем крестовом походе? Мы не знаем. В любом случае, о грандиозном замысле уже не могло быть и речи, когда около 15 сентября Бонифаций узнал, что Филипп Красивый только что запретил вывозить деньги из королевства.

Булла Ineffabilis amor (20 сентября 1296 года)

Реакция Папы была предсказуемо бурной. 20 сентября Бонифаций продиктовал новую буллу Ineffabilis amor, которую он поручил францисканцу Гийому де Фальгьеру, только что назначенному епископом Вивье, доставить и зачитать королю. Тон, использованный им, был чрезвычайно высокомерным. Не сдерживаясь, Папа обращался к королю как с несмышленому ребенку, который только что совершил серьезную ошибку, и отчитал его, напомнив о его обязанностях. В величественной преамбуле он объявляет тему письма цитатой из книги Притчей (1:8): "Слушай, сын мой, наставления отца твоего [Папы]; не пренебрегай учением матери твоей [Церкви]". За этим следует лавина критики, даже касающейся внутренних дел королевства, сопровождаемая угрозами: ты плохой король, ты притесняешь своих подданных, и если ты продолжишь в том же духе, они взбунтуются.

«Подданные короля не могут не страдать от этих суровых условий, поскольку они раздавлены многообразным бременем, что их обычное послушание и преданность становятся все холоднее и холоднее, чем больше они обременены. Потерять сердца своих подданных — не малая потеря. Вы агрессивный король, вы обижаете своих соседей: наложив руку на графство Бургундия, заняв Аквитанию, вы нарушаете феодальное право, в то время как я должен разрешать эти споры: Послушай, мой дорогой сын, какой король, какой государь нападет на твое королевство, не будучи предварительно атакованным или оскорбленным тобой! Разве король римлян не жалуется, что вы и ваши предшественники заняли города, страны и земли, принадлежащие империи, особенно графство Бургундия, которое, как известно, является вотчиной империи и должно подчиняться ей? Разве наш дорогой сын король Англии не выдвигает такое же обвинение в отношении некоторых земель в Гаскони? Отказываются ли они оба обращаться в суд по этим спорам? Отвергают ли они суд и решение Апостольского престола, который имеет власть над всеми христианами? До тех пор, пока они обвиняют вас в том, что вы были виновны в грехе против них, именно этому судье, очевидно, принадлежит суд.

Запрещая отток денег из королевства, вы вредите своим подданным, а также иностранцам, и нарушаете церковные иммунитеты. Этот эдикт не относится к тем, которые обычай разрешает государям издавать, чтобы помешать своим врагам черпать ресурсы с их территории и чтобы их подданные не проходили через земли врагов, перевозя свои товары. По своему общему характеру он направлен не только на жителей страны, но и на иностранцев, из какой бы страны они ни были. Если намерением его автора было добраться до Папы, его братьев кардиналов, прелатов и церковных лиц, самих церквей, а также до владений Папы и прелатов, независимо от того, живут они в королевстве или нет, то было бы большой неосторожностью и даже безумием наложить безрассудные руки на тех, кто не зависит от короля Франции или какой-либо другой державы. Такое нарушение церковных прав подпадает под отлучение, предусмотренное канонами.

Вам дают плохие советы, ваши легисты ведут вас к гибели. Те, кто дал вам или предложил вам плохой совет предпринять и продолжать агрессию против этих королей, ведут вас по еще более опасному пути. Взвесьте гибель душ, гибель тел, бездну расходов, все руины, к которым привели ваши начинания и ваши дела. Ваши лукавые советники дают вероломные толкования и комментарии, полные лжи моей буллы Clericis laicos. Некоторые, как мы узнали, ропщут, что прелаты и священники вашего королевства не выполняют свои обязанности за владение вотчинами, якобы они не дают своему королю "ни чаши, ни коня!" Это наглая ложь!

Так что берегитесь: без меня вы — ничто: Нам и Церкви было бы достаточно лишить вас наших милостей, чтобы вы и ваш народ ослабли настолько, что не смогли бы противостоять иностранному нападению, не говоря уже о других неудобствах, которые для вас возникнут. С того дня, как вы стали считать нас и Церковь своими главными противниками, тяжесть этой вражды и вражды ваших соседей стала такой, что ваши плечи не выдержали бы ее. Только представьте, что с вами будет, если, не дай Бог, вы серьезно оскорбите Апостольский Престол и сделаете его союзником своих врагов, а тем более, если вы сделаете его своим главным противником?»

От таких оборотов захватывает дух. Ineffabilis amor — это невероятная диатриба, напоминающая своим яростным тоном анафемы Григория VII и Григория IX против императоров. Папа выставляет себя вселенским государем, вмешивается в управление королевством, упрекает короля в выборе советников, внутренней и внешней политике, угрожает ему отлучением от церкви и восстанием подданных. Это уже даже не урок, это бичевание молодого наглеца, посмевшего огорчить понтифика.

К письменному выговору Бонифаций добавляет устный. В ноябре он принял посланника французского короля, Пьера де Парэ, приора Шези, чья миссия также заключалась в установлении контакта с семьей Колонна. Во время встречи страсти накалились, и Папа в неконтролируемом гневе оскорбил настоятеля: "Бродяга, ты, мерзкий монах, уходи и исчезни с глаз моих! Господи, накажи меня, если я не не накажу этого галликанца. Я вижу в вас, именем вашего короля, друга Колонна. Я заключу мир с вашим королем, затем уничтожу Колонну и, уничтожив их, уничтожу вашего короля и дам Франции другого короля. Мой сын, король Карл [Карл II Хромой, король Неаполя], который здесь со мной, и все другие христианские короли будут со мной против вашего короля". Эти слова, сообщенные самим Пьером де Парэ, определяют уровень отношений между Римом и Парижем в конце 1296 года.

Памфлеты против Бонифация VIII (1296)

Это была война. Война принципов, юридическая война, усугубляемая столкновением двух личностей, находящихся в конфликте: холодной решимости Филиппа, противостоящей яростному высокомерию Бонифация. Булла Ineffabilis amor — это как пощечина, посланная "Святейшим Отцом" своему "дорогому сыну". Она не могла остаться без ответа, и ответ был язвительным, но косвенным. Отвечая на оскорбление оскорблением, Филипп Красивый оказался бы в затруднительном положении, поскольку Папа, каким бы отвратительным он ни был, все равно оставался Папой, и в тринадцатом веке он еще не утратил престижа и божественной ауры, которую придавал ему этот титул. У короля хватило мудрости не попасть в ловушку личного противостояния. Поэтому контрнаступление было основано на принципах, и Филипп мог положиться на компетентность своей команды юристов, своих легистов, которые могли применить к королевской власти принципы римского права, изученные ими в Монпелье и особенно в Орлеане под руководством таких известных профессоров, как Жак де Ревиньи, Пьер де Беллеперш и Гийом де Кун. В ответ на личные нападки король разработал теорию независимости духовной и мирской власти. Как это часто бывает, споры дали возможность углубить и ужесточить принципы, которые были еще неясны, и развить настоящую политическую мысль о королевской власти и даже о национальном сообществе и отечестве.

В этом споре король имел возможность не говорить от своего имени. Письма были подписаны некоторыми из его советников, которые, таким образом, находились на переднем крае, и которые считались вдохновителями королевской политики. Главным среди них был Пьер Флот, который до 1302 года был настоящим бедствием для Папы. Последний был убежден, что настоящими виновниками королевского политического курса были плохие советники. Усиление легистов в управлении королевством очень плохо воспринималось большинством теологов папской партии: "Во Франции полно юристов", — писал Жоффруа Парижский, а для Эгидия Римского "юристы могут быть квалифицированы как политические идиоты". Отсюда же происходит ложное представление о пассивном короле, который стоит в стороне и позволяет управлять собой своему окружению, что никак не соответствует действительности, в чем мы будем иметь возможность убедиться неоднократно. Филипп Красивый не подписывал эти памфлеты, но они не могли быть опубликованы без его разрешения. Он никогда не отрекался ни от одного из своих советников, и есть подозрение, что многие анонимные антипапские памфлеты были написаны его непосредственным окружением если не под его диктовку, то, по крайней мере, под его вдохновением. Его правление ознаменовало появление публицистов на службе у правительства. Одной из оригинальных особенностей конфликта с Бонифацием VIII было то, что, в отличие от предыдущих конфликтов между двумя правителями, он вышел за весьма ограниченные рамки препирательств богословов и дипломатов и стал, благодаря распространению памфлетов, публичным скандалом.

Давайте с самого начала отбросим серьезный анахронизм: это ни в коем случае не было противостоянием между клерикалами и антиклерикалами, между мирянами и клириками, и тем более между верующими и неверующими. Обе стороны говорят, что они являются и чувствуют себя глубоко верующими христианами. Вопрос в том, какое место занимает политическая власть в христианском мире. Если общим авторитетом остается Библия, которую каждый толкует по-своему, то богословы со стороны короля, следуя Фоме Аквинскому, вдохновляются Аристотелем и утверждают автономию двух властей. Так, доминиканец Иоанн Парижский (1255–1306), носивший прозвище Quidort, который участвовал во всех событиях конфликта, в своей работе De potestate regia et papali (О королевской и папской власти) (1303) подхватил томистскую идею, согласно которой папское духовное верховенство не отменяло естественного права, в силу которого король правил своими подданными. Как и епископы, король получает свою власть непосредственно от Бога. Если он совершает духовную ошибку, Папа может использовать церковное порицание, а если этого недостаточно, он может действовать косвенно, через народ, освобождая последнего от послушания или прося его низложить короля. Но в случае мирской вины короля Папа не может вмешаться; он должен ждать просьбы баронов. С другой стороны, если Папа совершает духовный проступок, король может попросить кардиналов низложить его и отлучить от церкви. Если Папа совершает политический проступок, например, разжигает мятеж, король больше не обязан считать его главой Церкви. Если Папа будет упорствовать, король может сместить его или даже убить. Эти концепции непосредственно предвосхищают концепции Уильяма Оккама и Марсилия Падуанского, чье ректорство в Парижском университете длилось несколько месяцев в конце правления Филиппа Красивого, в 1312–1313 годах.

Трактаты и памфлеты против папы, появившиеся в Париже в конце 1296 года в ответ на буллу Ineffabilis amor, были более приземленными, но в них была набросана совершенно новая концепция национальной солидарности с ее лидером, королем. Совету стало известно о папской булле незадолго до Дня всех святых (1 ноября). Немедленно под руководством Пьера Флота, которому помогали Беллеперш, Айселин и Морнэ, было составлено и распространено энергичное послание, не адресованное непосредственно Папе, чтобы избежать обвинений в оскорблении понтифика. Ибо тон послания был очень живой. Составленный документ,  был "сделан королем", писал историк Пьер Дюпюи в 1655 году в своей Histoire du différend d'entre le pape Boniface VIII et Philippe le Bel roy de France (История спора между папой Бонифацием VIII и Филиппом Красивым, королем Франции), что крайне маловероятно, поскольку король не мог пойти на такой риск на данном этапе. Текст послания, напоминающего памфлет, известен под названием Antequam essent clerici (Прежде чем они стали священнослужителями), что следует из одного из его провокационных утверждений: "До того, как появились клирики, король Франции владел своим королевством и мог издавать указы, чтобы уберечь себя и свое королевство вместе от невзгод и ущерба". Поэтому король имеет полное право запретить вывоз денег, если это необходимо для защиты его королевства. Более того, Папа прекрасно терпит это от короля Англии, который еще жестче относится к священнослужителям. Так почему же такое двуличие?

Затем авторы послания переходят к основным принципам: «Наша Мать Святая Церковь, невеста Христова, состоит не только из клириков, но и из мирян, и всем им Бог даровал естественную свободу. Он завещал, чтобы этой свободой пользовались все, и духовенство, и миряне. Всем, кто верит в Него и принял таинство веры, Он дал силу стать детьми Божьими. Неужели Христос умер и воскрес только для духовенства? Папы предоставляли клирикам особые свободы, особенно в области налогообложения, но это было возможно только с согласия королей, и эти иммунитеты не могут быть использованы для вмешательства в управление этих королей. Они были предоставлены предписаниями римских понтификов, по доброте или с разрешения светских государей. Но предоставленные или разрешенные таким образом свободы не могут служить препятствием для этих государей в управлении и защите их королевства, а также не могут помешать им делать то, что, по мнению мудрых, необходимо для этого управления и защиты. Господь сказал священникам в храме: "Отдавайте кесарю кесарево, а Богу Божье"».

Государство — это тело, членами которого являются социальные категории, а члены должны участвовать в поддержании здоровья тела, иначе они становятся его "вредными частями". "Несогласная часть тела вредна — поскольку она не согласна с целым — и подобна паралитику, если она отказывается служить телу. Клирики и миряне, дворяне и не дворяне, все те, кто отказывается помогать душой и телом королю и королевству, признают себя враждебными частями, бесполезными и парализованными членами. Если их просят о финансовой помощи, они не должны называть это поборами, вымогательством или злоупотреблением, а рассматривать это как помощь для их собственных души и тела. Для тех, кто не в состоянии сражаться или не может этого делать, это средство оплаты защитников, бойцов".

Поскольку клирикам запрещено воевать, они должны платить, иначе их оставят на произвол судьбы, а их имущество будет уничтожено: "Если бы ярость врагов была развязана против королевства, имущество клириков, очевидно, было бы уничтожено полностью. Поэтому они больше других нуждаются в защите от насилия врагов".

Запрет на финансовое участие священнослужителей в защите королевства "противоречит естественному праву". Поэтому позиция Папы скандальна: "Разве Бог не обрекает на проклятие тех, кто по своей прихоти пытается нарушить древний и естественный закон? Если знать и понимать это, то кого не поражает изумление, когда он слышит, как наместник Христа запрещает давать дань кесарю и предает анафеме, чтобы клирики не оказывали королю и королевству помощь, которую они должны оказать со своей стороны против беззаконных действий?" Такое отношение тем более скандально, что многие священнослужители живут в роскоши, тратя деньги на свои личные удовольствия: "Им разрешается тратиться на иереев или своих друзей. Им позволено делать лишние траты, пренебрегая бедняками, на одежду, лошадей, вечеринки, банкеты, мирскую роскошь. Они подают очень плохой пример". Текст послания затрагивает чувствительную точку и взрывоопасную проблему. Вызов богатству Церкви скоро станет боевым конем революционных и еретических движений, мировоззренческого или просто мятежного типа.

Это не являлось целью данного послания, в котором не отражался социальный аспект проблемы. Суть аргументации состояла в утверждении существования естественной обязанности всех подданных, клириков и мирян, принимать финансовое участие в защите единого целого, которым является нация — даже если этот термин не использовался — во главе которой стоит король, не имеющий над собой владыки, кроме Бога. Те, кто оспаривал этот принцип, как Папа, в первую очередь являлись "неразумными и несправедливыми людьми".

В это же время, в ноябре-декабре 1296 года, появился еще один анонимный памфлет, также из правительственных кругов, Disputatio inter clericum et militem (Диалог клирика и рыцаря). В нем в форме диалога два персонажа оживленно обсуждают буллу Clericis laicos: "Я никогда так не смеялся, как когда услышал о новой булле владыки Бонифация VIII, провозглашающей, что он должен быть выше всех государств и королевств. Таким образом, ему будет легко приобрести право на что-либо. Ему останется только написать… Так он поступит, когда захочет завладеть моим замком, моим домом, моим полем, моими деньгами или моими сокровищами. Вы не скрываете, мой ученый друг, к каким нелепым выводам приводит вас это притязание". Это замечание рыцаря задает тон всему памфлету, в котором клирик, защищающий позицию Папы, подвергается оскорблениям. Имущество церквей, считает рыцарь, было доверено им светскими правителями для обеспечения содержания богослужения и его служителей. Заставить их вносить вклад в "национальную оборону" — справедливо: "Заставить их служить укреплению и усилению королевской власти, значит гарантировать их от ущерба, который ослабление последней не преминуло бы им нанести". Посвятить их защите государства — значит уберечь верующих от всех бед, которые несет война. Это, во всех отношениях, является способом сохранить верность намерениям дарителей. Это не означает, что эти доходы предназначены для роскоши и личного удовлетворения священнослужителей. Ибо "вы не возражаете против присвоения церковных благ в пользу ваших внучатых племянников, родственников или других лиц […] но вы находите нестерпимым и невыносимым все то, что король просит у вас со смирением и принимает в награду за защиту, которую он гарантирует Церкви и вашим благам". Тема скандальной роскоши духовенства возникает вновь. Социальная критика не остается в стороне: духовенство должно быть удовлетворено всем необходимым для жизни; все излишки "должны быть направлены на благочестивые нужды, поддержания бедных и помощь больным".

Но главной мишенью остается Папа Римский ― пусть он вмешивается в то, что касается его самого т. е. в духовные дела. «Святой Павел сказал: "Каждый понтифик избран из людей, чтобы окормлять наши отношения с Богом; не для того, чтобы управлять мирской сферой, но чтобы приносить дары и жертвы за наши грехи". А святой Павел писал Тимофею: "Никто, посвятивший себя служению Богу, да не вмешивается в дела мира. […]" Понтифики могут заниматься мирскими вещами, но очевидно, что они не могут быть поглощены мирским управлением земных царств. Христос не пользовался никакой властью. Он даже отверг саму идею об этом. Он сделал Петра своим наместником в том, что касается нашего спасения, а не во всем остальном. Он не сделал его ни рыцарем, ни королем. Он посвятил его в священники и епископы».

Давление на графа Фландрии

На протяжении всей ссоры между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII появлялись подобные сочинения, более или менее яростные, и одной из обязательных тем этой литературы было возвеличивание королевской власти. Король может взимать налоги с духовенства, потому что он является единственным хозяином в королевстве, независимым от Папы (в мирской сфере), и от императора. На протяжении 1296 года Филипп IV, параллельно с разногласиями с Папой, продолжал военные действия против Эдуарда I, не принимая во внимание ни перемирия, объявленные Бонифацием, ни позицию императора Адольфа Нассауского.

На самом деле, в 1296 году, который был годом дипломатических маневров, не было вооруженной конфронтации между французами и англичанами. Эдуард был занят в Шотландии и поэтому не мог напрямую вмешиваться в дела на континенте. В Аквитании ситуация почти не изменилась: три четверти герцогства были заняты войсками Филиппа. И король Франции сосредоточил свои усилия на северном направлении, чтобы развалить коалицию, созданную королем Англии, и обеспечить контроль над Фландрией. Поначалу он преуспевал, но затем ситуация резко вышла из-под контроля.

6 января под обещание пожизненной ежегодной ренты в размере 4.000 ливров и единовременной выплаты в 25.000 ливров граф Флорис Голландский согласился выйти из союза с англичанами. В тот же день король и граф Фландрии Ги де Дампьер подписали в Париже соглашение, которое восстановило хорошие отношения между сюзереном и вассалом: король сократил права на вмешательство своих чиновников в дела графства. Королевская опека над Гентом, была отменена. Эшевены города, противники графа, были отстранены от власти на четыре года, а апелляции бюргеров в Парижский парламент были отменены. Был объявлен мораторий на долги и запрещен ввоз иностранных тканей. Король и граф делили между собой поступления от налога в размере одной пятидесятой, взимаемого во Фландрии.

Но вскоре после этого многообещающего начала, которое позволило Филиппу привлечь на свою сторону Голландию и Фландрию, дела пошли наперекосяк. Что касается Голландии, то реакция английского короля была жестокой: на торговлю с графством было наложено эмбарго. Граф Флорис V был похищен, убит и заменен своим сыном Иоанном I, союзником англичан, который в январе 1297 года женился на дочери Эдуарда, Елизавете. Нет уверенности в том, что Эдуард открыто приказал совершить убийство графа, но он никогда не осуждал его, а исполнители, Ян ван Ренесс и Ян ван Куик, получили от него пенсию, вероятно, за то, что смогли правильно угадать его мысли.

В случае с Фландрией поворот был менее трагичным, но еще более катастрофичным для Филиппа. Последний, не соблюдая условия соглашения от 6 января с Ги де Дампьером, был главным виновником. В марте он заключил прямое соглашение с фламандскими городами: налог на пятидесятую часть имущества был отменен, уже собранные суммы были возмещены, а взамен города согласились выплатить единовременную сумму (15.000 ливров выплачивал один только Брюгге), которую они распределят самостоятельно меду собой. Таким образом, король стал популярен среди горожан, в ущерб графу, который оказался лишен своей доли от налога.

Чтобы показать свое недовольство, Ги де Дампьер выступил против короля с эффектным жестом: 1 апреля он занял в Валансьен, который восстал против его врага, графа Эно Жана д'Авена. Он принял присягу городских буржуа и обещал им помощь, даже против короля Франции. Он даже арестовал шотландских купцов, союзников Филиппа.

Провокация была очевидна, и реакция короля воспоследовала, но в соответствии с феодальным правом: 29 июля вассала вызывают в королевский суд, чтобы он ответил за свое неповиновение и действия против городов. В то же время ему пришлось уволить бальи, которого он назначил в Генте, и заменить его королевским служащим Аубером де Хангестом, пикардийским рыцарем. Брюгге, Ипр, Лилль и Дуэ перешли под защиту короля. Отношения между городами и графом становились напряженными: старшему сыну последнего, Роберту де Бетюну, отказывают во въезде в Дуэ. Наконец, король запрещает графу использовать городское ополчение внутри королевства, что делало Ги де Дампьера совершенно бессильным против его врагов, графов Голландии и Эно.

У графа Фландрии не было другого выхода, кроме как ответить на вызов своего сюзерена. 28 августа он предстал перед судом короля в Париже, где ему пришлось принять унизительные условия. За то, что он ослушался, заняв Валансьен, его приговорили к большому штрафу, и он должен был вернуть этот город графу Эно. Он должен был передать королю управление Брюгге, Гентом, Ипром, Лиллем и Дуэ, следуя ритуалу феодального права: в присутствии депутатов пяти городов он должен был передать перчатку своему сюзерену. Он также должен был приостановить все судебные разбирательства в отношении "лелиартов". После этого Филипп разыграл из себя доброго государя: из пяти городов он оставил себе только Гент, а в каждый из остальных назначил "опекуна", то есть надзирателя.

Эти меры раскрывают истинные цели Филиппа Красивого: используя все ресурсы феодального права, привести главных вассалов к беспрекословному повиновению, не допуская никаких послаблений; сделать свое господство реальным, лишив вассалов любой возможности и намека на независимость. Свести их положение, так сказать, к положению губернаторов провинций. Он не стремился обязательно воссоединить крупны фьефы с королевским доменом путем их конфискации, но хотел держать вассалов в полной зависимости. Он позволил им управлять территориями, что позволило сэкономить на персонале и финансах, но он подверг их тщательному надзору. Если он иногда и прибегает к конфискации, то скорее как к маневру и средству давления, чем как к конечной цели. Так же он вел себя по отношению к герцогу Аквитанскому, королю Англии. И даже верные вассалы подвергались подозрительной слежке. Так, в течение 1296 года Филипп Красивый поручил виконту Авранша провести расследование в Бретани, чтобы убедиться, что герцог Иоанн II выполняет свои вассальные обязательства. Результат оказался удовлетворительным: расследование показало, что англичане нанесли ущерб побережью герцогства, что доказывало враждебность герцога по отношению к ним.

Англо-фламандский союз (7 января 1297 года)

Однако давление, оказываемое королем Франции на своих вассалов, показалось невыносимым самому могущественному из них, королю Англии, который был разгневан тем, что не смог напрямую выступить против короля Франции в 1296 году. Шотландцам предстояло принять на себя всю тяжесть этого гнева: решив раз и навсегда сокрушить их, чтобы затем свести счеты с Филиппом, Эдуард I получил заслуженное прозвище "Молот шотландцев".

В Шотландии Эдуард I оказался в положении, противоположном своему положению во Франции: он был сеньором — или так он утверждал — и ему пришлось иметь дело с непокорным вассалом, Джоном Баллиолом, которого он сам повысил до короля Шотландии. Отношения между двумя правителями стремительно ухудшались, и когда Эдуард потребовал, чтобы шотландские лорды присоединились к его армии, чтобы сражаться во Франции, он получил отказ. Баллиола вызвали в суд Англии по вопросу феодального права, делу Макдуфа, но он не явился. Хуже того, он вступил в контакт с французами, с которыми заключил союзный договор, ратифицированный в феврале 1296 года. Для французского короля шотландский союз был столь же ценен, как и союз с Польшей против Австрии и Прусси при "Старом режиме". Союз с шотландцами представлял постоянную угрозу для тылов могущественных Плантагенетов, поэтому "Старый союз" был традицией дипломатии Капетингов с XII века: договор между Людовиком VII и Вильгельмом Львом в 1173 году, брак Александра II и Марии де Куси в 1239 году и Александра III и Иоланды де Дрё в 1285 году. Для шотландских кланов это была возможность сыграть в свою любимую игру: начать набеги на север Англии, с грабежами, пожарами и изнасилованиями женщин. Для Франции это был хороший способ парализовать английского короля, заставив его держать войска на севере своего королевства или даже лично вмешиваться в наиболее серьезных случаях.

В октябре 1295 года Эдуард I к решительным действиям перешел. В возрасте пятидесяти семи лет он был одним из самых опытных и грозных правителей христианского мира. С возрастом его авторитарный и жестокий характер лишь только усилился. Владыка многочисленных территорий с различным статусом, он провел свое правление, уничтожая очаги восстаний, которые постоянно возникали в Уэльсе, Аквитании, Ирландии и Шотландии, и его методы были жестокими. В конце 1295 года его главной проблемой стал Филипп Красивый, чьи войска заняли почти все его герцогство Аквитания. Но прежде чем разобраться с агрессивным сюзереном, ему пришлось усмирить вассала, совершившего преступление, причем оба они были фактически родственниками. Он не мог позволить себе начать войну во Франции, оставляя за спиной угрозу шотландского вторжения. И чтобы предотвратить эту угрозу, существовал только один метод: уничтожение. Масштаб его приготовлений соответствовал его решимости: 23 января 1296 года Эдуард попросил свое казначейство предоставить 1.000 латников и 60.000 пехотинцев, цифру, которую не следует воспринимать буквально, но которая указывает на его желание собрать значительную армию. Эта армия покинула Ньюкасл в конце марта, после празднования Пасхи, потому что Эдуард, бывший крестоносец, был добрым христианином. Первым препятствием стал город Бервик-на-Твиде, который сдался, и где было убито более 10.000 человек, ровно 11.060, согласно хронисту Уильяму Ришангеру: тела, по его словам, падали "как листья осенью", выбрасывались в море и в колодцы. Эдуард, разъяренный "как дикий кабан, преследуемый собаками", разгромил шотландские войска при Данбаре, взял Эдинбург, Стирлинг, Абердин и за несколько недель подчинил себе всю страну. Джон Баллиол сдался и был отправлен в лондонский Тауэр вместе со всеми знаками отличия шотландской королевской власти и знаменитым камнем Скоун, который с незапамятных времен использовался как место для коронации шотландского короля. Для Эдуарда Шотландия больше не была королевством: это была завоеванная территория, как и Ирландия, управляемая из Лондона, управление которой он доверил графу Суррей, Джону де Варенну, которому помогали казначей Хью Крессингем и канцлер Уолтер Амершем.

Уничтожив шотландцев, король Англии мог всерьез заняться войной с королем Франции и подготовить кампанию, которую планировал с 1294 года. Во второй половине 1296 года он укрепил коалицию против Филиппа IV: к Плантагенету присоединился граф Голландский, впоследствии убитый и замененный его сыном, англофилом Иоанном, которого он сделал своим зятем. Король римлян Адольф Нассауский, перешедший на сторону Франции осенью 1295 года, вернулся к союзу с англичанами в 1296 году, надеясь, что это принесет ему благосклонность Бонифация, необходимую для коронации в качестве императора. Эдуард воспользовался затруднительным положением графа Фландрии Ги де Дампьера, униженного королем Франции и в сентябре 1296 года он послал к нему своего советника Хью Деспенсера с заманчивым предложением: 300.000 турских ливров, плюс 50.000 ливров в год на время войны, с гарантией свободного импорта английской шерсти, в обмен на союз против короля Франции, с целью обеспечения независимости двух капетинских фьефов — Аквитании и Фландрии. Это было бы не более и не менее, чем расчленение королевства Франция двумя главными вассалами с общими интересами.

Ги де Дампьер был заинтересован этим предложением, но осторожничал. Старый семидесятилетний граф, доведенный до предела требованиями Филиппа, тем не менее, настаивал на соблюдении форм феодального права: будучи последователем старых понятий, он все еще верил, что закон на его стороне и это будет преимуществом в войне. Короля Франции нужно было загнать в угол, чтобы он смог законно отказаться от оммажа на Фландрию. Но в этой области Филипп и его легисты были экспертами и сорвали этот маневр. Уже когда 28 августа граф попросил, чтобы его дело рассматривал Суд пэров, а не Парламент, ему ответили, что дело уже принято к рассмотрению  и что нельзя менять юрисдикцию в ходе разбирательства. Реальность была такова, что Суд пэров, членом которого являлся граф, вероятно, был бы благосклонен к нему, и что такой прецедент был бы опасен т. к. суд пэров стал бы более высокой инстанцией, чем суд короля.

Тогда Ги де Дампьер прибег к другой процедуре, он хотел усилив враждебные действия, не переступая границ закона, спровоцировать короля на принятие противозаконного решения, которое стало бы хорошим предлогом для разрыва вассальных отношений. Он принял строгие меры против патрициев фламандских городов, особенно против лелиартов, которые были известными сторонниками короля. Граф укрепил города и заставил патрициев обнародовать счета городских администраций, к большому удовлетворению ремесленников. Столкнувшись с отсутствием реакции короля, Эдуард стал проявлять нетерпение. По его мнению, время для этих тонких юридических игр прошло, а для применения силы, которое было столь успешным против шотландцев — настало. 7 января 1297 года он подписал союз с Ги де Дампьером против короля Франции. Причина заключалась в том, что "никто из высокопоставленных лиц, обладающих большой властью, не смотрит на разум, как следовало бы, а смотрит на свою волю, будучи уверенным в своей власти". Оба партнера обязались не заключать сепаратный мир.

1297 год обещал быть очень трудным для Филиппа Красивого, который в начале января столкнулся с объединением двух проблем: войны и Папы. Под угрозой вторжения и отлучения от церкви он оказался в самой щекотливой ситуации с начала правления. На севере Эдуард готовился высадиться на континент и встать во главе грозной коалиции; на юге французские войска заняли Аквитанию, но были рассредоточены; на востоке король римлян, потенциальный император, снова был настроен враждебно; в Риме Бонифаций был готов обрушить на короля Франции церковный гнев. Что еще хуже, денег, как обычно, не хватало: оспариваемый налог на имущество духовенства поступал плохо, и пришлось опять "ослабить монету", что в ноябре 1296 года позволило вернуть 81.149 парижских ливров в правах на чеканку монет, но что было крайне недостаточно.

Сама природа оказалась враждебной: в декабре 1296 года Париж пережил самое сильное наводнение за последние двадцать лет — первые признаки ухудшения климатических условий, которые предвещал ужасный XIV век: "В декабре месяце в Париже, в канун дня святого Апостола Фомы, река Сена поднялась настолько, что никто не помнит, и нигде об этом не написано, что в Париже когда-либо было такое большое наводнение, ибо весь город был заполнен и окружен водой, так что невозможно было войти в него с любой стороны или пройти почти по любой улице без помощи лодки". Масса воды и скорость течения реки привели к полному обрушению двух каменных мостов с находящимися на них домами и мельниц, а также замка Пти-Пон. В течение почти восьми дней жителей приходилось снабжать продовольствием, которое привозили извне на лодках и кораблях. Этот отрывок из хроники Гильома де Нанжи показывает масштабы бедствия, которые подтверждаются другими хрониками: "мы плавали на лодках по улицам столицы", говорит анонимная хроника; хроника Паулино Венецианеца также упоминает о этом бедствии. Большой мост, соединивший  остров Сите с правым берегом Сены между дворцом короля и Шатле, был построен в правление Людовика VI. Он был снесен первым наводнением в 1280 году, о чем сообщает хроника Гийома де Нанжи: "Сена, река Франции, разлилась настолько, что сломала две главные арки большого моста Парижа и одну арку малого моста. Вода настолько окружила город снаружи, что со стороны Сен-Дени в него невозможно было проникнуть без помощи лодок". Отстроенный из камня с находящимися на нем домами, Большой мост имел четырнадцать арок, под которыми находились водяные мельницы. Поэтому его разрушение в 1296 году имело серьезные экономические последствия, тем более что мост, соединявший остров Сите с левым берегом, также был сильно поврежден. Сите, отрезанный от обоих берегов Сены, снова стал островом, и его снабжение должно было осуществляться на лодках.

Наводнение продолжалось всю зиму, с 21 декабря 1296 года по 25 марта 1297 года. Когда Большой мост рухнул, Филипп Красивый был в Лоншаме. Он вернулся в Париж в январе, и именно в крепости Лувр 21 числа того же месяца он принял посланников графа Фландрского, которые прибыли, чтобы передать ему письмо своего господина о разрыве вассальных отношений: 1297 год должен был стать первым серьезным испытанием царствования.

V.

1297–1299: король утверждает себя в борьбе против духовных и мирских противников

20 января 1297 года в затопленном Париже бенедиктинский аббат из Жамблу и премонстрантский аббат из Флореффа прибыли в Лувр, где в это время находился король Франции. Они доставили официальный документ: длинный манифест с изложением претензий их патрона, графа Фландрии, к королю. На следующий день, 21 января, король созвал собрание прелатов и баронов, чтобы выслушать публичное чтение документа Пьером Флотом. В тексте документа подводился итог всем спорам, которые в течение пяти лет вели граф и король, обвиняя Филиппа в том, что он плохо вел себя со своим вассалом, попирал права последнего не соблюдая феодального права. В результате Ги де Дампьер объявил, что он отказывается от своей вассальной присяги, отвергает сюзеренитет короля Франции и провозглашает себя независимым государем: "По праву он свободен, и волен, и считается освобожденным, и вольным от всех уз, всех союзов, всех обязательств, всех прав, всех послушаний, всех услуг и всех пошлин, которыми он был обязан или связан с вами, любым способом и по любой причине. И граф будет стоять, с помощью Бога, своих друзей и своих собственных сил, за наследство и право, которое перешло к нему от предков".

Это не удивительно. Это была скорее формальность, как и ответ короля, который епископы Амьена и Ле-Пюи вручили графу Фландрии в Кортрейке (Куртрэ) 18 февраля. Документ был адресован "маркизу Намюра, который, как утверждают, выдавал себя за графа Фландрии". Два прелата предложили Ги от имени короля судить его судом пэров, о чем он сам просил некоторое время назад. Но было уже поздно: граф ответил, что из-за отказа в правосудии, жертвой которого он стал, он считает себя освобожденным от своей верности, и, следовательно, он больше не зависит от королевского правосудия. Более того, указывает он, поскольку король больше не дает ему даже графского титула, он больше не пэр. Поскольку дело обстояло именно так, два епископа напомнили Ги, что десятью годами ранее фламандские рыцари поклялись в верности королю и обещали ему свою помощь, если граф не будет соблюдать свои обязательства.

Все это являлось частью феодальных условностей. Каждый вспоминает свое законное место, прошлые клятвы, соблюденные и нарушенные, чтобы поставить правду на свою сторону, перед началом справедливой войны. В то же время стороны готовились к войне. Ги де Дампьер был настроен оптимистично: он рассчитывал на своих союзников, графа Голландии, короля римлян Адольфа Нассауского и его немецких вассалов, и прежде всего на короля Англии с его золотом и войсками. Он даже принял меры предосторожности и обратился к Папе Римскому, чтобы предотвратить возможные церковные санкции. Действительно, согласно Мелунскому договору 1226 года, который последовал за битвой при Бувине в 1214 году, предусматривалось, что графы Фландрии, которые в будущем откажутся от своей присяги, будут ipso facto (по факту) отлучены от церкви. Поэтому 25 января в церкви Святого Донатиана в Брюгге Ги торжественно заверил обращение к Папе, которое было зачитано во всех церквях Фландрии. Учитывая состояние отношений между Бонифацием VIII и Филиппом Красивым, он думал, что его обращение будет рассмотрено без проблем. Вопреки всем ожиданиям, Папа встал на сторону короля и в мае архиепископу Реймса и епископу Санлиса было поручено объявить об отлучении от церкви Ги во фламандских городах.

На пути к примирению с Папой (январь-апрель 1297 года)

Как объяснить перемену в отношении к королю Бонифация, который в конце 1296 года все еще не мог найти достаточно резких слов, чтобы оскорбить короля Франции? Оба правителя быстро поняли, что не в их интересах доходить до разрыва, и с осени 1296 года осторожно стали делать шаги к примирению. 28 ноября Филипп IV согласился снять запрет с банкиров курии, Спини и Кьяренти, на перевод в Рим средств от папских налогов, при условии, что они каждый раз будут спрашивать его разрешения.

После этого жеста доброй воли Папа сбавил тон и приглушил критику. Эти два человека были совершенно необходимы друг другу: королю нужны были деньги для ведения предстоящей войны во Фландрии, а главным источником дохода был децим от духовенства Франции, который он не мог получить без согласия Папы. Папе нужны были деньги для выполнения обязательств, взятых на себя по Ананьинскому договору, чтобы заключить мир между Хайме II Арагонским и Карлом II Хромым, и эти деньги могли быть получены только из папских налогов на духовенство; самым крупным поставщиком денег было духовенство Франции, и ему требовалось разрешение короля на вывоз собранных сумм из королевства. Поэтому необходимо было договориться, что означало пойти на уступки, стараясь при этом не потерять лицо. И в этой игре Филипп IV показал себя с лучшей стороны.

6 января король Арагона Хайме II прибыл в Рим, где был принят с большими почестями Папой. Он пробыл там три месяца, осыпаемый милостями понтифика, который хотел сделать его центральной фигурой своей средиземноморской политики. Но арагонцы дорого запросили за свое примирение: титул гонфалоньера Римской церкви, инвеституру Корсики и Сардинии с ответственностью за их завоевание, отсрочку реституции Балеарских островов, право взимать децим на четыре года в своих государствах, чтобы финансировать крестовый поход, лидером которого Хайме II должен был стать. Письменное обращение, подписанное 20 января Папой, несет на себе отпечаток его высокопарного стиля. Во-первых, как и Иисус, он оплакивает судьбу Иерусалима: "Искупитель вселенной, Который все устраивает, предвидя разорение Иерусалима, плакал о нем, как написано. Можем ли мы, Его недостойный викарий, сдержать слезы, сдержать вздохи, подавить рыдания, когда видим — о горе — Святую землю, главный жребий наследия Господа, чудовищно обезлюдевшую от христианских жителей, подверженную нашествиям яростных полчищ, покинутую своими собственными защитниками?". «Ибо христианские правители, — продолжал Папа, обращаясь прежде всего к королям Франции и Англии, — больше заняты борьбой друг с другом, чем помощью Иерусалиму. К счастью, есть тот, кто готов посвятить себя богоугодному делу: наш "дорогой сын" (еще один!), отвернувшийся от своих ошибок (Ананьинский договор): я говорю о славном короле Арагона». "Из всех наших дорогих детей, католических государей и других христианских народов, едва ли найдется тот, кто мог бы облегчить несчастье Иерусалима, ведь все они отвлечены своими конфликтами и войнами: поэтому давайте оглянемся вокруг и тщательно изучим, кто ему может прийти помощь, кто ему может оказать поддержку и кто ему может предложить защиту. И поэтому мы устремили свой взор на нашего дражайшего сына во Христе, Якова, прославленного короля Арагона, которого его полная преданность святой Римской Церкви, от которой он временно отошел, сделала его для нас, как приемного сына, любимым и дорогим, и который может со временем принести на эту обезлюдевшую землю помощь своего средиземноморского народа мореплавателей. Следовательно, мы назначаем его знаменосцем, капитаном и генерал-адмиралом упомянутой Церкви, пожизненно, для всего военного флота, который будет оснащен упомянутой Церковью, за счет упомянутой Церкви". И Бонифаций не скупился на средства (которых у него не было): 60 галер должны были быть вооружены "за счет и на средства упомянутой Церкви", из расчета 25.000 су в текущей валюте Барселоны, каждые четыре месяца за каждую хорошо вооруженную галеру. Было даже предусмотрено разделение будущей добычи: половина на половину: "Все предметы, движимое имущество, выкупы за пленников (кроме самых выдающихся или, по крайней мере, заметных), взятые или которые будут взяты упомянутым королем или людьми, которые примут участие в упомянутых экспедициях или войне за освобождение Святой земли, будут разделены на две половины: первая будет направлена на облегчение положения Святой земли, будет храниться и расходоваться в соответствии с оценкой и приказом римского понтифика, вторая будет выплачена упомянутому королю как прибыль от его упомянутых должностей".

Это был химерический проект, направленный, прежде всего, на завоевание благосклонности короля Арагона, которому Бонифаций также обещал выплатить значительную субсидию. Но все это зависело от возможности вывести из Франции доходы от папских налогов на духовенство. Поэтому требовалось разрешение короля Франции, и он был готов его дать при условии, что он тоже сможет облагать налогом духовенство. 31 января пятнадцать или около того епископов, собравшихся в Париже под руководством архиепископов Реймса, Санса и Руана, написали Папе Римскому, чтобы сообщить ему о просьбе Филиппа Красивого: "Король и его бароны попросили присутствующих прелатов и всех жителей королевства внести свой вклад в общую оборону, которая была столь необходима и столь срочна. Граф Фландрский и его союзники собираются напасть на короля, что также ставит под угрозу имущество Церкви; если мы не внесем финансовый вклад в расходы, мы не получим защиты. Конечно, Святой Отец, булла Clericis laicos не применяется в случае законной обороны, срочной необходимости и непредвиденной и угрожающей всем опасности. Духовенство, заверили нас епископы, хотело платить налоги, чтобы предоставить королю, насколько позволяют их средства, субсидии для поддержки обороны королевства, которая отвечает их собственным интересам, особенно когда Церковь Франции владеет значительной частью территории, защита которой требует энергичной помощи".

Очевидно, что королевское давление было причастно к этому прекрасному патриотическому порыву духовенства, вдвойне обремененного Папой и королем. Филипп IV, который не мог опуститься до того, чтобы напрямую просить Бонифация о праве собирать налог, поручил своим епископам обратиться к Папе с такой просьбой. Поэтому епископы просили Папу "позволить прелатам и церкви королевства, не нарушая запретов этой буллы и не подвергаясь упрекам, предоставить королю субсидию, которую они считают необходимой для своей защиты, и довести его волю до сведения апостольскими посланиями".

По счастливому совпадению, Бонифаций как раз составлял несколько писем на этот счет, несомненно, еще до того, как получил просьбу от французского духовенства, поскольку они датированы 7 февраля. И он доверил их чрезвычайному послу: самому королю Неаполя, Карлу II Хромому, чьи родственные связи с королем Франции могли придать миссии больший вес. Для Карла II это была выгодная миссия, поскольку Папа обещал выплатить ему аванс в размере 200.000 флоринов для финансирования отвоевания Сицилии. Эта сумма должна была быть переведена банкирами папской Курии во Франции, Кьяренти, при условии, что Филипп IV позволит этому произойти. Именно поэтому в первом письме Папа принимает особенно дружелюбный тон по отношению к своему "любимому сыну", королю Франции. Стараясь смягчить запреты буллы Clericis laicos, он несколько по иному трактует ее положения: ведь духовенство постоянно жаловалось на нарушения их иммунитета, поэтому Папа хотел лишь напомнить прелатам о правилах, но это никоим образом не было направлено против, возлюбленный сына короля Франции, это даже  должно было послужить доказательством любви и преданности Папы королевскому дому Франции. Это стоит процитировать: "Устав слушать жалобы прелатов и церковных сановников на незаконное налогообложение, — пишет Бонифаций, — я опубликовал общие правила, чтобы возобновить защиту канонов против этого злоупотребления, подкрепив их еще более строгими санкциями. Но не надо это напоминание о принципах права принимать за меру, направленную против короны вызванную желанием причинить ей вред. Новые правила вредят или мешают королю не больше, чем другим государям христианского мира". Сами замечания, которые позволил себе Папа, отнюдь не свидетельствующие о охлаждении в его рвении к королю и королевскому дому Франции, являются еще одним доказательством привязанности, которая может спасти его от негодования вечного владыки, предостеречь его от конфликта с Римской церковью, его матерью, запятнать его репутацию и отвратить сердца его подданных. Поэтому, "если вы не проявите чрезмерной враждебности, эта же Церковь, ваша мать, раскрыв свои объятия перед вами, как перед своим любимым сыном, с радостью окажет вам необходимую помощь и докажет свою привязанность обилием своих милостей".

Во втором письме, датированном 7 февраля, Папа объявил о двух исключительных милостях, оказанных королю: папской диспенсации, разрешающей брак Филиппа, второго сына короля, в возрасте четырех лет, и Жанны, дочери Оттона IV, пфальцграфа Бургундского, в возрасте пяти лет, что в конечном итоге позволит воссоединить Франш-Конте с королевством, и — новость, которую с нетерпением ожидали уже некоторое время — о предстоящей канонизации деда короля: "Было бы разумно, чтобы, прекратив все споры, ваш дед Людовик, король Франции, был причислен к сонму святых".

Это были два прекрасных подарка, которые не требовали больших затрат. Но больше всего был оценен третий документ, также датированный 7 февраля: булла Romana mater Ecclesia. Она давало королю право собирать "добровольные" субсидии с клириков, облагать налогом их вотчины, не признавать статус клирика за женатыми людьми или за теми, кто явно постригся в монахи, чтобы избежать налогов. Прежде всего, король получал право взимать общий налог с духовенства Франции, не обращаясь за папским разрешением, если бы оборона королевства потребовала срочного принятия такого решения.

Тем временем Папа получил письмо, отправленное 31 января французским духовенством, с просьбой разрешить им выплатить королю налог, что соответствовало случаю, предусмотренному буллой Romana mater Ecclesia. Это было хорошо. Поэтому 28 февраля Бонифаций санкционировал сбор этого общего налога в другой булле, Coram illo fatemur. А 3 апреля 47 архиепископов и епископов проголосовали за предоставление королю двух децимов, выплачиваемых в Пятидесятницу и в Михайлов день. Филипп получил то, что хотел. В обмен он разрешил переводить деньги за границу банкирам курии, а 20 апреля перед легатами была зачитана булла от 18 августа 1296 года, которая продлевала перемирие до дня святого Иоанна 1298 года. Однако он не собирался соблюдать его, так как интерпретировал это как то, что перемирие касается только его врагов.

Значит ли это, что Филипп и Бонифаций стали большими друзьями и что их примирение было искренним? Вовсе нет. Они просто проявили прагматизм, чтобы получить деньги, в которых они оба нуждались, но основная проблема оставалась, как и недоверие. Так, 9 февраля, через два дня после отправки королю очень дружественных писем, Папа написал своим легатам Берарду де Го и Симону де Болье, чтобы они были бдительны и публично объявили отлучение от церкви, если Филипп попытается помешать переводу средств. В тот же день он также написал епископу Осера Пьеру де Морнэ и духовнику короля Николя де Фреовилю, что "согласно общему мнению и суждению некоторых", Филипп понес наказание в виде отлучения от церкви, но он уполномочил их отменить его, хотя в этом не было необходимости, поскольку он не был отлучен от церкви. Это путаное и совершенно бесполезное заявление имеет только одну цель: напомнить королю, что дамоклов меч отлучения все еще висит над его головой и что Папа может перерезать нить в любой момент.

Противостояние Бонифация VIII и семьи Колонна

Со своей стороны, король также имел в запасе сильную угрозу для Папы, которая сформировалась во время событий весны и лета 1297 года в Италии. 3 мая 1297 года, когда Пьетро Каэтани, племянник Папы, сопровождал сокровища Папы по Виа Аппиа из Ананьи в Рим, на него напала и ограбила банда, возглавляемая Стефано Колонна, племянником кардинала Джакомо Колонна и братом кардинала Пьетро Колонна. Добыча была колоссальной. Для семьи Колонна этот разбойников налет был актом  восстановления справедливости, ведь сокровища Бонифация, по их словам, являлись плодом его грабежа и различных поборов, а Стефано, таким образом, являлся своего рода римским Робин Гудом. В любом случае, эта акция вызвала бурю. Война, которая назревала между Каэтани и Колонна в течение нескольких лет, разразилась средь бела дня. Лидерами клана Колонна являлись два кардинала, Джакомо и прежде всего его племянник Пьетро, довольно молодой человек лет тридцати пяти, сын сенатора Джованни Колонна, хороший юрист, приверженец культуры и владелец одной из самых больших библиотек в Италии. В открытом конфликте между Бонифацием и семьей Колонна зачастую трудно отличить историческую правду от пропаганды, поскольку обе стороны выступали с многочисленными манифестами и декларациями, а главное, многие факты известны только из показаний, данных во время посмертного суда над Бонифацием VIII в 1310–1311 годах. Это были односторонние "свидетельства", не подвергавшиеся сомнению и инкриминировавшие бывшему Папе множество преступлений. Жан Косте, в 1995 году в своей книге Boniface VIII en procès (Суд над Бонифацием VIII) дал замечательный критический анализ этих источников, который был использован в очень хорошей сводной работе Агостино Паравичини Бальяни Boniface VIII, un pape hérétique? (Бонифаций VIII, папа-еретик?) изданной в 2003 году. Все это пролило свет на запутанные эпизоды противостояния, в которое не замедлил вмешаться Филипп IV.

На следующий день после ограбления Бонифаций VIII, находясь в Ватикане, послал вызов двум кардиналам Колонна. Он вызвал их, говорилось в записке, "потому что хотел узнать, является ли он Папой". Это любопытная формула, породившая множество гипотез. Для семьи Колонна это было свидетельством того, что он сам сомневается в своей легитимности. Хоть это и тенденциозная интерпретация. На самом деле строптивый понтифик имеет в виду вот что: "Кто здесь главный? Я Папа Римский или нет?" Когда 6 мая Колонна явились, Бонифаций потребовал, чтобы они вернули его сокровища, выдали грабителя и отдали ему ключи от своего города Палестрины и замков в Загароло и Колонне.

Вместо этого 9 мая в Лунгецце, в пятнадцати километрах от Рима, два кардинала опубликовали заверенный нотариусом манифест, который был настоящим объявлением войны. В этом манифесте Бонифаций назван незаконнорожденным; отречение Целестина V противоречащим каноническому праву; Бенедетто Каэтани, чье правление было названо тираническим, должен быть смещен с поста, а для решения его судьбы должен быть собран церковный собор. Колонна не преминули воспользоваться вопросом заданным Папой: "Мы отвечаем на ваш вопрос, если его можно так назвать, являетесь ли вы Папой. Заявляем вам, что мы не считаем вас законным Папой".

Ответ Бонифация не заставил себя ждать. На следующий день, 10 мая, булла объявила обоих кардиналов лишенными кардинальского достоинства и непригодными ни к какой церковной должности. И на площади перед собором Святого Петра, перед толпой римлян и собравшимися кардиналами, он произнес речь, смешав ненависть и сарказм, против этих "червей", против "мелкого каноника" Джакомо и его племянника Пьетро. "Это Церковь потворствовала их наглости", назначив их кардиналами, что раздуло их гордыню, тогда как кардиналы — ничто. Именно Папа их назначает и именно он может их снять, "исправить и наказать". Он предупреждал римлян: те, кто поможет Колонна, будут отлучены от церкви. Он напомнил Орсини, как сильно они должны ненавидеть эту семью, чьи злодеяния безграничны. И последнее: "Они лишили нас сокровищ, которые мы приобрели во время нашего кардинальства", и более того, "именно у ворот Рима они осмелились украсть наши сокровища"! Как герой пьесы Мольера Гарпагон, рыдающий над кражей своей шкатулки, Бонифаций предупреждает римлян, что если они не помогут ему вернуть его деньги, он переведет всю Курию в другой город: «Если бы римский народ спокойно пропустил такое злодеяние, его ждало бы горькое разочарование: римский двор бежал бы из Рима. Это не вопрос денег, это вопрос принципа: Бог нам свидетель, мы не жалеем о похищенных деньгах, но если мы проявим терпение или небрежность и оставим безнаказанным такой поступок, кто не постесняется сказать нам: "Вы утверждаете, что судите царей и князей вселенной, и не осмеливаетесь нападать на червей?"».

И далее в словах Бонифация прорывается его мания величия: "Я — верховный владыка, представитель Христа, имя римского понтифика известно во всем мире и является единственным высшим из всех". Авторитарность, воля к власти и эгоцентризм — эти черты подчеркивают все, кому довелось встретиться с Бенедетто Каэтани. "Никто не обладает властью, кроме Папы", — сказал представитель графа Фландрии. "Только то, что он делает, имеет ценность", — подтвердил посол короля Арагона. А Маттео Россо Орсини заметил: "Если Папу просят провести консисторию, он воспринимает это очень плохо, как будто его режут". "В любом случае, на консистории ни один кардинал не осмеливался публично препятствовать тому что Папа хотел сделать, ни даже говорить об этом", — говорит хронист из Орвието. Неосторожный человек, который, как кардинал Жан Лемуан, пикардиец, осмеливался противоречить ему, получал резкий и неканонический упрек: "Если ты не умеришь свою пикардийскую глотку, я укорочу тебя и сделаю так, что ты будешь говорить подобные вещи вне курии, лишенный состояния и чести, которые принадлежат тебе […] ты будешь бормотать на своем пикардийском языке в другом месте, не передо мной, и в состоянии, отличном от нынешнего". Поэтому мы склонны верить Пьетро Колонна, когда он заявляет, что "если бы кто-то из нас и наших коллег высказал мнение, не соответствующее его взглядам, он бы посчитал, что против него выступили в оскорбительной манере". Бонифацию приписывают слова, что: "Церковь была бы лучше, если бы не было кардиналов, а был только Папа, и что мир был бы лучше, если бы не было королей, и если бы он был разделен только на баронства".

Так была объявлена война между Папой Каэтани и семьей Колонна. Последние, с их клиентурой и древностью рода, не были готовы уступить. 11 мая они составили второй манифест, который вывесили на дверях церквей Рима, в том числе и собора Святого Петра. В нем они выдвинули новое обвинение: "Бенедетто Каэтани, который называет себя папой", был "жестоким отцеубийцей", который, держа Целестина V "в очень суровой тюрьме" и стал причиной его смерти. Поэтому они делают нечто большее, чем предположение, что Бонифаций просто убил своего предшественника. Многие охотно поверили этому, и слух вскоре широко распространился. Во время судебного процесса 1311 года свидетели сообщали о более чем компрометирующих высказываниях. По словам клирика Неаполитанской церкви Берардо де Сульмона, Папа сказал своему племяннику: "Почему ты не убил Целестина V? Не приходи ко мне больше, пока не убьешь Целестина". По словам Джакомо де Паломбара, он приказал своему брату: "Позаботься об этом, потому что пока жив Целестин V, я не буду Папой". Эти заявления более чем подозрительны и не более последовательны, чем слухи о способе убийства Целестина путем удушения. Пьетро Колонна на суде обратил внимание на то, что камергер Папы, Теодорико д'Орвието, не позволил никому увидеть тело Целестина, который он отправил в гробу, "чрезвычайно хорошо заколоченном и закрытом со всех сторон", чтобы не было видно следов преступления. Можно считать все это сплетнями, но, тем не менее, эти истории послужили оружием для противников Бонифация, которые были готовы использовать любые средства.

23 мая Папа ответил: кардиналы Джакомо и Пьетро Колонна были отлучены от церкви, а их имущество конфисковано как у раскольников. Такому же наказанию подверглись сыновья Джованни Колонны, брата кардинала Джакомо: Агапито, Стефано, Джакомо "Скьярра", Джованни ди Сан-Вито и Оддоне. Все их имущество, земли и замки были конфискованы навечно. Они были объявлены непригодными для занятия любой юридической должности и изгнаны из Рима и окрестностей. Церковники, помогавшие им, лишились своих церковных должностей; их вассалы были освобождены от присяги верности. Бонифаций просто хотел уничтожить семью Колонна. Он приказал схватить двух кардиналов и их братьев.

Это были не пустые слова: в июне Папа поручил Ингирамо ди Бизарно возглавить небольшую армию, которой было поручено захватить имущество Колонна. Их города и замки были взяты, их земли опустошены: "виноградники и деревья были вырублены, амбары опустошены, стада расхищены, жители захвачены и убиты", — хвастался Папа в письме от 14 сентября. 14 декабря он даже объявил настоящую священную войну: погибшие в войне против Колонна будут пользоваться теми же привилегиями, что и крестоносцы. Город Палестрина был взят и стерт с лица земли.

В то же время Бонифаций организовал свою теологическую и юридическую защиту. Для этого он обратился к известному богослову Эгидию Римскому, члену монашеского ордена Святого Августина, чей труд Le Gouvernement des princes (О правлении государей) когда-то был основной книгой для обучения молодого Филиппа Красивого. Таким образом, он был старым знакомым короля Франции, но перешел душой и телом в папский лагерь после того, как в 1291 году посвятил Бенедетто Каэтани комментарий к анонимной Livre des causes (Книге причин). Назначенный архиепископом Буржа в 1295 году, он жил в Риме, и Папа поручил ему написать трактат, оправдывающий отречение Целестина V от престола. Сочинение было написано в мае-июне 1297 года, и было кратко, но убедительное. Опираясь на Аристотеля и Фому Аквинского,  Эгидий показывает, что если священнический сан нельзя сложить, то от юрисдикции можно отказаться. С другой стороны, когда Целестин V представил свое отречение кардиналам, Колонна присутствовали и не возражали; наконец, "несколько высокопоставленных лиц, которые еще живы, могут легко подтвердить", что кардинал Каэтани пытался отговорить Целестина от отставки, что более спорно. Жан Кост также обнаружил в архивах Ватикана черновик текста конца июня 1297 года, вдохновленный Бонифацием VIII, в котором говорилось, что последний сделал все возможное, чтобы убедить Целестина остаться на своем посту. Проповеди, которые доходили до широкой аудитории, также поддерживали точку зрения Бонифация, как, например, проповедь, произнесенная 8 сентября в Орвието кардиналом Николя де Нонанкуром.

Осторожное отношение Филиппа IV к семье Колонна

Все это не обескуражило семью Колонна, которая боролась за свое выживание. 15 июня они распространили третий манифест "против тиранического и алчного правительства Бонифация VIII". В нем они заявили, что Бонифаций VIII "не побоялся поставить себя на место Целестина еще при его жизни, на наших глазах и на глазах других кардиналов, которые были смущены внезапностью этого действия". Они осуждали мошенничество и уловки, использованные Каэтани, чтобы вынудить Целестина уйти в отставку; они снова обвиняли его в том, что он хотел его убить, и призывали созвать собор, чтобы судить этого узурпатора.

Колонна знали, что их единственный шанс на победу — это сплотить сильных мира сего по всему христианскому миру. Вот почему они посылают свои манифесты архиепископам, "королям и государям всего мира". И в особенности, конечно, королю Франции, который мог стать первоклассным союзником: его ссора с Бонифацием в 1296 году сделала его естественным сторонником противников Папы. Поэтому копии их манифестов были направлены ему. Копия первого манифеста до сих пор хранится в Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий) в Париже; другие, адресованные французским архиепископам и ректору университета, находятся в архиве Ватикана. Семья Колонна также разослала своих представителей, например, настоятеля доминиканского монастыря Святой Сабины в Риме, который был распространителем этих манифестов, и который, как говорят, тайно встречался с Филиппом Красивым, прежде чем был схвачен и убит агентами Бонифация в июне.

Надежды семьи Колонна не оправдались. В то время король Франции находился в процессе примирения с Папой Римским, от которого он ожидал благосклонности, и поэтому занял крайне осторожную позицию. Он действовал так осторожно и так осмотрительно, что трудно, если не невозможно, проследить за ходом и содержанием встреч с представителями обеих сторон. Тем более, что имеющиеся у нас сведения в основном основаны на актах суда над Бонифацием VIII, в которых все показания даны предвзято, причем каждая сторона представляет версию в пользу своей стороны. Так, Колонна утверждают, что они отправили письма королю, умоляя его действовать "как столп веры и защитник Римской церкви, его матери", и что государь немедленно "явно пообещал" вмешаться со всей своей "властью и силой"; он даже доверил своим послам письмо, предназначенное для обличения Бонифация и выступления против него. Напротив, в своих показаниях Ногаре настаивает на том, что король был встревожен, его терзали сомнения, и что он решил… ничего не делать, что вполне соответствует его осторожному нраву: "Король не последовал ходатайству кардиналов Колонна, но фактически терпел и почитал упомянутого Бонифация, как и прежде".

Однако работа Жана Косте позволяет нам взглянуть на вещи более ясно. Представляется несомненным, что король, каковы бы ни были его личные чувства, действовал в соответствии со своими непосредственными интересами, а они требовали от него дружеского отношения к Папе. Его главной заботой в мае-июне 1297 года — и об этом слишком часто забывают при тематическом изучении дел царствования — было не дело Колонны, а война во Фландрии. С июня по сентябрь он присутствовал при осаде Лилля, и в это время у него не было желания порывать с Бонифацием: ему нужны были деньги от децима и благосклонность понтифика. Конечно, обвинения Колонны не остались без внимания, тем более что они были усилены его главным доверенным лицом, Пьером Флотом, но он приберег их для более благоприятных времен. Вполне вероятно, как утверждает Ногаре, что он консультировался с "несколькими выдающимися людьми", в частности с учеными, по вопросу легитимности Бонифация, но это было сделано с максимальной осторожностью, "чтобы не распространялись слухи". Консультация не дала никаких убедительных результатов.

Несомненно то, что около 15 июня он отправил в Рим важное посольство во главе с Пьером Флотом, в состав которого входили такие высокопоставленные лица, как Жиль Айселин, архиепископ Нарбонны, герцог Бургундский и граф Ги де Сен-Поль, целью которого было именно примирение с Бонифацием. Так вот, около 29 или 30 июня это посольство наткнулось в Сарзане, недалеко от Специи, на архидиакона Реймса Томмазо де Монтенеро, племянника и доверенное лицо Джакомо Колонны, которого два мятежных кардинала отправили к Филиппу Красивому. Томмазо рассказал французской делегации об обвинениях выдвинутых Колонна против Папы. После трех недель колебаний Пьер Флот и французские послы продолжили путь в Рим и выполнили приказ короля, заключив соглашение с Бонифацием. Томмазо встретился с королем во время осады Лилля, но безуспешно, и даже был арестован и убит приспешниками епископа Камбрэ по просьбе Папы.

Благосклонность папы: децимы и канонизация Святого Людовика (лето 1297 года)

Бонифаций, который знал о маневрах Колонны по привлечению короля на свою сторону, был готов оказать услугу Капетингу, чтобы заручиться его поддержкой в войне, которую он вел против двух мятежных кардиналов. Более того, он все еще нуждался в доброй воле Филиппа для перевода денег в Курию. Поэтому он с готовностью принял посольство Флота и немедленно опубликовал одну за другой две буллы, которые были очень благоприятны для короля Франции: 27 июля булла Ab olim объявила законной любую субсидию, которая могла быть назначена для выкупа короля или его сыновей. Это была простая мера предосторожности: король находился в состоянии войны, поэтому нельзя было предугадать, что может случиться. Феодальное право предусматривало налог только для выкупа короля. Добавляя сыновей, Папа оказывал чисто бесплатную услугу, своего рода дополнительную страховку, если хотите. Гораздо более конкретной и потому более интересной являлась милость, дарованная 31 июля буллой Etsi de statu, в которой король получил полномочия не только собирать любые субсидии в виде займа, взимать с духовенства пособия, предусмотренные обычаем для их вотчин, но он мог делать это, не спрашивая папской санкции, если этого немедленно требовала защита королевства, и только король мог принять решение о срочности вопроса, или его Совет, если королю было меньше двадцати лет. Это было равносильно отмене для Франции буллы Clericis laicos, которая оставалась действительной во всем остальном мире, поскольку Папа Римский записал ее в кодекс канонического права.

8 августа Бонифаций добавил другие подарки: король мог получать аннаты, то есть годовой доход от освободившихся бенефиций, на все время войны; он также имел право на половину имущества отданного церкви в качестве наследства. И наконец, вишенка на торте: в воскресенье 11 августа во францисканской церкви в Орвието Папа обнародовал буллу о канонизации Людовика IX и установил день празднования нового святого на 25 августа, годовщину его смерти.

Конечно, в этом не было ничего удивительного, но процедура была исключительно быстрой: Людовик IX умер всего двадцать семь лет назад, и его канонизация могла бы состояться гораздо раньше, если бы смерть нескольких сменявших друг друга Пап во время процедуры канонизации не задержала ход дела. Дело в том, что на дело доброго короля работали влиятельные лица: цистерцианцы, францисканцы и доминиканцы, которые пользовались его благосклонностью и составляли эффективные группы давления, французские епископы и архиепископы, широкие слои населения, соблазненные многочисленными чудесами, совершенными его именем, и, конечно же, вся семья Капетингов, которая ожидала, что канонизация принесет необычайный рост престижа. С такой поддержкой и таким консенсусом дело было обречено на успех.

Именно Григорий X привел в движение машину канонизации, когда 4 марта 1272 года попросил доминиканца Жоффруа де Болье, духовника Людовика IX, написать мемуары о жизни и делах покойного короля. Григорий X был патриархом Иерусалимским, и как защитник крестоносной идеи, он был большим поклонником Людовика IX, которого не остановили его неудачи при Дамиетте и в Тунисе. В этом случае свидетельства ветеранов крестового похода имели большой вес, например, свидетельство сира Жуанвиля. Мемуары Жоффруа де Болье, написанные за несколько месяцев, представляли собой настоящую биографию в 52 главах, которая завершалась призывом к канонизации. Архиепископы Реймса и Санса, а также провинциальный глава доминиканцев Франции в 1275 году обратились к Папе с просьбой ускорить процедуру. Кардиналу-легату Симону де Бри было поручено провести тайное расследование, но Григорий X умер в январе 1276 года. Николай III снова взялся за это дело и поручил Симону де Бри провести публичное расследование, которое проводили два кардинала, но Папа умер в августе 1280 года. Настала очередь Мартина IV продвигать дело канонизации. Он попросил архиепископа Руана и епископов Осерра и Сполето исследовать жизнь, нравственность и чудеса Людовика. С мая 1282 года по март 1283 года в Сен-Дени было допрошено не менее 330 свидетелей о чудесах и 38 — о жизни умершего короля. Среди них были Филипп III, Пьер д'Алансон, Матье де Вандом, Симон де Несле и сир де Жуанвиль. Карл Анжуйский был допрошен в Неаполе молодым кардиналом Бенедетто Каэтани, который собственноручно добавил небольшой комментарий. Казалось, что развязка близка, когда Мартин IV умер в марте 1285 года. Его сменил Гонорий IV, но ему хватило времени лишь на исследования несколько чудес, прежде чем он умер в апреле 1287 года. Николай IV назначил новую комиссию, но умер в 1292 году, так и не дождавшись от нее заключения. У Целестина V было мало времени, чтобы рассмотреть эту проблему, прежде чем он был вынужден отречься от престола. Наконец был избран Бонифаций VIII, и у него было две веские причины довести дело до успешного завершения. Во-первых, он был искренним поклонником Людовика IX; он гордился тем, что лично познакомился с ним, когда был в составе группы легата Симона де Бри; он участвовал в расследовании 1282 года и всегда выражал свою убежденность в святости этого государя. Кроме того, был и политический расчет: Бонифаций нуждался в поддержке Филиппа IV. Канонизация его деда была прекрасным подарком, за который король Франции мог быть только благодарен.

Канонизация Людовика была также возможностью для Папы создать образ идеального короля в соответствии с его взглядами, которому должен следовать его внук. Проповедь, произнесенная им 11 августа, была полна намеков, подчеркивающих контраст между Людовиком IX, идеальным государем, и Филиппом IV, которому следовало бы черпать вдохновение из примера своего деда. Последний был действительно, говорит он, "мирным государем" ("Rex pacificus"), "он оставался в мире со своими современниками и в своем собственном сердце, и поэтому он обрел мир на вечные времена", "он сохранил свое царство в мире", и именно потому, что он "показал себя справедливым по отношению к себе, к Богу и к ближнему, он обрел мир". Он был настоящим кесарем: "Этого святого государя мы справедливо назвали кесарем, потому что он овладел господством и владычеством в этом мире, сокрушив трех врагов человеческой природы: бренный мир, плоть и дьявола".

Нет уверенности, что король читал житие Людовика Святого так же, как Папа, и извлекал из него те же уроки. Но Филипп Красивый не был равнодушен к тому, что стал внуком святого. Это одновременно династическая и личная честь для того, кто вырос при дворе, где доминировала тень великого короля. Поэтому известие о канонизации в виде долгожданной буллы Gloria laus стало для него источником подлинного удовлетворения и гордости. 25 августа 1298 года он организовал официальную церемонию в Сен-Дени, где в присутствии многочисленных свидетелей процесса, баронов, епископов и аббатов, кости святого были "подняты" и помещены за алтарем. На протяжении всего периода правления память о Людовике Святом была вездесущей, как обязательная, но амбивалентная ссылка: Филипп IV использовал его для празднования величия Капетингов, раздавая драгоценные реликвии своего деда государям и церквям, а королева Жанна заказала у Жуанвиля биографию короля. И наоборот, противники Филиппа IV использовали контраст между его недостатками и качествами святого короля, как это справедливо сделал Жуанвиль: возвеличивая Людовика IX, чтобы сильнее принизить Филиппа IV. Тогда последний мог наверное смог понять, какая это сомнительная честь — иметь в семье святого.

Но в данный момент, летом 1297 года, король мог наслаждаться новостью о канонизации, которая скрепила его примирение с Папой. Это примирение было одновременно и победой, поскольку Бонифаций VIII, столкнувшись с нуждой в деньгах и восстанием Колонна, оказался в обороне и был вынужден пойти на многочисленные уступки, практически предоставив Филиппу IV право облагать налогом духовенство Франции по своему усмотрению:  булла Сlericis laicos стала теперь несущественным документом.

Фландрская кампания (июнь-октябрь 1297 года)

После этого отступления папства Филипп Красивый смог сосредоточить свои усилия против политических врагов, угрожавших королевству в военном отношении. И здесь он снова добился полного успеха. В Аквитании попытки англичан ослабить хватку французских войск Роберта д'Артуа были подавлены без особого труда. В 1296 году экспедиция под руководством Эдмунда Ланкастера, брата Эдуарда I, против Бордо была неудачной, как и нападение на Сен-Макер, во время которого, 5 июня, Эдмунд скончался от болезни. Его сменил Генри де Лейси, граф Линкольн, который потерпел неудачу при Даксе. В январе 1297 года Роберт д'Артуа одержал значительную победу при Бельгарде, в ходе которого были захвачены несколько английских командиров, в том числе Джон де Сен-Джон. Генри де Лейси пришлось довольствоваться разграблением и сожжением нескольких деревень вокруг Тулузы в течение лета. Из-за нехватки ресурсов король Англии был вынужден оставить гасконцев защищаться самостоятельно: военные счета показывают, что английские расходы на войска стоили 17.928 фунтов на пехотинцев и 37.051 фунт на всадников, в то время как гасконские воины стоили 137.595 фунтов. Но гасконцы разделились: такие города, как Байонна, Бург, Блайе, Сен-Север, Боннегард, Перорад и Сорде, были за Плантагенетов; другие, такие как Бордо, были за Капетингов и все они отстаивали прежде всего свои собственные интересы.

В 1297 году, однако, Аквитания оставалась в основном под контролем войск французского короля, но главным местом действий теперь была Фландрия и соседние регионы, на которых было сосредоточено все внимание воюющих сторон. В январе и феврале, как мы уже видели, граф Фландрии отказался от оммажа королю Франции, и тот объявил его преступником и конфисковал его владения. Война была неизбежна, и ожидалось крупное столкновение, поскольку Ги де Дампьер находился во главе коалиции, финансируемой королем Англии, прибытие которого ожидалось лично.

С самого начала Филипп проявил решительные качества, которые позволили ему удерживать инициативу на протяжении всего конфликта. Действуя на шаг впереди своих противников, он вынудил их к оборонительной войне и выжидательной тактике, что стало фактором раздора между союзниками. Созвав армию в Аррас на июнь месяц, он лично принял командование ею. 2-го числа он был в Компьене, где на Пятидесятницу посвятил в рыцари своего единокровного брата Людовика д'Эврё, а также своего двоюродного брата Людовика, сына графа Клермонского, и еще 120 молодых людей. 6-го числа он прибыл в Аррас, а 12-го был в Лансе. 15-го числа армия встала в Неф-Фоссе, на границе между Фландрией и Артуа. Отряд под командованием Карла Валуа и коннетабля Роберта де Клермона перешел реку Скарп, занял Орши и Бетюн и воссоединился с королевской армии возле Лилля,  осада которого началась 23-го числа.

Город защищали два сына Ги де Дампьера, старшим из которых был Роберт де Бетюн, а двое других его сыновей находились в Ипре и Дуэ. У Филиппа Красивого была значительная армия. Его сопровождали два брата, граф Эно, Роберт д'Артуа, который только что вернулся из Аквитании, и многочисленные вассалы, включая герцога Бретани Иоанна II. Согласно Istore et croniques de Flandres (Истории и хроники Фландрии), последний советовал отказаться от осады, считая, что оборона слишком сильна: "Я слышал от шпиона, сказал герцог, что в Лилле 30.000 человек, и что у них есть еда и питье на три года". Филипп, однако, решил продолжить осаду, в то время как Карл Валуа, Ги де Сен-Поль и коннетабль, оттеснив контингент немецких наемников, опустошили окрестности Ипра, а Роберт д'Артуа захватил Кассель.

Граф Фландрский оказался совершенно не подготовлен к такому натиску. Никто из союзников, на которых он рассчитывал, не откликнулся на его призыв. Адольф Нассауский находился в Шпейере и колебался; немецкие графы, которые так еще и не увидели английского золота, не спешили прийти на помощь, а король Адольф уже начинал вести тайные переговоры с королем Франции. Герцог Брабантский, который так настаивал на войне, не двигался с места. Граф де Бар попытался отвлечь внимание короля, но решительные действия Гоше де Шатильона пресекли эти попытки. И прежде всего, король Эдуард, опора и финансовая поддержка коалиции, удерживался в Англии неповиновением своих баронов. Чтобы сохранить лицо, он сделал вид, что его отъезд был отложен из-за необходимости совершить паломничество.

20 августа произошла катастрофическая неудача,  Роберт д'Артуа, у Фюрне, разогнал армию немецких и брабантских наемников, собранную Вильгельмом фон Юлих. Вильгельм фон Юлих, внук графа Фландрии, был тяжело ранен, взят в плен и вскоре умер. 25 августа, после двух месяцев осады, Лилль капитулировал. Точнее, согласно обычаям того времени, с осаждающими было заключено соглашение: если к следующему воскресенью, 1 сентября, помощь не придет, город сдастся, все войска покинут его, и французская армия сможет занять из место: "Если будет так, что мы не будем освобождены от осады Лилля, где мы осаждены, в течение субботы после дня Усекновения главы Святого Иоанна Крестителя, Фландрией и его союзниками, с королем Англии или королем Германии, мы должны, в воскресенье утром, покинуть Лилль и уйти из упомянутого города на расстояние дневного перехода. Если по необходимости случится так, что все не смогут уйти в вышеупомянутое воскресенье, то те, кто не ушел, могут уйти в следующий понедельник, в течении дня без преследования. И с утра воскресенья король и его люди смогут войти в упомянутый город, за исключением того, что если наши люди не все ушли в воскресенье, то тем, кто уйдет в понедельник, это не помешает".

Это было чистой формальностью, потому что все знали, что никакая помощь не придет в течении начавшейся недели. За падением Лилля, последовавшим 1 сентября, последовала сдача Кортрейка, Берга, Дюнкерка, Дамма и даже Брюгге, откуда графу пришлось бежать, и где Филипп, подтвердивший привилегии горожан, был встречен приветствиями. Это был триумф короля Франции, который вознаградил верность своих главных вассалов: графы Артуа, Валуа и герцог Бретани были возведены в достоинство пэров Франции; граф Артуа получил из казны аннуитет в размере 2.000 турских ливров. Что касается герцога Бретани, то в дополнение к кастелянству Ториньи-сюр-Вир он получил подтверждение своего титула герцога. Однако возведение в герцогство-пэрство было двусмысленной честью: став пэром Франции, герцог Бретани, конечно, становился членом суда пэров в Париже, но в то же время он был обязан подчиняться основным нормам французского права, что усиливало его зависимость от королевства.

Именно в разгар этого фламандского разгрома наконец-то прибыл король Англии. Однако было уже слишком поздно, и в любом случае он взял с собой лишь небольшие силы: 25 августа он высадился в порту Л'Эклюз с 895 всадниками и менее чем 8.000 пехотинцев. Его армада из 273 кораблей уже понесла потери во время перехода, но не из-за вражеских атак или штормов, а из-за вражды между моряками союза Пяти Портов, официально ответственными за обеспечение безопасности в Па-де-Кале, и моряками из шотландского Ярмута: 37 кораблей были потеряны. Поэтому отряд короля Англии не был армией завоевателя.

Почему у английского короля было так мало людей и почему он прибыл так поздно? У Эдуарда были большие проблемы с его баронами и духовенством. Графы Норфолк и Херефорд возглавили восстание вассалов против объявленной королем мобилизации вассалов, а архиепископ Кентерберийский Роберт Уинчелси, опираясь на буллу Clericis laicos, выступил против взимания налога с духовенства. Столкнувшись с отказом одних служить в армии и отказом других платить налоги, король попытался в течение весны расколоть оппозицию и конфисковал 8.000 мешков шерсти, чтобы заработать на их перепродаже. 20 августа Эдуард решил взимать налог в размере одной пятой от дохода с церковного имущества. Он пытался убедить своих подданных в обоснованности своих требований, оправданных защитой королевства, но до последнего момента он сталкивался с сопротивлением знати: 22-го числа, за два дня до отъезда, когда он находился в Уинчелси, готовый к отплытию, граф Херефорд предъявил ему список предостережений против новых налогов, в частности налога в одну восьмую часть доходов, принятого без согласования с парламентом.

Поэтому король Англии, весьма озабоченный делами своего королевства, только 24 августа отплыл во Фландрию. С самого начала похода начались проблемы. Королевский гардероб на судне "Bayard" едва не отправился на дно во время стычек между моряками из Ярмута и союза Пяти Портов. Сначала Эдуард отправился в Брюгге, но через несколько дней угроза восстания и приближение французов заставили его укрыться вместе с графом Фландрии в Генте. Но даже там он не был в безопасности. Во время вылазки за ним закрыли городские ворота, и фламандцы напали на английский гарнизон, а грабежи его валлийских войск в окрестностях повышали враждебность к нему сельского населения. И не было никакой надежды на появление его союзника Адольфа Нассауского, который так не смог собрать свои войска. Из Англии приходили плохие новости: страна была охвачена волнениями; в сентябре лидеры оппозиции предстали перед принцем Эдуардом, старшим сыном короля, и вновь заявили о своих протестах. Пришлось созвать парламент, который в октябре составил манифест Confirmatio Cartarum (Подтверждающая Хартия), взяв за основу содержание Magna Charta Libertatum (Великой Хартии Вольностей), навязанной баронами королю Иоанну Безземельному в 1215 году, и добавив новые ограничения королевской власти. Король, блокированный в Генте, был вынужден подписать этот документ 5 ноября. Что еще хуже, Шотландия, которую считали покоренной, снова восстала под руководством нового лидера Уильяма Уоллеса, который стал очень популярным и 11 сентября одержал громкую победу на Стерлингском мосту над Джоном де Варенном графом Суррей, которому король доверил управление Шотландией. Узнав такие новости в Генте, Эдуард приказал собрать новые войска, но попросил, чтобы новая кампания, которую он хотел возглавить лично, не начиналась до его возвращения.

Однако английскому королю еще надо было выбраться из фламандской ловушки, куда он угодил по милости короля Франции. Последний, после взятия Лилля, находился в Кортрейке с 23 сентября по 4 октября. Он контролировал ситуацию: его войска заняли большую часть Фландрии и главные города, за исключением Гента. Коалиция, которая должна была воевать с ним, распалась сама собой, партнеры почувствовали себя обманутыми, поскольку не получили обещанных англичанами субсидий. Два его главных противника были блокированы в Генте; Англия и Шотландия находились в состоянии восстания; Аквитания была под его властью; Папа только что уступил его требованиям, канонизировав его деда Людовика и предоставив ему право взимать децим, в то время как Колонна обхаживали его в надежде привлечь на свою сторону. В начале октября 1297 года все карты были в руках Филиппа Красивого.

Большие проблемы королевской казны

Однако 9 числа того же месяца в Виве-Сен-Бавоне он согласился подписать перемирие с королем Англии и его союзниками, приостановив боевые действия до 31 декабря, а 23 ноября оно было продлено до 6 января 1300 года. Это решение удивило тогдашних хронистов и сегодняшних историков. Почему Филипп не воспользовался такой благоприятной ситуацией, чтобы нанести военное поражение своим врагам и навязать им свою волю? На это есть несколько объяснений. Во-первых, Филипп не является королем-воином. Он мог иногда надеть кольчугу и возглавить армию, если не было другого выхода, и он умел проявлять рыцарскую храбрость, что и доказал в 1304 году. Но результат сражения в те времена был непредсказуем, и военное превосходство не являлось гарантией победы, как показала злополучная Арагонская экспедиция 1284–1285 годов. Кроме того, война была чрезвычайно дорогостоящей, что заставляло власти ущемлять своих подданных, что приводило к протестам и осложнениям, особенно с дворянами, которые были вынуждены платить, чтобы избежать феодальной обязанности нести военную службу, и с духовенством. Конечно, не по доброте душевной или из благотворительных соображений о страданиях народа король предпочел сократить военные расходы, а потому что его ресурсы были ограничены. Об этом наглядно свидетельствует отчет, который королевский Совет заказал одному из своих членов, возможно, самому банкиру Муше, незадолго до начала компании 1297 года. Целью было обобщить все виды доходов, которые существовали с 1293 года для финансирования войны в Аквитании и других местах. Эта налоговая опись многое говорит нам о бедственном финансовом положении короля, который был вынужден выскребать все днища своих сундуков, чтобы заплатить своим скудным войскам. От денежных манипуляций до вымогательства и конфискации, через более или менее произвольные налоги и принудительные займы, которые никогда не были возвращены, — король прибегал ко всему:

"Сбор денег на вышеупомянутую войну в аквитанской Гаскони и на море и другие упомянутые вещи осуществлялся таким образом:

— Во-первых, мы нашли в сокровищнице Лувра, если можно судить по записям, около 200.000 турских ливров в хорошей монете, из которых ливр стоил десять турских су.

— монсеньор Бише и монсеньор Муше ссудили из своих собственных денег — и заняли у них на ярмарках Шампани и Парижа, если верить записям, — около 200.000 турских ливров.

— […] в 1293 году был объявлен заем у состоятельных граждан всех городов и бальяжей, с которых было собрано около 630.000 турских ливров, а с прелатов и других членов Совета короля, а также магистров счетной палаты и парламента — около 50.000 турских ливров […].

— пожертвования Парижа, Шалона, Реймса, Лаона и Турне — около 60.000 турских ливров.

— налог с сотой доли имущества, который был собрана для субсидирования королевства — около 315.000 турских ливров.

— налог с пятидесятой доли имущества в Шампани — 25.000 турских ливров.

— субсидии взамен децима, которую прелаты и клирики выплатили в два раза больше из-за войны — 191.000 ливров.

— пожертвование цистерцианцев — 60.000 турских ливров.

— налог с евреев и их финансовых операций — около 215.000 турских ливров.

— из конфискованных сокровищ епископа Винсетра (Винчестера), которые хранились в Сен-Дени, Сен-Викторе и Сент-Женевьев — около 26.000 турских ливров.

— из конфискованных товаров города Байонны, которые были взяты в Ла-Рошели — 14.200 турских ливров.

— чеканка монеты с пониженным содержанием серебра, которую начали выпускать в апреле 1296 года и которая не принесла большой прибыли в этот первый год, во время войны в Гаскони — около 60.000 турских ливров.

— налог с ломбардцев и с финансовой компании Риккарди ди Лукка — около 65.000 турских ливров.

— налог денье с ливра, который компании и другие итальянские купцы стали платить в этом 1295 году — около 16.000 турских ливров".

Папский арбитраж и королевский реализм (27 июня 1298 года)

Принимая во внимание эти огромные проблемы королевской казны, легче понять, почему король предпочел использовать свое выгодное положение дипломатическим путем, а не рисковать им в ходе военной кампании, опасность и результат которой никогда нельзя предугадать. Это является доказательством реализма — можно даже сказать, мудрости — Филиппа Красивого. Возможно, в дело вступили и другие соображения: он мог не знать о реальной слабости короля Англии. Отрыв короля Англии от союзников облегчил бы решение фламандской проблемы. Кроме того, необходимо было воспользоваться доброй волей Папы, который хотел восстановления мира и предложил свой арбитраж. Бонифацию VIII в тот момент не в чем было отказать французам, и можно было даже ожидать больших преимуществ от переговоров, которые должны были состояться под его эгидой. Поэтому, когда Эдуард направил к французскому королю  архиепископа Дублинского Уильяма де Хотема, который учился в Париже и хорошо знал Филиппа, ему не составило труда убедить того заключить перемирие в Виве-Сен-Бавон, перемирие, во время которого условия прочного мира будут обсуждаться в Риме. Перемирие также было делом рук двух папских легатов, генерального магистра францисканцев и генерального магистра доминиканцев, которые были посланы Бонифацием VIII во Фландрию для проведения переговоров между представителями двух королей. Им было легко убедить двух противников в том, что в их интересах полагаться на арбитраж Папы.

Поэтому в начале 1298 года в Риме была проведена своего рода мирная конференция. Филипп Красивый отправил доверенных людей представлять его интересы: Жиля Айселина, графа Сен-Поля, герцога Бургундского, архидиакона Руана Жана де Шеври, кантора Реймса Жана де Монтрея и Пьера Флота, хранителя королевской печати, который настоял на том, чтобы арбитраж Бонифация был проведен от его личного имени, а не как Папы. Король Англии был представлен графами Савойским и Барским, Отто де Грансоном и двумя епископами, включая епископа Дублинского. Граф Фландрии был также представлен тремя своими сыновьями: Филиппом, Жаном де Намюр и старшим, Робертом де Бетюн. Но три брата были быстро оттеснены в сторону французами и англичанами. Французы не желали дискутировать с представителями преступного вассала; англичане не хотели признавать фламандцев равноправными партнерами, поскольку это могло напомнить о шотландцах, которые находились в таком же положении по отношению к Эдуарду. Что касается Папы, то, столкнувшись с восстанием Колонна, он не имел желания упоминать о мятежных подданных. Таким образом, это были чисто франко-английские переговоры.

Фламандцы были в ярости и считали, что их обманули Папа и их английский союзник. Они упрекали последнего в том, что он не соблюдал условия союза, не выплачивал предусмотренные субсидии; на что граф Савойский цинично ответил, что у Эдуарда и так достаточно забот с Шотландией, Аквитанией и самой Англией, не говоря уже о фламандцах. "Англичане никогда добровольно не вернутся в вашу страну, — сказал он им, — что касается субсидий, то они предусматривались только во время войны, а не во время перемирия". Тогда три брата обратились к Папе Римскому, который не ответил: он не хотел нарушать мир между двумя королями в угоду графу, да еще и преступному вассалу. 28 июня Роберт де Бетюн написал своему отцу Ги де Дампьеру: "Папа, выслушав наши слова, ответил нам сурово и сказал, что мы плохо поступили, и что ради графства Фландрии он не позволит разорвать мир между двумя королями, и что он заключит мир и объявит его между ними. И ему еще многое нужно было сказать, о чем он скажет в другое время. И перемирие между вами и союзниками он заключит. А о твоем положении он не скажет oren-droit [пока ничего], и когда будет удобно, он поможет тебе другим способом. И в заключении он сказал, что если бы мы раскаялись, что возложили на него наши проблемы и он с радостью отстранился бы от них".

Судьба графа Фландрии, которая была отложена в сторону во время дискуссий в Риме, была оставлена на усмотрение Филиппа Красивого. Последний, покинув Виве-Сен-Бавон 9 октября, присоединился к королеве Жанне в Турне, где она находилась в течение месяца. 20 октября королевская чета прибыла в Булонь, а затем вернулась в Париж через Лионский лес, где поохотилась на кабана. Перед тем как покинуть Фландрию, Филипп поручил Раулю де Клермону, сиру де Несле, управлять частью графства, занятого французами. Рауль де Клермон был рыцарем из Пикардии, сыном Симона, одного из близких советников Людовика IX и Филиппа III, который занимал пост регента королевства в 1270 и 1285 годах. Он имел родственные связи с графом Фландрским, второй сын которого, Гийом де Кревкер, женился на его дочери Алисе. Выбор был удачным: согласно хронике Жиля Ле Мюизи, фламандцы могли только хвалить его поведение.

Английскому королю было трудно покинуть Фландрию, где после перемирия в Виве-Сен-Бавон ему больше нечего делать, в то время как проблемы в Англии требовали его присутствия. Но его союзники требовали обещанных денег. Всю зиму 1297–1298 годов он оставался в Генте, наполовину гостем, наполовину добровольным заложником, пировал, охотился и льстил своему хозяину, старому графу Ги де Дампьеру, двух из восьми сыновей которого, Жана и Ги, он сам посвятил в рыцари. Однако жители Гента в конце концов устали от присутствия этого высокомерного гостя, который жил на широкую ногу, не имея средств для выполнения своих обещаний, а его солдаты вели себя как в завоеванной стране. В феврале 1298 года он едва избежал заговора с целью захватить его и передать королю Франции. Его солдаты расправились с заговорщиками. Понимая, что пребывание здесь становится действительно опасным, Эдуард отправил Уильяма Гейнсборо и Джона Ловела в Лондон с настоятельной просьбой: найти деньги, чтобы "король и его люди могли быть избавлены от этой страны". В начале марта он наконец-то смог выплатить часть денег, причитающихся немецким союзникам, а в середине месяца он наконец-то высадился в Сандвиче после семимесячного отсутствия.

Королевство оказалось в критическом положении, но с присущей ему энергией он собрал в июне грозную армию из 3.000 всадников, 14.800 английских и 10.900 валлийских пехотинцев, с которой пошел на Шотландию и разбил войска Уильяма Уоллеса при Фалкирке. Королевская власть в Шотландии была восстановлено, но долг был огромен. По оценкам, между 1294 и 1298 годами война в Аквитании, Фландрии, Уэльсе и Шотландии обошлась более чем в 800.000 фунтов стерлингов, астрономическую сумму для того времени, при неутешительных, если не нулевых, результатах на континенте, где была потеряна Аквитания.

Необыкновенно то, что за несколько недель переговоров, весной 1298 года, англичане вернули себе герцогство, которое они не смогли отвоевать за четыре года дорогостоящей войны. В Риме, после того как фламандские делегаты были выведены из игры, переговоры между французами и англичанами под эгидой Бонифация VIII, которому не терпелось примирить христианских королей, продолжились. Ничего не подозревающие английские делегаты начали с требования вернуть Аквитанию Эдуарду под полный суверенитет, т. е. чтобы она больше не принадлежала ему на правах фьефа. Эта смелая просьба содержалась в меморандуме, который, вероятно, являлся работой гасконского ученого-юриста Раймона де ла Ферьера, который был представителем Эдуарда в Парижском парламенте. Он начал с утверждения, что Аквитания — это не фьеф, а неотторжимый аллод; и даже если бы она была фьефом, король Франции, не соблюдая своих обязательств, потерял бы все свои права на сюзеренитет. Предлагались три решения: Эдуард должен держать Аквитанию под полным суверенитетом или Филипп должен отказаться от приема апелляций в Парижский парламент из Аквитании или Аквитания должна стать фьефом Папы. Эти требования были совершенно нереальными, учитывая ситуацию: французы оккупировали герцогство, а король Англии был совершенно не в состоянии вернуть его обратно. В этих условиях арбитражный приговор, вынесенный Бонифацием VIII 27 июня 1298 года, показался англичанам необычайно щедрым: возвращение территориального статус-кво и союз двух монархий через двойной брак: Эдуарда I с сестрой Филиппа Красивого Маргаритой и принца Эдуарда, будущего Эдуарда II, с дочерью Филиппа Красивого Изабеллой.

И снова Филипп Красивый удивил хронистов и историков: вернуть Аквитанию и возобновить отношения сюзерен-вассал, причину многих проблем, когда он был хозяином этой земли, не было ли это глупостью которая хуже преступления? Он фактически владел герцогством, почему бы было не воспользоваться этим, чтобы воссоединить его с королевским доменом? Возможно, именно так поступил бы его дед Филипп Август. Некоторые усматривают в этой щедрости желание подражать недавно канонизированному Людовику Святому, который проявил такую же снисходительность к отцу Эдуарда, Генриху III. Сомнительно, что это было примером для такого расчетливого короля. Аквитания — это не подарок, иначе говоря это ядовитый подарок. Управление этим герцогством было чрезвычайно дорогостоящим с точки зрения содержания гарнизонов, замков и расходов на управление, о чем свидетельствуют счета английского казначейства. Гасконские сеньоры часто ссорились между собой, плохо платили налоги и были очень недисциплинированными. Контролировать эту территорию, которая приносила больше проблем, чем удовлетворения, и стоила Эдварду больше, чем давала дохода, — задача не из легких. Так что пусть английский король продолжает тащить эту гирю на цепи. Более того, сохраняя сюзеренитет над Аквитанией, Филипп сохранял право контроля над делами своего вассала, а значит, и средство давления: король Англии был обязан ему оммажем и лояльностью, что было немалым достижением с точки зрения престижа в тогдашнем обществе. А еще оставалось право апелляции аквитанцев в Парижский парламент: создававшее столько возможностей и потенциальных предлогов для давления, шантажа в случае ухудшения отношений с Плантагенетом. Филипп свалил все заботы и расходы по управлению герцогством на английского короля, но сохранил за собой право на применение санкций в случае неправомерного поведения последнего и это может вполне оправдать такое решение короля. Что касается браков, то это, конечно, было средством обеспечения мира между двумя королевствами, но это также давало ему возможность шпионить и влиять на лондонский двор. Став шурином правящего короля и тестем его преемника, французский король получил возможность влиять на внутренние дела Англии. Его сестре Маргарите было девятнадцать лет: щедрый подарок Эдуарду, которому было шестьдесят, и который сможет оценить очарование принцессы из династии Капетингов. Принцессе Изабелле было только семь лет, и ее реальное замужество было делом будущего. Ее "жениху", принцу Эдуарду, было пятнадцать лет. Не подозревая, что маленькая Изабелла станет его погибелью, он без особого энтузиазма относится к этому проекту, но мнение старшего сына волновало отца меньше всего.

Мания величия и экстравагантность Папы Римского

Таким образом, арбитраж Бонифация был принят по обе стороны Ла-Манша, а граф Фландрии остался один, с наполовину потерянным графством и в ожидании дальнейших санкций. Однако остаток 1298 года прошел без инцидентов, и Папа воспользовался возможностью возобновить наступление, чтобы утвердить свое превосходство над светскими властями. Хотелось верить, что успешное проведение арбитража 27 июня 1298 года по заключению мира между Филиппом и Эдуардом, заставило Бонифация успокоился после Clericis laicos и мятежа Колонна и стать "нормальным" папой по средневековым меркам. Но не тут-то было. 3 марта 1298 года Папа разослал в университеты Европы Liber sextus, сборник своих декретов и нескольких декретов своих предшественников. Больше, чем содержание, историков заинтриговало название. За полвека до этого Григорий IX опубликовал Liber decretalium (Книгу декретов). Бонифаций следуя этой линии и объяснил, что Liber decretalium и Liber sextus достигают "совершенной формы в действиях и совершенной дисциплины в нравах", потому что "шесть — совершенное число". Название связано с Liber sextus naturalium из книги Авиценны De anima (О душе), в которой говорится, что миру нужен пророк, чтобы вести людей к совершенству. Роджер Бэкон также использовал этот текст, чтобы утверждать в Opus majus (Большом сочинении), что этим пророком будет Папа, поскольку он "является законодателем и первосвященником, обладающим полнотой власти от Бога, и как говорит Авиценна в десятой книге Métaphysique (Метафизика), которому необходимо поклоняться после Бога". Благодаря изучению и использованию разума "сила интеллекта настолько возрастает в этом человеке, что он с великим благородством души понимает скрытые вещи настоящего, будущего и прошлого". Именно на это совершенство власти и знаний, дающее ему "верховную власть над всем миром", претендует Бонифаций, распространяя свои идеи через Liber sextus. "Римский понтифик, — пишет он, — должен владеть всей законной полнотой власти над миром".

И он не просто теоретизирует, что было бы забавно, он переходит к действиям, которые приведут к трагедии. Король римлян, Адольф Нассауский, был убит 2 июля в бою со своим соперником Альбрехтом Габсбургом, 27 июля последний был избран королем римлян (королем Германии), в качестве преемника Адольфа. Он немедленно отправил эмиссаров, чтобы сообщить Папе о своем избрании и попросить его назначить дату императорской коронации. Бонифаций принял их в начале сентября 1298 года в Риети, где он остановился на лето. Эта сцена описана хронистом Феррето ди Виченца, который использовал отчет, отправленный послами Альбрехта и ныне утерянный. Бонифаций, с тиарой на голове, держит левой рукой ключи Святого Петра, "чтобы они были почитаемы", а правой — меч. Жестикулируя он говорит, что Альбрехт это предатель, убийца, "императорский трон останется вакантным, Альбрехт недостоин"; его избрание ничего не стоит; верит ли он, что "вселенский пастырь ничего не видит"? Не боится ли он "силы нашей"? Ему придется просить прощения со смирением, ибо "разве я не Верховный Понтифик? Не является ли этот трон креслом Петра? Разве я не в состоянии защитить права Империи? Я Цезарь! Я — император! Я — хозяин мира!" Все это записал францисканский хронист Францизио Пипино.

Увлеченный параноидальным бредом, Бонифаций VIII потерял всякий контакт с реальностью. Осенью, еще в Риети, к нему привели кардиналов Колонна, босых и с веревкой на шее; они должны были преклонить колена и унижаться перед ним, а Бонифаций поместил их под домашний арест в Тиволи, откуда они бежали 26 июня 1299 года и жили скрываясь до самой смерти Папы.

Бонифаций не боялся ничего, даже землетрясений. 30 ноября, как раз когда он собирался отслужить мессу в соборе города Риети, произошло сильное землетрясение. Папа, облаченный в свои папские одеяния, выбрался из руин и расположился в палатке, поскольку его дворец был частично разрушен. Через две недели он отправился в Рим. Проходя через Тоди, он был остановлен проливным дождем и сильной бурей. Наконец, когда он прибыл в Латеран, большой крест базилики рухнул как раз в тот момент, когда он готовился благословить собравшуюся толпу. Такая череда природных происшествий могла бы обеспокоить многих. Просвещенные группы милленаристов, ожидающие Второго Пришествия, не преминули увидеть в этом предзнаменования надвигающегося апокалипсиса, и их проповеди вызвали волнения в Италии. Бонифаций приказал инквизиции выследить их, но они укрылись на Сицилии, на территориях, контролируемых Федерико Арагонским. Именно в этот момент Папа, чтобы показать, что он сохраняет контроль над ситуацией и не поддается влиянию разбушевавшейся стихии, решил разрушить Палестрину, город своих соперников Колонна, до основания.

Вскоре после этого, 27 сентября 1299 года, Бонифаций VIII издал буллу, странное содержание которой до сих пор вызывает вопросы: она запрещала расчленять трупы — практика, которая использовалась с X века, когда тело нужно было похоронить быстро и далеко от места смерти, а также когда речь шла о человеке с репутацией святого, чьи мощи раздавались по приходам и церквям. В тексте буллы поражает ужас, отвращение, которое вызывает у Папы эта практика, которую он тринадцать раз называет "ужасной, отвратительной, бесчеловечной". "Существует практика отвратительной жестокости, которой следуют некоторые христиане по зверскому обычаю", который он описывает следующим образом: "когда кто-нибудь из их числа, будь то дворянин или высокопоставленный сановник, умирает вдали от своей страны, хотя он выбрал погребение в своей стране или вдали от места своей смерти, христиане, подверженные этому извращенному обычаю, движимые святотатственной заботой, зверски извлекают его внутренности и, ужасно расчленяя его или разрезая на куски, бросают его в воду, чтобы сварить его в котле на огне. Когда, наконец, оболочка плоти отделяется от кости, они несут кости в место, выбранное для захоронения. Это совершенно отвратительно, и должно ужасать нас еще больше в том, что касается уважения к человеку. Именно поэтому мы хотим отменить столь жестокую, отвратительную, святотатственную привычку, и не допустить, чтобы эта свирепая практика расчленения человеческих тел, поражала верующих ужасом и будоражила разум".

В частности, его самого. Ведь такая забота о судьбе трупов, а особенно выражение такого отвращения в то время, когда применение пыток, увечий, публичных казней и физического насилия всех видов являлось частью повседневной жизни, может показаться признаком патологической фобии, навязчивого страха смерти. Тем более, что его отвращение было исключительно физиологическим и не имело ничего общего с религиозными соображениями, например, с верой в воскрешение тел. Обстоятельства также могут объяснить эту буллу: здоровье Папы в то время серьезно ухудшилось, а четырьмя днями ранее умер кардинал Николя де Ноненкур, оставив завещание, которое предусматривало расчленение его тела.

Проистекал ли ужас Бонифация VIII перед расчленением тела из личного опыта, или за ним скрывался страх смерти и неизбежного истления плоти? Биограф Папы, Агостино Паравичини Бальяни, задается этими вопросами и предполагает свой вариант ответа: это было желанием Папы, с манией величия, распространить свою власть на царство мертвых, властвовать над живыми и мертвыми, контролировать одушевленные и неодушевленные существа, живые тела и трупы. В булле Ausculta filii от 5 декабря 1301 года Бонифаций VIII даже утверждал, что Папа обладает судебной властью над мертвыми: Петр получил "ключи Царства Небесного и был назначен Богом судьей живых и мертвых". Это явное распространение папской власти над мертвыми само по себе удивительно. В любом случае, это говорит о том, что Бонифаций VIII запрещая расчленение тел, считал, что его (судебная) власть распространяется также на мертвых и их тела. Эта интерпретация, похоже, подтвердилась четыре месяца спустя: в феврале 1300 года Бонифаций обнародовал свою буллу во второй раз, точно так же, как он разрешил Филиппу Красивому обезглавить труп своего деда и перенести голову из Сен-Дени в Сент-Шапель. Только Папа Римский мог дать разрешение на расчленение мертвых.

Договор в Монтрё (июнь 1299 года) и его последствия

Но больше всего проблем ему доставляли живые люди, в частности, в 1299 году — король Англии. В этот период Филипп Красивый фактически был союзником Папы, и король Франции умело воспользовался этим. Папский арбитраж в июне 1298 года был благоприятен для него, но это был только арбитраж, который оба короля приняли и который им теперь предстояло оформить в виде мирного договора в надлежащей форме. Переговоры заняли всю первую половину 1299 года. Арбитраж предусматривал возвращение к статус-кво в отношении Аквитании. До заключения мира герцогство было передано на попечение Папы Римского, который сразу же передал управление им королю Франции. Во время переговоров, которые проходили как в Лондоне, так и в Париже и Риме, с обменом многочисленными письмами, отчетами и счетами, Бонифаций был суров с англичанами, больше из злобы на них, чем из искренней симпатии к французам. По словам одного из английских переговорщиков, Пьера Эмери, Папа обвинил лондонское правительство в том, что оно совершило ошибку, начав фламандскую авантюру вместо того, чтобы сосредоточиться на защите Аквитании, и в том, что оно наивно доверяло слову Филиппа IV, поскольку "тот, кто имеет дело с французами, имеет дело с дьяволом". Что касается Шотландии, то Папа Римский выказал свой гнев по отношению к Эдуарду. В июне 1299 года он написал документально обоснованный меморандум, доказывающий, что королевство Шотландия никоим образом не является фьефом короля Англии. Именно архиепископ Кентерберийский Уинчелси передал этот меморандум Эдуарду в разгар зимней кампании на шотландских болотах. Король был в ярости и попросил своих юристов подготовить столь же обоснованный ответ. Тем временем Папа защищал Джона Баллиола, "человека, которому, как говорят, вы доверили это королевство", писал он Эдуарду, и добился опеки над ним. "Король Франции был более тверд в своей поддержке Баллиола, чем вы в своей поддержке графа Фландрского", — снова упрекал он Эдуарда.

Филипп Красивый воспользовался этим временным и не совсем искренним и добрым расположением Папы к нему. 19 июня 1299 года в Монтрё его уполномоченные подписали договор с уполномоченными короля Англии, подтверждающий папский арбитраж от 27 июня 1298 года. Этот Монтрейский договор был ратифицирован Филиппом 3 августа, во время торжественного заседания Совета, на котором вокруг короля собрались камергер Гуго де Бувиль, коннетабль Рауль де Клермон, маршалы Симон де Мелён и Ги де Несле, хлебодар Матье де Три, советник Пьер де Шамбле, сир де Виарм, архиепископ Нарбонны Жиль Айселин, епископы Доля (Тибо де Пуансе), Осера (Пьер де Морнэ), Каркассона (Жан де Шеври), каноники Санса Николя де Шалон и Шартра Робер де Санлис, архидиакон Брюгге Этьен де Сюзи. В этом договоре король Франции обязался вернуть Аквитанию в качестве фьефа Эдуарду, королю Англии. С возвратом герцогства Филипп однако не спешил, что привело к тому, что Папа снова назвал Эдуарда наивным.

С другой стороны, Филипп без колебаний отправил свою сестру замуж за короля Англии, как это было предусмотрено договором: в конце августа юная Маргарита в сопровождении роскошного посольства, возглавляемого герцогами Бургундии и Бретани, была отправлена в Англию. Свадьба была отпразднована с большой помпой в Кентерберийском соборе 10 сентября. Архиепископ Уинчелси провел церемонию, ему помогали епископы Дарема, Винчестера и Честера, среди присутствующих были графы Линкольн, Варенн, Уорвик, Ланкастер, Норфолк и Херефорд. Красивая церемония, была несколько омраченная в конце спором между архиепископом и соборным духовенством о том, кто должен получить богатые подвески королевского балдахина. Это был незначительный инцидент, который быстро забылся во время великолепного празднования, последовавшего за церемонией. Уже будучи большими специалистами в проведении королевских свадеб, англичане организовали трехдневные празднества с поединками, менестрелями и банкетами, и все это за колоссальную сумму, предоставленную флорентийским банком Фрескобальди.

Эдуард не терял ни минуты: через девять месяцев, 1 июня 1300 года, Маргарита родила мальчика названного Томасом. В 1301 году она произвела на свет еще одного сына, Эдмунда, а в 1306 году — дочь, Элеонору. Брак был счастливым. Эдуард был верен супруге, с этого момента у него не было ни одной любовницы. И правда, двадцатилетней супруги вполне достаточно, чтобы удовлетворить аппетиты шестидесятилетнего старика, который, по словам летописцев, очень любил свою жену. Отношения Маргариты с ее пасынком Эдуардом, который был почти одного с ней возраста, также были прекрасными. Они провели вместе часть зимы 1299–1300 годов, с ноября по февраль, пока старый король проводил новую кампанию в Шотландии.

Маргарита была довольно хорошо принята англичанами. Она была красива, благочестива и щедра, но у нее были дорогие запросы, и вскоре ее долги перед итальянскими банкирами, такими как Балларди ди Лукка, возросли. Похоже, что ее также подозревали в том, что она шпионила для своего брата — короля Франции. Сэр Томас Грей рассказывает в своей Scalacronica (Скалакронике), что однажды она попалась. В письме, которое он намеренно оставил без присмотра, адресованном властям Гента, Эдуард создал впечатление, что готовится заговор с целью похищения французского короля. Маргарита поспешила предупредить старшего брата, тем самым раскрывая себя как шпионку. Этот анекдот, вероятно, не соответствует действительности, но, тем не менее, он свидетельствует об определенном климате подозрительности вокруг королевы. Для Филиппа Красивого Маргарита и ее французское окружение в любом случае были потенциальными помощниками.

Что касается другого брака, молодого Эдуарда и маленькой Изабеллы, то праздновать его было еще слишком рано, поскольку принцессе было всего восемь лет. Принц Уэльский — так его вскоре стали называть — должен был подождать, чтобы скрепить это будущее обещание мира между Плантагенетами и Капетингами.

После заключения Монтрейского мира и брака Эдуарда и Маргариты Филипп Красивый решил аквитанский вопрос в свою пользу. Фламандский вопрос остался нерешенным, но король остался с графом один на один. Более того, удрученный, покинутый своими союзниками и Папой, уставший, Ги де Дампьер в возрасте семидесяти пяти лет удалился в свой замок Рупельмонд и оставил управление графством своему старшему сыну Роберту де Бетюну. Король Франции не двигался с места: он ждал окончания перемирия, которое Папа продлил до 6 февраля 1300 года, чтобы завершить завоевание графства и продиктовать свои условия. Он четко соблюдал правило: всегда уважать закон, особенно когда он совпадает с его интересами. И в этом 1299 году у него действительно не было средств для возобновления военной кампании. Как обычно, казна была пуста, и даже больше, чем обычно, долги накапливались, а налоги не поступали в должгом объеме. Налогоплательщики шли на это очень неохотно, и королевским сержантам приходилось прибегать к жестким методам взыскания, в том числе с духовенства, которое не желало "отдавать кесарю кесарево". Ситуация была особенно напряженной в 1299 году, когда церковники, обремененные десятичными, пятидесятыми, сотыми, аннатами, понтификальными и королевскими налогами, оказали сопротивление. Люди короля прибегли к тактике силового давления. Епископ Анжера Гийом Ле Мэр описывает, как они "со множеством вооруженных людей врывались в аббатства, дома каноников и других церковников, заставляли открывать двери и дома, погреба, сундуки и амбары, брали все, что могли найти, и продавали на большом рынке, чтобы сразу получить деньги". Епископ упоминает о многочисленных случаях насилия, когда сержанты отбирали у священнослужителей лошадей и книги и возвращали их только в обмен на уплату налогов. В том же году Королевский совет получил аналогичные жалобы от архиепископа Тура Рене де Монбазона. Затем бальи Тура и Котантена были разосланы инструкции, в которых им предлагалось действовать несколько более гибко: "Если по решению нашего суда мирское имущество прелата должно быть конфисковано, довольствуйтесь сначала небольшой его частью, если только не будет приказано постепенно расширить конфискацию до большей части за упрямое неповиновение или наглое непослушание, не приступая к конфискации всего мирского имущества, если только это прямо не указано в наших приказах или этого не требует серьезность фактов". Король отчаянно нуждается в деньгах для проведения своей политики независимости, а найти их становилось все труднее. Мы уже видели, как администрация казначейства вынуждена была использовать все возможности, но и они должны были вот-вот закончиться.

Декабрь 1299 года: Филипп Красивый и франко-германская граница

Проблемы с деньгами не помешали Филиппу Красивому предпринять долгое и дорогостоящее путешествие в Лотарингию в декабре 1299 года, чтобы встретиться с новым императором — или, по крайней мере, королем римлян — Альбрехтом Габсбургом. Покинув Париж со всеми членами своего семейства, как и во всех своих путешествиях, то есть около 300 человек, с лошадьми, повозками и всем соответствующим снаряжением, Филипп прибыл в Вокулер 7 декабря, а на следующий день встретился с Альбрехтом, который с большим эскортом поселился в Туле, недалеко от деревни Риньи, на лугу Кватрево в Валь-де-Лосне. Они поздравляли друг друга, подписывали соглашения, "а затем, — говорится в хронике, — приехали погостить в Вокулер и устроили большой пир и торжества […] и пир продолжался шесть или семь дней". 15-го числа они расстались, и король вернулся в Париж через Мо. Стоимость поездки, подготовленной Пьером де Беллепершем составила 10.000 турских ливров.

Стоило ли путешествие того? Без сомнения. Следует отдать Филиппу IV должную справедливость: за исключением охоты, он никогда не путешествует просто так, а в такого рода встречах главные герои должны были демонстрировать богатство, которого у них нет, чтобы произвести впечатление на собеседника. Поэтому устраивались банкеты, танцы, празднества и даже поединки, которые король пытался запретить в своем королевстве. Но это было сделано ради благого дела. Прежде всего, чтобы узнать друг друга и установить дружеские отношения. Альбрехт Габсбург был значительной фигурой, и союз с ним мог оказаться очень полезным. Сын императора Рудольфа Габсбурга, умершего в 1291 году, он был самым могущественным из немецких князей и управлял обширными территориями, центром которых была Австрия. Именно власть Габсбурга над этими землями беспокоила курфюрстов в 1291 году, когда они предпочли более скромного графа Адольфа Нассауского в качестве короля римлян. С 1291 по 1298 год Альбрехт укрепил свою власть, подавив несколько восстаний, а в 1298 году он напрямую столкнулся с Адольфом, который потерпел поражение и был убит в битве при Гёльхайме. Избранный королем римлян, к большому неудовольствию Папы, как мы уже видели, он также имел планы на Богемию, Тюрингию и даже Голландию. В свои пятьдесят с лишним лет он был реалистом без излишней щепетильности, умелым, знающим, благоразумным и терпеливым для достижения своих целей. Одноглазый с 1295 года, довольно уродливый, он был холоден и совершенно лишен чувства юмора. Физический контраст с королем Франции, которому было за тридцать, и которого хронисты теперь регулярно называли "Красивый", был разительным, и можно представить, что во время встречи было мало восторженных речей, поскольку Филипп не оставил о себе воспоминаний как о весьма разговорчивом и теплом человеке. Но целью этой встречи было не установление приятельских отношений. Это было совещание по великим делам христианского мира, и с этой точки зрения согласие было полным. У Альбрехта и Филиппа было два общих противника: король Англии и Папа Римский. Поэтому их союз был естественным, оформлен договором и вскоре скреплен браком, заключенным в 1300 году между единокровной сестрой Филиппа, Бланкой, и сыном Альбрехта, Рудольфом.

У встречи была и другая цель, более неожиданная для того времени, но показывающая "современный" дух и стремление к взаимопониманию обоих государственных мужей, особенно Филиппа Красивого ― маркировать франко-германскую границу. Вот как описано это в хронике Сен-Дени: "Альбрехт, король Алемании, и Филипп, король Франции, в день пришествия Господа нашего, в Валь-де-Кулур собрались вместе с вельможами одного и другого королевства. И прелатам и баронам королевства Алемании было сказано, что королевство Франция, которое в этих краях простирается только до реки Мёз, отсюда, но далее до Рейна, находится вне пределов их власти". Конечно, хроника преувеличивает: не может быть и речи о том, чтобы Филипп Красивый аннексировал Эльзас-Лотарингию и довел границы королевства до Рейна. Но что примечательно, так это забота о четком разграничении французской территории. Ведь в Средние века понятие границы было крайне расплывчатым, когда переход из одной страны в другую осуществлялся скорее через промежуточную зону, "марку", с неясными и колеблющимися границами, которыми пользовались сеньоры и жители региона, чтобы избежать различных поборов и налогов их соседних государств. Запутанный клубок фьефов, сеньорий, бальяжей, епархий и приходов поддерживал путаницу в неразрывной смеси традиционных прав, не основанных ни на одном письменном документе. Неясность достигала своего апогея на востоке королевства, на территории, соответствующей бывшей Лотарингии, которая была разрезана, перетасована, обменяна, унаследована и занята много раз со времен Верденского договора в 843 году, что очень нравилось местным сеньорам, которые играли на этой сложности, чтобы избежать контроля со стороны короля и принцев империи.

Именно это и вызвало недовольство Филиппа Красивого. Прогресс королевской власти и ее административного аппарата требовал уточнения границ королевства. Для того чтобы король был хозяином в своем доме, первым условием было точно знать, насколько он "дома", насколько он может взимать налоги, обеспечивать выполнение указов, отправлять правосудие и требовать военной службы. Для государя и его юристов возвращение к римскому понятию маркированной границы имело большое значение. Речь шла не о создании укрепленного по древнеримски лимеса, со стенами и башнями, а об установлении четкой линии, определенной официальными соглашениями, границы в современном понимании этого термина. Именно в тексте 1312 года, касающемся границ королевства в Валь-д'Аран, впервые появляется термин в его современном значении: in frontariam Aragonie, а с начала царствования люди короля поднимали эту проблему в Эно (1287), во Франш-Конте (1287) и в Аргонне (1288).

В Лотарингии положение было крайне запутанным. Заканчивалось ли королевство по руслу реки Бисме, как гласит местная народная традиция, или же оно простиралось на восток до реки Мёз, как утверждала капетинская администрация? Что касается последних, стоит отметить, что жители Клермонтуа, например, "ненавидят короля Франции и его чиновников и ежедневно отвергают суверенитет короля над ними, его ордонансы, статуты и обычаи они презирают, отвергают и смешивают с грязью".

В Риньи, в декабре 1299 года, Альбрехт и Филипп обсудили эту проблему, и приняли соответствующие решения. Проблема в том, что мы не знаем, какими они были. Обычно считается, что Филипп Красивый добился того, что граница была отодвинута до реки Мёз. Но зашел ли он так далеко, чтобы обозначить ее пограничными столбами? Именно это утверждает народная традиция, говоря о медных или латунных пограничных столбах с "гербами Франции на одной стороне и Империи на другой", установленных на правом берегу Мёз или даже посредине русла реки. Почти через столетие после этой встречи, в 1390 году, было назначено расследование, в ходе которого восьмидесятичетырехлетняя женщина, Изабелла, свидетельствовала, что ее отец и мать говорили, что "прекрасный король Франции Филипп, который был великим человеком, и император приехали в Вальдикт-ле-Валь-де-Лоне […] и что ее отец, говорил что, видел их вместе. И было великое множество господ с обеих сторон […]. И ее отец и мать несколько раз говорили ей, что император и король были в церкви Сен-Мартен-де-Риньи на мессе". И в этой церкви был помещен образ короля Филиппа, чтобы его помнили. "Именно тогда, ― продолжает Изабелла, ― были установлены границы, разделявшие королевство Франция и империю". Ее отец говорил что в землю были вкопаны пограничные столбы, но она сама их никогда не видела.

Есть и другие похожие свидетельства. В 1387 году в Сен-Михеле некий человек заявил, что он "слышал, как упомянутый Colleçon, который однажды был в этом городе Сен-Михеле и видел на упомянутой реке Мёз нескольких рыцарей и оруженосцев, которые были на реке, и говорили: здесь пролегает граница между Королевством и Империей". А мужчина восьмидесяти лет говорил, что "сколько он себя помнит, он всегда слышал, как говорили и считали, что река Мёз есть восточная граница Королевства, и видел нескольких людей, чьи имена он слышал, что у них были некие медные метки в реке Мёз, недалеко от Оденвиля, которые разделяли Королевство от Империю".

Доказательства кажутся убедительными. Действительно, трудно понять, зачем было придумывать такую традицию. Несомненно то, что в 1301 году король добился, чтобы граф Бар принес ему оммаж за все земли, которыми он владел на левом берегу реки Мёз, территория, которая с того момента стала называться  Barrois royal (Королевский Барру), вот один из конкретных результатов соглашения 1299 года.

Вернувшись в Париж в середине декабря после этой плодотворной встречи, Филипп Красивый мог быть доволен своими первыми пятнадцатью годами правления, которые позволили ему утвердиться как в христианском мире, так и в своем королевстве. С поразительной эффективностью, сочетая применение силы и закона, он с помощью своих легистов достиг своей главной цели: стать действительно королем Франции, то есть хозяином своего дома, как фактически, так и юридически. Используя трудности своих главных вассалов, он навязывал им строгое уважение к своим правам сюзерена, не стремясь расширить королевские владения, что привело бы его к рискованным авантюрам. Граф Фландрии был в его власти, герцог Аквитанский и король Англии, ставший его шурином, вынужден был снова начать военную кампанию в Шотландии. Он также призвал к порядку французское духовенство и положил конец их претензиям на независимость, заставив Папу Римского признать его право взимать децим по своему усмотрению. Конечно, все это не сделало его популярным у подданных: налоговое давление и эффективность его чиновников превратили эту все более "бюрократическую" королевскую власть в машину, которую все боялись. Хотя его постоянно преследовала нехватка денежных средств вынуждавшая постоянно прибегать к неортодоксальным приемам. Но тогда все государи находились в подобном положении. В целом, баланс царствования на это последнее Рождество XIII века был положительным. Филипп Красивый утвердил свою власть и мог вступить в XIV век с относительным оптимизмом.

VI.

1300: Юбилейный год или затишье перед бурей

22 февраля 1300 года в базилике Святого Петра в Риме Бонифаций VIII обнародовал буллу, обещавшую полное отпущение грехов тем паломникам, которые в течение года прибудут в Рим и посетят гробницы апостолов Петра и Павла. Так был объявлен Юбилейный год, изобретение Папы, которое имело значительные последствия для всего христианского мира, событие, которое одновременно облегчало загробные муки и наполняло казну церкви и римских купцов.

Идея была прекрасна, но на самом деле она исходила не от Папы, который просто воспользовался народным поверьем, питавшим настойчивые слухи по мере приближения 1300 года. Переход от одного века к другому всегда будоражил воображение. В языческой древности это отмечалось светскими играми. В христианском мире, где летоисчисление ведется от рождения Христа, период в сто лет, круглое число, которое также соответствует максимальной продолжительности человеческой жизни по оценкам того времени, является поводом для празднования и ожидания конца света и второго пришествия. Хотя историки доказали, что ужасы 1000 года в основном легендарны, мистические представления о конце света, питаемые суеверием, всегда циркулировали в народных массах. В XIII веке они даже усилились.

Распространение веры в пророчества в конце XIII века

В основе этих представлений лежат размышления над самыми непонятными книгами Библии, в частности над Апокалипсисом. Апокалипсис с его загадочными фигурами и яркими образами можно интерпретировать самым диким образом. Если кому-то удавалось вписать его в "логические" рамки, Апокалипсис приобретал вид пророческой книги божественного вдохновения. Именно это удалось сделать аббату Иоахиму Флорскому (1130–1202), цистерцианскому монаху из Калабрии, обладавшему мистическим характером и основавшему ветвь монашеского ордена с более строгим уставом. Из своих размышлений о связи между Апокалипсисом и историей мира он в четырех больших научных трудах нарисовал грандиозную картину, охватывающую прошлое, настоящее и будущее. С помощью хитроумной системы соответствий он выделил три эпохи в истории мира: эпоху Отца, эпоху Сына и эпоху Духа. Последняя будет периодом мира, покоя и созерцания, замечательным тысячелетием. Затем антихрист соберет свою армию, которая пронесется по всему миру, и он будет побежден, поглощен вместе с дьяволом озером огня и серы, и тогда наступит последний суд и вечный мир. Иоахим Флорский показывает на цифрах, что каждая эпоха состоит из 63 поколений по 30 лет каждое. Возраст эпохи Сына достиг 61-го поколения в 1200 году. Оставалось всего два поколения до наступления эпохи Духа, которая должна наступить в 1260 году.

Эта пророческая теория имела немедленный успех, особенно среди францисканцев "духовной" ветви, которых соблазнило объявление об обновлении религии, которая станет свободной, духовной, без богатства и иерархии. Это было подтверждено в 1254 году францисканцем Иоанном Пармским. Подобное пророчество явно не понравилось церковной иерархии, которая за год до рокового года, в 1259 году, осудила работу Иоахима Флорского. В 1260 году ничего не произошло, что не обескуражило мистиков: несомненно, это был просчет; это была лишь отсрочка. Вера в пророчество не ослабевала, поддерживаемая атмосферой крестовых походов, астрологическими предсказаниями, взлетами и падениями в борьбе между Папой и императором, экстравагантными сочинениями. Например, брата Арно, швабского доминиканца, который объявил, что Христос придет и обличит Антихриста, который был не кем иным, как Папой и всеми его приспешниками, епископами; он заберет богатства Римской церкви, чтобы раздать их бедным. В середине века Гийом из Сент-Амура, убежденный, что он живет в седьмой и последний век мира, писал: "Этот век уже длится дольше, чем другие, длившиеся тысячу лет, ибо он длится 1.255 лет; поэтому весьма вероятно, что мы очень близки к концу света". В 1265 году Гуго Рипелин в своем Compendium theologicae veritatis (Сборник теологических истин) объявил, что после грядущего прихода Антихриста наступит время покоя, во время которого, перед концом света, евреи будут обращены. В то же время доминиканец Иаков из Ворагина, будущий архиепископ Генуи и автор знаменитой Légende dorée (Золотой легенды), подробно описал признаки, предвещающие Страшный суд. Энциклопедические и агиографические труды, включая труды Винсента из Бове, также распространяли веру в грядущий конец. После смерти императора Фридриха II в 1250 году пророки возвещали о его скором возвращении. Один сицилийский монах утверждал, что видел, как он вошел в кратер вулкана Этна — знак того, что он отправился в паломничество или что он только уснул, как Артур, и что он скоро вернется и покарает Папу-Антихриста. С 1260 по 1262 год самозванец называл себя Фридрихом II на Сицилии, а в 1284 году несколько Лже-Фридрихов объявились в  Священной Римской империи. Астрологические предсказания смешались с религиозными пророчествами; в 1277 году епископ Парижа Этьен Темпье в список осуждаемых заблуждений включил астрологические верования, а Данте вскоре поместил в ад всех известных астрологов своего времени.

Начиная с 1292 года, волнение в умах людей усиливалось в связи с кризисами, которые переживала Церковь в то время. Длительная вакантность Святого Престола, когда кардиналы не могли избрать Папу, как будто Святой Дух отсутствовал более двух лет; противоречивый понтификат с Папой, который благоволил духовным монашеским течениям и, кажется, поощрял тех, кто выступал за возвращение к первоначальной бедности; отречение и подозрительная смерть Целестина V; конфликт между Бонифацием VIII и Филиппом Красивым; мятеж кардиналов Колонна ― все это не сулило ничего хорошего. Порядок в мире был нарушен и захват Сен-Жан-д'Акр мусульманами в 1291 году являлся зловещим предзнаменованием. Антихрист на подходе, пророчествовали Пьер Ориоль, Томмазо де Фолиньо, Роберт д'Юзес.

В 1295 году францисканец Пьер-Жан Оливи выступил в Неаполе, в частности, перед Людовиком и Робертом, младшими братьями Карла II Хромого. Анжуйская семья была особенно восприимчива к религиозному влиянию. Близкий к Папе, Оливи сопровождал Целестина V и был поддержан Бонифацием VIII. Южная Италия, Калабрия, Сицилия, также были излюбленным местом действия для мистических пророков того времени, в традиции калабрийца Иоахима Флорского, а два младших члена царствующей семьи были известны своей чрезмерной набожностью. Людовик и Роберт культивировали память о своем дяде Людовике Святом. Людовик Анжуйский (1274–1297), который попал под влияние францисканцев во время своего вынужденного пребывания в качестве заложника в Каталонии с 1288 по 1294 год, в 1296 году отказался от права наследования Неаполитанского престола в пользу своего брата Роберта. Получив сан священника, он стал епископом Тулузы и был канонизирован в 1317 году. Его брат Роберт, родившийся в 1278 году, правил в Неаполе с 1309 по 1343 год, носил прозвище "Добрый" или "Мудрый" и сочинял благочестивые произведения. Поэтому Пьер-Жан Оливи в 1295 году обращался к благосклонно настроенным слушателям. Он объявил им, как он писал в своей Lecture super Apocalipsim (Лекция по Апокалипсису), что приближается пришествие Антихриста и что Церковь падет и установится новый порядок. Проработав лектором в монастыре Флоренции с 1285 по 1289 год, францисканец начал проповедовать вместе со своим учеником и соратником Убертино да Казале. Его влияние в духовных кругах было значительным, особенно среди бегинок — женщин, которые собирались в неформальные сообщества и посвящали себя, не принимая обетов, добрым делам и молитвам. Их было много в Лангедоке, и после смерти Оливи в 1298 году в Нарбонне они распространяли слухи о чудесах, происходивших у его могилы. Однако церковная иерархия с подозрением отнеслась к этим пророчествам, возвещавшим об обновлении Церкви через бедность, и движение, возглавляемое теперь Убертино да Казале, было осуждено Вьеннским собором.

Именно в этом состоянии пророческого возбуждения христианский мир приближался к 1300 году, отмеченному, как и положено, прохождением кометы: "В сентябре месяце в сумерках ночи появилась комета, которая в основном бросала свои лучи или пылающий хвост на восток", — сообщает хроника Гийома де Нанжи. Преобладающая религиозная нервозность отразилась в создании нескольких апокалиптических произведений, таких как Tractatus de Antechristo (Трактат об антихристе) богослова Иоанна Парижского, который осторожно предсказывал конец света в течение двух столетий. Менее осторожные члены секты "Апостоликов", вдохновленные движением иоахимитов, организовывали шествия флагеллантов, призывали к покаянию, объявляли о начале эпохи Духа, критиковали богатство Церкви и призывали вернуться к евангельской бедности. Эти проповеди особенно взволновали Ломбардию, и в 1300 году их лидер, Герардо Сегарелли из Пармы, был арестован и сожжен. Это не остановило движение, которое с тех пор возглавлял Фра Дольчино из Новары. В 1307 году против них был объявлен крестовый поход, и 140 человек были казнены, включая их лидера.

Арно де Вильнев, пророк, алхимик, врач и астролог

В 1300 году каталонский врач и астролог Арно де Вильнев сделал себе имя, отправив свои пророчества об антихристе Филиппу Красивому и Бонифацию VIII. Судьба, которую король и Папа уготовили ему, свидетельствует об относительно рациональном характере этих двух людей, которые ни в коей мере не были увлечены возвышенными домыслами вдохновенных "пророков".

Арно де Вильнев родился в Валансе около 1240 года, в 1260-х годах он получил медицинское образование в Монпелье и одновременно занимался алхимией, астральной магией, астрологией и теологией — дисциплинами с очень размытыми границами, имеющими эзотерическую основу и часто приводящими к экстравагантным пророчествам. Обладая энциклопедическими знаниями и библиотекой из более чем 200 рукописей, Арно около 1281 года поступил на службу к королю Арагона, стал другом Роберта Неаполитанского и Федерико Сицилийского, путешествовал по Каталонии, Провансу и Лангедоку, преподавал медицину в Монпелье, где в конце века написал трактат по магической медицине Picatrix (Пикатрикс), в котором были собраны рецепты лечения каменно-почечной болезни. Незадолго до 1300 года он также написал медицинское руководство Medicationis parabole (Лекарство ― это парабола), которое посвятил и адресовал Филиппу Красивому. Около 1290–1297 годов он написал пророческий трактат De tempore adventus Antichristi (О времени пришествия Антихриста), в котором, используя книгу Даниила, 24 главу из евангелия от Матфея и сочинения Иоахима Флорского, объявил о пришествии Антихриста в 1368 году. Его метод был в высшей степени эклектичен. Заявляя, что человек не может узнать будущее собственным разумом, Арно де Вильнев считал, что может выяснить его через откровение, выдержки из Священного Писания, истолкованного с помощью нумерологии, труды определенных боговдохновенных людей и даже с помощью астрологии. Его репутация, хотя и несколько подпорченная, была тогда весьма значительной в научных кругах.

В декабре 1299 года король Арагона отправил его с миссией к Филиппу Красивому. Последний видел в нем прежде всего врача и приняли его благосклонно. Но богословы Парижского университета, изучившие его сочинение De tempore (Самое время), посчитали его опасным и воспользовались случаем, чтобы арестовать Вильнева по приговору суда епископа Парижского. Так он был заключен в тюрьму за нечестие и богохульство в январе 1300 года. Королевская власть восприняла это как дурную шутку: немедленно легисты Совета, в частности Гийом де Ногаре, архиепископ Нарбонны Жиль Айселин, виконт Эммери де Нарбонн, и магистр Альфино де Нарни, королевский легист и клерк, потребовали его освобождения, которое было выполнено только в обмен на большой залог и не помешало суду над Арно и осуждению его книги университетом в сентябре 1300 года.

12 октября он обратился к Папе Римскому с письмом, заявив, что "для Бога и для людей отвратительно преследовать человека, который был чужим в Париже по своему происхождению, месту жительства, а также по месту получения образования". В заключение он говорит: "Я действительно хочу представить свой труд о пришествии антихриста на рассмотрение и суд Апостольского Престола и вверить себя его защите".

Поэтому он обратился к Папе, который, казалось, был немного смущен этим делом. Согласно показаниям Арно, он иногда делал ему замечания, иногда оправдывал его, заявляя, что он "не совершил никакой ошибки, кроме того, что не представил ему свою работу раньше". Правда, Арно позаботился о том, чтобы представить себя жертвой парижских докторов богословия, чей приговор, по его словам, был оскорблением Папы, и которые были не более чем претенциозными некомпетентными людьми, как говорил сам Каэтани в 1290 г. Их преподавание, писал Арно, "бесплодно, они не учат, они не проповедуют, они даже не дают бакалаврам теологии, которые были бы достойны преподавать, благодаря своей святости и выдающимся наукам, получить доступ к преподаванию". Это не могло не радовать Папу, которому Арно также представил переработанную версию своего трактата о пришествии Антихриста.

Но Бонифаций VIII был озабочен приходом Антихриста не больше, чем судьбой императора Китая! Он хотел попросить Арно де Вильнева о чем-то более важном: о лекарстве от камней в почках, которые причиняли ему мучительную боль. Ему был нужен не пророк, а врач, и он не хотел обращать внимания на применяемый метод лечения, магия, астрология, медицина, еврейская, арабская или христианская, это не имело значения, лишь бы он был эффективным. Забыв об Антихристе, Папа отправляет Арно в замок Ла Згургола с заданием найти лекарство. Врач-маг-астролог согласился и написал трактат о режиме здорового образа жизни, который Папа прочитал перед кардиналами с таким же энтузиазмом, как если бы это было пятое Евангелие: "Этот человек — величайший ученый в мире, и мы только сейчас это осознаем!" Арно действительно приготовил для него неортодоксальное средство, сочетающее магию, алхимию и астрологию — пояс с золотыми знаками зодиака. Согласно сообщения арагонского посла Жерау д'Альбаль, Папа заявил: "Я действительно нашел каталонца, который делает добрые дела, а именно мастера Арно де Вильнева; он сделал мне золотые печати и пояс, который я ношу и который сохраняет меня от боли причиняемой камнями в почках и многих других болей, и он делает меня бодрым". Для кардиналов это было невыносимо в трех отношениях: Папа принимал магическое средство; он хвастался этим; и более того, средство было эффективным, тогда как в противном случае они могли бы избавиться от строптивого понтифика. Жерау пишет в письме от 14 сентября 1301 года королю Арагона Хайме II: "Некоторые кардиналы сказали мне […], что папа также рассказал им, что мастер Арно вскоре после окончания июля, когда солнце было в знаке Льва, сделал для него печать и пояс, чтобы, надев их, он больше не чувствовал боли от камней в почках. Кардиналы были поражены, как Папа посмел публично обнародовать такие вещи и, более того, одобрить их? И эти кардиналы сожалели о том, что магистр Арно прибыл в Курию! […] Есть мнение, и это правда, что Папа был бы уже похоронен без [вмешательства] магистра Арно […] но я не могу написать проклятия, которые были произнесены в его адрес".

Это событие должно было лечь в основу дела против Бонифация VIII, Папы, который, по словам его обвинителей, больше заботился о своем здоровье, чем о судьбе Церкви и вечной жизни. По словам Пьетро Колонна, он хотел, чтобы его приветствовали не словами "Пусть Бог даст тебе вечную жизнь", а "Пусть Бог даст тебе хорошую и долгую жизнь". "Доказано, что он приказал своим приближенным, что когда он посылает кому-то подарок, они должны были отвечать: Пусть Бог даст тебе долгую и хорошую жизнь; также хорошо известно, что все его приближенные использовали эти слова для благодарности". По словам Арно де Вильнева, Бонифаций сказал ему: "Занимайся медициной, а не богословием, и мы будем почитать тебя", что доказывает, что "в нем преобладала забота о свое теле а не о Христе или спасении душ". Прежде всего, это доказывает, что Папа был прагматиком и что он разглядел истинный талант Арно: талант целителя, а не пророка.

Однако во время своего пребывания в Риме Арно не переставал осыпать кардиналов своими предчувствиями. "Берегите себя […] и ищите безопасное место, где вы можете быть спокойны, потому что вы не знаете, куда ступаете", — заявил он кардиналу Педро Испанскому, референту Папы. Покинув папский двор, Арно продолжил свои апокалиптические фантазии, написав в 1305–1306 годах Expositio super Apocalipsim (Предсказание об Апокалипсисе). С этого времени он считал себя прямым толкователем замыслов Бога, провозглашая, что Антихрист уже родился; в 1309 году он приписывал мессианскую роль королям Арагона и Сицилии. Умер Арно в 1311 году.

Апокалиптические волнения продолжались. Примерно в 1303–1305 годах появился Horoscopus (Гороскоп), представлявший собой смесь астрологии и пророчеств, причем астрология добавляла "научное доказательство" к пророчеству, как серьезно писал Иоанн Парижский. В 1305 году в Liber de Flore (Книге о цветке), к которой до 1314 года добавлялись комментарии, были высказаны предположения о преемственности Пап. Гораздо более известны Vaticinia de summis pontificibus (Пророчества верховных понтификов), текст, приписываемый Иоахиму Флорскому, но, вероятно, составленный в 1304 году в Перудже среди францисканских мистиков. Содержание этого сочинения является как политическим, так и религиозным. По всей видимости, первоначально оно было написано сторонником Неаполитанских королей из Анжуйской династии, знавшим толк в византийской культуре, и использовавшим греческие оракулы, приписываемые императору Льву VI Мудрому, в целях политической пропаганды против Николая III из рода Орсини, врага Карла I Анжуйского. Затем работа была переработана и расширена, в ней появились пророчества о будущих Папах и датах их смерти. Работа имела большой успех, и до наших дней сохранилось 76 рукописных экземпляров.

Юбилей 1300 года: оглушительный успех

Бредни Арно де Вильнева являются иллюстрацией к экзальтациям в 1300 году. Чтобы воспользоваться этим, Бонифаций решил сделать этот год юбилейным, укрепив пошатнувшуюся веру. С XI века было принято, что в определенные дни и при определенных условиях Церковь в лице ее главы, Папы Римского, может, в силу обладания "властью ключей от Царства небесного", даровать отпущение грехов христианам, т. е. индульгенции. Первоначально индульгенции касались наказаний, налагаемых на кающихся грешников, но постепенно были распространены на кары, которые должны были быть понесены грешниками в загробной жизни, в чистилище, которое только что было изобретено. Эти кары, измеряемые в годах страданий, могли быть частично (частичная индульгенция) или полностью (полная индульгенция) смягчены. 1 января, в октаву Рождества и праздник Обрезания Господня, можно было получить трехлетнее смягчение наказания, придя на исповедь в базилику Святого Петра в Риме. Однако уже некоторое время ходили слухи, что в юбилейный 1300 год, можно в порядке исключения воспользоваться полной индульгенцией или, по крайней мере, индульгенцией на сто лет. Это было провозглашено анонимным проповедником в базилике 1 января 1300 года. Сначала посетители казались ошарашенными, но затем, вечером, к духовникам хлынул поток, о чем сообщил кардинал Стефанески, чей труд De centesimo seu iubileo anno (К столетнему юбилю) является основным источником о событиях этого юбилейного года: "Это было восхитительно. Большую часть дня 1 января тайна этой индульгенции оставалась как бы скрытой, но вечером, на закате, и до глубокой ночи, когда эта тайна была открыта римлянам, они толпами устремились к базилике Святого Петра, создав давку вокруг алтаря, толкая друг друга так, что трудно было приблизиться к нему, как будто они думали, что в конце этого дня благодать [индульгенции] закончится".

Это было началом широкомасштабного движения. 17 января, в день, когда плащаница Вероники, на которой якобы был обнаружен отпечаток лика Христа, демонстрировалась толпе, собралось гораздо больше народу, чем обычно, в надежде на объявление об полной индульгенции. Папа Римский, находившийся в Латеране, сразу же понял, что появилась великолепная возможность укрепить свое положение и заработать много денег. Можно только восхищаться его решительностью, деловой хватке и быстротой реакции. Он немедленно обратился в архивы, чтобы выяснить, не было ли подобного прецедента. Поиски не увенчались успехом, а времени на составление подделки не было. Но это было неважно: в отсутствие документа отыскали старика ста семи лет, который заявил, что в 1200 году он совершил паломничество в Рим вместе со своим отцом, который "в другой столетний год остался в Риме, чтобы побаловать себя, пока хватало еды, которую он взял с собой". Старик, обладающий хорошей памятью, даже помнил, опять же по словам Стефанески, что "каждый день того же года можно было получить индульгенцию на сто лет, ради которой он приехал как паломник". Некоторые другие долгожители подтвердили это свидетельство, что позволило Бонифацию обосновывать свое решение на "правдивости рассказов древних", как он указал в своей булле. Эта достоверность более чем подозрительна: в 1200 году правящим папой был Иннокентий III, и было бы очень удивительно, если бы не сохранилось никаких письменных следов возможного проведения юбилея, организованного такой выдающейся личностью. Ходили даже слухи, что эта традиция существовала со времен Иисуса Христа. "Говорят, что существовал обычай давать такую индульгенцию каждые сто лет от Рождества Христова", — рассказывает кардинал Лемуан. А хронист Джованни Виллани сообщает: "Многие говорили, что в прошлом, каждые сто лет от Рождества Христова, Папа, правивший в то время, провозглашал полную индульгенцию".

Не теряя времени, на основании этих свидетельств, Бонифаций после консультаций с кардиналами спешно составил буллу, которая была обнародована в Латеране 17 февраля и торжественно провозглашена в базилике Святого Петра 22 числа. Принцип был прост: любой верующий, который в течение Святого 1300 года ходил на исповедь и приходил к базилике Святого Петра и Святого Павла каждый день в течение тридцати дней подряд, получал полную индульгенцию. Если кающийся прибыл из других отдаленных мест, то срок посещения базилик сокращался до пятнадцати дней. Само собой разумеется, что посещение этих базилик без внесения пожертвований вряд ли было возможно.

Но что подразумевалось под "1300 годом"? Следует помнить, что в то время существовала полная неясность с датами начала и конца года. Начиная с 6-го века, после ошибочных выводов Дионисия Младшего было достигнуто соглашение о начале года. Но начинается ли год с Рождества Христова (25 декабря), Обрезания (1 января), Благовещения (25 марта), Пасхи, 1 сентября (византийский год)? Каждая дата имела своих сторонников и была принята в разных странах, что создавало сложные проблемы при установлении хронологии тех или иных событий. Большинство западных канцелярий, а за ними и хронисты, начинают год с подвижной даты — Пасхи, а Пасха — это первое воскресенье после весеннего полнолуния, следующего за днем равноденствия 21 марта, по крайней мере, в Римской католической церкви, где к этому выводу пришли после столетий яростных дебатов. Зачем упрощать, если можно усложнить? Таким образом, год мог начинаться, в зависимости от конкретного случая, между 22 марта и 25 апреля. По крайней мере, для священнослужителей. Для народа 1 января, начало древнеримского года, сохраняло свой престиж. Именно поэтому верующие стихийно стекались в Рим в этот день. Они считали, что это день "нового года", даже если официально новый год начинался в другое время.

Но на этот раз ставки были высоки: речь шла о том, чтобы точно знать, с какого по какой день можно воспользоваться полной индульгенцией. Папа был великодушен и принял гибкое представление о начале года (ведь, чем он длиннее, тем больше будет пожертвований). Во-первых, булла имела обратную силу: те, кто совершил свое паломничество после Рождественского бдения 1299 года, получали свою полную индульгенцию, а на Рождество 1300 года Папа объявил о продлении ее до Пасхи (2 апреля 1301 года). Таким образом, это был очень длинный год, который продлится более пятнадцати месяцев. 7 апреля 1300 года Папа объявил, что в определенные дни можно будет посетить только одну из двух базилик; 18 ноября он распространил это правило на все время паломничества. Те, кто умер во время паломничества, или кому помешали завершить его форс-мажорные обстоятельства, также получали индульгенцию.

Благодаря этим нововведениям приток паломников сохранялся до последнего дня. Об этом свидетельствуют все очевидцы: в течение пятнадцати месяцев толпы народа буквально наводняли Рим. Люди буквально топтали друг друга, а священнослужители, отвечавшие за сбор пожертвований, работали день и ночь. Говорили о 200.000 человек в день. Эта цифра неправдоподобна, но так утверждает Джованни Виллани, совершивший паломничество в Рим. Цены взлетели до небес; владельцы гостиниц и магазинов баснословно нажились на этом. Вот что говорит паломник из Асти Гийом Вентура: "Я хотел бы сообщить всем последователям Христа, что в 1300 году бесчисленное множество мужчин и женщин со всего христианского мира без промедления прибыли в Рим с Востока и Запада […]. Я тоже поехал туда и остался на две недели. Хлеб, вино, мясо, рыба, овес — за все это была цена была приемлемой; но сено было очень дорогим; и гостиницы были очень дорогими. Настолько, что моя постель и мои лошади, не считая сена и овса, обходились мне в день в большой серебряный турский ливр. Выходя из Рима в канун Рождества, я увидел огромную толпу, которую никто не мог сосчитать; а римляне говорили, что мужчин и женщин было больше, чем двадцать раз по сто тысяч. Не раз я видел мужчин и женщин, раздавленных другими, и сам я несколько раз едва избежал этой опасности. Папа получал [от паломников] бесчисленные суммы, потому что день и ночь два клирика находились у алтарей собора Святого Павла, с граблями в руках, сгребая бесконечные монеты… а мне, Гийому, когда я был в Риме, было больше пятидесяти лет".

Цифры подтверждают эти свидетельства. Так, в период с 11 апреля 1300 года по 22 марта 1301 года количество зарегистрированных проездов по платной дороге в Валле-д'Аоста увеличилось в десять раз: 7.987 лошадей прибыли из Франции и 684 из Англии, тогда как в обычный год в среднем было зарегистрировано около 800 лошадей (в период с 1278 по 1295 год было зарегистрировано 9.735 и 773 лошади из Франции и Англии соответственно). В 1301–1302 годах средний показатель снова упал до 600–800 в год.

Личный триумф Бонифация VIII

Юбилей 1300 года прошел с большим успехом. Это был прежде всего личный успех Папы, который продемонстрировал свою деловую и политическую хватку. Бонифаций VIII, придумав Святой год, нашел способ восстановить свой престиж в разгар дела Колонна и утвердить свое господство накануне великих конфликтов нового века. Фактически, в 1299 году начался рост противостояния легитимности понтифика, о чем свидетельствует увеличение числа судебных процессов, проводимых инквизицией. В Болонье торговец пряностями Парте ди Уджиано был осужден за то, что сказал, что "Бонифаций, который сейчас является Папой, не был Папой и не мог им быть, потому что из-за него был убит папа Целестин". Монах Джакомо Фламенги утверждал, что "ради Папы Бонифация был убит лучший человек в мире, то есть Папа Целестин, который был истинным Папой, в то время как Папа Бонифаций был Папой не по праву, а только по факту". Один юрист, Филиппо Альдревандини из Сала-Болоньезе, заявил, что Каэтани "не был Папой по истине и не мог быть им по закону, поскольку он был избран путем симонии", и "он называл его Бенедетто, а не Папой Бонифацием". Семья Колонна, все еще находящаяся в бегах, подогревала эти чувства. Один из студентов, Андреа Мигли из Флоренции, считал их "лучшими в мире" и хотел, чтобы египетский султан приехал и наказал Бонифация. Университетский профессор Пьетро д'Анзола также оспаривал легитимность Бонифация, как и нищенствующие ордена, верные памяти своего благодетеля Целестина V.

Поэтому Бонифаций должен был снова взять инициативу в свои руки, и для этого Юбилей стал прекрасной возможностью. Уже 6 января 1300 года в проповеди, произнесенной на Латеранской площади, кардинал д'Акваспарта в угрожающей манере напомнил, что "Папа стоит выше всех мирских и духовных государей, кем бы они ни были, вместо Бога, по дару, который Бог дал Святому Петру и апостолам после него. И кто бы ни захотел противостоять ему, великий или малый, Святая Церковь сможет противостоять ему, как она противостоит еретикам, мирским и духовным мечом, благодаря власти и силе Божьей". 22 февраля Бонифаций позаботился о том, чтобы исключить всех своих врагов из числа участников юбилея: ни в этом, ни в следующем мире не будет никаких поблажек для Федерико Арагонского и его подданных, для Колонна и их сторонников, для всех "настоящих и будущих" противников Святого Престола, то есть для него самого. Недаром кардинал Пьетро Колонна во время посмертного судебного процесса над Бонифацием обвинил его в том, что тот создал Юбилей "для укрепления своего государства, которое шаталось даже на юридическом уровне".

Это также был способ превзойти своих предшественников: Целестин V был первым папой в XIII веке, который предоставил полную индульгенцию всем присутствующим на его посвящении в церкви Коллемаджио в Аквиле 29 августа 1294 года, и он сделал это еще раз восемь дней спустя. Издав указ о полной индульгенции на один год и постановив, что такой юбилей должен проводиться бессрочно в конце каждого столетия, Бонифаций поступил лучше Целестина. Он вновь обрел популярность и легитимность, поскольку если его титул Папы подвергся бы сомнению, то индульгенция, которую он провозгласил, теряла бы свою силу: сотни тысяч верующих, пришедших на празднование, стали поддерживать Бонифация, чтобы не потерять свои индульгенции. Более того, Бонифаций заранее занимал свое место в памяти потомков как основатель юбилеев.

Кардинал Стефанески видит еще один признак того, что все это обусловлено волей провидения: не является ли Бонифаций 200-м Папой в истории? По крайней мере, именно такой вывод мы можем сделать из Liber Censuum (Освобождение от цензуры), которая приписывает номер 182 Целестину III (1191–1198). С тех пор семнадцать Пап сменяли друг друга. Итак, пишет кардинал, "люди могут считать это совпадением, но это, безусловно, заслуга Божественного провидения, что Бонифаций, который своей буллой учредил юбилей, является тем, кто фигурирует в хрониках как 200-й Папа в истории".

Двухсотый Папа в истории, создатель Юбилея, победитель своих духовных и мирских врагов: 1300 год стал кульминацией понтификата Бонифация и возможностью еще раз продемонстрировать его манию величия. 25 августа в замке Згургола, пока Арно де Вильнев стряпал для него зелье собственного приготовления, Папа принял епископа Винчестерского Иоанна Понтуазского и объявил: "Папа носит меч обоюдоострый, то есть мирскую и духовную власть, ибо это Бог сделал Папу обоюдоострым мечом и двойной властью, одна — посредством арбитража, другая — властью понтифика; от этих полномочий мы никогда не отказывались и никогда не собираемся отказываться, но будем использовать их на своем месте и и по своему усмотрению".

Превосходство Бонифация над всем человечеством выражается не только в словах и письменах, но и в образах. Ни один Папа до него не изображался так часто при жизни и в таких выгодных позициях. Он был не только первым Папой, провозгласившим юбилей, но и первым Папой, надевшим тиару с тремя коронами, как "отец государей и королей, настоятель вселенной, наместник Спасителя". Первый Папа, статуя которого в натуральную величину работы Арнольфо ди Камбио была установлена в базилике Святого Петра при его жизни; первый Папа, изображенный благословляющим одной рукой, а другой держащим ключи от собора Святого Петра; первый Папа, в 1301 году отчеканивший монету с тиарой и ключами; первый Папа, который потребовал, чтобы его статуя из серебра была установлена в память о его арбитражных приговорах, в Амьене, Реймсе, Падуе, Флоренции и Ананьи; первый Папа, статуя которого была установлена на общественной площади в Болонье, напротив муниципального дворца, "чтобы она была хорошо видна всем" и торжественно открытая в феврале 1301 года; первый Папа, появившийся на большой фреске на площади Латерана. Стоя, сидя, лежа, на коленях, нося тиару, короны, ключи, меч, раздавая благословение, Бонифаций хотел быть хозяином на земле, как на небе, открывая ворота чистилища, а также ада и рая. Как мы можем, после этого, удивляться обвинениям в идолопоклонстве, которые были выдвинуты против Него? Юбилей 1300 года — апогей мании величия.

Странствующий король

Пока Папа торжествовал, чем занимался король Франции, кроме охоты? 1300 год прошел для него спокойно. Продолжая странствовать, он до 5 января находился в Фонтенбло, затем через Монтаржи (9), Шатонеф-сюр-Луар (11), Божанси (21) он 3 февраля вернулся в Париж, откуда через несколько дней отправился в новое турне, через Лоншам, Пуасси, Шартр, Венсен, Пьерфон. Мы находим его в Париже 5 июня, откуда он немедленно отправился в Монтаржи, Орлеан, Венсен, Сен-Дени, Сен-Жермен-ан-Лайе, Пуасси, Виллер-Котре, Пьерфон, Венсен. 17 декабря он был снова Париже. Его странствиями, похоже, руководит одна забота: преследование дичи, о чем свидетельствуют его остановки, всегда в лесу. Это не мешало ему совмещать дела с удовольствием, так как он путешествовал со всем своим двором и по заранее подготовленному маршруту, чтобы иметь возможность поддерживать связь со своей администрацией и находить необходимое пропитание на месте. Однако часто он опаздывал или неожиданно менял направление, что заставляло послов и других посланников искать его, или, как они говорят, "находить" его. Он также должен был иметь при себе соответствующих чиновников с необходимыми документами.

Это был караван из 300 человек, который без передышки пересекал леса Иль-де-Франс по сети дорог и тропинок шириной от 1,25 метра до 10-метровой "большого дороги", согласно классификации Филиппа де Бомануара. Средний отрезок пути составлял от 30 до 35 километров в день. В конюшнях короля было около пятидесяти лошадей: ронсины, используемые для перевозки, боевые и верховые кони, и палефруа, дорогие роскошные животные, предназначенные для пышных и торжественных мероприятий и дальних путешествий, к которым следует добавить около двадцати тягловых животных. Часто в поездку брали королеву и детей, и принимать всю эту компанию в местах остановок было очень дорогой честью: король пользовался своим "правом на ночлег" в аббатствах, епископских дворцах и замках, а также своим "правом брать", требуя пропитание. Но во время своих охотничьих поездок он останавливался в собственных поместьях, павильонах и замках, которые он регулярно поддерживал и обновлял: в 1299 и 1300 годах он заплатил не менее 10.800 парижских ливров мастеру-строителю Пьеру де Монтиньи за работу над жилищем Нейфмарше, в Лионском лесу, 4.079 ливров, затем 7.700 ливров Гийому Ребрешиену, архитектору-строителю замка Шатонеф, одному из его любимых, где он останавливался не менее двадцати раз за время правления. Его также двадцать два раза можно было встретить в замке Лоррис, и очень часто в поместьях и жилищах в лесах Покур, между Парижем и Орлеаном, Лионом, Ле-Лож, Шуази-о-Лож, Нёвиль-о-Буа и Буаскоммон. Он не брался за новые постройки, а обустраивал те, что достались ему от предков, а при необходимости охотно останавливался в палатках, которыми заведовал Ив ле Бретон.

За все время правления этого странствующего короля было посещено 527 мест проживания, из которых 311 были посещены только один раз, а 78 — дважды. Наиболее посещаемыми были Венсенн (62 посещения), Пуасси (48), Сен-Жермен-ан-Ле (42), Фонтенбло (41), Монтаржи (30), а также аббатства Мобюиссон (26) и Понтуаз (21). Венсенн несомненно являлся фаворитом. Это было небольшое поместье, достаточно близкое к Парижу, чтобы совершать ежедневные поездки в столицу, и достаточно близкое к лесу, чтобы наслаждаться тишиной, покоем и охотой, также имело для него сентиментальную ценность: он провел там значительную часть своей юности, он женился там, и там же 2 апреля 1305 года умерла королева Жанна. После этого трагического события он приезжал туда еще только три раза — в июле 1307 года, январе 1308 года и январе 1310 года.

Даже на Рождество он редко бывал в одном и том же месте дважды: в Креиле в 1285 году, в Мелене в 1288 году, в Сен-Жермене в 1290 году, в Лоншаме в 1296 году, в Шатонефе в 1300 году, в Сен-Бенуа в 1301 году, в Тулузе в 1303 году, в Мобюиссоне в 1304 году, в Мелене в 1309 году, в Ле-Лисе в 1310 году, в Фонтенбло в 1312 году и в Булони в 1313 году. С другой стороны, он несколько раз праздновал Рождество Христово в Париже, в 1286, 1287, 1289, 1291, 1293, 1294, 1295, 1297, 1298, 1306, 1307 годах. Париж, безусловно, был столицей, в силу своего демографического и экономического значения, а также как главное место отправления правосудия и проявления государственной власти, но Филипп Красивый проживал там лишь изредка и всегда в течение очень короткого времени, часто менее двух недель за раз. Так, в 1300 году он пробыл там всего 23 дня за весь год, а за все время своего правления его видели в столице всего 1413 дней, то есть менее трех лет из тридцати.

Строительство дворца в Париже

С 1295 года его визиты стали более редкими, и это объяснялось не только отсутствием у него вкуса к большому городу. Начиная с 1296 года, в Пале-Рояле на Иль-де-ла-Сите велись работы, которые продолжались не менее семнадцати лет, до конца царствования. Это был единственный крупный монументальный проект, осуществленный королем. Собирался ли он всерьез жить там, если бы прожил дольше? Мы не знаем. Факт остается фактом: это была работа исключительного масштаба. Речь шла не только о расширении и украшении жилища короля, но и об объединении в комплекс впечатляющих зданий административных, судебных и финансовых служб в своего рода большой административный город, резиденцию королевской власти, соизмеримую с властью Капетингов.

Филипп унаследовал на западной оконечности Иль-де-ла-Сите разнородную и тесную группу зданий вокруг Сент-Шапель, датируемых, в основном, серединой XIII века. В первую очередь необходимо было увеличить площадь, а это можно было сделать только за счет экспроприации земельных участков у буржуа, ремесленников и купцов, чьи дома теснились вдоль восточной стены. Даже герцогу Бретани пришлось отказаться от дома, которым он владел в этом районе. Поэтому с 1296 года была построена новая стена вдоль улицы Барильери и улицы Сен-Бартелеми. Эту стену прорезали двое ворот: Гранд-Порте и Порт Сен-Мишель, а по бокам, внутри ограды, располагались Шамбре дю Трезор, Отель дю Трезор и дома для придворных. В северной части, вдоль Сены, в 1300 году начали строить грандиозную группу зданий, посвященных отправлению правосудия. Шедевром стал Большой зал — огромный прямоугольник размером 70 на 27 метров, разделенный на два нефа рядом стройных колонн и покрытый двумя панельными каркасами. Между колоннами стояли статуи всех королей Франции, вплоть до Филиппа Красивого. В западном конце находится мраморный стол, с которого делались публичные объявления. Два огромных камина должны были согревать это гигантское помещение, которым посетители будут любоваться вплоть до его уничтожения пожаром в 1617 году. Современный зал Консьержери, который был лишь цокольным этажом, дает представление о размерах памятника.

К северу от главного зала, вокруг внутреннего двора, были построены здания для отправления правосудия, в которых размещались Палата следственного дознания, секретариат уголовного суда и Палата по уголовным делам; северный фронтон фланкировали две башни, сохранившиеся до наших дней, башня Сезара и башня Тур д'Аржан. Рядом находилась резиденция консьержа — офицера, который охранял дворец в отсутствие короля, что бывало почти всегда. Он отвечал за мелкое и среднее правосудие в стенах дворца, а также за охрану заключенных. К западу от Сент-Шапель находилась Счетная палата и Монетный двор. Хозяйственные службы, погреба, кухня и трапезная на 600 мест располагались в северо-восточном углу, где в середине XIV века была построена квадратная башня, оснащенная часами в 1371 году.

Галерея Мерсье, примыкавшая к большому залу с южной стороны, представляла собой церемониальное помещение, в которое можно было попасть по Большой лестнице, состоящей из трех прямых лестничных маршей, ведущих к площадке и большому порталу, у камина которого была установлена статуя короля, справа от которой стоял его сын Людовик, а слева — Ангерран де Мариньи. Но в 1300 году был заложен только фундамент, а эти скульптуры были установлены только в конце царствования Филиппа.

Резиденция короля также была расширена и украшена Филиппом, но неизвестно, жил ли он там до своей смерти. Здесь была его часовня, общественная приемная, большая башня и "зеленая комната", названная так из-за цвета ее отделки. Напротив резиденции, на западе, располагался королевский сад, занимавший всю оконечность острова, в конце которого находился Верхний зал, примерно там, где сегодня стоит статуя Генриха IV. По обе стороны берега располагались островки Иль-о-Ваш и Иль-о-Жуиф (Еврейский остров), где иногда проводились казни. В королевском саду Филипп IV иногда собирал толпу парижан, во время большого конфликта с Папой и дела тамплиеров, чтобы узнать их мнение или, скорее, объявить и мотивировать свои решения.

В центре находилась готическая капелла Сент-Шапель, которая возвышается над всем зданием своими крючковатыми пинаклями, великолепным реликварием из цветного стекла, в котором хранятся предполагаемые части тернового венца и креста Иисуса, а также череп Людовика Святого. К капелле примыкали канцелярия, архивы и помещение для аудиенций короля. Дворец был построен из дорогих строительных материалов из Рейнской области, Голландии, Дании и Фрисландии. Большая лестница была выполнена из мрамора, а для создания фресок в главных залах были привлечены лучшие художники, включая Эврара Орлеанского.

После завершения строительства дворец, сердце власти и управления, воплощение капетингской централизации, дом для нескольких сотен чиновников и слуг, должен был выглядеть великолепно. Жан де Жандун так описал его в 1328 году: "Его неприступные стены создают между собой достаточно обширное пространство, чтобы вместить несметное количество людей. Из чести и ради их славной памяти в этом месте собраны статуи всех королей Франции, занимавших трон до сегодняшнего дня… Дворец короля чудесно приспособлен для активной, эффективной и полной заботы о благоразумии наших королей". А почти столетие спустя (около 1415 года) миниатюры из Très riches heures (Великолепного часослова)  герцога Жана  Беррийского дают поразительно точное представление о нем, в частности, на миниатюре "Июнь," где показана оконечность острова, сад, резиденция короля, крыша большого зала, башни и Сент-Шапель. Именно такого представления о дворцовом комплексе мог придерживаться Филипп Красивый в самом конце своего правления.

Но в 1300 году дворец был лишь обширной строительной площадкой, и во время своих кратких визитов в Париж король мог остановиться в нескольких шагах от него, в старой крепости Лувр времен Филиппа Августа, где он провел часть своей юности. В той же мере, в какой дворец на острове Сите обращен в будущее, с его прекрасными зданиями в стиле поздней готики, предназначенными для выполнения гражданских и религиозных функций, не имеющим большого военного значения, Лувр же 1300 года обращен в прошлое, строгое и массивное сооружение, имеющее, по сути, военное назначение, мрачная и зловещая крепость, состоящая из огромного цилиндрического донжона высотой 30 метров, со стенами толщиной четыре метра и узкими оконными проемами, и стены 78 метров на 72 метра, укрепленной десятью выступающими башнями и окруженной рвами с водой. Лувр, конечно, был безопасен, и королевские сокровища, которые обычно хранились в Тампле, некоторое время хранились там, но комфорт оставлял желать лучшего, и все это было довольно неприятно. Именно перестройка предпринятая Карлом V в 1370-х годах придала Лувру элегантный вид, который можно увидеть на миниатюре "Октябрь" в Très riches heures  герцога  Беррийского. При Филиппе Красивом Лувр был символом феодальной монархии, грубой и воинственной, в то время как король построил в Иль-де-ла-Сите штаб-квартиру бюрократической национальной монархии, которую он создавал вместе со своими легистами.

Неоднозначная оценка первой половины царствования: король царствует, но не правит?

И именно с этой точки зрения, какова была ситуация в 1300 году? Это подходящее время для первоначальной оценки, поскольку эта дата приходится точно на середину царствования: 1285–1314 гг. Филипп одной ногой стоял в тринадцатом веке, а другой — в четырнадцатом, и во многих отношениях он олицетворял переход от классического Средневековья к позднему Средневековью, от феодальной монархии к бюрократической монархии. Именно между 1300 и 1314 годами произошли все великие события царствования, но с 1285 по 1300 год у Филиппа было время отточить механизм правления, проверить его работу и сформировать свой характер, который оставит такой сильный след в монархической и национальной истории.

В 1300 году Филиппу IV было тридцать два года. Самый расцвет жизни и сил. Все его современники, как друзья, так и враги, единодушны по крайней мере в одном: он был красив, что укладывалось в концепцию идеального короля, разработанную в "Зерцалах принцев", поскольку физическая красота считалась отражением прекрасной души. "Этот король был очень красив", — пишет монах из Сен-Дени; хроники говорят о "Филиппе Красивом", и даже епископ Памье Бернар Саиссе, который его сильно недолюбливал, признает это: "Наш король похож на павлина, прекраснейшую из птиц…", хотя его дальнейшие слова были менее лестными. В отсутствие реалистичных портретов мы можем только верить этим рассказам. Стереотипные, идеализированные статуи, как, например, статуя в церкви Майнневиль, в Эвре, которая, как долгое время считалось, изображает Людовика IX, тут не помогут, но созвучие свидетельств довольно убедительно. Последние прямые Капетинги имели репутацию красивых мужчин. В анонимном житии Людовика Святого мы читаем, что "красота его тела была обусловлена гармонией пропорций, голова была круглой, как и подобает вместилищу мудрости, в его спокойном и безмятежном лице было что-то внешне ангельское". Это больше похоже на агиографическая пропаганду, хотя возможно так оно и было. Ведь сын Филиппа IV, Карл IV, также получил прозвище "Красивый". Последние Капетинги унаследовали красоту, так же как Габсбурги унаследовали скошенный подбородок.

Высокий, хорошо сложенный, с гармоничными чертами лица, Филипп IV был внушителен. Он был главой прекрасной семьи, которой гордился и которую везде брал с собой. Его жене, королеве Жанне Наваррской, двадцать семь лет, и она уже родила ему семерых детей. Из трех ее дочерей две умерли, Маргарита (1290–1294) и Бланка (1293); в живых осталась только восьмилетняя Изабелла. С другой стороны, все четыре мальчика выжили и казалось гарантировали надежную династическую преемственность: Людовик (одиннадцать лет), Филипп (семь лет), Карл (шесть лет), Роберт (четыре года).

Все эти дети были пешками на европейской шахматной доске, возможностью заключения брачных союзов, которые расширили бы влияние Капетингов и в конечном итоге присоединили какие-то территории к королевству. Маленькая Изабелла была обещана принцу Уэльскому; по поводу мальчиков еще ничего не было решено. Но были еще братья и сестра короля, прежде всего Карл Валуа, тридцатилетний, овдовевший год назад после смерти Маргариты Анжуйской, который в 1301 году женится на Екатерине де Куртенэ и ее претензиях на Латинскую империю в Константинополе. Как мы уже видели, Карл обладал грубым, жестоким и причудливым характером, но он был любимым братом короля. Другой брат, Людовик д'Эврё, двадцати четырех лет от роду, вдумчивый и способный, являлся лишь единокровным братом, и Филипп, поручая ему важные и деликатные миссии и не испытывал к нему особой привязанности. Супругой Людовика была Маргарита д'Артуа. А еще были две единокровные сестры, которых король также пользовал в своих политических целях, поскольку он только что сделал одну из них, Маргариту, двадцати лет, королевой Англии, а другую, Бланку, шестнадцати лет, отдал в императорскую семью Габсбургов. В декабре 1299 года, во время встречи с Альбрехтом Габсбургом, Бланка была обещана сыну последнего, Рудольфу, а в 1300 году сир Жуанвиль и граф Сансер привезли ее в Гагенау и передали жениху, свадьба состоялась в том же году.

Благодаря этой искусной матримониальной политике Филипп IV в 1300 году оказался в центре обширной семейной сети, которая обеспечила ему многочисленные союзы, и он уже был величайшим королем христианского мира, благодаря успеху своего оружия и своей дипломатии, его коллеги, союзники или соперники, были ослаблены и стеснены внутренними или внешними проблемами: Король Арагона и король Неаполя нейтрализовали друг друга, король римлян имел много проблем с принцами империи, которые в итоге убили его, король Англии завяз в шотландских делах. В течение этого года его главным занятием были изыскания в архивах для составления аргументированной демонстрации вассальной зависимости Шотландии от Англии, чтобы отправить ее Папе, который оспаривал права Эдуарда I на северное королевство. Шотландия все еще находилась в состоянии восстания, и Плантагенету пришлось совершить еще один поход туда в 1301 году. Это не помогло его финансовому положению: с 1297 года в королевство стали поступать фальшивы деньги из Франции, имитирующие английские монеты. В 1298 году дефицит достиг 38.722 фунтов, и итальянские банкиры больше не могли предоставлять займы. Королевская семья подверглась серьезному испытанию: летом 1299 года король задолжал 6.560 фунтов своему кузену Эдмунду Корнуэльскому. В том же году его долг перед банком Фрескобальди во Флоренции составил 30.000 фунтов, и никто не верил, что он будет возвращен. Клиенты Фрескобальди, узнав об этих безнадежных долгах, отозвали свои инвестиции, что поставило заведение под угрозу банкротства. Спини и Балларди ди Лукки, отказались давать королю взаймы, да и сама королевская сокровищница, находившаяся в крипте под домом главы Вестминстерского аббатства, была небезопасна: произошли две попытки ограбления, в 1296 и 1302 годах. Короче говоря, Эдуард I в 1300 году, казалось, уже не мог беспокоить французского короля. Поэтому этот год был относительно спокойным в дипломатическом и военном плане, своего рода пауза в европейских конфликтах, совпавшая с Юбилейным перемирием.

Филипп IV воспользовался этим, чтобы отправиться на охоту, как мы только что видели. Это по-прежнему поднимает вопрос об осуществлении властных полномочий. Мог ли он управлять реально, находясь постоянно в пути или в погоне за дичью? Этот вопрос до сих пор разделяет историков, и он должен быть задан снова в конце царствования этого короля. Ведь, похоже, король за время своего правления сильно изменился, что вполне нормально: за тридцать лет человек меняется, и в семнадцать лет он не управляет так же, как в сорок семь. В 1300 году Филипп был еще молодым человеком в возрасте тридцати лет, которому еще не пришлось столкнуться с каким-либо серьезным кризисом. Единственные серьезные проблемы, положение во Фландрии и булла Clericis laicos, закончились быстро, славно и довольно легко, что утвердило короля в его методах, укрепило его уверенность в себе и убедило в том, что он занимает свое место по праву. Но, кроме финансов, с 1285 года все шло хорошо, и Филипп не видел причин, чтобы что-то менять. Он доверял своему окружению, которое, как показывает изучение документов канцелярии, пользовалось довольно большой самостоятельностью в составлении актов и даже в принятии решений. Хранители печати менялись довольно быстро, не из-за опалы, а скорее для идя на повышение: после Пьера Шалона, назначенного епископом Санлиса в 1290 году, пришли Жан де Вассонь, ставший епископом Турне в 1292 году, Гийом де Крепи (1292–1296), Тибо де Пуансе (1296–1297, затем снова с октября 1298 по август 1301), получивший должность епископа Доля.

Непопулярная администрация

Король в значительной степени полагался на относительно небольшую команду помощников, которые пользовались его полным доверием. Доверие, которое не всегда было заслуженным, согласно некоторым свидетельствам, таким как анонимная хроника 1295 года, которая описывает его соратников как предателей и воров. Это можно было бы отмести как, недобросовестные утверждения. Однако беда в том, что это подтверждается достоверными авторами, которых не заподозришь во враждебности к королю, такими как Джованни Виллани, Жоффруа Парижский, Вильгельм Шотландский, монах из Сен-Дени. И изучение карьеры некоторых высокопоставленных чиновников не внушает оптимизма. Например, карьера Гийома де Мюсси была прослежена Робертом-Анри Ботье. В 1300 году этот человек был королевским следователем в Шампани в компании Гийома де Ногаре. Человеком он был продажным и склонным к злоупотреблениям, что позволило ему сделать хорошую карьеру: бальи Мо и Провена в 1278–1279 годах, Витри в 1281 году, затем снова Мо и Провена в 1283–1284 годах, а также Труа в 1290–1292 годах, он был изобличен и осужден парламентом в 1292 году, что не помешало ему получать важные должности с 1298 года. В 1301 году он стал хлебодаром Франции, а в 1303 году — рыцарем короля. Присутствие таких людей в королевском окружении помогает объяснить непопулярность королевской администрации, непопулярность, которая обязательно отражалась самом на короле. Знал ли последний об этом? В вышестоящие инстанции конечно же сообщали о беспорядках и недовольстве, но в какой форме? Вот как выглядит в разных редакциях инцидент 1284 года, который изучил Робер-Анри Ботье. В Орлеане произошли столкновения между сержантами прево и молодыми людьми, враждебно настроенными к Арагонскому походу: в протоколе следствия мы находим показания сержанта Перре Рокена, который сообщал об выкриках и непристойных жестах протестующих: «"Un estront dou prevost ! Un estront do roy ! Andaz a la male aventure que Dex vos doint ! Andaz a votre roy en Espaigne !", et montraient leur cus, braies avalées". Перевод: ""В дерьмо прево! В дерьмо короля! Идите на х..! Бог пошлет его вам! Проваливайте со своим королем в Испанию!", и они спустили штаны и показали свои задницы». По инстанции же была отправлена отредактированная версия: " Il ditrent leurs pluseurs vileinnes paroles du roy et du prevost, teles qui ne sont pas a recorder". ("Они сказали много нехороших слов о короле и прево, таких, которые не подлежат записи").

"В дерьмо короля!" Эти три слова многое говорят о чувствах протестующих. Но до ушей короля дошло лишь очень ослабленное эхо этих "некрасивых слов". Конечно, нельзя делать обобщения на основе этого единственного примера, который к тому же касается Филиппа III. Но он показывает нам, что за официальными административными отчетами может скрываться гораздо более живописная реальность. В 1300 году, после пятнадцати лет фискального давления и денежных манипуляций, правительство Филиппа IV не пользовалось популярностью, и критика была, конечно, более яростной, чем свидетельствуют документы. Тем более, что с 1296 года меры усилились: уменьшение содержания драгоценного металла в монетах в сочетании с правом чеканить новые монеты принесло 81.149 парижских ливров в ноябре 1296 года, 555.097 ливров на Рождество 1298 года, 406.708 ливров в июне 1299 года, 376.284 ливра на Рождество 1299 года. Грош, который в 1295 году приравнивался к 3,21 грамма серебра, упал до 3,03 грамма в ноябре 1297 года, 2,91 в мае 1298 года, 2,57 в октябре 1299 года.

Снижение курса валюты, повышение налогов: это безошибочный рецепт непопулярности, особенно когда представители власти проявляют рвение и жестокость при исполнении своих обязанностей, что, похоже, и произошло в королевстве Филиппа Красивого. Этими представителями власти были бальи на севере и сенешали на юге. Несмотря на свою немногочисленность, они обладали значительной властью над очень обширными регионами: бальи были в Санлисе, Вермандуа, Амьене, Сансе, Орлеане, Бурже, Маконе, Туре, Руане, Жизоре, Ко, Кане, Котантене, Труа, Шомоне, Витри, сенешали в Пуату, Сентонже, Тулузе, Альби, Руэрге, Оверни, Монтани (Верхняя Овернь), Перигоре и Керси, Босере, Каркассоне. Бальи и сенешали, как представители королевской власти, прежде всего были обязаны быть эффективными. Что касается способа, то это зависело от каждого конкретного человека: пока они не создавали проблем, у них была полная свобода действий. Руководство для идеального бальи, знаменитые Coutumes de Beauvais (Кутюмы Бове) Филиппа де Бомануара, окончательная версия которого датируется 1296 годом, не должно вводить в заблуждение. Очень немногие соответствовали десяти заповедям, которые он рекомендует: мудрость, доброта, терпение, щедрость, преданность, компетентность, христианская вера, послушание, чувство добра и зла и физическая сила. Бомануар был человеком старой школы. Бальи Клермон-ан-Бовези в 1279 году, он сделал прекрасную административную карьеру до своей смерти в 1296 году: сенешаль Пуату в 1284 году, затем бальи Вермандуа, затем Тура, затем Санлиса, он также выполнял ряд дипломатических миссий, в Шотландии, Англии и Италии, и иногда заседал в парламенте. У него даже было достаточно свободного времени для написания романов и стихотворений. Он был хорошим человеком, знатоком местных обычаев и исповедовал морализаторские идеалы, вдохновленные Etablissements de Saint Louis (Постановлениями Людовика Святого), которые казались несколько устаревшими в холодно-реалистичной атмосфере новой администрации.

В то время как сенешали юга Франции, как правило, были местными жителями, дворянами с многочисленными местными связями, которые оставались на своем посту в течение длительного времени. Известно об одном сенешале из Перигора и другом из Тулузы, остававшихся на своем посту в течение одиннадцати лет, одном из Руэрга — четырнадцать лет, и одном из Тулузы — двадцать два года. Бальи севера, с другой стороны, были в основном буржуа, которые делали карьеру, идеальным результатом которой было вхождение в королевский Совет. Для этого они часто меняли должности и должны были доказывать свою компетентность эффективностью в поддержании порядка, отправлении правосудия и сборе налогов. У них в подчинении был разнообразный персонал, состоящий из прево, сержантов, судей, нотариусов и клерков, чьи действия были довольно оперативными, о чем свидетельствуют каталоги жалоб, поступивших в провинциальный совет Санса в 1300 году.

Бальи и сенешали проявляли особое рвение в области правосудия. Церковные суды, суды сеньоров, суды короля, обычное право, римское право, гражданское право, каноническое право: правосудие во Франции XIII века было настолько сложным, что граничило с хаосом, как показывает Бомануар в своих работах. Конфликты юрисдикций были многочисленны. Со времен правления Людовика Святого королевские чиновники поощряли тяжущихся обращаться в королевскую судебную систему. Бальи и сенешали не только принимали эти апелляции, но и требовали их, а иногда брали на себя инициативу повторного рассмотрения дела обвиняемого, к большому неудовольствию сеньоров, которые видели, что их право на правосудие сводится на нет. А ведь это право являлось фундаментальным: в принципе, это символ власти над зависимыми тяжущимися сторонами, а в материальном плане оно приносило большую прибыль за счет штрафов и конфискаций.

Поэтому дворянство хотя и негодовало на всех уровнях, но было бессильно, что-либо сделать: право апелляции к королевским судам было включено во все обычаи. Новизна заключалась в том, что с этого момента оно стала применяться повсеместно, и даже самые крупные вассалы короля, такие как граф Фландрии и герцог Аквитании, были вынуждены принять это положение. С начала царствования участились обращения в суды бальи и сенешаля, а также, при наличии материальной возможности, в Парижский парламент. Епископы и аббаты так же пострадали от этих нововведений, как и светские сеньоры. И это еще не все: с 1292 года все королевские юстициарии в королевском домене были снабжены собственной печатью, которая позволяла им заверять частные контракты за вознаграждение и таким образом обеспечивать гарантию и поручительство королевской власти за частные дела и сделки. Это было известно как "милостивая юрисдикция". С тех пор между сеньориальными и королевскими нотариусами существовала конкуренция за заверение документов, и в целом публика предпочитала королевскую гарантию, которая была гораздо надежнее. В Париже шестьдесят королевских нотариусов в Шатле были перегружены работой.

Более ревностное, активное и эффективное управление — признак прогрессирующей центральной власти. Но не обошлось без недовольства и оппозиции. Традиции были нарушены, полученные когда-то права поставлены под сомнение, а налоги взимались неукоснительно. Усиление королевской власти было причиной непопулярности, особенно потому, что слишком ретивые чиновники часто злоупотребляли своей властью. В 1300 году королевская власть только начинала принимать во внимание протесты своих подданных, посылая на места следователей для выявления и исправления злоупотреблений. Идея, конечно, не нова: пятьсот лет назад Карл Великий уже отправлял в турне своих missi dominici (королевских посланцев), "глаза и уши короля". У Людовика Святого тоже были свои "судебные следователи", но к 1300 году их число увеличилось, их поездки удлинились, а налагаемые ими санкции стали более строгими. Это характерная черта правления Филиппа Красивого: строгость и систематизация. В 1300 году Филипп де Конверсе был послан проинспектировать управление королевскими лесами Иль-де-Франса, Нормандии, Шампани, Пуату и Лангедока. Он проводил расследования, консультировал, назначал, увольнял и налагал штрафы. Чаще всего судебные следователи работали в паре, и их кропотливые расследования длились по несколько лет, с перерывами. Гийом де Мюсси и Гийом де Ногаре находились в Шампани с 1298 по 1301 год; Ришар ле Невё и Жан де Пиквиньи были в Лангедоке с 1301 по 1303 год. Отчеты этих должностных лиц являлись основными источниками информации о состоянии королевства и общественного мнения. Именно через них король в 1300 году узнал, что дела в королевстве идут в целом неплохо, однако подданные весьма недовольны.

Хрупкая экономика

Королевство Франция. Как Филипп Красивый мог его себе представить? Историк Роберт Фотье затронул этот вопрос в статье 1961 года, которую он закончил следующим образом: "Ему могли рассказать о regnum francorum (королевстве франков), ограниченном на востоке течением четырех рек, но знал ли он, что это за четыре реки? […] Мы должны признать, что ничего об этом не знаем, и все это чрезвычайно серьезно, потому что король, не имея реального знания о своем королевстве, имеет и будет иметь только теоретическое, юридическое знание о нем". У короля не было карт его королевства, и поэтому он не мог представить себе его конфигурацию. Первая очень грубая карта Франции датируемая 1472 годом появилась во флорентийском манускрипте. В 1300 году даже самые эрудированные священнослужители не имели представления о географии Франции, Европы и мира. Это подтверждает знаменитая mappa mundi (карта мира) в Херефордском соборе, которая датируется тем же годом. Автор, Ричард де Белло, казначей Линкольнского собора, нарисовал очень причудливую карту, на которой практически невозможно ничего опознать. Франция, на ней выглядит совершенно бесформенной. Король знал только, что его королевство очень обширно, покрыто лесами, полными дичи, и возделанными землями, усеянными деревнями, хуторами и маленькими городками, которые он никогда не посещал. И все же он всегда находился в пути, но всегда по одним и тем же дорогам, в радиусе 150 километров от Парижа, от одного охотничьего домика к другому, и ничто так не похоже на лес, как другой лес, где видимость ограничена стволами деревьев. Филипп просто совершил две поездки к испанской границе, военную экспедицию в Лилль и поездку в 1299 году в Лотарингию, где, как мы уже видели, он занимался проведением границы с Империей. Этот эпизод не просто анекдотичен: он является еще одним признаком более "современного" менталитета Филиппа Красивого по сравнению с его предшественниками. Но он не пытался увидеть территорию королевства и ее обитателей своими глазами. Позже он дважды ездил в Пуатье, один раз в Лион и Вьенн, совершил длительную поездку в Лангедок, но это всегда было связано с политическими причинами, связанными с дипломатическими встречами или восстановлением порядка. Королевство оставалось для него в основном набором прав и доходов, а не конкретными территориями.

Поэтому он не знал, что правит 420.000 км² и 16 миллионами жителей в 24.000 приходах, что делало его самым большим и густонаселенным королевством в Европе. Оно также являлось, вероятно, самым процветающим и престижным. XIII век был славным периодом для Франции: победы и завоевания Филиппа Августа, святость Людовика IX, эпопея крестовых походов, военные экспедиции в Средиземноморье, процветание ярмарок в Шампани, строительство всех великих соборов, влияние Парижского университета. Неудача в Арагоне была лишь кратким эпизодом, не омрачившим картину этих блестящих успехов, настолько, что Жан де Жанден смог написать вскоре после 1300 года, что "управление землей принадлежит по праву августейшему и суверенному дому Франции". Французы, похоже, осознавали это величие, что проявилось в определенным высокомерии в дипломатии, если верить немецкому принцу, который говорил об "этих болтливых французах, всегда насмехающихся над другими нациями, кроме своей собственной".

В течение последнего столетия в королевстве царил относительный мир, что являлось исключительным явлением в истории. Конечно, было несколько столкновений в Аквитании и Фландрии, но ничего очень серьезного или продолжительного. Поэтому городские укрепления были заброшены, использовались как каменоломни, разрушались и встраивались в пригороды. Города постоянно растут, особенно за счет иммиграции. Исход крестьян из сельской местности, которая находилась на грани перенаселения, при Филиппе Красивом усилился. Цифры городского населения могут показаться смехотворно низкими по сравнению с нашими мегаполисами, но такие центры, как Гент и Брюгге, с 60.000 жителей в каждом, были гигантами, которыми было трудно управлять в то время, когда практически не существовало реальных муниципальных и полицейских служб. Руан, Тулуза и Бордо, в которых проживало чуть более 30.000 человек, являлись мегаполисами; а пятнадцать или около того других городов с населением около 20.000 человек считались действительно крупными городами: Реймс, Монпелье, Нарбонн, Лимож, Безье, Альби, Ла-Рошель, Ренн, Нант, Бурж, Аррас, Дуэ, Лилль, Турне и Орлеан. Со своими многочисленными колокольнями и башенками, как это видно на миниатюрах, они хорошо смотрелись издалека. Вблизи зрелище было не столь блестящим. Лабиринт грязных и вонючих переулков, заваленных нечистотами, грязью, навозом, экскрементами животных, распущенность свиней, собак и попрошаек хорошо были известны, они являлись предметом постоянных жалоб и градостроительных норм, которые редко соблюдались. Обеспечение регулярных поставок продовольствия было постоянной заботой муниципальных властей, которые жили в постоянном страхе перед беспорядками и волнениями, особенно когда в 1290-х годах наметился спад деловой активности. Ремесленники, мастера и подмастерья, были нервными, беспокойными и восприимчивыми к тревожным слухам о ценах и зарплатах, и все чаще и чаще создавали рабочие союзы и коалиции, о формальном запрете которых Бомануар напоминает в Coutumes de Beauvais: власти "должны схватить всех людей, связанных с такими союзами, и держать их в долгой и тесной тюрьме, а когда они отсидят долгий срок, с каждого человека может быть взыскан штраф в размере 60 су".

Очевидно, что социальные отношения становились напряженными. В крупных городах развивались торговые организации, которые взяли на себя защиту интересов корпораций от все более устаревающих требований эшевенов. Пропасть между рабочими и богатыми купцами увеличилась, и столкновения были не редкостью. Вот пример Руана, изученный Шарлем Пети-Дютайи: "Его процветание приносило пользу только купеческой аристократии, управлявшей городом, и королевской власти, которая делала на этом деньги. Малочисленное население жаловалось напрасно. Сухая хроника рассказывает, что в 1281 году мэр города был убит. В 1292 году взимание мальтота вызвало народное восстание, дом сборщика налога был разгромлен, а собранные деньги выброшены на улицу; была также предпринята попытка штурма замка, где засели чиновники казначейства; мятежники, потерпев поражение, были повешены в большом количестве, остальные были посажены в тюрьму. Филипп Красивый ликвидировал коммуну но через два года восстановил ее за 12.000 парижских ливров".

Во Фландрии война, начиная с 1296 года, серьезно подорвала текстильную промышленность. Английская шерсть поступала нерегулярно, а итальянцы развивали собственную текстильное производство в Милане и Флоренции. Неизбежно пострадало традиционное место торговли — Шампанские ярмарки. С начала царствования их деятельность постоянно снижалась, и с тех пор они использовались в основном для обмена денег. Ломбардцы становились все более многочисленными. У них была своя организация и очень эффективная почтовая служба, благодаря чему они были самыми быстро осведомляемыми людьми в королевстве. Братья Францези, Бише и Муше, прочно обосновались во Франции. Пользуясь покровительством короля, они делились с ним доходами от сбора королевского налога, взимаемого с финансовых операций в Ланьи и Провене.

В то время как коммерческая деятельность ярмарок в Шампани снизилась, морские пути стали более важным. Португальцы и испанцы играли все большую роль, особенно в отношении импорта, предназначенного для Парижа и Иль-де-Франс, который поступал по Сене. Арфлер был местом их высадки, что не ускользнуло от внимания короля, который понимал жизненно важное экономическое значение этих перевозок. Поэтому он предоставил им важные привилегии:

"Желая оказать особую услугу нашим дорогим купцам из Порту, Лиссабона и соседних мест, мы предоставляем им следующие права, пока они остаются в нашем городе Арфлер со своими товарами для ведения торговли, а также права, которыми они уже привыкли пользоваться:

― они должны быть свободны от всех таможен и штрафов, налагаемых прево города.

― бальи указанного места должен предоставить им помещения в городе, для них и их имущества, по подходящей цене, согласно оценке добрых людей.

― они могут учреждать, отзывать и представлять городскому прево маклеров по их товарам, когда это будет полезно, при условии, что ни один из этих маклеров не является трактирщиком, владельцем гостиницы или купцом.

― мостовые города, набережные и выезды должны быть приведены в такое состояние, чтобы купцы могли, не платя никаких пошлин, легко загружать и выгружать свои свои товары днем и ночью".

Филипп Красивый был в курсе экономических проблем своего времени и их политических и налоговых последствий. Но у него было мало возможностей для эффективных действий в этой области. Экономические меры средневековых правительств были ограничены рудиментарным характером знаний в этой области, отсутствием аналитических инструментов, недостаточным владением основными механизмами и малым интересом, проявляемым членами королевского Совета к этой сфере, которую они рассматривали прежде всего как вспомогательное средство политической власти. Помимо различных привилегий и монополий, предоставленных определенным местам и категориям подданных, от которых ожидалось эффективное сотрудничество, правительство действовало, прежде всего, посредством фискальных и монетарных мер, которые имели только одну цель: наполнить деньгами в королевскую казну, чтобы иметь возможность проводить эффективную политику, покупая союзы с помощью субсидий и обеспечивая содержание армии. Однако чрезмерное налоговое давление и манипуляции с монетой привели к нарушению функционирования экономики, что привело к отрицательным последствиям ― обнищанию ремесленного и коммерческого секторов и в результате, ослаблению основ власти. Правительство Филиппа Красивого в 1300 году все еще рассуждало в соответствии с этими средневековыми и феодальными критериями, которые подчиняли экономику краткосрочным политическим и военным задачам. Ни один член совета не обладает реальной компетенцией в этой области, а если бы и обладал, то вряд ли к нему прислушались бы. Только во второй половине правления, при Ангерране де Мариньи, правительство начало проводить экономическую политику на более рациональной основе.

В конце XIII века экономика все еще была в основном натуральным хозяйством, основанным на сельском хозяйстве. Жизнь королевства зависела от сбора урожаев, а это зависело от факторов, которые были совершенно неподвластны людям: климатических колебаний, которые зависели исключительно от неба, атмосферного и духовного. Именно Бог посылал дождь и хорошую погоду, Он управляет солнцем, градом, ветром, температурой. И в течение столетия Он был очень снисходителен к людям: было мало неурожайных сезонов. Тот, что произошел в 1241 году, с его исключительной засухой, теперь был далеким воспоминанием. Урожаи в целом были удовлетворительными, а с начала правления ряд теплых летних периодов благоприятствовал урожаям, особенно в 1285, 1287–1288, 1293, 1296–1297 годах. Не было никаких видимых причин на ухудшение климата, которое вскоре должно было последовать. Исключительные дожди и наводнения зимы 1296–1297 годов не оказали серьезного влияния на сельское хозяйство.

Перенаселенное королевство

Однако столетие хороших урожаев в сочетании с отсутствием крупных эпидемий и войн привело к чрезмерному росту населения. Можно без колебаний утверждать: в 1300 году королевство Франция с его 16 миллионами жителей было перенаселено. Баланс между производством и населением, учитывая технические средства того времени, был нарушен. Все говорит об этом. Исследования показывают, что, несмотря на "нормальные" урожаи, дефицит продовольствия нарастал. В графстве Форез "была череда голодов, сопровождавшихся смертями, в 1277, 1278, 1285, 1287–1288, 1298 годах (всеобщий голод)", — пишет Анри Дюбуа в Histoire des populations de l'Europe (Истории населения Европы). Регион Верден, изученный А. Жирардо, является типичным примером: там пики смертности были в 1250, 1267–1272, 1294–1296 годах. Растущая напряженность между деревенскими общинами, между светскими и церковными владыками по поводу прав на использование лесов; распашку полей, противодействие созданию прудов сокращавшему посевные площади. Рост населения достиг пределов допустимого и даже превысил их. В королевстве королевы Жанны, Наварре, где очень подробные регистры были великолепно использованы Морисом Берте, была достигнута плотность населения, которая не будет превышена вплоть до 20-го века. В большом регионе Эстелла около 1300 года было насчитано 7.350 жилых домов, тогда как пять веков спустя будет насчитано только 6.785; в пиренейских долинах, в регионе Памплоны, максимум численности населения начала XIV века никогда не был превзойден, вплоть до сегодняшнего дня. Наварра — бедная страна. Ситуация становилась невыносимой, нехватка продовольствия нарастала. Франция была не единственной страной, которую это беспокоило: население Англии выросло с 1,3 до 3,8 миллиона человек в период с 1000 по 1300 год, причем среднегодовой прирост в период с 1296 по 1300 год составлял более 19 %; население Германии достигло 15 миллионов человек в 1300 году по сравнению с 4 миллионами в 1000 году; население Италии удвоилось с 5 до 10 миллионов, и сельская местность была переполнена. Европа была перенаселена.

Во Франции об этом знали все, начиная с самих крестьян. Расчистка и освоение земель достигли своего предела; разделение земельных владений между членами одной семьи  увеличило число мелких собственников; безземельные крестьяне стекались в города. На юго-западе допросы инквизитора Жака Фурнье в общине катаров Монтайю, которые относятся к периоду 1280–1324 годов, охватывая, таким образом, все правление Филиппа Красивого, показывают, что "сельские жители этого периода […] очень четко ощущают перенаселение 1300-х годов", — пишет Эммануэль Ле Руа Ладюри. Там, как и в других местах, население реагировало инстинктивно: браки заключались позже, и пары практиковали элементарную контрацепцию, что беспокоило церковников. Все назначения церковных покаяний, появившиеся в этот период, придавали этой проблеме все большее значение и явно связывали ее с ситуацией перенаселения. Хотя большинство из них выступали за большую строгость, некоторые казуистические богословы отнеслись к этому с пониманием. Например, Пьер де Ла Палу, написавший свой трактат In Sententias (К Сентенциям) около 1300 года, осознавал, что перенаселение увеличивает бедность, и, рассмотрев различные методы контрацепции, проявил некоторую снисходительность. Он терпимо относится к coitus interruptus (прерванному половому акту): "Мужчина же, который изливает свое семя наружу, чтобы не иметь больше детей, чем он может прокормить, совершает отвратительный поступок […] но, если он отстраняется до совершения акта и не изливает семя, с тем же намерением, то, похоже, он не совершает смертного греха, если только этот акт не заставляет женщину производить семя [тогда считалось, что женщина выделяет женское семя во время оргазма]. Точно так же, если по той же причине (нежелания деторождения) он избегает совокупления со своей женой, по взаимному согласию, или не отказывает ей в этом [если она просит об этом], он не совершает греха, даже явного". Он также ссылается на практику договоров о бесплодии, представляя, например, случай вдовца, который уже обременен детьми и который, прежде чем снова жениться, ставит свои условия родителям своей будущей жены: "Я беру или возьму вашу дочь, которая приобрела средства для бесплодия, или которая бесплодна. Ведь у меня слишком много детей, и поэтому я не стремлюсь к деторождению, а только к тому, чтобы не впасть в блуд".

Таким образом, проблема перенаселения достигла таких масштабов к 1300 году, что бросила вызов богословам, заставив их пересмотреть официальные позиции церкви в свете работ Аристотеля, чья Politiques (Политика) только что была заново открыта в первом латинском переводе фламандским доминиканцем Вильгельмом из Мёрбеке. В частности, он оперирует понятием оптимального населения и отмечает, что, согласно Стагириту, "нецелесообразно ничего не предусматривать для размножения граждан и допускать к деторождению бесконечное число людей", что является "причиной бедности граждан; скудость порождает смуту и злобу". В Парижском университете в последние годы XIII века на богословских кафедрах раздавались крики тревоги: мир переполнен, слишком переполнен; существует "избыток населения". Этот термин и его суперлативы присутствуют в трактатах по нравственному богословию: многолюдство возрастает, возрастает, возрастает, возрастает; excessum multitudinis, excessum populi, multitudo superabondans, supremus excessus, vire superexcrescentes; multitudo excedit (избыточное население, избыток людей, сверхизбыток населения, превышающий избыток, сверхвысокие показатели; население превышает). Навязчивое повторение этих выражений выдает реальное беспокойство авторов, столкнувшихся с проблемой перенаселения.

Фома Аквинский утверждает, что если детей слишком много, "как это обычно бывает в городах", это приводит к бедности и бунту. Пьер Оверньский в 1296 году и Эгидий Римский в 1300 году настаивают на том, что государство обязано вмешиваться, чтобы контролировать рост, и все перечисляют методы, предложенные Аристотелем для этой цели, признавая, как бы с сожалением, что они больше не применимы в рамках христианской морали: "Желая, однако, чтобы они не производили много детей, чтобы множество людей не превышало количество товаров, он [Аристотель] хотел, чтобы мужчины не имели никаких дел с женщинами, и для этого он разрешил постыдные сексуальные отношения между мужчинами" (Фома Аквинский). "Он [Аристотель] не хотел, чтобы мужчины часто соединялись с женщинами, чтобы женщины не зачали детей и чтобы города не разрастались сверх нормы, и по этой причине он разрешил секс между мужчинами" (Гвидо Вернани). "После рождения определенного количества детей излишки населения должны были быть отправлены в другие города" (Фома Аквинский). "Во времена скудости или голода следует подсчитать число тех, кто недолго прожил в городах, и изгнать их" (Энгельберт Адмонтский, австрийский монах, 1280-е годы). "Он [Аристотель] говорит, что если те, кто рождается, были зачаты иначе, чем предполагалось, и поэтому не способны быть счастливыми или склонны к пороку, то лучше сделать аборт, ибо лучше им не быть, чем быть" (Альберт Великий). Аристотель сообщает, что "язычники постановили, что родители должны иметь определенное число детей, сверх которого не следует оставлять ни одного, чтобы избежать роста слишком большого множества. Но […] он отвергает этот закон и говорит, что меньшим злом было бы предписание, чтобы матери, обнаружившие, что беременны, абортировали свой плод до того, как он получит жизнь и чувства" (Альберт Великий).

Некоторые томистские богословы, такие как Пьер Оверньский, умерший в 1302 году, были особенно обеспокоены опасностью перенаселения и косвенно одобряли методы контроля над репродуктивной функцией, пропагандируемые Аристотелем. Около 1300 года в своем комментарии к Politiques Пьер Оверньский писал: "Следует понимать, что поскольку город — это самодостаточная община, то и горожане должны быть состоятельными, а не бедными. И поэтому в городе следует избегать причин бедности, то есть множества детей, которые делят наследство […] [ибо] не имея средств на то, для чего они родились, они будут вынуждены брать их отовсюду, откуда только могут, нанося вред горожанам и другим людям воровством, убийством, и вступлением в союз с врагами". "Вот почему, —  говорит Пьер Оверньский, — Аристотель предвидит уничтожение путем воздействия при рождении, либо из-за несовершенства [немощи], либо из-за множества". А что подразумевается под несовершенством? "Дефект в одном чувстве или в нескольких чувствах, в одной конечности или в нескольких конечностях, который делает его [ребенка] менее пригодным для понимания действительности или для служения обществу". "Более того, — продолжает Пьер Оверньский, — чтобы избежать излишнего множества детей, Аристотель выступает за аборты на ранних стадиях беременности и ограничение сроков деторождения: от восемнадцати до пятидесяти лет для женщин, от тридцати семи до семидесяти лет для мужчин". "Это все еще слишком много, — добавляет он, — период, в течение которого они могут производить потомство, должен быть определен и сокращен, чтобы избежать излишней многочисленности, до 18–37 лет для женщин, 37–55 лет для мужчин".

Для того чтобы богословы стали рассматривать такие меры, проблема должна была быть очень серьезной. Однако, насколько нам известно, проблема перенаселения никогда не затрагивалась в королевском Совете, и никаких мер в этой области не предпринималось. Поскольку уровень смертности все еще оставался высоким, высокая рождаемость считалась необходимой, а с точки зрения королевской власти большое количество подданных могло только увеличить могущество королевства. Однако не исключено, что участившиеся случаи изгнания евреев в XIII веке в Бретани (1240), Гаскони (1283), Анжу (1289), Англии (1290) и Франции (1306) были связаны с широко распространенной демографической проблемой. В 1306 году цистерцианец Жак де Терин в своей проповеди в Парижском университете объяснил, что евреи "могут настолько размножиться в таком королевстве, объединиться, и таким образом вредить и досаждать христианам, что их можно на время изгнать из такого королевства".

Разросшийся Париж, 1300 года

Если и было место, где можно было физически ощутить реальность перенаселенности, то это Париж. Налоговые документы конца XIII века, сверенные с результатами переписи 1328 года, которая насчитала 61.098 домов, позволяют предположить население Парижа около 200.000 жителей: в два раза больше, чем в Венеции, Генуе или Флоренции, в четыре раза больше, чем в Лондоне, Брюгге или Генте. Этот был гигантский город, по критериям того времени, он никогда не переставал расти, благодаря притоку иммигрантов: нормандцы, бретонцы, пикардийцы, фламандцы, англичане, немцы, бургундцы и итальянцы составляли самый многочисленный контингент и придали городу удивительно космополитический характер, подчеркнутый присутствием иностранцев: профессоров и студентов самого важного университета Европы, адвокатов, банкиров, менял, клерков и торговцев.

Своей силой притяжения Париж обязан сосредоточением всех функций, политических, религиозных, интеллектуальных, судебных и экономических, на самом высоком уровне. Будучи политической столицей, даже если король проживал там нечасто, город сосредоточил в  себе все службы канцелярии, бухгалтерии, казначейства и архива во дворце на Иль-де-ла-Сите и в Лувре, где работали сотни клерков. Присутствие в городе короля, хотя бы изредка, обязывало всех знатных вельмож иметь там свою резиденцию. Граф Фландрии имел свое укрепленное поместье к северу от Лувра, Роберт Артуа — неподалеку, вдоль крепостных валов, а на правом берегу по-прежнему находились Анжуйский дом, Наваррский дом и Сицилийский дом, в то время как на левом берегу Карл Валуа владел домом де Нель на берегу Сены, а Людовик д'Эврё и Роберт Клермонский — на улице d'Autriche.

Париж был религиозной столицей Франции фактически, если не юридически. Епископ зависел от митрополии Санса, архиепископ которого имел резиденцию на правом берегу, на месте, где сейчас находится набережная Селестен, а епископ Парижа жил рядом с Нотр-Дам. Многие епископы королевства имели резиденцию в столице, особенно на левом берегу. В 1300 году в городе было 32 прихода, которые обслуживало большое количество светского духовенства, и 88 монастырей и аббатств всех размеров и орденов. По оценкам, священнослужители составляли 12 % всего населения, или около 24.000 мужчин и женщин. Церкви и часовни исчислялись десятками, всего их, вероятно, было более 200, во главе с собором Нотр-Дам, завершенным не менее полувека назад и примыкающим к нему монастырем. Крупные аббатства, окруженные высокими стенами, представляли собой внушительные здания, обширные залы которых могли использоваться в качестве мест торжественных встреч: например, именно в аббатстве Сент-Женевьев папские легаты, включая Бенедетто Каэтани, собрали епископов и аббатов королевства в 1290 г. Там же Филипп Красивый встретился с представителями городов Фландрии в 1305 году. Король был весьма щедр по отношению к столичным монастырям, особенно к монастырям нищенствующих орденов, любимцев его деда. Августинцы, обосновавшиеся в 1282 году на улице Сен-Виктор, на левом берегу, получили от него новые земли, благодаря заступничеству Эгидия Римского. В 1299 году они начали строительство новых зданий. В том же году Жан Аррод, хлебодар короля, уступил участок земли  возле стены Филиппа Августа на улице Сен-Жак  доминиканцам. Картезианские монахи, обосновавшиеся на краю нынешнего Люксембургского сада, в 1300 году занялись крупным строительством: они достроили свою церковь с одним нефом длиной 50 метров и пристроили тридцать отдельных домов. За пределами города находилось очень старое аббатство Сен-Жермен-де-Пре, датируемое 6-м веком, которое в 13-м веке масштабно перестроило все свои здания. Окруженный стенами и рвом, оно больше походило на крепость, и монахи без колебаний вступали в бой со студентами, чтобы защитить спокойствие своей территории.

Земельные владения церкви в столице были значительными. Ей принадлежала часть из 155 сеньорий, разделявших землю, на 24 из которых она имела законные права. Среди ее земель — кладбища, из которых самым большим и известным, находящимся в самом сердце правобережья, является кладбище Невинных представляющее собой трапецию размером 100 на 80 метров, обнесенную стеной с 1186 года. Это было местом для прогулок, встреч и галантных свиданий посреди нагромождения гробниц. Церковь также владела Отелем-Дьё, который находится недалеко от Нотр-Дам и насчитывал 110 братьев и сестер, ухаживавших за 500 пациентами, и многочисленными хосписами, все из которых были основаны благочестивыми фондами. Было даже пристанище бегинок, основанное около 1250 года на восточной стороне, на правом берегу, где жили около 400 женщин, одиноких или с детьми. Также на востоке находилось учреждение Сент-Антуан-де-Шам, которое принимало раскаявшихся проституток, часто слишком старых, чтобы их можно было выдать замуж, но также и молодых, которых сестры готовили к браку.

Как сосредоточие интеллектуального капитала, Париж окормлял Европу благодаря своему университету. Вот что, незадолго до 1300 года писал доминиканец Томас Ирландский: "Город Париж, подобно Афинам, разделен на три части: одна — купцов, ремесленников и народа, которая называется Великим городом; другая — знатных людей, где находится двор короля и соборная церковь, которая называется Сите; третья — студентов и колледжей, которая называется Университетом". Университет состоял из четырех факультетов: искусств, канонического права, медицины и теологии. Не преподавалось только гражданское право. Каждый факультет возглавлялся деканом, за исключением факультета искусств, который имел самое большое количество студентов и являлся самым оживленным и бурным, под руководством ректора, который также является главой всего университета. Студенты были разделены на четыре "нации" в соответствии с местом их происхождения: французская, пикардийская, нормандская и английская, но на самом деле они приезжали со всей Европы и составляли значительную группу из 7.000 — 10.000 молодых людей, от тринадцати и более лет, которые были крайне беспокойными.

К 1300 году Парижскому университету исполнилось сто лет, и он утвердился в качестве ведущего интеллектуального центра Европы. Его престиж намного превосходил престиж Оксфорда, Кембриджа, Падуи, Болоньи и Неаполя. Во Франции было полдюжины других университетов, которые имели разную судьбу: Тулузский, основание которого датируется 1229 годом; Монпелье, важный для гражданского права и медицины; Орлеанский, известный преподаванием римского права, который окончили многие королевские юристы; Авиньонский, который зависел от Карла Анжуйского, и Анжерский. Но никто из них не мог соперничать с Парижем, через кафедры которого прошли все интеллектуальные знаменитости XIII века: Бонавентура, Альберт Великий, Фома Аквинский, Роджер Бэкон, Александр Галесский, Сигер Брабантский, Боэций Дакийский, Жером Моравский, Александр Венгерский, Раймонд Луллий и многие другие. 23 марта 1292 года Папа Николай IV предоставил Парижскому университету исключительную привилегию: в качестве studium generale (дома общего обучения) все студенты, получившие там лиценциат, могли преподавать в любой точке мира, ubique terrarum. Это уникальное преимущество вызвало новый приток студентов, что создало серьезную проблему с жильем. Затем епископальный канцлер поручил экспертам провести инвентаризацию помещений, которые можно сдавать в аренду, и установить размер арендной платы, чтобы избежать злоупотреблений. В 1300 году король запретил домовладельцам требовать от студентов-арендаторов внесения залога при заселении. Меньшинство студентов жило в благотворительных учреждениях, которые основали и содержали богатые люди, там учащимся предоставляли комнату и питание но требовали строгой дисциплины. Это были колледжи, такие как Сорбонна (1257), Дакия (1275), Харкорт (1280), Швеция (1285) и Шоле (1295). В 1300 году насчитывалось 14 колледжей, плюс колледжи при духовных заведениях.

Теоретически, студенты там должны были учиться, и, несомненно, время от времени они это делали, но, судя по литературе того времени, они проводили больше времени в тавернах и среди проституток, чем в аудиториях. По словам Псевдо-Боэция студент: "бегает по улицам и площадям, тавернам, комнатам проституток, публичным зрелищам, церемониям и праздникам, публичным трапезам и банкетам, с туманными глазами, свесившимся языком, поникшим духом и неряшливым видом". Все что угодно могло послужить поводом для вспышек бунта, а Левый берег, "Латинский квартал", был ареной столкновений студентов с горожанами и стражниками. Предоставленные сами себе, студенты объединялись в группы по географическому происхождению, а враждующие банды оскорбляли друг друга и дрались: "Англичан называли пьяницами и гордыми павлинами, французов — тщеславными, нежными и женоподобными, германцев — яростными и несдержанными в еде, нормандцев — хвастливыми, пуатевинцев — лицемерами, бургундцев — грубиянами и глупцами, бретонцев — непутевыми бродягами, убившими короля Артура, ломбардцев — скупыми, злыми и трусливыми, римлян — буйными, вечно бунтующими и кусающими ногти, сицилийцев — свирепыми деспотами, брабантцев — кровожадными, грубыми, вороватыми, а фламандцев — расточительными, жадными, мягкотелыми и дряблыми, как масло". Так говорил проповедник Жак де Витри.

Студенты представляли постоянную угрозу общественному порядку. Многочисленные религиозные праздники, характерные для каждого народа, были поводом для выпивки. 6 декабря 1276 года папский легат Симон де Бри отлучил от церкви студентов, предававшихся разврату при таких обстоятельствах. У студентов была игровая площадка, принадлежавшая университету, Pré-aux-Clercs, на краю аббатства Сен-Жермен-де-Пре. В 1278 году монахи, уставшие от шума и беспорядков, сопровождавших празднование Дня Святого Николая, обрушились на студентов с мечами и палками, крича "Смерть, смерть им!" И действительно, студенты, зажатые между стенами аббатства и стенами города, убрались оставив на земле двух убитых и множество раненых. Университет объявил забастовку, и король, который не мог рисковать тем, что преподаватели и студенты покинут столицу, приговорил аббатство снести свои стены и основать две часовни, доходы от которых пойдут на нужды университета.

Однако между дракой и выпивкой некоторые студенты все же учились. Обучение было долгим: обычный курс обучения длился десять лет на факультете искусств, заканчивавшийся бакалавриатом и степенью магистра, затем для самых настойчивых следовали шесть лет специализации по медицине или праву, и еще дольше по теологии, с экзаменами на лицензию и докторскую степень в конце, на которые нельзя было надеяться раньше тридцати пяти лет.

Эти тысячи студентов и десятки преподавателей-профессоров потребляли огромное количество книг и пергамента, поэтому целый сектор парижской экономики работал на интеллектуальный сектор: книготорговцы, пергаментщики, переплетчики и иллюминаторы группировались в районе Сен-Северин, на улице Экривен, которая в конце XIV века стала улицей Паркеминеров. Пергамент покупали на Foire du Lendit,  (ярмарке Ланди) которая проводилась в июне в Сен-Дени: ректор являлся туда во главе процессии с преподавателями и студентами и имел право преимущественной покупки товара, наряду с представителями короля. Вне этих ярмарок торговля пергаментом, регулируемая статутом от 30 октября 1291 года, происходила в монастыре Матуренов, где пергаментщики университета проверяли кожи и устанавливали цены. С 1275 года книготорговцы и издатели должны были дать клятву соблюдать определенные расценки на копирование текстов, а при Филиппе IV университет должен был предоставить список работ, необходимых студентам, и цену, которую нужно было заплатить за копирование каждой из них.

Мастерские переписчиков, которые тогда назывались писарями, также были многочисленны в Иль-де-ла-Сите, поскольку многие из них также работали на королевскую администрацию. В 1300 году их было около тридцати. Текст для копирования, образец, передавался книготорговцу в виде непереплетенных списков, pièces (peciae), которые писцы переписывали и получали плату "поштучно" за лист. Для работ класса люкс в 1300 году в окрестностях Сен-Северина было 17 мастерских иллюминаторов. Некоторые из них были художниками с европейской известностью, например, мастер Оноре Амьенский, который работал на улице Эрембур-де-Бри с 1289 года. Около 1300 года он оформил королевский бревиарий, также сохранились миниатюры сборника по каноническому праву Décretde Gratien, который был куплен у него в 1292 году неким Гийомом за сумму в 40 ливров. Поэтому неудивительно видеть его среди самых облагаемых налогом парижских налогоплательщиков с 1292 по 1300 год. Его зять, Ришар Верденский, также сделал себе имя в этой профессии.

Париж был и экономической столицей. Город был знаменит количеством и разнообразием мастерских и цехов, правила которых были изложены в знаменитой Livre des Métiers (Книге ремесел), составленной прево Этьеном Буало в 1268 году. В ней перечислено не менее 101 профессии, от скромного булочника до галантерейщиков, менял и ювелиров, которые работали на парижскую буржуазию, церковь и двор, и чьи предметы роскоши уже прославили Францию. В 1300 году в столице насчитывалась 251 мастерская ювелиров. Париж также был огромным рынком импорта для ежедневного снабжения товарами первой необходимости 200.000 жителей. Самые большие объемы товаров прибывали по Сене: около двадцати причалов были разбросаны по берегам, особенно на правом берегу вверх по течению. Это простые были пляжи, где выгружали древесину, вино, пшеницу, сено и древесный уголь. Все движение по реке находилось в руках могущественной ассоциации под названием Hanse des Marchands de l'Eau (Союз речных торговцев), которая контролировала движение и торговлю по руслу реки Сены от Руана до Корбейля, а также по среднему течению рек Уазы и Марны. Эта монополия, приобретенная постепенно с конца XI века, дала Hanse власть, сравнимую с настоящей муниципальной властью. Ганзейские мастера собирались в своей ратуше, которая с 1289 года называлась Parloir aux bourgeois, и назначали купеческого прево, который был практически мэром города. Вместе со своими эшевенами он отвечал за продовольственную политику и принимал решения о проведении общественных работ.

В главном порту, la Grève, была площадь, где складывали товары и куда приходили безработные в поисках найма. Эти рабочие en Grève образовали неустойчивую массу, готовую последовать за бунтовщиками во время беспорядков. Недалеко от него находился рынок Halles, огромный комплекс специализированных построек, которые примыкали к кладбищу Невинных. Торговая активность города также периодически оживлялась ярмарками, в частности, Сен-Лазарской в ноябре, Сен-Жерменской в апреле-мае, перенесенной в 1285 году в Halles, и особенно Лендитской в июне. Последняя, описанная в анонимном стихотворении 1300 года как "самая прекрасная ярмарка в мире", проводилась на огромных открытых пространствах на полпути между Парижем и Сен-Дени. Здесь открывались сотни временных торговых точек, где покупали и продавали драпировки, ткани, кожу, меха, галантерею и скот. В конце XIII века ярмарка в Лендите воспользовалась упадком ярмарок в Шампани и привлекала купцов со всей северной Франции и из-за ее пределов, и именно аббатство Сен-Дени собирало налоги от сделок совершенных там.

Городской пейзаж Парижа описывался много раз. Эти переулки шириной два-три метра, настоящие выгребные ямах в дождливую погоду, открытые сточные канавы, загроможденные живыми и мертвыми животными, источающими удушающий запах, где даже короли не были в безопасности: старший сын Людовика VI погиб от падения с лошади, вызванного появлением свиньи; Филипп Август чуть не заболел от вдыхания выделений густой грязи, а Святой Людовик получил на голову содержимое ночного горшка. Только основные улицы были вымощены, а общественное освещение было сведено к трем фонарям: один освещал мертвых на кладбище Невинных, один освещал вход в тюрьму Шатле и один на Тур-де-Несль, который служил ориентирам лодочникам, прибывающим с запада. Сена была не только препятствием, но и транспортной магистралью. В 1300 году все еще существовал только один деревянный мост, соединявший левый берег с Иль-де-ла-Сите: Пти-Понт. Перестроенный в 1297 году, он охранялся Пти-Шатле у южного входа и был обстроен домами. Вы можете себе представить, как здесь было многолюдно. Чтобы перейти с Иль-де-ла-Сите на правый берег, существовал деревянный пешеходный мост, в продолжении улицы Сен-Мартен, и Гранд-Понт, который начинался на углу дворца. Но это сооружение, разрушенное великим наводнением 1296 года, в 1300 году только восстанавливалось, и тогда было разделено на две части. К востоку и немного наискосок, был новый Гранд-Понт с его домами, где уже обосновались менялы, а в нескольких метрах ниже по течению — деревянный пешеходный мост, Понт-о-Менье, под арками которого находились мельницы.

Всего этого было недостаточно, так как Париж был еще и столицей скопления людей, идеализированный образ которых дают миниатюры в манускриптах. Понятно, что Филипп Красивый почти не бывал там. Он ничего не сделал для улучшения ситуации, кроме восстановления дворца и финансирования постройки нового Гран-Понта. В конце своего правления, в 1312 году, он приказал построить первую мощеную набережную, набережную Гранд-Огюстенов. Конечно, существовали районы, которые были более приятными и посещаемыми, чем другие, и мы смогли бы составить их карту с определенной степенью точности, используя налоговые регистры Филиппа IV. Так, в 1297 году очевидно, что "прекрасные районы" располагались на правом берегу, вокруг Сен-Жермен-л'Осерруа, Сент-Оппортун, Сен-Жак-де-ла-Бушери, Сен-Мерри, Сен-Жан-ан-Грев и Сен-Жерве: 28 из 33 крупнейших состояний города были зафиксированы именно там. Евреи, число которых не превышало тысячи человек, согласно реестрам 1292 года, разделены на четко определенные районы, juiveries. А еще были кварталы проституток: на левом берегу для студентов, вокруг аббатств и рядом с Нотр-Дам, улица де Глатиньи, для церковников, ищущих немного человеческого тепла, вокруг Сен-Северина и Сен-Андре-дез-Ар, на правом берегу, вблизи аристократических отелей, для богатых гостей, за отелем Сен-Поль, на улице Пют-и-Мюссе.

В городе было очень небезопасно: в среднем десять убийств за ночь, которые редко раскрывались. Ответственным за общественный порядок был прево Парижа, или, начиная с Людовика Святого, garde de la prévôté, назначаемый и оплачиваемый королем. Но что он мог сделать со своими немногочисленными сержантами в городе, где ему приходилось учитывать сеньориальные, епископальные и аббатские суды, привилегии клириков и университета? Он базировался в начале моста Гран-Понт, в старой крепости начала XII века, Гран-Шатель, которая также служила тюрьмой и моргом. Тюрьма не была переполнена: осужденных выставляли на различные позорные столбы на площадях или вешали на виселице в Монфоконе, в 500 метрах к северо-востоку от города, где их трупы гнили месяцами.

Переместимся за пределы города. Город официально заканчивался за старой стеной Филиппа Августа, построенной между 1190 и 1210 годами, чтобы защитить город, в котором тогда проживало 50.000 жителей. Эта стена длиной пять километров и высотой от шести до восьми метров, фланкированная 77 цилиндрическими башнями, все еще существовал в 1300 году, но уже утратила всякую оборонительную функцию. Теперь она стал частью городской территории, население которой увеличилось в четыре раза и расширилось за пределы главных ворот, дав начало новым городам или пригородам. Таким образом, за воротами Сен-Жермен вокруг аббатства возник город Сен-Жермен, который в 1292 году насчитывал около 850 жителей. На юге, в районах Сен-Медар и Сен-Марсель, проживала аристократия. Маргарита Прованская, вдова Людовика Святого, владела там прекрасным домом. На севере во второй половине XIII века возник новый район: Виль-Нев-дю-Тампль. Благодаря королевским покупкам и пожертвованиям орден тамплиеров владел обширной территорией между стеной Филиппа Августа и холмами Менилмонтан. Примерно в 500 метрах к северо-востоку от городской стены тамплиеры после 1250 года построили укрепленный комплекс площадью шесть гектаров ― Тампль. Внутри находился дворец настоятеля, служебные здания, гостиницы для проезжающих путников, церковь, больница, кладбище, сады, старая башня, башня Цезаря и Grosse Tour (Большая башня), построенная между 1270 и 1280 годами, впечатляющая и оснащенная последними инновациями в военной архитектуре. Grosse Tour имела сорок метров в высоту (четыре этажа) фланкирована четырьмя угловыми башенками и маленькой башней на один этаж ниже: это это было самым безопасным местом в Париже, поэтому король хранил здесь свои сокровища.

Между оградой Тампля и стеной Филиппа Августа тамплиеры создали Вилле-Нев дю Тампль: они занимались прокладкой улицы с 1282 года, а в 1288 году в стене были пробиты новые ворота, которые позволяли сообщаться с Парижем внутри стен. К западу от Вилле-Нев находилась деревня Сен-Мартен, рядом которой расположено клюнийское приорство Сен-Мартен-де-Шам.

Наконец, продолжая двигаться на север от ворот Сен-Дени, мы попадаем за деревней Ла Шапель, посреди сельской местности, в пяти километрах от Парижа, в аббатство Сен-Дени, огромный бенедиктинский комплекс, основанный в VII веке и ставший со временем королевским монастырем высшего уровня: здесь хранились коронационные регалии, здесь писалась официальная династическая хроника, Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники), здесь находились погребения королей. Благодаря 150 монахам и знаменитой церкви XII века, являющейся прототипом готического стиля, аббатство Сен-Дени было отождествлено с Капетингской монархией.

Все еще феодальная монархия

Как мы уже видели, в 1300 году Филипп Красивый провел в своей столице всего двадцать три дня. Для него это был такой же год, как и любой другой, и после пятнадцати лет правления мало что изменилось в том, как действовала власть. Несмотря на растущее влияние легистов, монархия оставалась в целом феодальной, вращаясь вокруг небольшой группы людей, которые составляли семью короля и следовали за ним в его путешествиях. Правительство по-прежнему функционировало в соответствии с феодально-вассальной практикой, основанной на верности, прямых отношениях между людьми, с взаимными обязанностями и клятвами. Советники — это прежде всего верные королю люди, которые давали советы исходя из вассального долга. Их называли не советниками и тем более не министрами, а "клириками короля", "рыцарями короля", и они выполняют свои функции по вассальному долгу, принеся такую клятву: "Вы клянетесь, что будете вассалами и верными королю. Вы будете охранять его тело, его члены и его честь в его землях. Если он откроет вам свой секрет, вы сохраните его. Если он попросит у вас совета, вы дадите ему его, добрый и верный, по совести".

В окружении короля клирики играли очень важную роль. Филипп Красивый был благочестив. У него была обычная набожность молодого человека из аристократии XIII века, то есть довольно формальная и не лишенная суеверия. Испытания второй половины его правления изменили его веру и методы правления, но к 1300 году он был "нормальным" верующим, выполнял все внешние обязанности христианина, ежедневно посещал мессу, почитал мощи своего святого, гордился тем, что является внуком святого, и беспрекословно принимал все учения Церкви. Он постоянно был окружен своей капеллой — небольшой группой из полудюжины капелланов под руководством личного капеллана и духовника. Согласно штата Двора короля в 1286 году, капеллан получал жалованье 2 су 6 денье в день, плюс 12 ливров в год на его одеяния; при нем был писарь, которого кормили при дворе, и два сержанта, которые помогали ему раздавать милостыню. По его приказу все, что остается со стола камергеров, раздается бедным. Он назначал и контролировал администраторов больниц, домов Божьих, лепрозориев и больничных отделений королевского фонда; указ от 1290 года обязывал его дать клятву, что он "не подаст королю ни одного прошения, которое не было бы справедливым, жалостливым и без какой-либо другой пользы".

Капелланы получали по шесть денье в день, имели камердинера, которого кормили при дворе, и еще одного, которому платили жалованье. Иногда эти капелланы были значительными фигурами, такими как Жиль де Конде или Николя де Лузарш, который стал епископом Авранша в 1305 году. С ними были четыре клирика капеллы, которым платили по 6 денье в день, и у каждого был камердинер, содержащийся при дворе, и двое на жалованье.

Духовник короля играл важную роль, которой слишком часто пренебрегают в историографии. Его влияние было, хотя и незаметным, но очень значительным. Он редко появлялся в центре внимания, но, будучи лично избранным королем, пользовался полным доверием последнего и постоянно находился поблизости. Наряду с братьями короля он был одним из шести человек, которым было разрешено жить в королевском доме, наряду с хранителем печати, великим мажордомом, казначеем и капелланом. Питался он за счет короля, ел в своей комнате, когда он принимал членов своего ордена, кормили и их. У него был помощник и несколько камердинеров, все они содержались за счет двора. Для его передвижений штат, утвержденный ордонансом  1286 года, предоставлял в его распоряжение четырех лошадей из королевской конюшни.

Король советовался со своим духовником перед каждым пожалованием благодеяния и по всем религиозным вопросам, в частности, по отношениям с Церковью и Папой. Поэтому его роль была очень важна, и со времен правления Людовика Святого эту должность занимал доминиканец. В 1300 году это был монах Николя де Фреовиль, назначенный в 1287 году. Он обладал всеми необходимыми качествами: благоразумием, скромностью, обширной богословской культурой и хорошим знанием как церковных, так и светских дел. Он сыграл важную роль в канонизации Людовика Святого, а в отношениях короля с Папой был безоговорочным сторонником первого.

Капелланом же был тамплиер, брат Жан дю Тур, который не избежал судебного преследования против своего ордена. Следует упомянуть и первого капеллана, который отвечал за уход за реликвиями и украшениями, а также за руководство службами и церемониями в часовне. У королевы Жанны также была своя часовня, хотя и меньшего размера, а ее духовником был монах-францисканец, брат Дюран.

Поэтому Филипп управлял делами в окружении этой небольшой группы приближенных. Что касается технических служб правительства, значение которых возросло во второй половине царствования, то они все еще были если не зачаточными, то, по крайней мере, рудиментарными и оставляли смутное впечатление "бриколажа", усиленное тем фактом, что они работали посреди постоянной строительной площадки, которой был дворец Сите. Здесь были канцелярия, где составлялись акты, а дубликаты еще не хранились; Счетная палата, отвечавшая за проверку доходов и расходов, но в 1300 году еще не ставшая по-настоящему независимой; казначейство, которое всегда было пустым и перемещалось между Тамплем и Лувром; и Парламент, высшая судебная инстанция, работа которого еще не была хорошо отлажена. Все это образовывало двор короля, совокупность учреждений и людей, которые должны советовать и помогать государю.

Центральный бюрократический аппарат вместе с чиновниками на местах, которыми являлись бальи, сенешали и их помощники, в 1300 году представал развивающейся государственной машиной, чьи институты постепенно возникали из феодальной системы, которая становилась все более неспособной справиться с умножением функций, требований и потребностей более крупного и сложного государства. Отсюда несколько хаотичное впечатление, которое производит монархия, находящаяся в процессе метаморфозы, в процессе перехода от феодальной стадии к бюрократической, от отношений между людьми к отношениям между документами, от личных отношений к безличным. Это был медленный переход, в основном неосознанный, но ощущаемый некоторыми группами населения, в частности, дворянством, пожилые представители которого сожалели о золотом веке, который они видели во времена правления Людовика Святого.

Назначение Флота и возвышение Ногаре

Хотя переход был в основном спонтанным, естественным и неизбежным явлением, он, тем не менее, был ускорен растущим влиянием в правительственных органах чиновников-управленцев, легистов. Их роль возросла особенно после 1300 года, в связи с громкими политическими делами, но уже в 1300 году некоторые личности представляли большое значение. В частности, Пьер Флот и Гийом де Ногаре. Пьер Флот из Дофине, в 1300 году, безусловно, был вторым по значимости человеком в государстве, единомышленником короля, который назначил его хранителем печати и ответственным за дипломатические сношения. Пьер Флот был безоговорочным сторонником государя и неудивительно, что Папа считал его своим врагом номер один.

Ногаре, напротив, только продолжал свое восхождение к власти. В 1296 году он был направлен королем в Шампань для реформирования административных структур, унаследованных от графов. Его заслуги были оценены по достоинству, и в период с февраля по май 1299 года он был возведен в рыцари и стал Messire Guillaume de Nogaret, chevalier, conseiller de notre seigneur le roi (Мессиром Гийомом де Ногаре, рыцарем, советником нашего государя короля). В июне он заседал в сенешальстве Нима; в июле был в Нарбонне, улаживая соглашение между виконтом Амори и его братом Пьером. В октябре он находился в посольстве к королю Майорки. На Рождество он вернулся в Париж и выступил в защиту Арно де Вильнева. 18 февраля 1300 года он получил мандат на 400 ливров для поездки в Рим в компании банкира Мушиатто Францези. 22 февраля он получил ежегодную ренту в 200 ливров.

С тех пор, хотя Ногаре и не играл такой важной роли, как Пьер Флот, он выступал в качестве подручного короля. Его личность остается загадкой, потому что в глазах истории он остается участником нападения на Папу в Ананьи, как будто этот короткий эпизод вокруг воображаемой пощечины подвел итог всей его жизни. Те, кто его знал, говорили, что он был "мудрым и тонким", как Виллани, "осмотрительным в действиях", как английский посланник, умным, по словам французского хрониста, компетентным, прямым и смелым, по словам Жоффруа Парижского. Только его ревнивый коллега Ив де Лудеак видел в нем "бездушное тело, не уважающее никаких прав". Бескорыстный, он не был карьеристом: возведенный в рыцарство и имея степень профессора права, он стал хранителем печати в 1307 году только для того, чтобы иметь возможность проводить свою политику. Кажется его единственной целью в жизни, было проведение в жизнь воли короля. Это важное косвенное доказательство в изучении Филиппа Красивого, так как трудно представить себе такую преданность господину, который является лишь слабым и непоследовательным человеком. В любом случае, используя все ресурсы римского права, Ногаре стремился во всех областях навязать королевские решения, даже если это означало предвосхитить их. В его концепции мира король Франции был абсолютным монархом, а вселенские притязания Папы на обе власти были для него нетерпимы и вызывали серьезные сомнения в легитимности Бонифация VIII. Ногаре был ревностным христианином, даже, можно сказать, фанатичным, его представления о строгости, ясности и ортодоксальности были шокированы поведением Папы, который в конфликте с королем мог быть только нелегитимным, аморальным и еретическим.

У Ногаре была возможность испытать понтифика в начале 1300 года. В феврале король отправил его в Рим в сопровождении банкира Муше для решения двух вопросов: женитьбы Карла Валуа, брата короля, на Екатерине де Куртенэ, номинальной наследнице Константинопольской империи, и признания Папой избрания Альбрехта Габсбурга, союзника Филиппа IV, королем римлян и, следовательно, будущим императором. Хотя брак Карла Валуа не представлял проблемы, Папа сделал отказ от претензий на Тоскану обязательным условием для признания Альбрехта. Но переговоры были отмечены прежде всего прямым противостоянием между Ногаре и Бонифацием. Однако этот эпизод, своего рода генеральная репетиция для событий в Ананьи, вызывает подозрения, поскольку мы знаем о нем только из показаний Ногаре, и мнения историков по этому поводу расходятся. В то время как Жан Фавье считает его подлинным, Жан Кост полагает, что подобная перепалка выглядит неправдоподобно в 1300 году, и что Ногаре если не полностью выдумал этот эпизод, то, по крайней мере, значительно приукрасил, чтобы оправдать себя. По его словам, именно Бонифаций начал первым: "Он сказал мне, что король нарушает права епископов, взимая непомерные налоги. Я ответил, что Рим оказывает давление на духовенство. Затем, наедине, я предупредил его о слухах, которые распространялись насчет него". Это очень похоже на провокацию, рассчитанную на то, чтобы разозлить Папу, с целью его дискредитации, что не очень сложно было сделать, зная его горячий нрав. Ногаре говорит: "Я увещевал его, сначала наедине, отказаться от практики симонии, вымогательства и других притеснений церквей и церковных лиц. Я повторял ему злые слухи, которые публично распространялись о нем. Я почтительно умолял его позаботиться о своей репутации, церквях и королевстве. Он хотел услышать все это публично, перед свидетелями, которых он вызвал. Он спросил меня, говорю ли я от имени моего господина короля или от своего собственного имени. Я ответил, что говорю от своего имени, побуждаемый ревностью к вере и интересам церкви и моего господина короля, покровителя церкви. Затем, как безумный, он обрушил на меня поток угроз, оскорблений и богохульств".

Ногаре был удовлетворен: Папа потерял контроль над собой и выставил себя в невыгодном свете этой вспышкой гнева. Бонифаций был более умерен в письмах. В письме к Филиппу Красивому он рекомендует последнему умеренность: "Пусть Бог вдохновит вас мудростью и благоразумием", а в другом письме, к королю Англии, он приписывает ошибки Филиппа его молодости и плохим советникам: он, по его словам, "движим пылом молодости и соблазнен плохими советами". В конце концов, это был Святой Юбилейный год, время для индульгенций, а не для споров. Но перемирие было очень хрупким, и это понимали обе стороны. И тут Папе понадобилась помощь Капетингов: он хотел, чтобы король Франции отправил своего брата Карла Валуа отвоевывать Сицилию у Федерико Арагонского. С этой целью 21 ноября он обратился к французскому духовенству с письмом, в котором просил их оказать Карлу финансовую помощь. Сейчас было не время сердиться на Филиппа.

Фландрия и Лангедок: буря усиливается

Последний воспользовался относительным спокойствием 1300 года, чтобы решить фламандскую проблему. 6 января 1300 года, в тот самый момент, когда в Риме проходил Юбилей, Филипп Красивый начал вторжение во Фландрию. Операция была поручена брату короля Карлу Валуа и была успешно проведена. Дуэ капитулировал без сопротивления, Бетюн последовал его примеру, в то время как в поле отряд королевской армии под командованием рыцаря Вале Пайеля, близкого друга Карла Валуа, разбил фламандский отряд при Хазебруке, а шателен де Ленс рассеял другой отряд на границе с Артуа. Старый граф Ги де Дампьер, который отошел от власти и жил в своем замке Руппельмонде, укрылся в Генте, лучшем укрепленном городе графства, со своим старшим сыном Робером де Бетюном, в то время как другие его сыновья, Ги де Намюр и Гийом де Кревекёр, защищали Ипр и Дамм соответственно. Дамм сопротивлялся в течение трех месяцев. Карл Валуа пытался захватить Гент, но его остановила прочность крепостных стен, и он предпочел обосноваться в Брюгге, где и ожидал капитуляции графской семьи. Ги де Дампьер находился в состоянии отчаяния. Запрос в папский арбитраж остался без ответа. Гийом де Кревекер отправился в Гент, чтобы убедить своего отца сдаться, в то время как Дамм, Арденбург и Л'Эклюс капитулироваали в апреле, а Ипр — 21 мая. Не было другого выхода, кроме безоговорочной капитуляции. Ги де Дампьер, Робер де Бетюн, Гийом де Кревекёр и около пятидесяти рыцарей сдались королю.

Доставленные в Париж, они были представлены королю, чей прием был ледяным, согласно продолжателю Гийома де Нанжи: "Когда они подъехали к крыльцу, граф и его дети спешились, и граф Савойский провел их к королю. Там они опустились на колени и сдались Ему, полностью отдав себя в Его руки. Король посмотрел на них, но не сказал им и слова. Затем он велел вывести их и приказал доставить графа в Компьень. И там он был заключен в очень крепкую башню". Сыновья графа были отправлены в Шинон и Иссудун, рыцари — в Монлери, Лаудун, Фалез, а остальные члены рода Ги де Дампьера, его сыновья Жан, Ги, Анри, вернулись в графство Намюр. Таким образом, Филипп Красивый одержал победу над своим вероломным вассалом, которого он держал в плену, пока его войска занимали конфискованное графство Фландрия. Осталось выяснить, как управлять этим графством, потому что с фламандскими городами нужно было обращаться очень осторожно, и король скоро это понял .

По крайней мере, тогда он контролировал ситуацию на севере. Но заботы короля никогда не заканчивались. Одна проблема влекла за собой другую. Не успел погаснуть пожар на севере, как на юге, в другом конце королевства, вспыхнул другой. В тот самый момент, когда в июне 1300 года Филипп Красивый распределял пленных фламандцев по своим крепостям, Роже-Бернар граф Фуа и епископ Памье Бернар Саиссе встретились в трапезной доминиканцев Памье для примирения, которое в общем-то не сулило ничего хорошего. В Лангедоке зарождался новый очаг напряженности.

Это тем более тревожно, что сепаратизм этого региона был жив и процветал, поддерживаемый памятью об утраченной независимости в далекие времена вестготов, а затем в более близкие времена графов Тулузы из дома Сен-Жиль. Даже на религиозном уровне своеобразие этой провинции было подтверждено движением катаров, а Альбигойский крестовый поход, проходивший менее чем столетие назад оставил мрачные воспоминания. Нашествие варваров с севера под предводительством Симона де Монфора, резня, грабежи и разрушения, аутодафе возле Монсегюра в нескольких километрах от Памье, инквизиторский террор: этого было достаточно, чтобы посеять прочную враждебность к королевской власти, более или менее ответственную за репрессий и действия инквизиции. Последняя все еще действовала в 1300 году, как показывают знаменитые следственные регистры Жака Фурнье в Монтайю (все тот же регион Памье). Францисканцы не преминули разжечь вражду местного населения к своим доминиканским конкурентам. Добавьте к этому сильное недовольство против захватнических действий королевских сенешалей, его налогового давления и усиления централизации в интересах Парижа, и мы получим здесь особенно благоприятную почву для возникновения сепаратистских движений, угрожающих единству королевства. Лангедокцы имели свой язык, свою культуру, общие воспоминания о взлетах и падениях своей бурной истории, все компоненты того, что мы сегодня называем сильной культурной идентичностью, что делало их чувствительными к призывам подрывных, инакомыслящих, амбициозных и предприимчивых людей.

Бернар Саиссе был один из таких людей. Он родился около 1232 года в знатной дворянской семье и стал аббатом Сент-Антонин-де-Памье. Находясь в прекрасных отношениях с Папой, он никогда не скрывал своего презрения к королю Франции. Это презрение переросло в настоящую ненависть, когда в 1295 году Филипп IV передал сюзеренитет над городом Памье графу Фуа, не приняв во внимание тот факт, что аббат владел половиной этого сеньории по праву. Взбешенный, Саиссе обратился к Папе, который 23 июля 1295 года постановил создать новое епископство, епископство Памье, состоящее из земель аббатства Сент-Антонин и некоторых приходов, отделенных от епархии Тулузы. Бернар Саиссе стал епископом Памье и чувствовал себя тем сильнее, что имел полную поддержку Бонифация VIII, который даже учредил в декабре университет в новом епископском городе.

С этого момента отношения между епископом, поддерживаемым Папой, и графом Фуа, поддерживаемым королем, который нуждался в верности этого могущественного вассала в этой области неустойчивого равновесия, стали напряженными. В 1297 году произошло хрупкое примирение, подтвержденное Папой, который получил 24.000 флоринов за свои добрые услуги, а граф признал раздел города. Но епископ не переставал демонстрировать свое презрение к королю, в адрес которого он высказал оскорбительные замечания находясь в 1298 году в Париже, во время церемонии перенесения мощей Людовика Святого. Для него Филипп Красивый был каким-то слабоумным, не способным произнести и трех слов, который смотрел на своих собеседников тупым взглядом: "Наш король, — говорил он, — похож на павлина, прекраснейшую из птиц, но совершенно бесполезную. Он умеет только смотреть на людей и молчать". Это часто цитируемое высказывание во многом способствовало укреплению репутации Филиппа как красивого и молчаливого короля.

Убедившись, что имеет дело с невменяемым государем, Бернар Саиссе в 1300 году предпринял опасную инициативу. 27 июня, во время церемонии примирения с графом Фуа, он предложил последнему сделать Лангедок независимым княжеством или королевством. По его словам, было бы легко "изгнать французов из этой страны". По его словам, король Франции был незаконнорожденным. Он не происходил из рода Карла Великого и, более того, был бастардом по материнской линии. В этом начинании, по его словам, можно было воспользоваться поддержкой Арагона, женив Гастона де Фуа, сына графа, на дочери Хайме II. Также можно было бы заключить союз с д'Арманьяком и графом де Комменж, представителем младшей линии дома Сен-Жиль.

Ошеломленный и напуганный этими экстравагантными и опасными планами, Роже-Бернар, граф Фуа, заявил одному из своих друзей: "Вы слышали, что сказал этот предатель? Постарайтесь запомнить это". Затем он рассказал обо всем епископу Тулузы Пьеру де Ла Шапель-Тайферу, которого Бернар Саиссе ненавидел, потому что он был парижанином, даже не говорящим на  местном языке. Епископ Тулузы довел слова Саиссе до людей короля. Король, уже предупрежденный другими разоблачениями, вынужден был отреагировать. Юбилейный 1300 год подходил к концу. Для Филиппа Красивого 1301 год стал предвестником начала больших проблем. Погода портилась, в прямом и переносном смысле. Новый век начался неудачно: климат ухудшился, появились новые угрозы, которые втянут королевство в настоящие бури, и именно во время этих испытаний король будет ковать свою личность, свои методы и свою репутацию.

VII.

Начало великого противостояния

(1301 ― июнь 1302)

В мае 1301 года Филипп Красивый предпринял две, казалось бы, банальные инициативы, которые, однако, оказались чреваты последствиями. У него было две главных проблемы, совершенно разного характера: Бернар Саиссе и Фландрия. В обоих случаях, в соответствии со своей привычкой, прежде чем принять решение, он хотел получить исчерпывающую информацию. Поэтому он отправил двух советников, клирика и рыцаря, Ришара ле Невё, архидиакона из Ауга, и Жана де Пиквиньи, видама д'Амьен, в Тулузу для расследования действий епископа Памье. Что касается Фландрии, то он сам отправился туда, чтобы быть принятым народом, оценить состояние общественного мнения и получить совет о судьбе графства.

Поход во Фландрию и его последствия (1301)

Давайте сначала последуем за ним в этом путешествии. Такой тур, сопровождаемый торжественными въездами в города, являлся для него исключительным. Обычно, когда он путешествовал, он переезжал из одного леса в другой, а не посещал города королевства. Итак, у него была серьезная причина для похода во Фландрию: что делать с этим фьефом, занятым его войсками, графа которого он держал в плену? Полное и простое повторное присоединение графства к королевскому домену представлялось затруднительным: семья Дампьер состояла в родстве со многими феодальными владетелями, и аннексия привела бы к осложнениям. Присоединять его после вторжения в 1300 году не имело смысла, нужно было найти промежуточный статус. Но король знал, что ни одно решение не будет жизнеспособным без сотрудничества с фламандскими городами. Поэтому он решил узнать, что они думают об этом.

Вся семья, как обычно, была вместе с королем, и, если верить хронистам, прием был теплым. 13 мая король был в Дуэ, 16 мая в Лилле, 18 мая в Турне, 19 мая в Кортрейке, 22 мая в Генте и 29 мая в Брюгге. Он также проехал через Аарденбург, Дамме, Ипр, Вейнендейл, Эрквингем и Бетюн. И в каждом городе проводили вечеринки, банкеты, турниры, иллюминации и дарения. Муниципальные власти делали все хорошо. В Брюгге, в частности, знатным особам пошили такие роскошные одежды, что королева Жанна ревновала, замечая, что женщины буржуа носят более красивые платья, чем она.

Все это было очень красиво, но очень дорого. Кто же будет платить? С точки зрения городских патрициев, монополизировавших должности эшевенов, необходимые суммы должны были быть взяты из потребительского налога на пиво и медовуху, налога, который давно был очень непопулярным. В Генте при въезде короля толпа потребовала отмены этого налога, на что король согласился, к большому гневу буржуазии. Поэтому буржуа Брюгге, куда Филипп должен был прибыть через неделю, взяли инициативу в свои руки: под страхом смерти было запрещено устраивать демонстрации, когда его величество будет проезжать мимо, чтобы потребовать отмены налога, известного здесь как акциз. Поэтому королевская процессия была встречена мертвой тишиной, о чем повествуют Annales de Gand (Гентские анналы):

«В год Господа нашего 1301, когда король Филипп вошел в Гент, простой народ вышел ему навстречу, взывая об освобождении от тяжелого налога, который существовал в Генте и Брюгге на предметы потребления, особенно на пиво и медовуху. Жители Гента называли это "плохими деньгами", жители Брюгге — "акцизом". Король в знак приветствия удовлетворил просьбу просивших, что очень не понравилось патрициям города, которые наживались на этом налоге. Из Гента король прибыл в Брюгге. Жители Брюгге вышли к нему в необычайно нарядных одеждах и в разгар турнирных поединков преподнесли ему ценные подарки. Эшевены и патриции Брюгге запретили простым людям под страхом смерти просить короля отменить акциз […]. Простой народ был оскорблен и молчал, когда прибыл король, который был очень удивлен […]. Эшевены и патриции Брюгге, желая получить компенсацию за подарки, сделанные королю, и за траты на пошив их праздничных одеяний, решили, что эти расходы будут оплачиваться за счет акциза, в то время как расходы простых людей будут оплачиваться из их собственных карманов, и это решение усилило гнев простых людей. В результате в городе начались сильные волнения и восстания».

Поэтому именно визит короля, скорее всего, спровоцировал беспорядки. После его отъезда ситуация быстро ухудшилась, отчасти из-за ошибок человека, которого он оставил управлять графством в ожидании окончательного решения: Жака де Шатильона, сводного брата графа Артуа и дяди королевы Жанны, который был назначен наместником. В его защиту следует сказать, что в отсутствие четких инструкций и не зная точных целей королевской политики, он был предоставлен самому себе. Тем не менее, ему удалось настроить фламандские города против короля.

Катализатором недовольства стал ткач из Брюгге Питер де Конинк, своего рода фламандский Квазимодо, одноглазый, уродливый, великан, "великий злодей, преступник", по словам Жоффруа Парижского, в то время как для Джованни Виллани и Лодевейка ван Велтема он был скорее карликом. Карлик или великан, в любом случае он был грозным трибуном, возглавившим восстание ремесленников против знатных людей, некоторые из которых были убиты, а другие подверглись издевательствам. Королевский бальи Брюгге Пьер де Брекк вмешался и арестовал де Конинка и 25 других лидеров, но они были немедленно освобождены толпой. Вскоре после этого Жак де Шатильон обосновался вблизи города с небольшим отрядом, но в середине июля начались новые неприятности. Граф Сен-Поль, брат Жака де Шатильона, прибыл с фламандскими дворянами в качестве подкрепления, и через несколько дней было достигнуто соглашение: вожди восстания были изгнаны из Брюгге, но город был лишен своих прав и привилегий и должен был снести свои укрепления и построить крепость для размещения королевского гарнизона. Несколько сотен жителей Брюгге были доставлены в качестве заложников в Турне.

В результате все население Брюгге сплотилось против общего врага — короля Франции. Эшевены обжаловали решение Жака де Шатильона в Парижском парламенте, который, в свою очередь, попросил защиты у своего брата, а Филипп Красивый подключил к этому делу Пьера Флота и епископа Осерра Пьера де Беллеперша. Королевское правительство оказалось непреклонным: в феврале 1302 года парламент отклонил требования Брюгге. Последний тогда видел для себя только одного спасителя: Питера де Конинка, который вернулся в город зимой, в то время как несколько знатных людей и королевский бальи предпочли его покинуть. В начале 1302 года все было готово к новой войне.

Бернар Саиссе: следствие и арест (май-ноябрь 1301 года)

На юге ситуация была не лучше. Два посланника короля, Ришар ле Невё и Жан де Пиквиньи, прибывшие в Тулузу в мае, получили задание расследовать дело Бернара Саиссе, епископа Памье, "в большой тайне, чтобы народ ничего не заметил". Именно поэтому в их письмах они представлены как "королевские следователи", которым поручено выяснить злоупотребления местной администрации. В действительности, то, как они вели себя, говорит о том, что у них были устные инструкции от короля, дающие им карт-бланш на действия против Саиссе. Вряд ли они осмелились бы по собственной воле выступать с инициативами, не соблюдающими ни закон, ни процедуру. Как только они прибыли, Саиссе был вызван в Тулузу, а на его имущество был наложен арест. Было заслушано 23 свидетеля, среди них были епископы Тулузы, Безье и Магелона. Аббат Сен-Папуль и два доминиканца попытались оправдать Саиссе, заявив, что его оскорбительные слова в адрес короля, возможно, были вызваны чрезмерным употреблением алкоголя. Но, говорил ли он по пьянке или нет, все признали, что он угрожал наказать королевство, если король не подчинится Папе, потому что "король — ничто, а Папа — все"; что он сказал, "что Людовик Святой предсказал гибель его рода в десятом поколении, то есть при Филиппе Красивом", который к тому же принадлежал "к роду бастардов", что он был "фальшивомонетчиком и думал только об увеличении своего королевства, не заботясь о том, как это делается"; что "в этом королевстве слепых королем стал одноглазый человек", имея в виду Пьера Флота, который был одноглазым. Рассказывали, что Саиссе также поощрял графа Фуа провозгласить независимость Лангедока и объявить себя королем, и для этого он подарил ему Памье, "потому что франкский аллод Памье — это суверенитет, столь же независимый, как и королевство Франция". В общем нашлось все необходимое для обвинения в подстрекательстве к мятежу и государственной измене.

Однако против епископа нельзя было действовать так же легко, как против мирянина, и Бернар Саиссе знал, как защищаться. Он прибыл в Тулузу раньше следователей, протестовал против ареста своего имущества и ареста его родственников, заявив, что ответит на обвинения, только если они придут допрашивать его в Памье, и что в любом случае он собирается отправиться к своему другу Папе, чтобы защитить себя. Поскольку он не мог покинуть королевство без королевского разрешения, он послал аббата Мас-д'Азиль Раймона Атона за разрешением к его начальнику, архиепископу Нарбонны Жилю Айселину, который был членом королевского Совета и, вероятно, находился в Париже. Просьба имела вид провокации: Саиссе просит короля "милостиво и не будучи обязанным, разрешить ему уехать [в Рим], предлагая сделать это в том случае, если он сможет оказать какую-то добрую услугу двору". Другими словами: поскольку я уезжаю, если у вас есть поручение к Папе, я могу передать его!

Но у епископа Памье не было такой возможности. В ночь с 12 на 13 июля он был грубо разбужен Жаном де Пиквиньи, который взломал дверь епископской резиденции и сообщил ему о вызове к королю на 12 августа. Это был устный вызов, и у Пиквиньи не было никакого документа, подтверждающего это. Несомненно, он действовал на основании устных инструкций, данных государем, который должен был действовать с осторожностью, когда имеет дело с церковными сановниками. При отсутствии письменного документа всегда можно при необходимости опровергнуть его и возложить всю ответственность на подчиненного. Саиссе протестовал, просил отсрочки, ссылаясь на свой возраст и состояние здоровья: путешествие в 800 километров по дорогам того времени для человека в возрасте шестидесяти лет — дело не пустячное. Однако он готовился к путешествию в Рим, которое было таким же долгим и рискованным. В любом случае, Пиквиньи не хотел иметь с этим ничего общего: он систематически и безжалостно обыскал дворец епископа и другие дома, арестовал трех его помощников: камергера, казначея и викария, конфисковал архивы и казну прелата, выдав ему 500 ливров на дорожные расходы до Парижа, сумму, которую Саиссе счел очень недостаточной. Более того, Пиквиньи подверг родственников епископа допросу. Допрос был настолько срочным, что привел к смерти одного из них, но это позволило ему собрать и подтвердить все обвинения, которые он хотел. Миссия была выполнена: Жан де Пиквиньи вернулся в Париж с длинным отчетом о показаниях обвинения.

Тем временем епископ Памье отправил гонца к аббату Мас-д'Азиль, объяснив ему, что только что произошло, и попросив его предупредить архиепископа Нарбонны о притеснениях, жертвой которых он стал. Архиепископ, проинформированный 22 июля, отправился на поиски короля, который как обычно охотился, и присоединился к нему в Шатонёф-сюр-Луар. Состоялся совет, на котором Жиль Айселин предупредил Филиппа IV о рисках, которым он подвергается из-за жестокого поведения Жана де Пиквиньи: закон не соблюдался, что могло только дать преимущество противнику, особенно если в дело вмешается Папа, и Бонифаций скорее всего постарается использовать создавшуюся ситуацию.

Поэтому король решил "отменить все, что было сделано видамом в отношении ареста родственников епископа и конфискации его имущества", и отложить вызов епископа в суд до конца сентября. Аббату Мас-д'Азиль было поручено передать эту решение в Тулузу. По дороге он встретил Пиквиньи, который возвращался с протоколами и отказался поверить аббату, заявив, что хочет услышать этот контрприказ от самого короля. Точно так же в Тулузе Ришар ле Невё отказался подчиниться. Очевидно, что оба человека прекрасно знали истинные намерения короля, который за все время своего правления ни разу не отрекся от своих слуг. Это был простой маневр, призванный отвести подозрения от короля, показать, что он заботится о соблюдении закона, и, в случае осложнений, заставит двух следователей понести ответственность. Более того, Саиссе не очень верил, что Филипп отступит, и послал ему новое заявление в свою защиту. Его опасения оправдались: через несколько дней за ним приехал мастер арбалетчиков Жан де Бурлас и под сильным конвоем доставил его в Париж.

С этого момента суд и осуждение епископа должны были быть организованы с соблюдением норм гражданского и канонического права, чтобы избежать любой критики со стороны Церкви и Папы. Требовалась большая осторожность, и юристы завершили процедуру в течение лета, в то время как король продолжал свои выезды на охоту: он покинул Мармутье 25 августа и вновь появился в Лионском лесу 20 сентября, а в Париже его чиновники уже не знали точно, где он находится. Отсутствие в столице не помешало ему внимательно следить за ходом дела и председательствовать на торжественном заседании собора 24 октября в Санлисе, на котором были официально сформулированы обвинения против Бернара Саиссе.

Главным организатором был хранитель печати Пьер Флот, который созвал собор епископов, аббатов, знатных баронов, клерков из канцелярии, "рыцарей короля" и нескольких буржуа. В целях прозрачности и справедливости на  соборе присутствовали, начальник Саиссе, архиепископ Нарбонны Жиль Айселин, и папский легат в Англии Николя Альберти, который проезжал мимо, возвращаясь из своей поездки на остров. Король председательствовал, молча, как это было в его обычае, а Пьер Флот вел заседание. Обвинение было очень длинным: ересь, измена, лжесвидетельство, подстрекательство к блуду, для пущей убедительности и смущения Папы. Утверждалось, что епископ Памье также оскорблял Бонифация, уподобляя его дьяволу собственной персоной. Свидетели подтвердили эти утверждения, которые были записаны в протоколе, направленном понтифику:

"Серьезные и заслуживающие доверия лица сообщили нам, что этот епископ был явно виновным в симонии; он распространял много ошибочных и еретических слов против католической веры, особенно против таинства покаяния, утверждая, что блуд, даже совершенный теми, кто облечен в священный сан, не является грехом, и многие другие ошибки. Он даже несколько раз говорил, хуля Бога и людей, что наш Святой Отец, Папа Бонифаций, Верховный Понтифик, был воплощением дьявола, и что, вопреки Богу, истине и справедливости, он канонизировал короля Людовика, который находится ныне в аду, и он распространял много других заблуждений против веры, презирая Бога, Святого Отца и всю Церковь. Эти оскорбления веры и Церкви более оскорбительны для короля, чем те, которые этот епископ совершил против его королевского величества, поскольку нанесение ущерба вечному величеству серьезнее, чем временному, и все, что совершается против Бога, веры или Римской Церкви, в глазах короля является преступлением, совершенным против него самого, который, как и его предшественники, всегда был первым защитником веры и чести Римской Церкви".

В результате Бернар Саиссе заключили в тюрьму в ожидании приговора королевского суда. Поскольку он находился под патронажем архиепископа Нарбоннского, именно последний должен был заботиться о нем, хотя собор проходил в Санлисе, далеко от Нарбонны. Но для короля это было неважно, в конце заседания король предложил архиепископу одолжить ему тюрьму. Архиепископ смутился и заявил, что сначала он должен посоветоваться с Папой и епископами своей провинции, чем вызвал общий гнев собрания, которое полностью поддерживало Филиппа: "Что удерживает нас от того, чтобы немедленно предать тебя смерти?" Бернар Саиссе, испугавшись, попросил защиты у архиепископа. Поскольку немедленного решения проблемы не было, Бернар Саиссе был заключен в гостинице под охраной людей мастера арбалетчиков. 28 октября Жиль Айселин и легат пришли к королю и указали, что в таких случаях Папа является единственным судьей. Поэтому необходимо дождаться его решения, а до тех пор Айселин предлагает оставить Саиссе в Нарбонне. Король жестко отказал и даже цинично спросил легата, не хочет ли он взять на себя ответственность за этого обременительного узника.

Затем вмешался третий церковный сановник: архиепископ Реймса Роберт де Куртенэ. "Санлис находится в моей провинции, поэтому решение должен принимать я", — заявил он. 22 ноября он созвал провинциальный собор в Компьене, который принял радикальное решение, запретив в любом месте церковной провинции Реймс, светскому правосудию арестовать священнослужителя. Предупреждение было воспринято серьезно: Роберт де Куртенэ был влиятельным человеком, членом прославленной семьи, которая даже имела связи с Капетингами, поскольку Екатерина де Куртенэ только что вышла замуж за брата короля, Карла Валуа. Но, как и богословы, юристы никогда не испытывали недостатка в уловках. 23 ноября на небольшом соборе епископов было одобрено решение: архиепископ Реймса согласился уступить архиепископу Нарбонны несколько десятков квадратных метров земли, на которой располагалась гостиница, где содержался Саиссе. В этом анклаве архиепископства Нарбонны хозяином является Жиль Айселин, и охрана епископа Памье в ожидании решения Папы была поручена его людям.

Дело Делисье

Пока в Санлисе разыгрывалась драма епископа Памье, в Лангедоке происходили волнения из-за молодого францисканца из Каркассона Бернара Делисье. На самом деле это был новый эпизод в войне между францисканским и доминиканским орденами. В очень напряженной обстановке 1301 года эта интрига вскоре переросла в скрытый конфликт между королем и Папой и серьезно запутала вопрос.

В Каркассоне жил богатый буржуа Кастель Фабри, друг и благодетель городского францисканского монастыря. Когда он умер, францисканцы похоронили его на своем кладбище. Но затем вмешалась инквизиция, всесильная в этом бывшем оплоте катаров: Кастеля Фабри подозревали в ереси и устроили над ним посмертные суд. Инквизиция — это доминиканцы. Нападая на благодетеля францисканцев, они бросали подозрение на ортодоксальность последних. Во имя своего ордена Бернар Делисье напал на инквизитора Каркассона Николя д'Аббевиля и инквизитора Тулузы Фулька де Сен-Жоржа. Пылкий и увлекающийся, Делисье объединил всех недовольных, говоривших на языке ойль, угнетением населения Лангедока против инквизиторов, доминиканцев и королевских чиновников. Делисье воспользовался присутствием королевских посланников в связи с делом Саиссе, Пиквиньи и Ле Невё, чтобы обличить злоупотребления инквизиции. Он призывал недовольных людей к объединению и созвал в Тулузе собрание знатных людей из Альби и Каркассона, которые дали показания против инквизитора Фулька де Сен-Жоржа. Интрига приобрела тревожные масштабы. В октябре прево городов Лангедока предстали перед королем в Санлисе, а Пиквиньи выступил с докладом.

Филипп Красивый был взят в качестве свидетеля обоими лагерями. В его окружении его духовник, доминиканец Николя де Фреовиль, был на стороне инквизиции, а духовник королевы, францисканец Дюран, был настроен враждебно. Сначала король был благосклонен к францисканцам. Инквизиция, в конце концов, была инструментом в руках Папы, и призвать ее к порядку было средством примирения с жителями Лангедока. Поэтому он сделал выговор своему духовнику и постановил, что отныне дела о ереси будут рассматриваться комиссией, состоящей из равного числа францисканцев и доминиканцев, и попросил об отставке инквизитора Тулузы. Когда доминиканский орден отказался, он запретил ему исполнять свои обязанности.

Карл Валуа в Италии

Сначала дело Саиссе, а теперь еще и атака на инквизицию: это было слишком для Бонифация VIII, который с 4 по 6 декабря 1301 года отреагировал настоящим шквалом документов, подписав за три дня дюжину булл, чтобы противостоять наступлению светской власти Капетингов. В то же время, однако, он был обязан королю военной помощью в Италии: родной брат французского короля, Карл Валуа, с апреля по его просьбе проводил военные операции на полуострове.

Поэтому ситуация была сложной и деликатной. Карл Валуа, весьма посредственный человек с ограниченным интеллектом, поглощенный своими амбициями и не имея возможности их удовлетворить, постоянно находился в поиске для себя подходящего королевства. В конце концов, его брат — король Франции, его невестка — королева Наварры, его тесть — король Неаполя, его сестра — королева Англии, его племянница — будущая королева Англии, в то время как сам он стал лишь эфемерным и смехотворным "королем-шляпой" в Арагоне в 1285 году, а теперь вынужден довольствоваться несколькими фьефами: графствами Валуа, Алансон, Анжу и Мэн. Его жена Маргарита Анжуйская, сестра Карла II Хромого, короля Неаполя, умерла в 1299 году, родив ему шестерых детей за девять лет. 28 января 1301 года в Сен-Клу он женился вторично на Екатерине де Куртенэ, внучке и наследнице последнего латинского императора Константинополя Балдуина II. С этого момента его навязчивой идеей стало повторное завоевание этой империи, что позволило бы ему завладеть престижной византийской короной.

Но для этого ему требовалось согласие Папы и помощь Неаполитанских анжуйцев. Это можно было устроить: Папе и королю Неаполя нужна была помощь, чтобы изгнать арагонцев из Сицилии, а Папа также хотел избавиться от гибеллинов, сторонников германского императора, в Северной Италии. Поскольку Карл Валуа и Екатерина де Куртенэ были дальними родственниками, для заключения брака им требовалось папское разрешение. Так была заключена сделка: разрешение на заключение брака и на завоевание Константинополя в обмен на военное вмешательство в Северной Италии и Сицилии. Для финансирования экспедиции Папа разрешил взимать децим с духовенства Франции, Италии, Корсики и Сардинии и назначил Карла Валуа папским викарием, а позже генерал-капитаном Сицилии. Филипп Красивый, который всегда переоценивал способности своего брата, согласился и даже проявил слабость выделив ему 100.000 ливров для покрытия части расходов. Помимо солидарности с анжуйцами Неаполя, французский король, несомненно, надеялся усилить французское влияние в Италии. Бише и Муше должны были участвовать в экспедиции, что подтверждает наличие весьма меркантильных скрытых мотивов. Он поставил только одно условие: его брат должен вернуться во Францию, как только Сицилия будет завоевана, или даже раньше, если королевство будет в опасности.

Тем не менее, ситуация была, мягко говоря, парадоксальной и запутанной: Бонифаций VIII был в союзе с одним братом и сражался против другого; Филипп Красивый находился в конфликте с Папой и поддерживал друзей Папы, которыми были его собственный брат и Карл II Неаполитанский. Кроме того, Бонифаций по-прежнему отказывался признать союзника Филиппа, Альбрехта Габсбурга, королем римлян и, соответственно, короновать его как императора. В письме от апреля 1301 года к епископам Германии Папа, заявив, что только ему судить о достоинствах человека, избранного в Империи, дал Альбрехту шесть месяцев на то, чтобы прислать в Рим своих представителей для отчета о своем поведении, а по истечении этого срока Папа освободит от повиновения всех, кто присягнул ему на верность, и будет действовать против него и его последователей духовными и мирскими средствами. Ситуация окончательно запуталась в июле когда умер король Венгрии Андраш III Венецианец. Венгры назначили ему в преемники Вацлава (Ласло V), сына короля Чехии. Папа Римский, который поддерживал претензии сына Карла II Хромого на это королевство, выразил протест. В письме от 17 октября своему легату в Венгрии он напомнил всем, что "Римский понтифик, поставленный Богом выше королей и королевств, является суверенным главой иерархии воинствующей Церкви; восседая на троне справедливости и поставленный своим достоинством выше всех смертных, он произносит свои приговоры со спокойной душой и рассеивает все зло своим взглядом". Поэтому Папа отказался признать Вацлава королем Венгрии и заявил, что архиепископ Колочский, который короновал его, совершил "акт искушения или скорее безумия", поскольку Венгрия, по утверждению Папы, была вотчиной Святого Престола.

В апреле Карл Валуа отправился в Италию. Он не торопился, останавливаясь в Савойе, Дофине и Модене, и только 12 сентября он наконец встретился с Папой в Ананьи. Последний отправил его во Флоренцию, чтобы обеспечить там господство гвельфов. На самом деле население города было разделено на партии. Гвельфы, выступавшие за Папу, были в большинстве против гибеллинов, выступавших за императора. Однако они не хотели слепо подчиняться Святому Престолу: "белые" гвельфы даже выступали за соглашение с гибеллинами, в то время как "черные", возглавляемые Корсо Донати, были ближе к Папе. Ситуация была деликатной, осложненной семейным, профессиональным и банковским соперничеством, и требовала большого мастерства, тонкости и дипломатии. Карл Валуа, который не был ни тонким политиком, ни дипломатом, ни даже просто здравомыслящим человеком, ничего не понимал в этих разногласиях. Он был окружен французскими баронами, совершенно незнакомыми с итальянским языком и местными политическими раскладами, и им манипулировали банкиры "черного" крыла партии гвельфов, которые убедили его в своем праве на взимание 70.000 флоринов.

1 ноября он въехал во Флоренцию, прибыв из Сиены, где вел переговоры. Через четыре дня за ним последовали Корсо Донати и другие изгнанники "черной" партии, хотя он обещал не принимать их. Последовали резня и грабежи: "белых" убивали, заставляли платить выкуп или изгоняли, их имущество разворовывали, дома разрушали до основания, и Карл Валуа был не последним, кто воспользовался ситуацией, накапливая богатства при содействии жестокого подесты Губбио Канте де Габриэлли и возмутительно благоприятствуя банку Францези. Своим поведением жадного взяточника он добился того, что два человека, которых он пришел защищать и представлять, — Папа и король Франции — стали ненавистными для тосканцев. Среди "белых", изгнанных из Флоренции, был величайший итальянский поэт того времени Данте, который отомстил за это в "Божественной комедии", которую он начал писать вскоре после этого: Карла Валуа он отправил в чистилище, а Бонифация — в ад, где он присоединяется к своему предшественнику Целестину, виновному в "великом отказе". Что касается Филиппа Красивого, "фальшивомонетчика", "нового Пилата", то он видит его в чистилище в облике великана, который "сношал шлюху", то есть римскую курию.

Булла Ausculta filii (5 декабря 1301 года) и королевский ответ

Как бы то ни было, в начале декабря 1301 года Бонифаций VIII вряд ли мог быть доволен вмешательством Карла Валуа, чьи притязания поставили папскую партию в неловкое положение. Напрасно он просил его умерить себя в ожидании главного этапа экспедиции, завоевания Сицилии, которое могло начаться не раньше весны. Теперь Папа обратился к королю Франции, полагая, что пришло время сурово призвать его к порядку за делах Саиссе и Делисье. Если бы он не отреагировал, то рисковал бы увидеть, как светская власть во Франции берет верх над церковной, что могло подтолкнуть других государей действовать в том же направлении. Так, еще до получения обвинительного заключения против Бернара Саиссе, составленного Флотом, он отправил дюжину булл между 4 и 6 декабря, адресованных епископам Франции, аббатам, Парижскому университету, капелланам и королю. Эти буллы, запечатанные в один конверт и потому изначально были доступные для прочтения только адресату, были доставлены во Францию папским нотариусом Джакоммо Норманни, которого хронисты называют Жаком Нормандским. Архидиакон Нарбонны, Джакоммо Норманни, был человеком, "чья осмотрительность внушала полное доверие", и который имел полную свободу доставлять письма и публиковать их "где и когда он считал это полезным, и вручать их тем, кому они были адресованы". Норманни покинул Рим 19 декабря и прибыл в Париж 19 января 1302 года, доставив свои драгоценные письма, которые были зачитаны в присутствии короля в Совете.

Слушания прошли оживленно и сопровождались недовольными восклицаниями собравшихся. Это было связано с тем, что Папа действительно наносил сильные удары. Сдержанность и предосторожности были отброшены. Бонифаций делал выговор, давал урок и приказывал, как сердитый отец своему невоспитанному сыну. Прежде всего, Папа требовал освободить и выплатить компенсацию епископу Памье: "Мы молим и увещеваем Ваше Величество, приказывая Вам этими апостольскими посланиями отпустить этого епископа, которого мы хотим иметь возле себя, на свободу, позволить ему приехать к нам в полной безопасности, восстановить его имущество, движимое (скот) и недвижимое, которое конфисковано вами и вашими людьми, возместить ему понесенные убытки, и никогда в будущем не протягивать таким образом свои жадные руки, но всегда вести себя так, чтобы не оскорбить Божественное Величество или достоинство Апостольского Престола".

"Тогда, — сказал Папа, — я отменяю все уступки, которые я сделал вам с 1291 года, особенно право собирать децим. Затем, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию, я созываю собор всех епископов Франции на День всех святых 1302 года. И этот собор состоится в Риме. Все епископы и доктора университета должны присутствовать лично и вы тоже можете приехать или прислать своего представителя". В булле, обращенной к епископам, обоснование созыва этого собора невероятно оскорбительно для короля: "До нашего возведения в понтификат, когда мы были в меньшем звании, и с тех пор до настоящего момента, мы были информированы о многих фактах, многие из которых стали известны соседним королевствам и народам, где эти примеры привели к катастрофическим последствиям и являются злоупотреблениями, недостатками, оскорблениями, несправедливостью и досадой, в которых виновны король Франции, его чиновники и его бальи, в отношении прелатов, церквей, церковных, светских и обычных лиц, во Франции и в других странах, и даже в отношении пэров, графов, баронов, общин и народа королевства, как мы более подробно излагаем в письмах, которые мы адресуем королю. […] Поэтому, посовещавшись с нашими братьями, мы сочли целесообразным вызвать вас к себе. […] Так мы сможем дать вам советы, которым у вас нет причин не доверять, поскольку мы преданны вам и любим вас. Таким образом, мы сможем обсуждать, руководить, управлять, действовать, делать и приказывать то, что мы считаем полезным для чести Бога и Апостольского Престола, для прогресса католической веры, для исправления короля и королевства, для уничтожения злоупотреблений и для хорошего управления королевством". Другими словами, Папа хотел напрямую вмешиваться в дела французского правительства и направлять его политику.

Самым важным из этого пакета документов была булла Ausculta filii, датированная 5 декабря 1301 года и адресованная непосредственно королю, в которой ему объявляется целый ряд выговоров, одновременно с напоминанием о великих принципах превосходства духовного над мирским. К королю Папа обращается как к плохому сыну, который совершил серьезные ошибки и заслуживает наказания: "Слушай, сын, наставления отца и, что касается учения, господина, который занимает на земле место Того, Кто является единственным господином и повелителем. Бог вверил мне ключи Царства Небесного и дал мне управление Церковью, поставив меня судьей живых и мертвых. Я выше всех народов и царств. Я как Ной в ковчеге, единственный хозяин на борту, и вы должны вернуться в этот ковчег". Опираясь на неисчерпаемый библейский фонд, Папа перечисляет эпизоды из священной книги, адаптируя их к современной ситуации с помощью личной интерпретации: «я подобен Иеремии, которого Бог вознес над царями (тогда как в Библии говорится "над народами") и царствами, чтобы искоренить, разрушить, потерять, рассеять, воздвигнуть и насадить во имя Свое и в учении Своем, поручив ему, как доброму пастырю Евангелия, пасти стадо Господне». Итак, "пусть никто, дорогой сын, не убеждает тебя, что над тобой нет властелина и что ты не подчинен верховному главе Церкви". "Вы такой же грешник, как и все остальные, и даже грешник упрямый, и по этой причине у меня есть право и обязанность наставлять вас. Вы совершили несправедливые притеснения и злоупотребления властью против Лионской церкви; вы произвольно вызывали клириков в свои суды, вы даровали льготы без моего разрешения, вы подвергли прелатов игу истинного рабства, вы запретили им вывозить свои деньги из королевства, вы подделали монету, от чего великие и малые этого королевства вынуждены страдать. А потом вас окружает банда негодяев, злых советников, которые стремятся только к обогащению, лжепророков, которые дают злые и глупые советы, потому что не получили своей миссии от Бога, они пожирают жителей королевства; именно для них, а не для их хозяина, эти пчелы делают свой мед, они — тайники, через которые жрецы Ваала заставляли исчезать жертвы, принесенные царем. Именно они, под сенью королевской руки, опустошают имущество короля и других, под прикрытием его справедливости угнетают своих подданных, обременяют церкви и грабят чужие доходы, вместо того, чтобы заботиться о вдовах и сиротах, жиреют на слезах бедных, разжигают и усугубляют беспорядки, разжигают войны и не боятся изгнать мир из королевства".

"Я несколько раз предупреждал вас об этих проступках, преступлениях и грехах, но вы, как глухая гадюка, заткнули уши и не слушали наших спасительных наставлений". "От того, что я вам это повторяю, — продолжает Папа, — я охрип, как псалмопевец. Я мог бы взять против тебя оружие, лук и колчан, я мог бы отлучить тебя от церкви, но поскольку я добр, я оставляю тебе последний шанс: пока ты еще в страхе, приди на собор, который я созываю в Риме, или пришли своих представителей, в знак покорности".

Трудно поверить в подлинность такой диатрибы в папской булле, адресованной французскому королю. И тем не менее это так, документ скреплен надлежащей печатью и является неопровержимым. Какова была первая реакция короля, когда это было прочитано в Совете? Хронисты ничего не говорят об этом. Должны ли мы представлять Филиппа бесстрастным, непроницаемым и молчаливым? Является ли молчание источников выражением молчания короля? Мы можем только предполагать, потому что хронисты действительно сообщали о возмущении советников. По словам Виллани, один из присутствующих принцев, возможно, Роберт д'Артуа, резко встал, оторвал от буллы печать и бросил ее в огонь. Если бы король отреагировал либо на чтение, либо на этот поступок, вероятно, об этом было бы сообщено.

Мы знаем, что Филипп и его Совет немедленно приняли ответные меры: запрет под страхом смерти ввозить папские документы в королевство или вывозить из него; приказ обыскивать путешественников на границе, включая — и прежде всего — епископов. Что касается буллы Ausculta filii, то независимо от того, была она брошена в огонь или нет, она не была опубликована in extenso (широко), но ее умело использовали в качестве пропагандистского инструмента для дискредитации ее автора. Под руководством Пьера Флота канцеляристы сжали его содержание до десяти или около того строк: всего шесть предложений, резких, лишенных каких-либо нюансов, вежливых формул или излишних украшений, что делало их особенно жестокими и оскорбительными. Документ под названием Scire te volumus, был опубликован как настоящая папская булла. Он был доведен до сведения богословов и юристов Парижского университета, а через них — до всего королевства. Вот как это выглядело после редакции: "Королю Филиппу, королю франков. Бойтесь Бога и соблюдайте Его заповеди! Мы хотим, чтобы вы знали, что подчиняетесь нам как в духовном, так и в мирском плане. Право наделения бенефициями и пребендами не принадлежит вам никоим образом, и если у вас есть опека над некоторыми вакантными бенефициями, вы должны сохранить их доходы для их преемников. Если вы предоставили такие бенефиции кому-то, мы объявляем их предоставление недействительным и отзываем все такие предоставления. Мы считаем еретиками всех, кто думает иначе. Дано в Латеране, 5 декабря, седьмой год понтификата".

Это был неприемлемый и скандальный текст, оскорбляющий короля и призванный вызвать гнев французов против Папы, который таким образом обращал свою буллу против самого себя. В любом случае, Scire te volumus не передает Augusta filii: он содержит основные положения в несколько более энергичной формулировке. Карикатура? Даже не так: королевским клирикам не пришлось прикладывать много усилий, чтобы сделать папский текст оскорбительным. Самое важное изменение заключается в утверждении "ты подчинен нам как духовно, так и мирски", тогда как Бонифаций говорил, что король отвечает перед ним как грешник, а не как король. Но результат один и тот же.

Маленькая псевдо-булла, распространенная в королевстве, произвела желаемый эффект. В то же время был распространен ложный ответ короля папе ― оскорбительное письмо, которое начиналось со слов: Sciat tua maxima fatuitas (Да будет известно вашей великой глупости), что наделение бенефициями было и остается моим "королевским правом", и поэтому я буду и впредь пользоваться им. Послание заканчивается "скромным приветствием" Бонифацию. Неясно, кто написал этот документ, который, конечно, воспринимался как антипапский памфлет. Возможно, это инициатива Пьера Флота и его помощников, призванная возбудить возмущение против Папы в преддверии большого собора епископов, аббатов, докторов, баронов, представителей капитулов и городов, которое король созвал в Париже на Страстной неделе, чтобы составить торжественный и официальный ответ на буллу Ausculta filii.

Таким образом, между Парижем и Римом была объявлена война, можно сказать, по обоюдному стремлению: папская булла прибыла в Париж примерно в то же время, когда в Рим пришло обвинительное заключение против Бернара Саиссе. Эти два документа были составлены независимо, во взаимном неведении, и пересеклись по пути. Что касается Бернара Саиссе, то он был не более чем неважной пешкой. Филипп Красивый изгнал его из королевства в феврале 1302 года. В сопровождении Джованни Норманни, возвращавшегося из деликатной миссии, он был в Невере 21 февраля. Впоследствии Саиссе отправился в Рим, где и умер в 1311 году, всеми забытый. 13 января Папа попросил Жиля Айселина расследовать действия епископа Памье, но с этого момента ситуация вышла за пределы "дела Саиссе" и перешла на более высокую стадию — прямое принципиальное противостояние между Папой и королем.

Собрание в Нотр-Дам (10 апреля) и жестикуляция Бонифация (19 апреля 1302 года)

До 24 февраля король находится в Париже или Венсене. 15 февраля он подписал документ, созывающий представителей духовенства, дворянства и городов в Париже на 8 апреля. Это был акт, имеющий большое значение для конституционной истории: это собрание будет считаться первым собранием того, что позже назовут Генеральными штатами. Непосредственной целью было ответить на папское наступление манифестом национального единства в поддержку короля. В некотором смысле, это было сделано в противовес призыву Папы созвать Собор 1 ноября в Риме. Папа вызывает французских епископов в Рим? Ответ заключается в том, что король вызывает их в Париж вместе с представителями светского общества, как бы показывая, что французское духовенство — это прежде всего часть французской нации, такая же, как дворяне и буржуа, и что оно зависит прежде всего от короля.

В ожидании этого собрания Филипп провел весь март, путешествуя по востоку королевства, проезжая через Сен-Дизье и возвращаясь в Шато-Тьерри, где он находился 27 марта. Мотивы этой необычной эскапады неизвестны, и она вызвала некоторое беспокойство при дворе, поскольку король останавливался в каждом месте только на один день и ехал по таким узким дорогам, что королеве и части эскорта пришлось ехать параллельными маршрутами. Охота — это, пожалуй, единственная причина для этого переменчивого и обескураживающего зигзагообразного маршрута. Король решил отвлечься перед возобновлением серьезных дел, и правильно сделал, потому что весной и летом его ждала очень напряженная работа.

10 апреля Филипп Красивый, вернувшись в Париж, был в соборе Нотр-Дам, где с опозданием на два дня открылось великое собрание представителей королевства. Это было единственное место, способное вместить такую толпу: вероятно, более тысячи человек, а почтенный характер собора с его исключительной акустикой придавал событию большую торжественность. Как обычно, король председательствовал, но ничего не говорил. Вместо него выступил Пьер Флот. Взяв за основу не буллу Ausculta filii, а ее тенденциозное резюме, написанное им самим, Scire te volumus, он пересказал ее суть и заявил, что Папа нарушает права и интересы Церкви Франции, передавая многочисленные бенефиции итальянцам, а также нарушает права патронов этих бенефиций, то есть сеньоров, которые обычно должны были назначать их обладателей. Созывая собор, Папа хотел поставить себе на службу сокровища мудрости наших епископов, а считая, что король подчиняется ему в мирской сфере, он превысил свои права, ибо король владеет своим королевством только от Бога, "у короля нет начальника в мирской сфере, как и у его предков". Весь мир знает об этом. Безусловно, в королевской и церковной администрации есть злоупотребления и превышение полномочий со стороны чиновников. Король знает об этом, и именно он должен исправить их, что он и собирается сделать путем "реформы королевства и галликанской церкви". Этот термин был использован впервые, что является немаловажным: Пьер Флот, с благословения короля, предполагает, что французские клирики являются прежде всего французами, а за тем уже клириками; Церковь Франции — это национальная Церковь, и ее глава — король.

После этой энергичной речи прелаты, дворяне и буржуа, удалились для обсуждения и составления письма, адресованного Священной коллегии. В то время как содержание письма просто воспроизводит жалобы на папские злоупотребления, высказанные в речи Пьера Флот, его форма отличается особой агрессивностью. Во-первых, Бонифаций ни разу не назван по своему титулу: он просто "тот, кто сейчас управляет Церковью", подразумевая, что его титул Папы узурпирован. Во-вторых, редакторы осуждают "недоброжелательность и вражду, долгое время поддерживаемую под сенью дружбы мучительными и неразумными начинаниями" этого персонажа, и призывают кардиналов "наказать его таким образом, чтобы христианский мир мог оставаться в хорошем положении и состоянии". Наконец, Бонифаций косвенно приравнивался к Антихристу, что могло заставить многих содрогнуться в то время пророческой и апокалиптической экзальтации. Деятельность Папы, как утверждается, в основе своей является злом: "Это не те вещи, которые угодны Богу, и они не должны угождать ни одному человеку доброй воли, и такие вещи никогда не спускались в сердце человека, и они не происходили, и не ожидаются, кроме как с приходом Антихриста". Бароны были особенно рады такому ответу Папе: текст подписали и приложили печати около тридцати из них, во главе с братом и двоюродным дядей короля, Людовиком д'Эврё и Робертом д'Артуа. Последний провозгласил, что дворянство будет до конца бороться за независимость короны.

Епископы были менее воодушевлены. Оказавшись между королевским молотом и папской наковальней, или наоборот, они знали, что их ждут санкции, какую бы сторону они ни заняли. Поэтому они попросили дать им время на размышление, чтобы выяснить истинные намерения Папы. Король отказал. В его присутствии они могли только уступить и согласиться с Пьером Флотом, тем более что дворянам их нерешительность начинала казаться подозрительной. Затем прелаты подняли вопрос о соборе, созванном Папой: можем ли мы на него поехать? Об этом не может быть и речи; даже не думайте об этом, сказали им. Это было решено. Теперь они должны были немедленно написать письмо Папе Римскому, что они и сделали, сославшись на мнение Пьера Флота, о которой они рассказали, и не принимая ничью сторону. Письмо заканчивалось робким предложением: не будет ли целесообразным в нынешних обстоятельствах приостановить созыв собора?

Так закончилось собрание в  Нотр-Дам, иллюстрирующее методы Филиппа Красивого. Одним из великих нововведений этого государя, когда он сталкивался с серьезной оппозицией, было привлечение всего королевства в качестве свидетеля, когда ревностный советник представлял свое дело собранию, представляющему различные категории подданных. Речь идет не о консультациях, а об информировании присутствующих, разумеется, в нужном направлении, чтобы они одобрили принятые решения, практически не произнося ни слова. Король здесь — это пара глаз и пара ушей. Он присутствовал на собрании; советники говорили от его имени и руководили составлением манифестов, ожидаемых от делегатов. Под взглядом короля никто из делегатов не мог позволить себе ни малейшей критики. Таким образом, это решение могло выглядеть как выражение единодушной воли королевства или, как ее начинают называть, нации. Бросить ей вызов — значит напасть не только на короля, но и на весь народ. Пока неясно, являлся ли этот процесс делом рук самого короля или его советников, которые в некотором роде использовали его. В любом случае, это были те, кто выступал вперед… и кто принимает на себя удары. Именно на Пьера Флота был направлен гнев Бонифация, когда он узнал о письмах, написанных в Нотр-Дам, которые были доставлены ему через несколько недель послами короля.

Тем временем, пока он еще не знал о том, что только что произошло в Париже, в Святой четверг, 19 апреля, Папа предается одному из своих "шоу" — какой другой термин может лучше охарактеризовать эти высокомерные демонстрации? — что заставляет задуматься о его психическом здоровье. Этот эпизод, однако, известен только из одного источника, что должно заставить нас быть осторожными, но он полностью соответствует тому, что мы знаем о психологии понтифика. Об этом рассказывает посол короля Арагона, а значит, нейтральный источник, Арнау Сабастида, который написал своему сюзерену: "Перед собранием кардиналов, епископов и аббатов, во время церемонии, известной как общий суд над мятежниками Церкви, Папа, как говорят, трижды спросили присутствующих, кто он такой. Никто не ответил ему, до последнего момента, когда встал один кардинал и сказал ему, что именно он занимает место Бога на земле, что он занимает место Святого Петра и что то, что он связал на земле, связывает его на небе". Папа настаивает, и повторяет вопрос всем остальным, "и когда этот один сказал эти слова, все остальные сказали то же самое, и когда все они ответили, Святой Отец сказал им: Неужели вы действительно верите ему? Все в один голос ответили, что да".

Бонифаций задавал этот вопрос несколько раз во время своего понтификата. Сомневался ли он бессознательно в своей легитимности? Пытался ли он просто показать свое тщеславие, чтобы насладиться этим многократным признанием своего превосходства? Мы не знаем. Далее следует еще более странное: "Тогда он сказал всем, кто там был, что хочет, чтобы все они были низложены и передали ему свои шапки и кольца; и каждый сделал это. Затем Святой Отец прочитал им всем проповедь, и когда он произнес ее, он сказал им, что они послушны святой Церкви и достойны принять тот сан, который они раньше носили, и он вернул им его, и заставил их подписать новые обязательства". Показывал ли он таким образом, что является абсолютным хозяином, от которого зависит все, который может назначать и увольнять по своему усмотрению?

Затем наступила эскалация: «огда все было сделано, он вышел из зала собрания и сказал, чтобы они немного подождали его. Он вошел в свою комнату, и когда он был внутри, он одел на себя туфли из красной парчи расшитые золотом, золотые шпоры и красную мантию из парчи. Затем он взял в руки меч, вернулся в собрание и спросил всех, считают ли они его императором, и они сказали "да". Я, — сказал он, — оделся так, потому что я прежде всего христианин. Крест, который я ношу на спине, я ношу потому, что я Папа, а меч, который я держу в руках, является мечом который Господь дал Святому Петру в знак того, что одной рукой он должен иметь власть на небесах, а другой — на земле, и по этой причине я взял этот меч». Бонифаций любил выставлять себя напоказ и выступать с мечом в руке: мы уже видели его в этой роли раньше, и скоро увидим снова. Не заходит ли это слишком далеко, чтобы предположить определенную форму паранойи?

Ему также нравился символизм цветов, особенно красного и черного. Собравшиеся входят в базилику Святого Петра, он идет переодеться, а затем появляется весь в черном и произносит пламенную проповедь против "непокорных", в частности против того, кто, "унаследовав святую Церковь", "обратился против нее", и в ком все узнают Филиппа Красивого: "Тут и там он начинал громко плакать перед всеми и говорил им: Бароны, вы, наверное, удивляетесь, что я одет в черное, это потому, что я вижу, что тот, кто наследовал святой Церкви, разбогател и высоко поднялся, обращается против нее и не подчиняется святой Церкви. По этой причине он чувствовал себя огорченным и недовольным, как и все те, кто повинуется святой Церкви, и по этой причине он принес на этом месте веру Господу, святому Петру и всем мощам, чтобы непокорные стали послушными ему и святой Церкви. И, сказав это, он пожелал узнать волю всех остальных, и все они сказали, что готовы делать и говорить то, что он прикажет, и что они отдадут за это свои жизни и имущество".

История, следует отметить, сомнительна, поскольку не подтверждается никаким другим источником. Тем не менее, непонятно, зачем послу короля Арагона, который не был вовлечен в это дело, придумывать его.

Вышеописанные события произошли 19 апреля. В Париже, как и в Риме, накал повышается. Мосты были уже почти сожжены. Однако Папа все еще рассчитывал, что брат короля, Карл Валуа, сможет отвоевать Сицилию у арагонцев. В мае Карл отправляется в Неаполь и присоединяется к войскам герцога Калабрии Роберта, третьего сына Карла II Хромого. Но Карл Валуа оказался столь же никудышным военачальником, сколь жалким политиком. Плохо командуя своими людьми, он не смог взять два небольших города, в то время как его войска разграбили сельскую местность. В конце концов он поссорился с Робертом, и Папа понимая, что совершил ошибку, призвав в Италию этого болвана Капетинга, и прекращает его поддержку. Теперь уже никто и ничто не могло стать посредником между Бонифацием VIII и Филиппом Красивым.

Сарказм и угрозы Папы Римского (25 июня)

25 июня в Ананьи послы короля представили Папе на консистории письма, составленные на собрании в Нотр-Дам. Встреча обещала быть бурной. Первым выступил декан кардиналов Маттео Акваспарта, который произнес речь — проповедь, основанную на стихе из Иеремии (1:10), не предвещавшем ничего хорошего: "Я поставил тебя выше народов и царств" — тема, которую Папа уже задействовал в Ausculta filii. На основании этой цитаты, произвольно примененной к данному контексту, кардинал делает вывод, что "Суверенный Понтифик обладает всей полнотой власти, никто не может ее ограничить", и в этом, утверждал он с апломбом, мы единодушны: "В коллегии, между Суверенным Понтификом, который является нашим главой, и всеми другими нашими братьями, нет ни разногласий, ни расхождений, ни разобщенности; царят согласие, мир и общность мнений. Чего хочет наш Господин Папа, того хотим и мы; чего хотим мы все, того хочет и он". Поэтому "по их грехам" Папа может судить мирские дела: все люди грешники; грех — это духовное дело; духовные дела зависят от Папы, поэтому он имеет власть над всеми, даже если дела имеют мирские последствия: "Не менее очевидно, что никто не может сомневаться в том, что он является судьей мирских дел по грехам […]. Император и другие короли обладают мирской юрисдикцией, но суверенному понтифику принадлежит право знать и судить всех мирян по их грехам".

Акваспарта подкрепляет эту позицию другими аргументами того же рода: "Образ этой истины дан нам в Ноевом ковчеге, где единственным лоцманом был Ной", таким образом в Церкви есть только один лоцман — Папа. И тогда Иисус дал Петру повеление "пасти овец Его, не этих или тех, но всех овец Его", как царей, так и других. Иисус также сказал Петру: "Вложи свой меч обратно в ножны": следовательно, именно Папа владеет мечом — мечом, с которым так любил выступать Бонифаций.

Вот такие были выдвинуты аргументы. Давайте обратимся к документам, о которых идет речь. Булла Ausculta filii была написана очень продуманно. Каждое слово было взвешено. Она "не была отправлена сразу, ее несколько раз откладывали в консистории, ее читали, перечитывали, внимательно изучали. Она была полна ласки, это было действительно слово отца, ласковое предупреждение матери, просящей короля прекратить определенные практики, исправить определенные злоупотребления". Но вместо этой буллы, "полной ласки" (!), королю вручили другое письмо (Scire te volumus), пришедшее неизвестно откуда: "Говорят, что другое письмо было отправлено господину королю, я не знаю, откуда пришло это письмо, но знаю, что оно не было отправлено членами Коллегии, и я исключаю из этого дела нашего господина Папу, ибо уверен, что он не отправлял это письмо и что оно не исходило от него". В действительности, Акваспарта прекрасно знал, что содержание письма такое же, как и содержание буллы, только немного более жестокое, но он постарался не заниматься текстологическим исследованием. Вместо этого он утверждал, что хочет разрешить ситуацию. "Боже, пусть прекратится этот шум", — восклицал он. И для этого он прибег к старой уловке — отмежеванию короля от его советников: "Я ни на минуту не сомневаюсь, что лично я считаю короля добрым и католическим государем […] но я боюсь, что у него есть советники, которые приносят ему мало пользы", и было бы хорошо если бы он от них избавился: "Пусть король разгонит всех плохих советников".

Еще одно слово было сказано в оправдание созыва французских епископов на собор в Рим: не волнуйтесь, Рим — это не край света (кроме того, все дороги ведут туда, это хорошо известно), и вы вскоре снова увидите их, ваших дорогих епископов: "Они для нас не чужестранцы, не соперники, не противники, они — родные нам люди, которые берегут короля как зеницу ока, их созывают в Рим, не на край вселенной, не на край мира; они не будут отсутствовать вечно; закончив дела они вернутся".

Смесь иронии, притворного негодования, свидетельство добрых намерений при сохранении твердости принципов: речь Акваспарты в конечном итоге была довольно примиряющей. Затем слово взял Бонифаций, и тон сразу же изменился. Он начал с напоминания основного принципа: "Я главный". "Как преемнику Петра, Бог дал мне власть подавлять злых, выкорчевывать и разрушать, рассеивать и разгонять, и увещевать добрых, созидать и насаждать". Король Франции, "по грехам своим", должен подчиняться Папе, как и все остальные христиане. И добавил "исторический" аргумент: разве Святой Ремигий не сказал Хлодвигу во время его крещения: "Когда ты отдалишься от Церкви, ты падешь, ты и твое королевство"?

Затем Папа перешел к фактам. Король окружен плохими советниками. Акваспарта обрисовал этот вопрос в общих чертах. Бонифаций, со своей стороны, назвал конкретные имена: граф Сен-Поль, граф Артуа, который "некоторое время был нашим другом, но больше им не является". Имя ему — "Ахитофел", как того советника библейского царя Авессалома, "который хотел захватить царство Давида", предателя, чье имя означает "гибель моего брата", "я молю Бога позволить нам наказать его должным образом". Но эти два графа — лишь сообщники этого "демона или человека, вдохновленного демоном" — Пьера Флота. Этот одноглазый негодяй несет ответственность за проступок короля. Он тоже Ахитофел: "Он дьявол или одержимый дьяволом. Бог уже частично наказал, одноглазого телом, слепого душой, этого Пьера Флота, этого человека, полного горечи и желчи, который заслуживает того, чтобы быть названным еретиком и быть осужденным как таковой, ибо, с тех пор как он стал советником короля, все шло от плохого к худшему для этого королевства и для этой Церкви. Но Ты сделаешь тщетными, Боже, козни Ахитофела, этого Пьера и его сообщников, Ты сделаешь так, что будут торжествовать советы, благоприятные для Давида, для Христа и Его Церкви". Ненависть Бонифация к Пьеру Флоту заинтриговала историков. Эти два человека знали друг друга. Им уже доводилось смотреть друг на друга, особенно пятью годами ранее, во время переговоров о канонизации короля Людовика. Пьер Флот, который был одним из французских делегатов, по словам английского летописца, сделал несколько неприятных замечаний, которые разозлили Папу: "У нас есть обе власти", — воскликнул он, повторяя свой любимый тезис. "Конечно, — ответил Флот, — но ваша, милорд, словесная, а наша, напротив, реальная". Взбешенный, Бонифаций поклялся, что хочет "двинуть против него небо и землю".

Папа продолжил свою речь. Король, сказал он, обвиняет меня в том, что я распределяю церковные блага по своей воле. С одной стороны, это мое право, а с другой стороны, я, по крайней мере, даю их достойным людям, докторам и магистрам богословия и права, тогда как король и епископы раздают их кому попало как простые милости. Этот пассаж призван был польстить докторам университета, чтобы отделить их от королевской власти: "Парижская церковь — прославленная и благородная церковь. Поэтому мы были готовы предоставить королю пребенды в этой церкви при условии, что он назначит магистров теологии, докторов канонического или гражданского права, ученых, не племянников такого-то и такого-то, или кого-либо другого по просьбе такого-то и такого-то. Король говорит, что мы даруем блага тому, кому пожелаем. Это правда. Мы можем это сделать. Но кого мы обеспечили таким образом? Мастера богословия! А  что сделал епископ Парижа, Матифас де Бюси,? Он назначил своих племянников, двух детей! Вы никогда не слышали и не видели, чтобы король или кто-либо из французских прелатов обеспечил магистра богословия достойными пособиями. Это всегда племянники или люди, которые мало чего стоят".

После этого Бонифаций перешел к угрозам: "Пусть король и не думает вступать с нами в тяжбу; мы участвовали во многих тяжбах и дали бы ему ответ, соответствующий его глупости". "Пусть он не забывает, что благодаря мне он одержал победу над королем Англии и графами Священной империи". "Мы считаем и говорим, что король был бы в крайне затруднительном положении, если бы мы не поддержали его, когда коалиция объединила против него англичан, немцев и почти всех самых могущественных из его вассалов и соседей, и он одержал победу над всеми ними, благодаря кому? Благодаря нам! Благодаря нам! Нашей строгости по отношению к его противникам". Это утверждение было по меньшей мере, сомнительно. "Король Филипп — неблагодарный; мы канонизировали его деда, да, мы любили его настолько, насколько отец может любить сына своей крови и что он может для него сделать. Когда я был кардиналом, я всегда защищал французскую точку зрения и меня достаточно упрекали за это. Многие из присутствующих здесь знают, что все время, пока я был кардиналом, я был французом по духу, так что мои римские братья часто упрекали меня за это. Один из них, которого уже нет с нами, и другой, близкий мне человек, сказали мне, что я был за французов против римлян, в отличие от других кардиналов Кампаньи, которые всегда поддерживали римлян".

Так что пусть король поостережется: «Я могу выпустить против его королевства немцев, лангедокцев, бургундцев. Мы знаем состояние королевства, мы знаем, с кем имеем дело, мы знаем, какие чувства немцы, жители Лангедока и бургундцы питают к французам, и они могут сказать им то, что святой Бернар сказал римлянам: "Вы никого не любите, и никто не любит вас"».

Бонифаций горячился, его угрозы становились все более оскорбительными, и в своей агрессивности он, кажется, потерял чувство меры: "Я могу сместить короля как увольняют слугу, в конце концов, наши предшественники сместили трех королей Франции и вы можете прочитать это в своих хрониках, как мы читаем это в наших". Очевидно, что это не одни и те же хроники, поскольку напрасно искать следы этих трех смещений во французских хрониках. Но Папа убежден, что "король совершил все те злоупотребления, которые совершили те, кто там был, и даже еще большие". Его царство было покинуто, "от подошв ног его до головы его все было раной".

Наконец, что касается созыва французских епископов в Рим, то те, кто не приедет, будут низложены и унижены, и "если они не могут приехать верхом, пусть приходят пешком", и кстати, "мы могли бы созвать весь мир, но мы слабы и стары", поэтому обойдемся французскими епископами.

После этой угрожающей речи кардиналы написали ответ на письмо дворян из собрания Нотр-Дам. В нем они оплакивали их неблагодарность по отношению к понтифику, который был их "отцом" и "матерью" и который вел себя по отношению к ним с большой "нежностью". Папа, говорят они, имеет власть над всеми по грехам их, и нужно восхищаться "мягкостью, которую он проявлял и проявляет, чтобы король и королевство могли иметь процветающее и спокойное состояние". Недавняя речь "мягкого" Бонифация, несомненно, была образцом этой особой "мягкости". Кардиналы не преминули указать на дерзость вельмож, которые в своем письме, говоря о Каэтани, опускают папский титул: «С вашей стороны было недопустимо и нецелесообразно избегать в письмах, которые вы посылали нам, называть нашего святейшего отца и господина Бонифация "суверенным понтификом святой Римской Церкви и Вселенской Церкви", и обращаться к нему без учета сыновней почтительности, как мы с болью отмечаем, неуважительным и необычным иносказанием».

Эгидий Римский и доводы в пользу Папы Римского

Таким образом, началась эпоха испытаний. Между королевской и папской властями теперь шла открытая борьба, и возмутительность взаимных враждебных заявлений делала почти невозможной попытку какого-либо примирения, которое заставило бы отступившего потерять лицо. Обе стороны вооружались. Интеллектуалы, по просьбе или спонтанно, встали на службу королю или Папе, собирали аргументы, публиковали трактаты и памфлеты, чтобы защитить дело своего избранника.

С папской стороны в 1301–1302 годах, в самый разгар конфликта, появилось несколько богословских трактатов о взаимоотношениях между духовной и мирской властью. Их авторами были итальянцы, такие как Птолемей (Варфоломей) из Лукки, который в 1301 году завершил работу над De regimine principum (О правлении государей), начатую Фомой Аквинским, и которая, утверждая автономию королевской власти, ограничивала ее исключительно мирской сферой. В том же духе анонимный канонист представил консистории трактат Sur le pouvoir du pape (О власти папы) до апреля 1302 года. В то же время отшельник святого Августина, Джакомо из Витербо, в своем труде De regimine Christiano (Правительство церкви) писал, что Церковь — это истинное царство, царство Христа, Regnum Christi, которое является вселенским царством: "Церковь — это царство, потому что она включает в себя великое множество народов и различных наций, распространенных по всей поверхности земли; потому что она содержит все блага, необходимые для духовной жизни и спасения людей; и потому что, подобно царствам, она содержит группы, постепенно возвышающиеся друг над другом, такие как провинции, епархии, приходы и колледжи". Церковь — это даже единственное общество, которое заслуживает названия respublica (общественного дела), res populi (дела народа), потому что только в нем достигается истинная справедливость и истинная общность. Во главе этого Regnum Christi стоит rex (король), суверенный понтифик, обладающий полнотой духовной власти, превосходящей мирскую королевскую власть, поскольку последняя происходит только от природы. Поэтому Папа имеет право судить и исправлять королей, "если они не приспосабливают свои действия к высшей цели, которую преследует духовное общество". Королевская власть несовершенна, она естественного порядка и нуждается в благодати, чтобы подняться до совершенства, которым обладает только духовная власть.

Однако самым горячим защитником папского дела был другой монах-августинец, Эгидий Римский. Такова была странная и парадоксальная карьера этого теолога, сначала члена окружения Филиппа III, затем воспитателя и друга Филиппа IV, который стал знаковой фигурой и ярым защитником Бонифация VIII перед лицом своего бывшего ученика, в обучение которого он внес большой вклад, написав для него De regimine principum в 1279 году, как мы уже видели. Томист, он был видным деятелем августинского монастыря в Париже при Филиппе III.  В 1277 году епископом Парижа, ему на некоторое время было запрещено преподавать за приверженность аристотелианству, но он возобновил преподавание в 1285 году, произнеся приветственную речь при въезде Филиппа Красивого в Париж. Автор 73 работ по политической теологии, которые принесли ему титул Doctor fundatissimus (Основательный доктор), он находился при папском дворе с 1296 года. В августе 1299 года Папа назначил его архиепископом Буржа, и в этом качестве он оказался в самом центре конфликта между своим бывшим учеником и другом, королем Франции, и его духовным начальником, Папой. Он также был живой иллюстрацией злоупотреблений, осужденных королевским Советом: назначение Папой на должности французских прелатов иностранных священнослужителей.

В конфликте между Бонифацием и Филиппом он однозначно встал на сторону первого. Именно по его просьбе в конце 1301 или начале 1302 года он написал длинный трактат о церковной власти De ecclesiastica sive summi pontificis potestate (Главенство верховного понтифика), который фактически является апологией теократии. Его концепция обладает строгостью и прекрасной теоретической и логической простотой томистской демонстрации: Вселенная — это однородное и иерархическое целое, совершенный механизм, в котором власть низших подчиняется власти высших. "Духовная власть установила земную власть, и если земная власть ведет себя плохо, духовная власть может быть судьей". Короли владеют своим королевством по милости своей матери Церкви, а не по наследственному праву. "Божественный закон состоит в том, чтобы приводить вещи снизу к вещам сверху посредством посредников: светская власть королей является одним из этих посредников; она владеет мирским мечом, который уступает духовному мечу, и один должен быть подчинен другому, как низший высшему". Если бы короли подчинялись Церкви только в духовной сфере, то "меч не был бы под мечом". А тот, кто владеет двумя мечами, — Папа: "В Церкви воинствующей может быть только один источник власти, только одна голова, обладающая всей полнотой власти […] и два меча, без которых ее власть не была бы полной. Из этого источника исходят все остальные силы". Таким образом, Папа вверяет меч мирской власти королю, который может использовать его для управления светской сферой, но под контролем морального и духовного авторитета Папы. Последний, "подобно Богу, чьим заместителем он является здесь, внизу, зависит только от себя и не знает никаких правил, кроме собственного благоволения, никакого контроля, кроме осознания своей выдающейся ответственности".

Конечно, гражданская власть имеет смысл своего существования, который лежит в сфере природы и разума, но как промежуточная и вспомогательная власть. Она должна осознавать, что ее обычное функционирование, основанное на естественных законах, может быть прервано в любой момент вмешательством духовной силы, которая превосходит ее. В этой связи можно спросить, нет ли противоречия между De regimine principum 1279 года, написанным для короля, и De ecclesiastica potestate 1302 года, написанным для Папы. Это не так, Эгидий Римский описал отношения между двумя властями в 1279 году с помощью этого пассажа: "Как Бог обладает универсальной властью над всеми вещами в природе, согласно которой он может заставить огонь не гореть, а воду не течь, так он и управляет миром согласно общему закону, и, если нет препятствий с духовной стороны, позволяет вещам завершить свой ход, не препятствуя огню гореть или воде течь. Точно так же Верховный Понтифик, Викарий Божий, обладает, по-своему, универсальной властью над мирскими вещами, но, желая осуществлять ее в соответствии с обычным правом, если нет духовных препятствий, ему подобает позволить земным силам, которым вверены мирские вещи, вершить свои дела и свой суд". Эгидий Римский, который во время конфликта между Бонифацием и Филиппом написал, недавно обнаруженный, трактат Le Pouvoir du pape (Власть Папы), был одним из основных источников вдохновения для буллы Unam Sanctam, которая созревала в папских кругах летом 1302 года.

Иоанн Парижский и доводы в пользу короля

На стороне Филиппа Красивого также были авторы, которые сочиняли трактаты в защиту королевской власти. Наиболее полным и систематическим из них является труд доминиканца Иоанна Парижского De potestate regia et papale (О королевской и папской власти), написанный в конце 1302 или начале 1303 года, который мы уже упоминали в связи с кризисом 1296–1297 годов. Мы должны на мгновение вернуться к этому фундаментальному труду, одному из столпов будущего галликанизма, поскольку он является прямым результатом событий 1302 года. Для него королевская власть и папская власть — это две совершенно разные области. Королевская власть — это "управление совершенным сообществом, упорядоченным для общего блага одним человеком". Что это значит? Совершенное сообщество — это независимое общество, отличное от совокупности, где каждый сам себе хозяин; оно упорядочено "для общего блага", в отличие от тирании, где все направлено на благо одного, оно управляется "человеком", который получает свою власть непосредственно от Бога, а не от Папы: "Говорить, что власть короля исходит сначала непосредственно от Бога, а затем от Папы, совершенно нелепо". В любом случае, короли существовали задолго до появления христиан и Римских Пап. Государство является естественным, первым и основным, до принятия христианства, оно имеет как моральную, так и материальную цель. "Светская власть — это не второстепенная власть, подчиняющаяся высшей власти, от которой она происходит". В очень специфической области, мирской, светская власть превосходит духовную, и она никоим образом не подчиняется ей, поскольку не происходит от нее. Обе они исходят непосредственно от высшей силы — Бога. Королевская власть не зависит от Папы ни по своей природе, ни по своему предназначению. Она зависит от Бога и от народа, который выбирает либо личность короля, либо королевскую семью.

Более того, государство par excellence (преимущественно) — это королевство, а не империя. Политический авторитет не требует универсальности. Человечество состоит из разных народов, которые должны жить в разных государствах. И бесполезно рассуждать о "Константиновом даре", по которому император уступил свои полномочия Папе, потому что Франция не является частью империи, она восходит к поселению 12.000 троянцев в Рейнской области после падения Трои: они стали "франками", то есть "свирепыми", "яростными".

Королевская власть является автономной властью. "Король — не кто иной, как тот, кто правит один, по слову Господа к Иезекиилю: Раб Мой Давид будет над всеми, и он будет единственным пастырем всех". Если он совершает духовный проступок, Папа может использовать церковное порицание и, если необходимо, добиваться его низложения, но только косвенно: "Папа может воздействовать на народ, чтобы тот лишил государя светской чести и низложил его". Таким образом, в случае преступления против Церкви Папа должен был отлучить от церкви тех, кто подчинялся королю как своему государю, чтобы народ низложил его. И наоборот, "если Папа совершал преступление, порочил Церковь и не желал исправляться, король мог косвенно отлучить и низложить его, действуя сам и через кардиналов, и, наконец, если Папа не желал подчиниться, действуя через народ, который заставлял Папу уступить".

В том же духе, но менее структурировано, в 1302 году были написаны и другие сочинения, например, короткое и анонимное Rex pacificus (Король над миром), в котором утверждается, что более века короли Франции не признавали никакого начальника в мирских делах, ни императора, ни Папы; они приобрели summa superioritas (высшее превосходство), которое позволяло им по праву, jus plenum (полному), осуществлять королевскую власть и даровать церковные блага. Другое анонимное сочинение, Questio in utraquem partem (Вопрос с обеих сторон), утверждает, что король получает свою власть непосредственно от Бога, и в качестве доказательства приводит все знаки божественной защиты, которые получила французская монархия, от святого сосуда с мирро до святости Людовика IX. Король имеет те же права, что и император, "ибо все прерогативы, которые относятся к императору, относятся и к королю Франции, который является императором в своем королевстве". Независимость Франции восходит к Верденскому договору.

Эти труды дополняют те, которые уже возникли после первого кризиса 1296 года, в частности, Disputatio inter clericum et militem (Спор между клириком и рыцарем), в котором говорилось, что если Папе будет предоставлено право вмешиваться в мирские дела, то "в этих условиях Папе будет легко присвоить себе право на что угодно; ему нужно только написать, что все принадлежит ему, как только он это напишет [……] чтобы иметь право, достаточно просто захотеть его; остается только постановить: Я хочу, чтобы это было моим, когда он захочет мой замок или мою жену, мое поле или мои деньги […]. Христос дал Петру ключи не от царства земного, а от царства небесного […]. Викарий Христа получил духовную власть, а не светскую […]. Именно в вопросах, относящихся к Богу, понтифик стоит выше других".

На протяжении всего конфликта между Филиппом и Бонифацием духовник короля, доминиканец Николас де Фреовиль, был на стороне своего венценосного подопечного, к большому гневу Папы, который считал его одним из виновников упрямства короля и причислил его к дурным советникам. В 1301 году Бонифаций вызвал его в Рим для ответа за свое поведение. Понтифик написал своему легату в Париже, кардиналу Лемуану: "Вы очень ясно прикажете от нашего имени брату Николасу, из ордена монахов-проповедников, бывшему духовнику короля, что в течение трех месяцев после вручения настоящего приказа, который вы позаботитесь передать ему, он должен лично предстать перед нами, чтобы его наказали, как он того заслуживает, или предоставить оправдания, если он сможет, в том, в чем его обвиняют епископ Памье, архиепископ Нарбонны и другие, которые обвиняют упомянутого брата в сопротивлении, которое Филипп до сих пор оказывал нашим желаниям". Духовник проявил осторожность и в Италию не поехал.

Был еще один человек, который стал известен в то время своими писаниями в пользу Филиппа Красивого, и с которым мы еще неоднократно встретимся: Пьер Дюбуа. Он родился между 1250 и 1260 годами, был адвокатом по церковным делам Кутанса, города, который он представлял в собрании состоявшемся в Нотр-Дам. Он приобрел определенную историографическую известность благодаря своему трактату De recuperatione Terrae Sanctae (Восстановление Святой земли), но историки недоумевают по поводу его многочисленных безрезультатных вмешательств в дела правительства: являлся ли Пьер Дюбуа шершнем, который жужжал, когда его ни о чем не просят, льстецом, который писал королю то, что король может с удовольствием прочитать, и оппортунистом, который отражал преобладающую политическую линию? Или же он, после Фомы Аквинского и до Макиавелли, является одним из создателей современной политической науки?

Пьер Дюбуа завалил Совет проектами, трактатами и памфлетами, причем неизвестно, попали ли они на глаза королю. В 1300 году он посвятил Филиппу Красивому трактат De l'abrègement des procès (Об отмене судебных процессов) — метод, призванный устранить эти два бича человечества, войны и судебные процессы, и тем самым обеспечить мир и гармонию между людьми. Уже тогда он проявлял эксцентричный и утопический характер, интересуясь всем и вмешиваясь во все. В частности в этом трактате он утверждал, что король Франции не имеет превосходства в мирском владычестве.

Конфликт между Филиппом и Бонифацием дал ему возможность заявить о себе: как делегат от Кутанса на собрании в Нотр-Дам, он воспользовался случаем, чтобы представить королю пасквиль, который можно найти под названием Deliberatio, в реестре за 1302 года хранящегося в Trésor des Chartes (Сокровищнице хартий). Позже он был опубликован во французском переводе. В нем содержится энергичная атака на Папу, который был жадным, гордым и недостойным. Основываясь на тексте Scire te volumus, он заявляет, что Папа, способный писать такие вещи, может быть только еретиком, антихристом, агентом ада. Для него король — единственный хозяин в королевстве. Никто не может нападать на него. Его жизнь драгоценна, настолько, что, по его словам в другом трактате, Summaria brevis (Краткие резюме), во время войны он должен оставаться дома, чтобы не рисковать быть убитым или раненым. "Он должен обеспечивать преемственность династии, оставаться в родной земле и посвятить себя рождению детей, их воспитанию и обучению, а также подготовке армии, ad honorem Dei (и почитать Бога)".

Pro rege et patria (За короля и страну)

Такое внимание к персоне короля — не простая лесть. Это свидетельствует о тенденции, которую развивали легисты, одним из которых был Дюбуа, во время конфликта с Папой. Этот эпизод побудил интеллектуалов задуматься о природе власти и возвеличить роль государя в королевстве, которое само стало восприниматься как общее отечество. Объединение понятий Rex (Кроль) и Patria (Отечество) было косвенным, но несомненным следствием противостояния Рима и Парижа в 1302–1303 годах. Это тем более сильно ощущается, что в это же время идет война во Фландрии, в которой король будет участвовать лично, прося поддержки у всех сословий, приказывая молиться и взывая к amor patriae (любви к родине). Термин "patrie" ворвался в публичные и частные высказывания, вторгся в официальную риторику как никогда ранее. Уже в 1282 году епископ Менде Гийом Дюран подробно описал чрезвычайные меры, которые король мог принять pro defensione patriae et coronae (для защиты страны и короны). Формула была подхвачена епископами Франции, которые написали Папе, что во время войны короля церковные привилегии и иммунитеты должны быть приостановлены, поскольку все силы страны мобилизованы ad defensionem regni et patriae (на защиту своего королевства и страны). Гийом де Ногаре постоянно произносил слово "patrie", заявив в 1302 году, что как рыцарь он готов защищать la patrie et le royaume de France (отечество и королевство Франции), ради чего он готов на все, включая убийство собственного отца. "Каждый будет обязан защищать свою родину", — добавлял он, а королевский Совет угрожал конфискацией имущества déserteurs de la défense de la patrie (дезертиров от защиты родины), недостойных пользоваться доходами, полученными в результате усилий многих людей. Отечество и король были неразделимы, король был одновременно сюзереном, согласно старой феодальной концепции, и воплощением королевства, понимаемого как отечество, согласно новой концепции, возникшей в начале XIV века. "Каждый рыцарь, — говорил Ногаре, — своей клятвой верности обязан защищать своего господина короля […], а также свое отечество, королевство Франция", pro rege et patria (за страну и корону).

Историк Эрнст Канторович в книге Les Deux Corps du roi (Два тела короля) изучил переход, который затем тайно происходит в политическом дискурсе от религиозного понятия мистического тела к светскому понятию политического тела. Подобно тому, как мистическим телом является Церковь, политическим телом становится отечество. Происходит как секуляризация понятия мистического тела, так и спиритуализация понятия отечества, которое, таким образом, приобретает у легистов религиозный оттенок, который сохранится вплоть до XX века. И так же, как Христос стоит во главе мистического тела Церкви, король стоит во главе политического тела, которым является отечество.

Именно объединение конфликта с Папой и Фландрской войны в 1302 году послужило толчком к этой эволюции в пользу Филиппа Красивого под влиянием двух главных потрясений — битвы при Кортрейке в июле и буллы Unam Sanctam в ноябре. Проповедь, произнесенная анонимным священником сразу после этих событий и изученная монахом-бенедиктинцем Жаном Леклерком, является вопиющей иллюстрацией этого. Проповедник, выступая по случаю ухода рыцарей на войну, возвеличивает nobiles et sancti reges Francorum (благородных и святых королей Франции). "Короли Франции, — говорит он, — святы благодаря чистоте своей крови, покровительству, которое они оказывают священникам, свершаемым ими чудесам, приобщением к святости в лице короля Людовика". Король является защитником королевства Франция, которое является страной studium (власти разума), тогда как Италия — страна sacerdotium (власти духовной), а Германия — imperium (власти военной).

Ведение королем священной войны выгодно всем подданным: pax regis, pax vestra, (мир короля — ваш мир), и "тот, кто ведет войну против короля, действует против всей церкви, против католической доктрины и против Святой земли". Проповедник делает вывод, что французы должны быть готовы пожертвовать своей жизнью ради короля во имя "естественного разума", который требует, чтобы члены тела, направляемые головой, служили ему и, если нужно, умирали за него. И те, кто умрет за короля, станут мучениками. Таким образом, война которую ведет король — это настоящая священная война: "Поскольку самый благородный вид смерти — это гибель во имя справедливости, нет сомнения, что те, кто умрет за справедливость, короля и королевство Франции, будут увенчаны Богом как мученики". Таким образом, происходит странное слияние между архаичным понятием священной войны и современным понятием "рациональности государства", оба из которых требуют жертвовать человеком, как верующим или подданным, ради короля.

Таким образом, события 1302 года стимулировали размышления об отношениях между церковью и государством, между Папой и королем, между королем и подданными, что привело к появлению в королевстве современного понятия государства, понятия, приправленного религиозностью и способствующего освящению королевской функции. Такое развитие событий стало парадоксальным следствием соединения двух факторов: борьбы с дискредитировавшим себя Папой, что способствовало переносу святости с резиденции Святого Петра на королевский трон, и военной катастрофы во Фландрии, которая способствовала укреплению солидарности французов вокруг личности короля, главы и защитника страны.

Именно во второй половине года события приняли драматический оборот, изначально поставив короля в критическую ситуацию. В конце июня Бонифаций и Филипп встретились лицом к лицу и бросили друг другу вызов: Папа угрожал низложить короля и вызвал в Рим французских епископов; король осудил злоупотребления Папы и запретил епископам ехать в Рим. Поэтому проверка на прочность уже началась, когда 19 июля в Рим прибыл гонец из Фландрии. Новости, которые он привез, должны были быть очень важными, потому что он установил рекорд скорости: за одну неделю преодолел огромное расстояние между Кортрейком и Римом. И то, что он сообщил, действительно обрадовало Папу: 11 июля французская армия была разгромлена фламандским ополчением при Кортрейке. Погибло тысячи французов, среди которых были самые ненавистные понтифику люди: Пьер Флот, Роберт д'Артуа, Жан де Бурла, бывший тюремщик епископа Памье, и десятки других приближенных короля. Это выглядело как суд Божий над Филиппом Красивым. Бонифаций торжествовал; он разбудил посреди ночи посла графа Фландрии при папском дворе Мишеля Ас Клокетта, чтобы сообщить ему эту чудесную новость, и приказал звонить в колокола, чтобы отпраздновать смерть Пьера Флота. Для Филиппа Красивого 1302 год стал поистине annus horribilis (несчастливы годом).

VIII.

От Кортрейка до Unam Sanctam uneannus horribilis (1302)

Филипп Красивый находился в своем любимом поместье, в Венсене, когда 13 или 14 июля 1302 года, согласно Chronographia regum Francorum (Хронографии королей франков), сын графа Даммартена, Рено, который был тяжело ранен, прибыл с несколькими спутниками и сообщил плохие новости: 11 июля французская армия была разбита под Кортрейком пешими ополчениями фламандских городов. Погибли тысячи людей, включая сотни рыцарей и десятки знатных дворян, среди которых были графы д'Артуа, д'Э и д'Омаль, коннетабль Франции, хранитель печати Пьер Флот, маршал Франции Ги де Клермон, Жоффруа де Брабант, Жан де Эно, Жак де Шатильон, Жоффруа де Булонь, Рауль де Суассон и Гийом де Фиенн: настоящая резня аристократов. Ни одна хроника не сообщает о реакции короля. Поэтому мы не знаем, проявлял ли он хоть малейшие эмоции. С другой стороны, как показало его поведение в последующие месяцы, он осознавал масштабы бедствия. Но как это могло произойти?

Брюггская заутреня (18 мая 1302 года)

Чтобы понять это, мы должны вернуться в март 1302 года. 12 марта ремесленники Гента восстали против патрициев, которые добились от французского губернатора Жака де Шатильона восстановления налога на медовуху и пиво. Следует помнить, что в то время графство Фландрия временно находилось под управлением людей короля после оккупации 1301 года и заключения в тюрьму графа и его сыновей. Задача была очень деликатной и требовала более тонкого управляющего, чем Жак де Шатильон, чьи жестокие методы лишь настроили всех фламандцев против королевской власти. В Брюгге агитатор Петер де Конинк установил контакт с жителями Гента, а Вильгельм фон Юлих, внук старого графа Фландрии Ги де Дампьера по матери, в апреле провозгласил себя заместителем последнего. Вильгельм был человеком довольно молодым, импульсивным и к тому же священнослужителем-демагогом. Он использовал свою обаятельную внешность, чтобы завоевать популярность в народе, и в начале мая доставил в Брюгге для раздачи продовольствие, хранившееся Жаком де Шатильоном и знатными людьми в замке Мале.

Затем Жак де Шатильон начал собирать войска, что обеспокоило Гент и Брюгге, которые опасались кровавых репрессий. 11 мая патриции Гента, вернувшие себе власть, порвали с Брюгге, подчинились и получили помилование от французского губернатора. На следующий день брюггцы изгнали де Конинка, который пытался повести их на Гент, а Вильгельм фон Юлих бежал сам. Кажется, все вернулось на круги своя и французская власть была восстановлена.

Мы очень хорошо информированы о ходе фламандских событий благодаря ряду точных хроник, которые позволяют проводить сравнения и перекрестные проверки: Annales de Gand (Гентские анналы), Anciennes chroniques de Flandre (Старые хроники Фландрии), Chronique artésienne (Артуасская хроника), Chronique tournaisienne (Турнейская хроника), Chronique et annales de Gilles le Muisit (Хроника и анналы Жиля Ле Мюизи), аббата монастыря Святого Мартина в Турне, Genealogia comitum Flandriae (Генеалогия графов Фландрии), или Chronique de Clairmarais (Хроника Клермаре), Chronique de Lodewijk van Velthem (Хроника Лодевейка ван Велтема), не говоря уже о французских документах и хронике Виллани. Эти обширные повествовательные источники, свидетельствующие о расцвете фламандской культурной жизни, позволяют не только следить за событиями, но и понять состояние общественного мнения в различных группах городского населения.

Таким образом, мы узнаем, что в Брюгге, жители были очень обеспокоены отношением к ним Жака де Шатильона. Люди опасались репрессий, когда он прибыл 14 мая с большим эскортом, который больше походил на небольшую армию: 800 всадников и 300 пеших. С ним был Пьер Флот. Поэтому наиболее скомпрометированные в предыдущих выступлениях люди предпочли покинуть город до того, как наместник короля вошел в него 17 мая. Будучи очень самоуверенным человеком, Шатильон разместил своих солдат в домах жителей небольшими разрозненными группами. На рассвете 18-го числа враждебные французам брюггцы, ушедшие ранее из города, спокойно вернулись, открыли городские ворота и врасплох застали солдат Шатильона спящими. Сто двадцати из них они перерезали горло, а 44 рыцаря были взяты в плен. От такой хладнокровной резни устроенной жителями Брюгге, по словам Жиля Ле Мюизи, застыла даже "Святая Кровь" хранившаяся в сосуде в Брюггской базилике, и не совершала своего еженедельного чудесного разжижения по пятницам. "Брюггская заутреня", как называли это событие, похожа на "Сицилийскую вечерню", во время которой двадцатью годами ранее, 30 марта 1282 года, жители Палермо и Мессины убили французов Карла I Анжуйского. Это сходство отмечают хронисты, говоря что в обоих случаях мятежники использовали одну и ту же уловку, чтобы распознать французов: в Италии их заставляли произнести слово ciceri (нут, бараний горох), а в Брюгге — сказать по-фламандски schild en vriend (щит и друг). Иностранцев выдало их произношение. Всегда полезно хорошо владеть иностранными языками.

"Брюггская заутреня" сделала вооруженную конфронтацию неизбежной. Нейтралитет больше был невозможен, нужно было выбирать сторону. В Брюгге, где Жаку де Шатильону и Пьеру Флоту удалось избежать резни и скрыться, дома сторонников короля, "лелиартов", были разграблены. Вильгельм фон Юлих и Петер де Конинк вернулись, взяли замок Вейнендейл, где находился французский гарнизон, и обезглавили бальи Торхаута. Восстание быстро распространилось на Гистель, Ньивпорт, Хондшотте, Виноксберген, Кассель, где профранцузский гарнизон укрылся в замке, а также на Кортрейк. 23 июня один из сыновей Ги де Дампьера, Ги де Намюр, в сопровождении Жана де Ренессе, зеландского дворянина, осадил замок Кортрейка, гарнизон которого состоял всего из нескольких десятков человек. Только Гент остался верен французскому королю, вероятно, из-за своего традиционного соперничества с Брюгге.

Филипп Красивый узнал о резне в Брюгге 20 мая. Жак де Шатильон прибыл лично, чтобы объяснить ему ситуацию. Наместник был лично унижен только что произошедшим, в чем отчасти была виноват сам. Он  утверждал, что это было lèse-majesté (оскорбление величества), которое можно смыть только кровью. На самом деле Филипп не дожидался этого происшествия, чтобы подготовить интервенцию во Фландрию. С начала мая он созвал своих вассалов в Аррасе на 1 июня "по определенному и необходимому делу, которое затрагивает состояние нашего королевства". Несомненно, его беспокоили беспорядки, которые он сам наблюдал во время своего пребывания во Фландрии в 1301 году, а армия Вильгельма фон Юлих могла только усилить это беспокойство. "Брюггская заутреня" оправдала его опасения и потребовала более масштабной мобилизации. 13 июня король вызвал Эдуарда I, как вассала, со всеми его войсками на 8 августа в Сен-Квентин. 15 июня он призвал своих баронов готовиться, а 21 июня была назначена новая дата, поскольку к 1 июня войска собрать не удалось. Вассалы должны были собраться с оружием в руках в Аррасе в течение двух недель после дня Середины лета, то есть в начале июля. Но вскоре стало ясно, что эти сроки не реальны для людей, которые должны были приехать со всех концов королевства. Также необходимо было спланировать всю логистику, снабжение и запасных лошадей. 23 июня сбор армии был перенесен на 5 августа. Также были произведены перестановки во главе Фландрии: Роберт граф Булонский был назначен "ректором, юстициаром и опекуном всех земель Фландрии". Шатильон потерял свой пост наместника, что являлось наименьшим, что с ним можно было сделать, не подвергая наказанию.

Сбор вассалов и их воинских контингентов в феодальную армию был громоздким процессом, требовавшим нескольких недель, в течение которых ситуация во Фландрии могла еще больше ухудшиться. Необходимо было вмешаться до августа, хотя бы для того, чтобы спасти малочисленные французские гарнизоны, которые еще держались в крепостях, например, гарнизон в Кортрейке, который находился в осаде. Поэтому король решил отправить первую армию, с меньшим количеством войск, которая подготовит почву до прибытия основных сил, которые он намеревался возглавить сам. Поэтому он поручил графу д'Артуа в срочном порядке собрать этот авангард и как можно быстрее вторгнуться во Фландрию.

Армия Роберта д'Артуа

Роберт д'Артуа навязал себя в качестве командующего этой экспедиции. Он также был единственным компетентным и опытным военачальником, имевшимся в распоряжении Филиппа Красивого. В возрасте пятидесяти четырех лет этот племянник Людовика Святого проявил себя во многих военных предприятиях. Он участвовал в Тунисском крестовом походе в 1270 году, а в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках) о нем говорится, что при Филиппе III он был "самым верным и благоразумным человеком в королевстве и среди всех баронов, и тем, кто больше всего любил честь и прибыль королевства и короны". С 1282 по 1291 год он находился на службе у Карла I Анжуйского в Неаполитанском королевстве. В 1296 году он возглавил вторжение в Аквитанию и победил англичан в феврале 1297 года в небольшом сражении при Боннегарде. Затем он двинулся во Фландрию, где 20 августа 1297 года разбил фламандцев при Фюрне. Роберт д'Артуа был высококлассным турнирным бойцом и имел множество трофеев. Но в отличие от многих своих сверстников, он не был просто бездумной скотиной. Роберт обладает административными навыками и определенной дипломатической тонкостью, которую он продемонстрировал во время своего десятилетнего пребывания в Италии. Якобы именно он бросил буллу Ausculta filii в огонь; именно он горячо выступал от имени дворянства на собрании в Нотр-Дам в марте 1302 года. Для короля, который был почти на двадцать лет моложе его, он был ценным, преданным и опытным человеком. Именно по этой причине он призвал его из Италии к себе на службу в 1291 году. Поэтому его назначение на должность "капитана своей армии во Фландрии" было вполне естественным. Конечно, ему никогда не приходилось участвовать в масштабных сражениях, и его знания о стратегии и тактике во главе больших сил были весьма поверхностными. Он был человеком стычек и турниров, а не настоящим генералом. Но тогда было распространено мнение, что военное искусство больше похоже на турнир. И потом, кто мог сделать это лучше?

Какая у него была армия? Чтобы собрать ее за столь короткое время, он призвал своих собственных вассалов из Артуа, которые находились недалеко от театра военных действий. У него также были свои друзья и последователи, которые были преданы ему и каждый привел ему несколько десятков рыцарей: граф Булонский и его брат, Жак де Шатильон и его брат Ги, который был графом де Сен-Поль, Людовик де Клермон, графы д'Омаль, д'Э и де Даммартен. Все эти люди были представителями разветвленных семей и являлись друг другу более или менее родственниками, близкими или дальними. Далее идут люди занимавшие главные военные должности в королевстве: коннетабль, Рауль де Клермон, который был сеньором де Нель, два маршала, Симон де Мелен и Ги  де Клермон (брат Рауля де Клермона), мастер арбалетчиков, Жан де Бурла, и maréchal de l'ost, функция которого нам неизвестна: Рено де Три. С другой стороны, интересно, что там делал хранитель королевской печати Пьер Флот, который был больше бюрократом, чем воином. На самом деле, этот рыцарь из знатного рода в Дофине, доверенное лицо Филиппа Красивого с самого начала его правления, чувствовал себя в седле так же комфортно, как в канцелярии или в качестве посла. С 1285 года он участвовал во всех переговорах, с королем Англии, императором, Папой, графом Фландрии; он побывал везде, в Париже, Риме, Гаскони, Лотарингии, Фландрии, он был одним из последних участников политической жизни в средневековом стиле, где дворяне были универсальны, выполняя функции советника и воина. Его присутствие в армии было оправдано как его военной ролью, так и возможностью переговоров во время кампании. Его смерть была большой потерей для короля, но она также показала, что Филипп был истинным хозяином в королевстве: после смерти хранителя печати в его политике не произошло никаких изменений.

В армию Робера д'Артуа также входили некоторые иностранцы, находившиеся там на основании договоров, заключенных в 1297 году, такие как старший сын графа Эно Жан, известный под очаровательным прозвищем sans Pitié (Беспощадный), затем Жоффруа де Брабант и его сын Жан, сеньор де Вьерзон, Тибо сын герцога Лотарингского, и, наконец, фламандские дворяне из партии "лелиартов", сторонники французского короля.

Все эти люди и их воины были armures de fer (людьми в железных доспехах), как называли их хронисты. Тяжеловооруженные, на своих конях, они составляли тяжелую кавалерию, которая действовала как паровой каток. Их чрезвычайно дорогое снаряжение не было единообразным, но все старались идти в ногу с последними новинками в области защиты тела. В этот переходный период полные доспехи из сочлененных металлических пластин еще не существовали. Главным предметом доспеха по-прежнему оставалась кольчуга из металлических колец надетая на кожаную или матерчатую стеганную куртку,  закрывавшая тело от шеи до колен. Кисти рук защищали латные рукавицы, предплечья, локти и плечи — нижние наручи, налокотники и верхние наручи. Поверх кольчуги надевали металлический нагрудник или начинавшую входить в моду бригантину (доспех из пластин, наклепанных под суконную/кожаную или стеганую льняную основу). На ноги надевались кожаные чулки обшитые металлической сеткой, а спереди на голени и на колени — наголенники и наколенники, которые также представляли собой металлические пластины. Голову покрывал шлем, форма которого эволюционировала из цилиндрического, которым были оснащены рыцари времен Людовика Святого, в сферо-конический шлем, с забралом, ventaille, которое могло подниматься. На левой руке рыцарь носил небольшой щит, обычно треугольный. Все это весило довольно много, а лошадь еще покрывала кожаная броня, иногда покрытая металлической сеткой. Наступательное оружие, с другой стороны, оставалось более традиционным: копье, длинный меч, топор, булава, в зависимости от личных предпочтений. Каждый рыцарь хотел продемонстрировать свой ранг качеством снаряжения и какими-то внешними признаками богатства, например, золотыми шпорами.

Все более изощренный характер оборонительного вооружения иллюстрирует тот факт, что эти armures de fer сражались не для того, чтобы убивать врагов (за исключением пехотинцев), стоящих на их пути, а для того, чтобы захватывать в плен и получать выкуп за богатых противников из противоборствующего лагеря. Война для этих больших детей — большая игра, безусловно, опасная, со своими правилами и кодексом чести. Франко Кардини в своем крупном исследовании La Culture de la guerre (Культура войны) так описывает это состояние духа: «Война для французских рыцарей была, конечно, профессией, но у нее были и другие грани, прежде всего состязание, праздник, возможность для подвигов. […] Рыцари сражались, чтобы покрыть себя славой, взять пленных, получить выкуп, утвердить свои прерогативы, собрать богатую добычу. Для них война была их безудержной молодостью, их цветущей весной. В замках они пытались развеять скуку холодной зимы, согреваясь чистым пламенем огня, и прежде всего радостным воспоминанием о благородных ратных делах, о историях Роланда и Ланселота, о нетерпеливом ожидании возвращения "сладкого времени Пасхи", теплого месяца мая, сезона цветов и любви, когда они снова оседлают коней». Битва при Кортрейке должна была стать для них не только военным, но и культурным шоком.

В армии Роберта д'Артуа были и пехотинцы, которых безразлично называли gens de pied, piétons и sergents (в общем "пехтурой"): это были контингенты, предоставленные городами и аббатствами в местах, близких к театрам военных действий. Муниципальные и государственные власти должны были выделить определенное количество крепких мужчин — шесть человек от ста домов, согласно постановлению 1303 года, — экипировать их, заплатить им и отправить в армию. Указ уточнял, что они должны выбирать "лучшее, что можно найти в приходах и в других местах, если тех, что есть в приходах, недостаточно", и что они должны быть одеты в pourpoints (кожаные куртки, дуплеты), haubergeon (кольчуги) или gamboison (длинная набивная поддоспешная одежда), bassinets (сферо-конический открытый шлем) и вооружены копьями. На самом деле, самые бедные часто отправлялись на войну вместе с нищими и бродягами, имея при себе более чем рудиментарное снаряжение, иногда просто палку. Воинские качества этих не обученных, нетренированных, немотивированных и почти безоружных бойцов было очень низким. Поскольку им было нечего терять — в бою их не щадили; и нечего приобретать — они не могли надеяться на выкуп за пленных; их использовали в основном для пополнения численности и добивания раненых. Единственными по-настоящему эффективными пехотинцами были арбалетчики, профессионалы, способные владеть этим страшным и относительно сложным оружием, способным поразить любого рыцаря в кольчуге на расстоянии 200 метров.

Сколько войск было у Роберта д'Артуа? Цифры, сообщаемые хронистами, обычно считаются преувеличенными. Это, безусловно, относится к Джованни Виллани, который говорит о 7.500 рыцарях, 40.000 пехотинцев, включая 10.000 арбалетчиков, что почти соответствует наполеоновской армии. Он также включает в это войско некоторых итальянских соотечественников, контингент, "очень умелый и очень опытный в войне", во главе с Бонифацием из Мантуи и Симоном из Пьемонта: возможно это были наемники на службе у короля. Chronique artésienne (Артуасская хроника), в которой говорится о 10.000 armures de fer и таком же количестве арбалетчиков, также далека от истины. Историк Ксавье Элари, автор недавнего исследования о битве при Кортрейке, которому мы обязаны большей частью этих замечаний, оценивает общее число в 2.000 кавалерии и 3.000 — 4.000 пехотинцев, что кажется вполне разумным. Он также поднимает важнейший вопрос о слаженности этой армии: могли ли люди, прибывшие наспех, из разных регионов, с разными командирами, без реальной военной иерархии, без коллективной подготовки, образовать что-то иное, кроме неорганизованного сброда, скопления мелких не скоординированных групп? "Напротив, — пишет Ксавье Элари, — все наводит на мысль, что согласованность в действиях была. Графы и бароны были родственниками, и между ними, вероятно, существовало родство, большее, чем кровные узы. При дворе, в военных кампаниях, которые следовали одна за другой в 1290-х годах, на турнирах, было создано братство по оружию, которое трудно проследить по хроникам и бухгалтерским документам, но которое, мы можем быть уверены, придавало сплоченность этой армии". На наш взгляд, это видение вопроса слишком оптимистично.

Фламандская армия и подготовка к битве

Именно в Аррасе Роберт д'Артуа собрал свои войска в июне месяце. 21-го числа король дал ему все полномочия для ведения переговоров с фламандскими городами. 30-го числа армия двинулась к Лансу. Со 2 по 8 июля д'Артуа находился в Маркете, недалеко от Лилля, где к нему присоединились силы коннетабля Рауля де Клермона. Первой целью был поход на Кортрейк, чтобы деблокировать гарнизон Жана де Ланса, вассала Роберта д'Артуа, который был осажден в замке. Вечером 8-го числа королевская армия прибыла в Кортрейк и разбила лагерь на холме Поттерберг. Перед ней стояла фламандская армия, имея в тылу реку Лис и крепостные валы и замок справа.

Эта армия полностью отличалась от французской по набору, составу, вооружению и тактике. Большую его часть составляло ополчение горожан Брюгге: около 2.500 — 3.000 пеших воинов. Каждая профессиональная корпорация была представлена количеством мужчин, пропорциональным ее значимости, со своими лидерами, палатками и знаменами. Бойцы проходили регулярное обучение и образовывали слаженный корпус, стоящий за городским штандартом. Элитный отряд из 320 арбалетчиков и 160 павезиров, разделенный на части, владел отработанной техникой боя: павезиры вооруженные большими щитами (павезами) составляли защитную стену, за которым укрывались арбалетчики, чтобы перезарядить свое оружие. Все эти люди были тружениками-ремесленниками: патриции воздержались от участия в экспедиции.

В дополнение к брюггским ополченцам в армии был контингент из Franc de Bruges, т. е. крестьяне с территорий находившихся под юрисдикцией Брюгге, числом около 3.000 человек, к которым следует добавить еще одну группу из 3.000 человек из Восточной Фландрии, включая 700 гентцев, во главе с патрицием Яном Борлу, и 500 ипровцев. На этом этапе Гент и Ипр заняли осторожную позицию квазинейтралитета.

В общей сложности армия насчитывала от 8.000 до 9.000 пехотинцев, которых сопровождали около 500 кавалеристов, рыцарей из Брюгге, дворян из соседних деревень и голландцев, следовавшие за Яном Ван Ренессе. Хотя их роль в битве была незначительной. Это была армия пеших солдат, обученных и хорошо экипированных. Прекрасная одежда фламандских пехотинцев впечатлила хронистов, даже из противоположного лагеря: Гийом Гиар, который был одним из сержантов, посланных городом Орлеаном, восхищался их снаряжением: бацинеты, кольчужные капюшоны, защищавший шею и верхнюю часть груди, хауберки (длинные кольчуги), перчатки, тарджеты (круглые щиты) и даже своего рода униформа — туники-сюрко цветов городских гербов, со знаменами и штандартами. Эти люди привыкли к парадам и маршам в тесном строю во время многочисленных городских праздников, которые способствовали развитию местной патриотической гордости: "Фламандцы — храбрые люди, хорошо накормленные и прекрасно вооруженные, они во всем превосходят французских пехотинцев", — говорится в Annales de Gand (Анналах Гента). Среди этих крепких парней было несколько по-настоящему гигантов, таких как Виллем ван Сефтинген, цистерцианский монах, который во время битвы послал несколько французов ad Patres (к праотцам) и был прославлен как герой Брюгге. В своем наступательном арсенале фламандские пешие, помимо пик, топоров и крючьев, имели грозное оружие — goedendag (годендаг, букв. — «добрый день»), прочную палку с железным наконечником и острием. Им наносили удары обеими руками, чтобы оглушить лошадей.

Армией командовали несколько ничем не примечательных лидеров. Ги де Намюр, сын графа Ги де Дампьера, роль которого была довольно незначительной. Вильгельм фон Юлих сын Марии, дочери Ги де Дампьера: молодой, красивый, красноречивый, гордый своим университетским образованием, полученным в Италии, и титулом архидьякона, он был скорее болтуном, чем хорошим бойцом, в самом начале битвы он был ранен и покинул поле боя. Настоящим тактиком, похоже, был Жан де Ренессе, рыцарь из графства Зеландия.

9 и 10 июля произошли стычки, в ходе которых французы тщетно пытались взять двое городских ворот. Столкнувшись с тщетностью этих попыток, было решено дать настоящее сражение 11 июля. Французская армия, развернутая на юге и востоке, была разделена на девять баталий или групп всадников, расположенных в трех линиях: одна во главе с коннетаблем Раулем де Клермон слева, другая с Робером д'Артуа справа, третья, немного позади, чтобы служить подкреплением, с графами Булони и Сен-Поля и Людовиком де Клермон. Впереди находился Жан де Бурла со своими арбалетчиками, задачей которых было проредить ряды противника перед началом "настоящего" сражения. Местность была равнинная, довольно грязная, изрезанная ручьями и канавами. Неужели никто из французских военачальников даже не потрудился обследовать ее? Согласно Chronographia regum Francorum (Хронографии королей франков), два маршала Франции провели быстрый осмотр и не заметили ничего необычного. По словам хрониста ван Велтема, они были в основном озабочены поиском добычи для выкупа. Герольд, посланный на разведку, докладывал Роберу д'Артуа: "Сир граф, я не видел ничего, кроме вооруженных кузнецов и ткачей; и когда я осмотрел армию противника, я не увидел никого важного, кроме Вильгельма фон Юлих и мессира Ги, молодого рыцаря, сына Ги де Дампьера". Благородные французские рыцари были уверены в несомненной победе над этой бандой паршивой пехтуры. Возможность поражения даже не приходила им в голову. Франко Кардини так описывает их душевное состояние: "Привыкшие недооценивать пехотинцев, отказывать им даже в качестве бойцов, и, пышущие презрением к населению городов, красивые военачальники короля Филиппа IV радостно бросились на этих грязных фламандских торгашей и лавочников, пренебрегая всякой осторожностью и пренебрегая предварительной разведкой местности. Такая предосторожность показалась бы им недостойной, признаком трусости; разве не неприлично проявлять беспокойство, когда они собираются преподать этим разбойникам хороший урок? […] Они и представить себе не могли, с чем им придется столкнуться: с мрачным и упрямым гневом буржуа, для которой война была далекая от удовольствия, представляла собой катастрофическую и дорогостоящую паузу, хотя и необходимую, в жизни, посвященной производству и торговле".

В данном случае "буржуа" были в основном ремесленниками, но в сражении они рассуждали точно так же. Их тактика, как пехотинцев, очевидна: сомкнуть ряды и выдержать удар кавалерии. Впереди арбалетчики и пикинеры имели задачу убить как можно больше лошадей и всадников, чтобы ослабить и дезорганизовать атаку; позади них — пехотинцы, вооруженные годендагами и клинковым оружием. Вильгельм фон Юлих располагался справа, Ги де Намюр слева, Жан де Ренессе сзади с резервом. Жителям Ипра было поручено блокировать замок Кортрейка, чтобы противостоять возможной вылазке гарнизона. Местность была благоприятной: фламандцев подпирала с тыла река Лис, которая препятствовала не только отступлению, но и удару с тыла. Фламандцы расположились между стенами Кортрейка и монастырем Грёнингхе: перед ними были поля, пересеченные ручьями и рвами, которые значительно затрудняли кавалерийскую атаку французских рыцарей, даже если они считали это препятствие незначительным. Копали ли сами фламандцы рвы, чтобы усугубить французам трудности? Хронист Жоффруа Парижский считает, что да:

Весь край они изрыли канавами,

Длинными и широкими, большими и глубокими,

Чтобы воины врага падали бы

В канавы и спотыкались

Этот момент вызовет споры после битвы: является ли это частью уловок нечестной войны, как будут утверждать французы, основываясь на теории справедливой войны, разработанной схоластами, такими как Фома Аквинский? Но фламандцам было все равно. Для них война не была игрой, это был вопрос жизни и смерти. Они не брали пленных, ведь ремесленники не могли получить выкуп за благородных рыцарей. Поэтому они убивали всех: "Их оружие, имеющее отвратительные и гротескные формы — копье с изогнутыми клыками, алебарда, пика на древке совмещенная с на топором, коса, тесак, секира — использовалось для того, чтобы повалить всадников, поразив их лошадей, и нанести удар между сочленениями доспехов. Сброшенный на землю тремя, четырьмя, десятью этими энергичными мужами, красивый рыцарь, облаченный в железо, оказывался в положении рака на берегу, парализованным тяжестью своего снаряжения. И острые клинки, направляемые безжалостными руками, знали, где найти незащищенные места. Всадники были профессионалами в военном деле, но теперь им пришлось столкнуться с другими профессионалами: мясниками, привыкшими убивать, виртуозами разделывания туш, мастерами-плотниками с твердой рукой и верным глазом, оружейниками, способными с первого взгляда обнаружить изъян в любом доспехе и знающими, с помощью опытного взгляда на стык двух пластин, как добраться до тела". Таким образом, Франко Кардини выражает разницу в менталитете двух лагерей.

Битва при Кортрейке (11 июля 1302 года)

Таким образом, все было готово для сражения. Но историк не в состоянии описать ее, потому что хронисты оставили разные свидетельства. Последнее исследование, проведенное Ксавье Элари в 2012 году, посвящено брабантскому хронисту-священнику Лодевейку ван Велтему, писавшему после 1310 г. Конечно, его текст полон чудес и суеверий — многочисленные предзнаменования предвещают французам катастрофу, и мы даже видим, как святой Георгий лично вмешивается в битву — но его рассказ в 1200 стихах является "самым длинным, самым полным и самым подробным". И в любом случае, все согласны с конечным результатом. Так что давайте последуем за ним.

Роберт д'Артуа выдвигает вперед своих арбалетчиков, которые обстреливают фламандцев. Это было обычным для того времени началом сражения. Очень быстро им приказывают отойти в сторону и повернуть назад, чтобы пропустить атаку благородных рыцарей, что проходит не без некоторого беспорядка, так как всадникам приходится прокладывать себе путь через пехотинцев бегущих в обратном направлении. Несколько пехотинцев были растоптаны. Увлеченные своим порывом, тяжеловооруженные всадники без особого труда пересекли рвы и вступили в бой с фламандскими пикинерами, с разной степенью успеха: в центре фламандцы дрогнули, и для восстановления положения подоспели латники Жана де Ренессе. Слева Жоффруа де Брабант сумел ранить Вильгельма фон Юлих, который был выведен с поля битвы, но Жоффруа, забравшийся слишком далеко, был окружен и убит. Коннетабль Рауль де Клермон также был убит. Положение французских рыцарей стало критическим, так как фламандские линии прогнулись под ударом, но не были прорваны, и теперь рыцари, потерявшие скорость, падали под ударами пик и годендагов. Необходимо было отступить, чтобы начать новую атаку, но пересечь рвы и канавы без разгона в обратную сторону оказалось проблематично, и вскоре началась паника: рыцари "с золотыми шпорами наезжали друг на друга и падали". "Те, кто падал с коня, тонули в глубоких канавах то тут, то там", — пишет ван Велтем.

Похоже, что именно в разгар этой неразберихи Роберт д'Артуа атаковал справа со своими тремя "баталиями". Запутавшись среди мертвых, раненых, павших лошадей, друзей и врагов, он вскоре был окружен и убит. Распространились две противоречивые версии его смерти, одна лестная, другая менее лестная. Лестную передают Grandes Chroniques de France (Больших фрацузские хроники): "Видя неудачу и падение рыцарей, благородный граф Артуа, которому никогда не приходилось спасаться бегством, с компанией дворян, сильных и энергичных, подобно ревущему или разъяренному льву, напал на фламандцев. Но из-за множества копий, которые фламандцы держали крепко, благородный граф не мог продвинуться вперед. А потом жители Брюгге, словно превратившись в тигров, не щадили ни кого и не оставляли в живых ни великих, ни ничтожных. Но своими острыми копьями, называемыми бутехами и годендагами, они ставили подножки лошадям рыцарей. И когда они падали на землю, они резали их, как овец. Так что добрый граф Роберт д'Артуа, доблестный и окруженный со всех сторон, хотя и израненный многими ранами, тем не менее сражался доблестно и энергично, предпочитая умереть вместе с благородными людьми, которых он видел умирающими перед собой, чем сдаться злодеям и попасть в тюрьму". Это описание смерти героя, нового Роланда, отказывающегося сдаться и уступающего превосходящему числу врагов. Добрый француз Гийом Гиар подтверждает это в стихах:

Он яростно бился

Но мало что мог сделать,

Сражаясь против многих

Тех, кто стоял против него

Как будто он попал в трясину,

Их было тридцать на одного

Они так били его по доспехам.

Своими годендагами и гизармами,

Что его конь пал под ним

И повалил его на землю.

Там он и погиб.

Фламандские летописцы говорят по-другому. По мнению ван Велтема, который утверждает, что узнал это от очевидцев, конь Роберта д'Артуа пал после удара годендагом; граф, упав на землю, предложил взять его в плен: "Я граф Артуа! Возьми меня, я дам тебе много денег", или, по другой версии: "Возьми, возьми графа Артуа, он сделает тебя богатым". Само по себе такое отношение вполне нормально для аристократической войны, где целью является не убийство, а выкуп. Но здесь возникает двойная проблема: с одной стороны, дворянин может сдаться только дворянину примерно равного ранга, а таких вокруг нет; с другой стороны, это еще одна иллюстрация к вопросу о важности владения иностранными языками, никто не понимал, что он говорит. Сколько бы раз он ни говорил: "Неужели нет дворянина, который хочет взять меня в плен? Я предлагаю мой щит, чтобы избавить меня от этой смертельной опасности", но в ответ он получил лишь удар топором по лицу, удар мечом, отрубившим правую руку, и несколько ударов годендагом по телу, после чего патриций, имя которого ван Велтем даже называет, Ян ван дер Маркт, отрезает ему язык, чтобы сохранить как трофей. Пьер Флот, Рауль де Клермон, граф д'Омаль, граф д'Э и многие другие не избежали той же участи.

Видя такой поворот событий, командиры двух резервных баталий, Ги де Шатильон, граф Булонский и Людовик де Клермон, сочли более разумным отдать приказ об отступлении, которое быстро превратилось в паническое бегство. Многие рыцари, пойманные фламандцами, были убиты, а на поле боя Ги де Намюр приказал казнить всех, кто носил золотые шпоры. Говорят, что 500 пар были вывешены в соборной церкви Нотр-Дам-де-Кортрейк как трофеи "битвы золотых шпор". С нескрываемым ликованием ремесленники Брюгге убивали живых дворян и раздевали мертвых дворян, тем самым мстя за их высокомерие. Шателен Бурбура был выпотрошен, как и бальи Кортрейка; все брабантцы, присоединившиеся к французской армии, были истреблены. Только несколько рыцарей были захвачены в плен и впоследствии выкуплены, например, Рауль де Гокур. Французский лагерь был разграблен, и на следующий день обнаженные тела были брошены в братские могилы. Два дня спустя части тела графа д'Артуа были собраны и захоронены в монастыре Грёнингхе. Общий результат был катастрофическим для французской стороны. Не следуя преувеличениям хронистов, мы можем обоснованно предположить, вместе с Ксавье Элари, что погибло более 50 % войска, в том числе 50–60 высокопоставленных лиц, включая Роберта д'Артуа и Пьера Флота. Эта пропорция погибших совершенно несопоставима с пропорциями сражений между рыцарями.

Интерпретации катастрофы

А еще более унизительной эту катастрофу делает то, что разгром благородным рыцарям был учинен презренным городским пешим ополчением. Поэтому шок от этого был очень сильным. Долгое время память о Кортрейке преследовала замки аристократии и была гордостью домиков с  соломенными крышами и мастерских. Эта битва стала настолько символичной, что 80 лет спустя, в 1382 году, король Карл VI, который проезжал здесь со своими дворянами, решил стереть все следы этого сражения. Рассказ Фруассара свидетельствует о болезненных следах, оставленных в сознании людей через три поколения после этого события. Рана осталась открытой, оскорбление не было смыто: "Французы очень ненавидели этот город из-за битвы, которая однажды произошла перед Кортрейком, где был убит граф Роберт Артуа и весь цвет рыцарства Франции. И их потомки хотели отомстить за них. Королю стало известно, что в большой церкви Нотр-Дам-де-Кортрейк есть часовня, в которой хранится более пятисот пар золотых шпор, и эти шпоры раньше принадлежали сеньорам Франции, убитым в битве при Кортрейке в 1302 году; и жители Кортрейка каждый год устраивали большое торжество по случаю этого триумфа. На это король сказал, что они заплатят ему, а когда он уйдет, то подожжет город. Таким образом, в будущем они будут помнить, что здесь останавливался король Франции. [...] Когда король Франции собирался покинуть Кортрейк, он не забыл, как и французские сеньоры, о золотых шпорах, которые они нашли в церкви в Кортрейке и которые принадлежали дворянам королевства Франции, некогда убитым вместе с графом Робертом Артуа в битве при Кортрейке. Поэтому король приказал, чтобы при его отъезде Кортрейк был сожжен и разрушен". Жители Кортрейка в 1302 году не имели никакого отношения к тому, за что пострадали их правнуки…

Давайте вернемся к 11 июля 1302 года. Кто же виноват в этой катастрофе? Кто несет ответственность? Для многих виновник был очевиден и он уже не мог защитить себя: Роберт д'Артуа. По мнению нескольких хронистов, он проявил легкомыслие и самоуверенность; жаждая славы, он не дал арбалетчикам времени сделать свою работу, и даже бросил вызов одному из своих товарищей, заявившему, что тот прорубится дальше, чем он, в ряды противника, что, очевидно, было повторением эпизода битвы при Мансуре, где его отец заключил такое же глупое пари и тоже погиб.

Но для многих это событие выходит далеко за рамки характера Роберта д'Артуа. Удар был нанесен свыше, гораздо выше: сам Бог стал причиной поражения французов. Как еще подлые ремесленники могли победить этих благородных сеньоров? Кортрейк, это больше, чем битва, — это суд Божий. Он наказал французов за их гордыню и — здесь снова всплывает Бонифаций — за плохое отношение к Папе. Разве не Роберт д'Артуа бросил папскую буллу в огонь? Разве не Пьер Флот возглавлял антипапскую кампанию? И вот они оба мертвы, насильственной смертью: разве это не должно заставить нас задуматься?

Выдвигались и более рациональные причины, в частности, повторяющийся недостаток, который должен был стать причиной бедствий Столетней войны: невероятное самомнение французского рыцарства, которое заставляло его постоянно недооценивать противника и презирать препятствия. Архаичное представление о чести заставляло их пренебрегать самыми элементарными мерами предосторожности. Об этом говорит Жоффруа Парижский:

Таким образом, по предначертанию,

Они были преданы уничтожению

И чем больше их прибывало,

Тем больше теряли они силы,

Ибо не могли ни повернуться,

Ни двинуться вперед, ни вернуться.

[…]

Но каждый оставался на месте,

Потому что ни один человек не мог

Отступить или повернуть назад,

Чтобы никто не мог упрекнуть

Его в трусости и подлости.

По мнению Жоффруа Парижского, правы были те, кто бежал: они поступили мудро. Следующего отрывка достаточно, чтобы сторонники рыцарского кодекса чести подпрыгнули:

Против Бога нет силы

И глуп тот, кто идет против этого.

Значит, сила не за них,

И умерли они с великой болью

[…]

Лучше бежать, чем ждать смерти

И лучше повернуть назад, чтобы нанести удар.

Но они говорили: "Лучше умереть

В чести, чем жить в бесчестии".

Но я в это не верю:

Он не умерли с честью,

Того, кто дает убить себя,

Я считаю его самоубийцей.

А тот, кто отступает с поля битвы

Когда он видит, что ничего не может сделать

Его никогда нельзя обвинять

В подлости и трусости,

Ибо он овладел искусством войны.

И лучше мудрый человек на войне

Чем тот, кто бьет и погибает.

Фредерик Виттнер в своем познавательном исследовании L'Idéal chevaleresque face à la guerre, fuite et déshonneur à la fin du Moyen Age (Рыцарский идеал перед лицом войны, бегства и бесчестия в позднем Средневековье) показал, как тема бегства оставалась почти запретной в дворянской литературе вплоть до XV века. Поэтому откровения Жоффруа Парижского являются исключительной точкой зрения, иллюстрирующей определенный подъем буржуазного сознания. Другие авторы настаивают на тактическом мастерстве фламандцев, эффективности их оружия, в частности годендага. Но всем им трудно принять этот факт. Для продолжателя хроники Гийома де Нанжи Кортрейк "был предметом насмешек и вечного позора для короля Франции и для семей погибших". Что касается Джованни Виллани, то его суждение показывает его необычайное презрение к миру ремесленников и рабочих, "самому гнусному сброду в мире": "Это поражение сильно уменьшило честь, статус и репутацию древней знати и доблести французов, так как цвет рыцарства мира был побежден и уничтожен самым гнусным сбродом в мире, ткачами, кузнецами и другими представителями гнусных ремесел, которые не знали войны. Все народы мира презрительно называли фламандцев кроликами, набитыми маслом. Но после этой победы они приобрели такую репутацию и такой пыл, что пеший фламандец с годендагом в руках мог бы противостоять двум французским рыцарям".

Кортрейк, как видно из этого пассажа, поэтому имеет намеки на классовую войну, и это также делает его очень современным. Для противников французского короля это в любом случае было поводом для радости. В течение нескольких месяцев после битвы во Фландрии распространялись многочисленные сатирические тексты, такие как La Passion des Français selon les Flamands (Страсти французов по фламандцам), очень смелая стилизация на Страсти Христовы, в которой граф д'Артуа перед смертью обращается к своему коню Баярду: "Баярд, Баярд, почему ты покинул меня?", пародируя последние слова Иисуса на кресте. Англичане также потешались над неудачей французской армии, поскольку в ближайшем будущем у них будет еще много возможностей повторить это. "На Францию пало смятение, испокон века, во всех землях позор будет сохраняться и станет предметом насмешек над королем Филиппом Французским и его нацией", — писал хронист Питер Лэнгтофт. Распространялись песни, высмеивающие "гордых французских графов", чьи головы были отрублены. Бедная Франция, "несколько головорезов опозорили тебя".

Военный историк сегодня легко выделит истинные причины победы фламандцев при Кортрейке: самонадеянность французского рыцарства, которое не учло характер своего противника и местности, конечно, но также и профессионализм фламандцев, их сплоченность, их подготовку и их тактику. Но в 1302 году французские лидеры не смогли принять эти объяснения. На самом деле, королевские власти были в растерянности, пытаясь найти оправдание поражению своих рыцарей. Фламандцы победили, потому что использовали нечестные средства; это была не благородная война: они вырыли рвы, а мы в них упали. Вот что поручили сказать представителям короля, отправленным по  королевству в ноябре 1302 года для сбора новых налогов на продолжение войны во Фландрии: "Вы, господа рыцари, должны говорить с теми, к кому вы посланы королем, следующим образом, вы должны рассказать им, как брюггцы убили советников, которых король послал к ним, чтобы заключить мир между собой [намек на "Брюггскую заутреню"], что было великим предательством и неверностью, что ясно каждому, в то время как король был так добр к ним! И затем вы расскажете им, как король послал графа Артуа во Фландрию с большим количеством людей, чтобы привести в чувство упомянутых злодеев, смирить их и простить. И эти враги упорствующие в измене накопали рвы и ямы. Из-за которых, как упомянутый граф и многие другие люди короля были убиты там из-за их измены (фламандцев), лживости и нечестия".

Всеобщая мобилизация: запрет и обратный запрет (лето 1302 года)

Несмотря на то, что он лично не присутствовал в битве, Кортрейк стал унизительным поражением Филиппа Красивого, последствия которого были потенциально опасны, так как пробудили и стимулировали всю оппозицию. Папа в своей борьбе с королем утешался провиденциальной гибелью Флота — знаком божественного одобрения. Подданные и духовенство королевства, столкнувшись с позорной неспособностью знати должным образом выполнять свою военную роль, еще неохотнее платили налоги на продолжение войны. Король Англии был явно в восторге: французская угроза была устранена, и это освободило ему руки в Шотландии. Более того, в Аквитании французские гарнизоны стали покидать крепости и замки еще не возвращенные ангичанам, а в Бордо в начале 1303 года вспыхнуло народное антифранцузское восстание. Переговоры, которые с английской стороны вели Генри де Ласи, Отто де Грандсон и Амадей Савойский, привели к заключению договора в мае 1303 года, который предусматривал возвращение к ситуации, существовавшей до 1294 года.

Наконец, во Фландрии, как и следовало ожидать, ситуация быстро ухудшилась: гарнизон Кортрейка сдался, Кассель и Дуэ перешли в руки фламандцев. Более того, Гент, который до этого момента держался в стороне, с энтузиазмом присоединился к восстанию. Вильгельм фон Юлих триумфально въехал в город 15 июля; "лелиарты" были истреблены. Затем настал черед Лилля, который с того же дня находился в осаде. Осознавая серьезность ситуации, 16 июля король направил графу Сансерру и Готье д'Аврашу, возглавлявшим гарнизон, приказ сопротивляться до последнего. Он повторил его 5 августа, пообещав скорое прибытие помощи. Но ремесленники Лилля заставили графа Сансерра пойти на переговоры с условием, что если помощь не придет до 15 августа, город капитулирует. Что в конечном итоге и произошло.

Действительно, сбор большой армии, объявленный Филиппом Красивым в Аррасе на 5 августа, был отложен. Прежде всего, после резни при Кортрейке нужно было найти новых военачальников, что было совсем не просто: очень немногие знатные вельможи были способны правильно руководить армией. Те, кто бежал с поля боя при Кортрейке, были отстраненны. "Король Франции и его Совет запретили графу Сен-Поль [Ги де Шатильону] отныне находиться в любом из городов Франции, поскольку он бежал во время первой битвы фламандцев с французами, когда граф Артуа и другие знатные сеньоры были убиты; и то же самое приказано для всех тех, кто бежал в течение того дня", — писал англичанин своему корреспонденту. Готье де Шатильон, коннетабль Шампани, был повышен до коннетабля Франции; Фуко дю Мерль и Миль де Нуайе стали маршалами; Тибо де Шепуа — мастером арбалетчиков. Но для замены Роберта д'Артуа требовался человек очень высокого ранга, связанный с королевской семьей. Людовик де Бурбон граф де Клермон, двоюродный брат Филиппа Красивого, был одним из тех кто сбежал из под Кортрейка. Людовик д'Эврё, единокровный брат короля, был двадцати шести лет отроду и не имел склонности к военному делу. Сыновья короля были слишком малы: Людовику было тринадцать, Филиппу девять, Карлу восемь и Роберту шесть. Оставался брат Филиппа, Карл Валуа, но он находился на Сицилии, втянутый в завоевательную войну против арагонца Федерико III и находился на службе у Папы. Поскольку последний открыто радовался поражению французов при Кортрейке, Карл Валуа оказался в очень двусмысленном положении. Не найдя ничего лучшего, король, который всегда переоценивал своего брата, отозвал его во Францию. Карл заключил мир с Федерико III, оставив ему Сицилию в качестве пожизненного владения, и отправился в обратный путь. Джованни Виллани язвительно комментирует: "Карл приехал в Тоскану, чтобы заключить мир, а оставил ее в состоянии войны. Он отправился на Сицилию, чтобы вести войну, и там заключил позорный мир". В любом случае, чтобы добраться до Парижа, ему потребовалось бы несколько недель. И в течении этого времени Филипп Красивый должен был сам возглавить армию. Он не был воинственным королем. После арагонского похода он с опаской относился к военным предприятиям, когда многолетние дипломатические усилия могли быть разрушены за несколько часов. Кортрейк был тому доказательством. Но он был не из тех, кто уклоняется от того, что считает своим долгом: поэтому он отправился в Аррас, чтобы возглавить армию.

Новую большую армию, потому что королевство было в опасности. 5 августа Филипп Красивый приказал своим бальи и сенешалям "созвать в Аррас в течение двух недель августа всех людей, которые способны носить оружие, дворян и недворян, подданных из других сословий". Это было похоже на всеобщую мобилизацию. Действительно, в обращении говорится: "многие помнят, что во времена наших предшественников когда возникала такая большая нужда, как сегодня, объявлялся призыв, на который, как вы знаете, должны приходить без всяких отговорок люди всех сословий". Другими словами, исключительная ситуация требовала исключительных мер ― отечество в опасности. Как отмечают историки, это первый случай, когда король призвал к обратному запрету, или, скорее, использовал выражение "запрет и обратный запрет", при этом ведя себя так, как будто все должны знать, что все это законно и нормально. На самом деле, кажется, что это была инициатива легистов: использовать это выражение из феодального права, чтобы распространить идею обязательной военной службы. Эта предосторожность оказалась не напрасной, поскольку на некоторых из тех, кого призвали ответить на вызов, эта семантика даже не произвела впечатления: 21 августа письма с призывом на военную службу были отправлены 56 феодалам, и не в последнюю очередь таким, как Артур герцог Бретани, сеньоры де Лаваль и де Витри, и Жирару Шабо, сеньору де Ре.

Король явно не пытался собрать всех трудоспособных мужчин королевства, что представляло бы собой совершенно неуправляемую толпу для логистики того времени. Желательно было, чтобы те, кто мог быть мобилизован, откупились, и для этого был установлен тариф: дворяне, имевшие более 60 ливров годового дохода, и недворяне, имевшие не менее 100 ливров движимого имущества или 200 ливров движимого и недвижимого имущества, должны были выплатить одну пятидесятую часть стоимости своего имущества, если они не прибудут в армию. 18 октября эти цифры повышаются до 40, 300 и 500 ливров соответственно. Потому что королю деньги нужны больше, чем мобилизованное ополчение.

Но налогоплательщики были не в восторге от финансирования армии, которая годилась только на то, чтобы половина из нее была перебита, а другая половина разбежалась. Поэтому сборщикам налогов было предписано быть особенно убедительными, дружелюбными и обходительными, как сказано в этой секретной инструкции: "Вам следует говорить с народом добрыми словами и показывать, что великое неповиновение, мятежи и ущерб, который наши подданные во Фландрии нанесли нам и нашему королевству, привело нас к таким решениям. Вы должны проводить эти сборы по возможности избегая насилия и волнения малого народа. И вам также следует привлечь сержантов, которые добры и просты в обращении, для исполнения ваших задач […]. Всеми способами показывайте им, что благодаря такому способу оплаты они избавлены от опасности для себя и от больших расходов на лошадей и других издержек, и смогут заниматься своими делами. Вы можете даже пойти на уступки и обещания, но только в крайнем случае: скажите им, что король скоро восстановит полноценные деньги, выплатит долги, накажет злоупотребления, что налоги эти временные", словом, всю обычную ложь налоговой администрации, которая никого не обманывает. Но прежде всего, "храните это постановление в тайне… ибо слишком велико будет наше сожаление, если они узнают об этом".

Также использовались принудительные займы, особенно у богатой буржуазии и церковников. Например, в сентябре 1302 года клирик Жан Круассан получил письмо от короля: "Я знаю, — говорил ему государь по существу, — что вам будет приятно одолжить мне 300 турских ливров из-за любви и верности, которые вы питаете к нам и королевству, как вы знаете, в эти дни у меня было проблем без числа и счета, я пошел на большие жертвы ради королевства и полностью посвятил себя ему. Поэтому я рассчитываю на вашу помощь, ибо мы точно знаем, что вы можете сделать это хорошо, вы или ваши друзья". Если сумма не окажется в Лувре в течение нескольких дней, у вас могут возникнуть проблемы. Как вы можете отмахнуться от такой просьбы? Обычно возврат такого "кредита" откладывался до неопределенного времени.

Чтобы стимулировать патриотический дух налогоплательщиков, летом 1302 года в королевстве была развернута беспрецедентная пропагандистская кампания. Это было одно из самых впечатляющих нововведений царствования: Филипп Красивый и его легисты стали предтечей манипуляции мнением и политической пропаганды, апеллируя к общественному мнению по каждому важному вопросу. По всему королевству были распространены письменные обращения, которые развешивались в городах и на дверях церквей, в которых излагалась официальная королевская версия событий и содержалась просьба о солидарности и поддержке подданных. Например, 29 августа было составлено обращение к духовенству Буржа с просьбой о выделении субсидии "на защиту родной страны, на службе которой почтенный прецедент наших предков предписывает нам сражаться, ибо они зашли так далеко, что предпочли заботу о ней любви к своим детям". Проповедники были эффективными ретрансляторами патриотической и королевской пропаганды. Мы уже упоминали эту анонимную проповедь, которую некоторые приписывают Гийому де Соквиллю, в которой верующие услышали, что "мир короля — это мир королевства, мир королевства — это мир Церкви, науки, добродетели и справедливости, и он располагает к возвращению Святой земли. Поэтому тот, кто нападает на короля, действует против всей Церкви, против католической доктрины, против святости и справедливости, а также против Святой Земли […]. Несомненно, те, кто умирает за справедливость, короля и королевства, будут увенчаны Богом как мученики".

Неудачная кампания (сентябрь-октябрь)

Нельзя сказать, что подданных убедила эта риторика, но когда 29 августа король прибыл в Аррас, он обнаружил там большую армию, вероятно, более 10.000 человек, и знатнейших баронов, которые вольно или невольно откликнулись на его призыв. Там находился его сводный брат, граф д'Эврё, графы Комменж, Форез, Гранпре, Жуаньи, Ла Марш, Перигор и Суассон, а также пфальцграф Бургундии Оттон, который также стал графом Артуа после смерти своего тестя, Роберта д'Артуа. Прибыли, герцог Бретани Иоанн со своими вассалами, герцог Лотарингии, граф Савойский, дофин Вьеннуа, а также Гишар де Боже, Жан де Шалон-Осер, Людовик де Бурбон граф де Клермон, графы Булони и Сен-Поля, которые жаждали искупить свою вину. Прибыл даже Роберт де Клермон, отец Людовика, последний выживший сын Святого Людовика, у которого в результате травмы головы полученной на турнире были серьезные проблемы с психикой.

И вот, 30 августа по приказу короля, через полтора месяца после Кортрейка, все собрались в Аррасе. Что же нужно было сделать? По правде говоря, Филипп и сам толком не знал. Он колебался. Очевидно, он не хотел рисковать новой битвой с фламандскими ополченцами: новое поражение в присутствии государя имело бы катастрофические последствия. Поэтому великая армия использовалась больше как средство давления на переговорах. Противная сторона также была настороже: в то время как Вильгельм фон Юлих хотел перейти в наступление, братья Жан и Ги де Намюр предпочитали выжидать. Налаживались контакты с целью достижения компромисса, но переговоры закончились неудачей. Больше тянуть было нельзя, ведь собралось более 10.000 человек, которых нужно было размещать, кормить и платить каждый день, и к тому же начинались беспорядки. Поступали сообщения о потасовках, солдаты, посланные городами, требовали свое жалование и начали мародерствовать в окрестностях Арраса. Возникло опасение, что они перейдут на сторону врага.

Произошло несколько стычек с ополчением Брюгге, включая небольшую группу тамплиеров и госпитальеров. Стороны изматывали друг друга. 29 сентября фламандцы подготовились к атаке возле Дуэ. Король отказался сражаться, и французская армия отошла, оставив лагерь на разграбление ополчению Брюгге, которое даже начало преследовать несколько отрядов, убив от 200 до 300 всадников и пехотинцев, опустошая сельскую местность и угрожающе продвинулось до Турне. Для Филиппа Красивого дело приняло очень плохой оборот. Находясь в Витри-ан-Артуа до 2 октября, он предпочел отправить армию подальше, чем рисковать сражением в неблагоприятных условиях. Решение было мудрым, но не очень популярным, и он почувствовал себя обязанным объяснить свой поступок в прокламации: мы отступили, сказал он, потому что нам не хватало припасов, а враг находился в выгодной позиции, но мы вернемся. Во всяком случае, не в этом году. 4 октября король был в Амьене, с 11 по 15 — в Понтуазе, а затем в Париже, где столкнулся с другой большой проблемой — папским наступлением.

На фламандской границе были оставлены гарнизоны под руководством коннетабля и маршалов, и в течение осени и зимы то тут, то там происходили стычки без каких-либо решительных результатов. Фламандцы потерпели поражение под Турне, в начале декабря Оттон Бургундский нанес им поражение при Касселе в незначительной стычке. Подданным было непонятно отношение короля, который за большие деньги собрал огромную армию а через месяц распустил ее, так ничего и не попробовав сделать. Вассалы и ополченцы преодолели сотни километров до Арраса просто так. Согласно Chronographia regum Francorum (Хронографии королей франков), вдовы погибших при Кортрейке, которые пришли просить Филиппа отомстить за их мужей, были очень озлоблены. Эта неудачная кампания во Фландрии значительно подпортила имидж короля.

Unam Sanctam, провозглашение универсального суверенитета Папы (ноябрь 1302 года)

А неприятности продолжаются. В Лангедоке воинственный Делисье продолжал свою кампанию против доминиканцев и инквизиции, что очень способствовало сохранению напряженной атмосферы. В качестве шагов к примирению доминиканцы уволили инквизитора Фулька де Сен-Жоржа, а представитель короля Жан де Пиквиньи разрешил инквизиции снова функционировать при условии, что не будет казней. Однако францисканец Бернар Делисье своими просвещенными проповедями подтолкнул народ против доминиканцев. В Рабастене, Корде, Гайаке и Алете он способствовал созданию ассоциаций против инквизиции. За его проповедями иногда следовали бунты против знатных людей, известных своими связями с доминиканцами. Общественный порядок, и без того весьма относительный в обычное время, был серьезно нарушен.

Из Рима также приходили тревожные вести. Папа, притворившийся уверовавшим, что Кортрейк был знаком божественного одобрения его позиции, и которого ободрила гибель Пьера Флота, был непримирим как никогда. В сентябре он отказался выслушать тамплиера Гуго Каталонского, который был послан в качестве посредника: король, по словам кардиналов, "оскорбил, оклеветал и обесчестил" Папу; он должен был попросить прощения, и подразумевалось, что он отлучен от церкви. Однако Папа ничего не выиграл после гибели Пьера Флота, потому что в королевском Совете его заменил новый влиятельный человек ― Гийом де Ногаре. В 1301–1302 годах он выполнял менее важные задания, такие как установление таможенных правил города Фижак, но теперь он занял центральное место среди советников Филиппа, в то время, когда приближался крайний срок: созыв собора французских епископов в Риме назначенный на 1 ноября 1302 года. Папа предупредил, что те, кто не прибудут, будут низложены, а король предупредил, что те, кто прибудут, потеряют свои имущественные права. Именно это он повторил епископальной делегации во главе с Жилем Айселином, которая пришла просить разрешения отправиться в Рим.

Чтобы разблокировать ситуацию, нельзя ли было перенести дату собора? Именно об этом посольство, возглавляемое Пьером де Морнэ и неизбежным банкиром Муше, чьи дипломатические таланты равны его финансовым способностям, хотело спросить Папу. Со своей стороны, епископы послали трех из своего числа — из Нуайона, Кутанса и Безье — также просить об отсрочке. Как всегда в таких случаях, во избежание непоправимого разрыва, ситуация зависла в своей неясности. В роковую дату 1 ноября Бонифаций VIII оказался перед собранием из трех архиепископов, 36 епископов и 6 аббатов, то есть примерно половины французского епископата. Поэтому он считал себя победителем. По сути, король отпустил епископов с земель своих главных вассалов — Бретани, Бургундии, Гиени и Анжу, а также аббатов Клюни, Кито, Мармутье, Пренмонтре, Болье-ан-Аргон и Ла-Шез-Дье.

О работе собора нам почти ничего не известно. Официальной целью встречи было обсуждение внутренних дел Церкви Франции. Возможно, именно результатом этих обсуждений стал документ из двенадцати пунктов, который 24 ноября Папа доверил кардиналу Лемуану, которого он направил в качестве легата в Париж для переговоров с королем. В этом документе, представлявшим своего рода ультиматум, Бонифаций VIII, не теряя своего обычного высокомерия, давал королю последний шанс, подобно мастеру фехтования, который сдерживает руку перед нанесением удара. Прежде всего, узнав, по его словам, "из сообщения заслуживающих доверия лиц", что король "связан отлучением", он уполномочил легата освободить его, "когда его об этом попросят". Это заявление, по меньшей мере, удивительно: кто, кроме Папы, мог отлучить короля от церкви без чьего-либо ведома? Епископ Памье? Это иллюстрирует ту неопределенность, которую Рим любил поддерживать вокруг этой санкции, которой он размахивал как угрозой и средством давления, никогда не применяя ее четко, что позволяло, в зависимости от надобности, создавать впечатление, что государь то отлучен, то не отлучен, то собирается быть отлученным, то уже отлучен. Другие статьи напоминали о требованиях Папы: отменить a posteriori эдикты, запрещающие епископам ездить в Рим; назначение бенефиций принадлежит только Папе; он может посылать легатов во все страны; он может взимать налоги со всего церковного имущества; короли не имеют права претендовать на последние; Филипп должен явиться лично или прислать полномочного представителя, чтобы доказать, что он не несет ответственности за уничтожение буллы Augusta filii; он должен прекратить манипуляции с деньгами, поскольку это ущемляет церковь; он должен положить конец беспределу своих чиновников; он не должен злоупотреблять раздачей вакантных кафедральных должностей; он должен признать, что город Лион не является частью королевства Франция, но зависит от архиепископа города. Если  король не выполнит все эти требования, то подвергнется духовным и мирским санкциям.

Этот документ прибыл в Париж в начале декабря, вероятно, одновременно с важной буллой, обращенной ко всему христианскому миру и обнародованной 18 ноября в Риме: Unam Sanctam. Это было самое возмутительное провозглашение теократического идеала, когда-либо сделанное Святым Престолом со времен Григория VII и Иннокентия III. Вряд ли будет преувеличением сказать, что Папа объявлял: "Я — хозяин мира". Не об этом ли он говорит в заключении документа: "Мы заявляем, утверждаем и определяем, что каждое человеческое существо во всем мире, в силу необходимости спасения, подчинено Римскому Понтифику".

И вот почему: "Святая Католическая Церковь есть единая и апостольская, […] вне ее нет ни спасения, ни прощения грехов"; ее уникальность засвидетельствована в многочисленных отрывках Писания: "Жених из Песни Песней провозглашает: Одна — моя голубка, моя совершенная голубка, она единственная у своей матери, избранная у родившей ее"; и еще знаменитый образ бесшовной туники: "Церковь — это бесшовная туника Господа, та, которая не была разделена, но была вытянута по жребию"; и снова Ноев ковчег: "На самом деле, во время потопа был только один ковчег, ковчег Ноя, образ единой Церкви". Подобного рода "доказательства" или "доводы" кажутся обескураживающими для современного светского читателя, которому трудно увидеть связь между голубем, туникой, легендарной лодкой и Церковью, но Папа просто использует особую религиозную логику, "теологические" рассуждения, которые не утруждают себя рациональностью.

Итак, продолжает он, у ковчега "был только один кормчий и один лоцман, только Ной; а все существа, находившиеся снаружи, как говорит нам Писание, погибли". Поэтому, поскольку "эта Церковь едина и неповторима, у нее только одно тело и одна голова, а не две головы, что являлось бы чудовищным существом; она есть Христос и наместник Христа, Петр и преемник Петра": Папа, Я. А поскольку Церковь включает в себя всех верующих, а Папа — единственный глава Церкви, то Папа — глава всех верующих, включая королей. Когда Христос доверил Церковь Петру, Он сказал ему: "Паси овец Моих", что не исключает никого: "Овцы Мои", сказал Он, в общем смысле, а не особенно те или иные; это означает, что Он доверил их всех ему. Из этого следует, что, как сказал святой Иоанн, есть только одно стадо и только один пастырь; все те, кто, подобно грекам или другим, претендуют на освобождение от власти Петра, тем самым признают, что они не могут быть причислены к овцам Христовым, поскольку Господь сказал, что есть только одно стадо и один пастырь.

Папа — единственный владыка и обладатель двух мечей, образ, который особенно нравился Бонифацию. Но откуда взялись эти два меча? Из особенно непонятного места в Евангелии от Луки (22, 36–38): "Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч. И сказал им: Довольно". У Бонифация есть своя интерпретация этого отрывка: "Господь не ответил: Это слишком много, но: Этого достаточно", поэтому здесь действительно два меча, которые, очевидно, символизируют две власти: духовную и мирскую. Это очевидно. Давайте продолжим. В Елеонском саду, когда Иисуса арестовывают, Петр достает свой меч и отрубает ухо слуге Малху. Тогда Иисус говорит ему: "Вложи меч твой в ножны" (Иоанна 18:11). Этот мог быть только материальный (мирской) меч, и именно Петр, первый Папа, владел им: поэтому Папа имеет мирскую власть в дополнение к духовной: "Два меча находятся во власти Церкви: духовный и мирской. Один создан для Церкви, другой — Церковью. Один для руки священника, другой для руки королей и рыцарей, но по приказу и с разрешения священника. Ибо один меч должен быть под другим, и мирская власть должна быть подчинена духовной власти. Как сказал апостол, нет власти не от Бога, а что от Бога, то есть порядок. Теперь нет порядка, пока один меч не окажется под другим. Малые находят свое место в порядке через больших, низшие — через высших. Теперь, в достоинстве и благородстве, духовная власть преобладает над земной".

Папа обладает обеими властями. Он вверяет мирское, которое ниже, королю, но если тот злоупотребляет им, он может судить его: "Духовная власть должна, таким образом, установить земную власть и судить ее, если она не справляется". Именно к Церкви и к власти Церкви относится пророчество Иеремии: "Вот, Я утвердил тебя над народами и царствами". Поэтому, если мирская власть заблудится, то будет судима духовной властью, а подчиненная духовная власть — высшей. Высшая власть может быть судима только Богом, а не человеком, ибо апостол сказал: "Священник судит обо всем; сам же он никем не судим". Здесь Папа идет дальше, чем в булле Ausculta filii, и утверждает, что понтифик может судить короля не только потому, что тот грешник, как и все остальные, но "в силу всеобщего порядка, задуманного Богом". Все политические шаги имеют моральные, духовные последствия, поэтому Папа может судить и о политических действиях. В заключение, "каждое человеческое существо во всем, в силу необходимости спасения, подчиняется Римскому понтифику".

В начале декабря королевский Совет узнает о булле Unam Sanctam и двенадцати условиях, доставленных кардиналом Жаном Лемуаном. Риторика и претензии Папы совсем не впечатлили короля а вызвали лишь раздражение. Однако он стремился составить аргументированный ответ в соответствии с духом легистов. Для его составления 22 декабря он созвал "совет прелатов и баронов" на 9 февраля в Париже. Не сказав ни слова о булле, ответ короля опроверг пункт за пунктом двенадцать статей от 24 ноября. Что касается судьбы епископов, отправившихся в Рим, то им было разрешено свободно вернуться, и их имущество будет им возвращено. Легаты могли свободно въезжать в королевство, если они не вызывали подозрений. Что касается наделения бенефициями, король утверждал, что он ничего не изменил по сравнению с тем, что было сделано во время правления Людовика Святого. Епископы смогут налагать духовные санкции "в случаях, когда они обладают юрисдикцией в силу обычая или закона". Что касается буллы Ausculta filii, Совет придумал в качестве оправдания неправдоподобную историю: якобы если она и была сожжена, то по ошибке, так как ее посчитали устаревшим документом, адресованным церкви Лаона! Наконец, что касается Лионской церкви, то все произошло из-за недоразумения, потому что архиепископ не принес требуемой присяги. В заключение король заявил, что хочет сохранить хорошие отношения с Римом, а в случае, если Папа не будет удовлетворен его ответом, он предложил обратиться к арбитражу герцогов Бретани и Бургундии.

Документ поражает воображение. Издевался ли Филипп над Папой, или он серьезно был настроен на примирение? Последующие события свидетельствует в пользу первой гипотезы, однако мы не можем полностью исключить определенное желание короля прийти к какому-то примирению или, по крайней мере, выиграть время. Ведь в начале 1303 года Филипп Красивый находился в затруднительном положении. Прошедший год был катастрофическим: брожение в Лангедоке, позор Кортрейка, непопулярность из-за налогового давления и неудачной летней кампании, разгром дворянства, смерть главного советника и лучшего военачальника, удары нанесенные Папой, которому удалось провести свой собор французских прелатов, утвердить свое верховенство и в дополнение к двум мечам возложить на голову короля Дамоклов меч, отлучение от церкви. Итог года представлялся мрачным и побуждал к тому, чтобы занять оборонительную позицию, одновременно готовя язвительный ответ.

IX.

1303 год: год пощечины в Ананьи

Несомненно, человеком 1303 года был Гийом де Ногаре, который находился в центре великого конфликта между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII вплоть до его драматического завершения. Он приобрел сомнительную славу "человека из Ананьи", который возложил руки на Папу Римского. Все это заслуживает серьезной переоценки.

Человек года: Гийом де Ногаре

Кто такой Гийом де Ногаре? Представленный одними как проклятая душа Филиппа IV, другими — как потомок катаров, питавших смертельную ненависть к Папе, или как фанатичный теоретик суверенитета королевской власти перед лицом любого внешнего вмешательства, этот человек остается очень малоизвестным. Гораздо более тонкий в своих действиях, чем в своих подстрекательских заявлениях, которые были частью продуманной стратегии, этот аквитанский легист, за карьерой которого мы можем проследить с начала 1290-х годов, характеризуется, прежде всего, своей абсолютной преданностью королю. Ногаре был относительно скромного происхождения и посвящен в рыцари в 1299 году. Он выполнял многочисленные административные функции в качестве представителя центральной власти, всегда находясь в тени Пьера Флота. Прекрасный знаток гражданского права и его тонкостей, он был ценным помощником, его часто посылали с миссиями за границу, что объясняет такие его качества, как гибкость и твердость. Основываясь на римском праве, он отстаивал идею сильного государства, во главе которого стоял суверен с почти абсолютной властью, хозяин королевства, представлявшего собой сообщество интересов, которое он уже называл patrie (отечество). Это подразумевало прекращение любого внешнего вмешательства, светского или духовного. Будучи глубоко религиозным, он также был очень чувствителен к вопросам ортодоксии, и его лангедокское происхождение может отчасти объяснить то рвение, которое он проявлял против любых следов ереси, как будто для того, чтобы стереть любые подозрения в симпатии к катарам. Обвинение Папы в ереси — это одновременно и месть, и доказательство ортодоксальности.

Между ним и королем существовало несомненное согласие. Ногаре был предан Филиппу душой и телом, а последний никогда не отрекался ни от одного слова или поступка своего советника, настолько, что можно задаться вопросом, кто из них двоих был истинным инициатором определенных решений. Скажем так, в Ногаре Филипп Красивый нашел сильную личность, необходимую ему для отражения ударов или для принятия их на себя, преданного человека, энтузиаста, способного выступать в роли вдохновителя политики и играть роль громоотвода. Однако не следует преувеличивать роль Ногаре, поскольку она никогда не была столь же важной, как роль Флота или Мариньи. Более того, у него не было официального титула: после смерти Флота хранение печати было доверено Этьену де Суизи, священнику, который стал кардиналом 15 декабря 1305 года. Ногаре получил печать только в сентябре 1307 года по соображениям практической эффективности в деле тамплиеров. До тех пор он делил задачу по защите власти с несколькими другими людьми.

Однако верно и то, что гибель Флота в битва при Кортрейке создали вакуум и потрясения, последствия которых отразились на поведении и управлении Филиппа Красивого, и что появление Ногаре на сцене в это время, несомненно, было связано с этими изменениями. Король казался стал более усердным в выполнении своих функций; немного меньше охоты и немного больше присутствия в Совете. Грамматические обороты используемые в документах королевской канцелярией отражают большую решимость и подчеркнутое утверждение королевской воли, с триадой certa scientia (надежные знания), auctoritas (авторитет), et plena potestas (полнота власти). "Советом прелатов и баронов, на основании надежных знаний, авторитета и полноты королевской власти, мы полностью отменяем, аннулируем, разрушаем, признаем недействительным и полностью упраздняем", — говорится в преамбуле к указу о запрете частных войн. Король обладает достоверным знанием, авторитетом и властью — выражения, заимствованные из римского права. Король навязывает свою волю: "Мы завещали, приказали и объявили". Он как будто осознает необходимость взять бразды правления в свои руки. В 1303 году те, кто имели земельные владения на 50 ливров, должны были платить налог в размере 50 % от своего дохода; те, кто имел 500 ливров — 20 %; в 1304 году в Турени налог на недворян принес 26.000 турских ливров, а на дворян — 18.000; в Оверни — 35.000 и 12.000 соответственно.

С начала 1303 года связь между Филиппом Красивым и Гийомом де Ногаре стала более тесной, вплоть до того, что распространилось поверье о "тайном короле", о параллельном, скрытом правительстве, в котором Ногаре играл роль своего рода eminence grise (серого кардинала). С лета 1302 года решения все чаще принимались Советом, даже в отсутствие короля, а король и его доверенный советник вели личную дипломатию в итальянских делах. 7 марта 1303 года он отправил на полуостров четырех представителей: казначея графства Артуа Тьерри д'Ирсона, нотариуса Жака де Жассена, банкира-дипломата Мушиато (Муше) Гуиди Францези и Гийома де Ногаре. Цель их миссии была указана в следующем мандате: "Мы предоставляем им полную и свободу вести от нашего имени дела со всякого рода лицами, знатными, церковными или светскими, какого бы ранга или состояния они ни были, в отношении союзов, конфедераций и дружбы между нами и этими лицами, посредством субсидий, дотаций и пособий, которые будут установлены взаимно. Следовать указанным договорам, доводить их до конца и твердо гарантировать их исполнение. Создавать и поддерживать указанные конфедерации, союзы и дружбу, обещать все виды субсидий, грантов и помощи, делать все, что окажется целесообразным в связи с вышеизложенным". И король добавляет, что он ратифицирует "все, что будет сделано ими или тремя, или двумя, или одним из них в отношении вышеупомянутого, или того, что может быть связано с ним или зависеть от него". Другими словами, он дает им карт-бланш на поездку "в определенную страну по определенным вопросам". Это довольно загадочно, тем более что этот мандат так и не был скопирован в реестр Совета, где фиксировались все принятые решения. Текст известен только потому, что Тьерри д'Ирсон сохранил оригинал, который сейчас находится в Trésor des Chartes d'Artois (Хранилще хартий Артуа). Таким образом, решение было принято вне Совета, а весьма расплывчатый характер инструкций породил всевозможные догадки. Очевидно, король отдавал свои приказы устно, потому что не хотел, чтобы остались их письменные следы, которые можно было бы использовать против него, а цель должна была быть достаточно серьезной, чтобы оправдать такую секретность. Серьезной и опасной ― король гарантировал, что будет прикрывать действия своих посланников, и перед самым отъездом Ногаре написал хранителю печати Этьену де Сюизи: "Монсеньор, молите Бога, чтобы, если мое путешествие будет ему угодно богу, он помог бы мне в этих начинаниях. Если нет, пусть он остановит меня смертью или как ему будет угодно". Такой стиль письма может показаться чрезмерным для путешествия, которое даже в XIV веке не было Одиссеей. Так какое же задание было поручено Ногаре и его спутникам? Большинство историков сегодня считают, что это было сделано для установления контактов и союзов с врагами папы, в частности с  семьей Колонна, чтобы изолировать Бонифация VIII. Но нельзя исключать возможность прямого действия против него, если условия будут подходящими.

Речь Ногаре 12 марта и ответ Папы Римского

В любом случае, кажется несомненным, что с этого момента Филипп Красивый и Гийом де Ногаре разработали согласованный план действий против Бонифация. Должны ли мы приписывать эту идею Ногаре и утверждать, как это делает Робер-Анри Ботье, что "король позволил увлечь себя темному авантюристу, который оказывал на него определяющее влияние — Ногаре"? Нет. Напротив, все указывает на общность идей и целей. Король не ждал, пока Ногаре вступит в поединок с Папой, и нашел в юристе идеального исполнителя: убежденного, увлеченного, верного и преданного. Это усердие было вознаграждено денежной рентой в 300 ливров, из королевской казны, выданной в марте, еще без ведома Совета, и еще 500 ливров по возвращении. Но официального повышения Ногаре не получил: в документах он остается "рыцарем" и "профессором права".

О том, что между королем и его советником существовало соглашение и согласованный план действий против Папы, убедительно свидетельствует последовательность событий. Через пять дней после приказа о миссии, 12 марта, король созвал в Лувре расширенный Совет, в котором участвовали его братья, герцог Бургундский, коннетабль Гоше де Шатильон, легисты, такие как Жак де Жассен и Жоффруа дю Плесси, королевский нотариус, который должен был подписать нотариальный акт, и несколько прелатов: Жиль Айселин, архиепископ Нарбонны, Этьен Бекар де Пенуль, архиепископ Санса, епископы Мо, Невера и Осера. Перед этой аудиторией Гийом де Ногаре взял слово для длинной речи, которая была частью проповедью, частью обвинением, и на этот раз он настоял на том, чтобы она была занесена в реестр заседаний Совета.

Как в проповеди, он начинает с отрывка из второго послания святого Петра: "В народе появились лжепророки, так и между нами будут учителя лжи" (2 Пет. 2:1). Нынешний Папа — один из этих лжепророков: "Ибо на кафедре Святого Петра сидит господин лжецов, называющий себя Бонифацием, законченный мерзавец; поэтому он принял фальшивое имя": его следует называть "Самозванец". Прежде всего, он незаконно занимает престол Святого Петра: он узурпировал место Целестина V; он преступник, убивший своего предшественника; он блудник, идолопоклонник, симонист, поклоняющийся демонам и еретик. Позже к этому списку добавилась содомия. В свое время доказательства будут предоставлены. Поэтому этот опасный человек должен быть арестован и осужден, а для этого необходимо было созвать вселенский собор. Но с этим была проблема: обычно соборы созывал Папа, и трудно себе представить, чтобы Бонифаций созвал собор, чтобы судить самого себя. Кардиналов и прелатов нужно было убедить в необходимости созыва такой ассамблеи, а затем избрать другого Папу. Тем временем Бонифаций должен быть помещен под "защиту" короля и кардиналов, что фактически подразумевало его арест. Что касается самого серьезного обвинения — в ереси, то, как мы увидим, не составило труда найти в словесных эскападах Бонифация, неосторожных заявлениях и диалектических приемах, неортодоксальные высказывания, особенно когда они были вырваны контекста.

Выступление Ногаре не вызвало никакой реакции в Совете. Никто не возражал, и, как обычно, король ничего не сказал. Но кто мог поверить, что Ногаре позволил бы себе такую дерзость без согласия государя? Действительно, текст выступления является его личной работой, в нем можно узнать его стиль и тип аргументации, но тон, похоже, заимствован из стереотипных обвинений в руководствах инквизиторов, а также, возможно, из обличений, написанных кардиналами Колонна против Бонифация VIII. В любом случае, такая обличительная речь не могла быть произнесена без предварительного согласия короля, молчание которого являлось формой одобрения. Для Филиппа это был вопрос тактики атаки на Папу, не выставляя себя вперед: никаких письменных следов его инструкций, никакого официального одобрения подстрекательских высказываний его советника. Ничего, что можно было бы использовать против него, если бы затея не удалась.

Вскоре после своего выступления в Совете Ногаре отправился в Италию вместе с спутниками. Считается, что он поселился в замке Стаггия, недалеко от Сиены, который принадлежал банкиру Муше. Там он установил контакт с врагами Папы и ждал подходящего момента, чтобы отправиться к Папе и сообщить ему о решении королевского Совета. Он ждал несколько месяцев, пока не получил новые инструкции.

Тем временем в Париже продолжалась антипапская кампания, ускоренная и явно спланированная. 18 марта король обнародовал основной указ о реформе, подготовленный собранием баронов и епископов, которое заседало с февраля. Целью было лишить Папу всех оснований для жалоб на вмешательство королевских чиновников в дела Церкви. То, что не смог сделать собор французских прелатов в Риме, сделала королевская власть, что продемонстрировало ее большую эффективность. В указе говорилось о правлении Людовика Святого, которое со временем приобрело вид мифического золотого века. Бальи, сенешалям, прево и судьям напомнили об их должностных обязанностях, требовали предоставлять отчеты, правильно исполнять приказы, проверять их подлинность; они не должны были служить в местах откуда сами родом, чтобы избежать соглашений и фаворитизма; они не должны жениться или иметь детей в зоне своей юрисдикции; они должны уважать церковные привилегии. На самом деле, эти "преобразования" являлись лишь напоминанием о основополагающих принципах порядка и справедливости. Это ничего принципиально не меняло, но служило для того, чтобы показать, что король справедлив и хорошо выполняет свои обязанности.

В то же время он серьезно ограничивал права церковной юрисдикции. Все дела, связанные с недвижимостью, теперь относятся к светской юрисдикции, все иски и тяжбы, даже между клириками или касающиеся церковного имущества, должны рассматриваться светским судьей; король имеет право конфисковать недвижимость клирика, даже если он был оправдан церковным судом. Клирики совершившие преступление, пойманные на месте преступления, подлежат светскому суду, а имущество церковных судей, не выполняющих эти решения, должно быть конфисковано.

10 апреля Папа с некоторой задержкой получил ответ короля на двенадцать пунктов ультиматума, переданного кардиналом Лемуаном. По его словам, он был очень разочарован, о чем написал Карлу Валуа, объявив о своем намерении приступить к духовному и мирскому, "если король не исправится и не внесет поправки в упомянутые ответы". 13 апреля Бонифаций отправил своего духовника Николя де Бьенфайте в Париж с несколькими письмами к легату, кардиналу Жану Лемуану. Он писал, что очень недоволен королевскими ответами, некоторые из которых "противоречат определенной истине, признанной в его лице элитой прелатов и докторов священных наук". Легату было предписано довести папское недовольство до сведения короля "в присутствии его Совета", то есть как можно более официально и публично, чтобы король "немедленно исправил, уточнил и изменил свои ответы таким образом, чтобы мы могли считать себя удовлетворенными". "В противном случае вы заявите ему от нашего имени, что, будучи вынуждены подчиняться Богу, а не людям, мы будем действовать против него в духовной и мирской сферах". Кроме того, Папа заявил, что готов принять герцогов Бургундии и Бретани, как предлагал король, но не для того, чтобы просить их об арбитраже, а чтобы донести до них свою точку зрения и выслушать их.

В другом письме Бонифаций снова манипулирует угрозой отлучения. Он сообщает легату, что король, запретив своим епископам приезжать в Рим, был фактически отлучен от церкви, причем даже без надобности оглашения этого приговора. Правда, его духовник имел право освободить его от отлучения, но эта привилегия была приостановлена 4 декабря 1301 года; однако булла Salvator mundi предусматривала, что эта же привилегия может быть восстановлена после рассмотрения на соборе, но король пытался помешать проведению упомянутого собора. Этот аргумент типичен для неопределенности, которую Папы любили поддерживать вокруг отлучения государей от церкви, которую, как они знали, было трудно применить на практике. В итоге Филипп Красивый был отлучен от церкви или нет? Ответ не "да" или "нет", зависел от обстоятельств, достаточно было чтобы угроза отлучения постоянно нависла над королем. Бонифаций был очень зол на духовника короля, доминиканца Николя де Фреовиля, который защищал своего подопечного. Поэтому он вызвал его в Рим в течение трех месяцев, "чтобы с ним обошлись в соответствии с его проступками или чтобы он доказал, если сможет, свою невиновность". Выражение, использованное Папой: "Брат Николай, некогда духовник короля", возможно, заставило некоторых историков предположить, что это был предшественник Николя де Фреовиля, другой Николя, также доминиканец, Николя де Горрейн, или де Горрант. Но он был заменен в 1287 году, и поэтому не имел никакого отношения к текущем делам.

Наконец, Папа хотел свести счеты с епископами, которые не прибыли на собор. Самые виновные были вызваны лично: архиепископы Нарбонна и Санса, епископы Суассона, Мо и Бове, а также аббат Сен-Дени. Остальные должны были послать своих представителей, чтобы оправдаться о неявке. Шестеро были оправданы по причине болезни или старости, епископ Арраса — потому что он был итальянцем, который, как известно, благоволил Папе, а епископ Лаона — потому что он стал жертвой королевских поборов. Цель была очевидна — внести раскол в ряды французского духовенства.

Николя де Бьенфай поехал в Париж со своими драгоценными письмами к легату. В середине мая, когда он прибыл в Труа, его арестовали. Все документы у него были изъяты и зачитаны в Совете, раскрывая враждебные намерения Папы. Через несколько дней стало известно, что Папа продолжил враждебные действия против французского короля и предложил королю римлян начать против него войну. Это было высказано Папой 30 апреля в Латеране, во время торжественной консистории по утверждению Альбрехта Габсбурга в качестве короля римлян и, следовательно, потенциального будущего императора. Бонифаций действительно изменил свое отношение к Альбрехту, поскольку теперь он надеялся использовать его как инструмент против Франции. Вспомнив, что когда-то Габсбург "витал в облаках высокомерия и невежества", он сказал, что теперь он "готов сделать все, что хотим мы, наши кардиналы и наша Церковь". Пусть он не забывает, однако, что именно от нас, Пап, императоры получают свою власть. Император подобен луне по отношению к солнцу: "Как луна не имеет света, кроме того, который она получает от солнца, так и земная власть не имеет ничего, кроме того, что она получает от церковной власти". "Хорошо известно, — продолжал Папа, — что наместник Христа и преемник Петра передал имперскую власть от греков к немцам", но "пусть немцы слушают внимательно! Как империя перешла от других [римлян] к ним, так и викарий Христа, преемник Петра, имеет власть передать империю от немцев к кому-либо другому, если он того пожелает и будет иметь на то веские основания. Пусть Альбрехт знает, что мы никого не боимся: наши руки не связаны, а ноги не скованы, поэтому мы можем противодействовать, любому государю. Некоторые государи заключают союзы против нас. И мы можем смело сказать, что если бы все монархи мира сего объединились сегодня против нас и против нашей Церкви, именно мы будем олицетворять истину и не отступимся от [этой] истины; мы будем считать [этих государей] не более чем соломинками".

При этом именно Папа создает императора, а император является "императором и монархом всех королей и принцев". Теперь король Франции претендует на то, чтобы быть "императором в своем королевстве", чего вы не должны терпеть: "Пусть не возбуждается гордость французов, которые утверждают, что не признают никакой высшей [власти], они лгут, так как они по праву являются подданными и должны быть подчинены королю римлян и императору; и мы хотим, чтобы любой, кто утверждает обратное, был отлучен".

Решение других проблем

В Париже теперь были убеждены, что Папа стремится к конфронтации, что только укрепило решимость Филиппа Красивого продолжать реализацию плана, намеченного Ногаре 12 марта. Необходимо было еще убедиться, что ситуация на других фронтах находится под контролем. Во Фландрии царило временное затишье: французские военачальники, коннетабль Гоше де Шатильон, его кузен, виночерпий Франции Ги де Шатильон, граф Сен-Поль, Жак де Байонн, Беро де Меркур, два новых маршала, Миль де Нуайе и Фуко дю Мерль, не хотели рисковать и заполучить еще один Кортрейк. Происходили мелкие стычки не приводившие к каким-либо серьезным последствиям. С другой стороны, вспыльчивого Вильгельма фон Юлих сдерживал Филипп де Кьети, еще один сын из неистощимого запаса Ги де Дампьера, который только что вернулся из Италии, где он женился и даже служил Карлу II Анжуйскому. При поддержке своих братьев Ги и Жана Намюрских он также выступал за осторожность, поэтому кампания 1303 года не ознаменовалась какими-либо значительными событиями: произошло вторжение фламандцев на север Артуа и взятие Теруана после поспешного отступления Гоше де Шатильона, который отказался сражаться, и были неудачные попытки взять Сен-Омер и Эр-сюр-ла-Лис. Братья короля, Карл Валуа и Людовик д'Эврё, как и другие военачальники, тоже не добились успехов, поэтому война застопорилась, что раздражало хрониста Жоффруа Парижского, который обвинял короля в нерешительности:

Я удивляюсь, его беспечности,

Собрав и обнадежив многих,

Отступать и отступать,

Взяться за дело и не довести до конца,

Много наобещав, остановиться.

На самом деле, король не был заинтересован в немедленном возобновлении Фландрской войны. Прежде всего, ему нужно было выиграть время. Летом в знак доброй воли он освободил старого графа Ги де Дампьера и еще одного его сына, Гийома де Кревекера, а 20 сентября было заключено перемирие, которое продлилось до Пятидесятницы 1304 года.

Еще один важный игрок на европейской политической арене пока оставаться в стороне: король Англии, который мог серьезно осложнить ситуацию, если бы ввязался в конфликт с Папой. К счастью, он все еще был занят шотландским вопросом, и 20 мая, как раз когда отношения с Папой становились действительно серьезными, Филипп и Эдуард заключили столь необходимый мир. Было решено, что Аквитания вернется к ситуации, существовавшей до 1294 года, и что Эдуард или его сын прибудет в Амьен, чтобы принести оммаж королю Франции 8 сентября. Были окончательно определены условия брака Эдуарда Младшего, принца Уэльского, и Изабеллы, дочери Филиппа IV; приданое представляло собой ренту в размере 18.000 турских ливров в год; брак должен был состояться, как только Изабелла, которой исполнится одиннадцать лет, достигнет совершеннолетия. Помолвка была проведена по доверенности: 12 июня в присутствии короля и королевы епископ Винчестерский и граф Линкольн, представлявшие Эдуарда, и Жиль Айселин, архиепископ Нарбоннский, представлявший Изабеллу, председательствовали на странной церемонии: архиепископ обручился с епископом! Но какой бы комичной ни была ситуация: главное, что с этой стороны опасность теперь похоже миновала, даже если запланированная в Амьене церемония принесения оммажа все-таки не состоится.

Оба короля были действительно парализованы своими финансовыми проблемами. В Англии счета казначейства за 1302–1303 годы показывают доходы в размере 43.589 фунтов стерлингов и расходы в размере 64.036 фунтов стерлингов, а строительные рабочие в замке Линлитгоу в 1303 году во время войны с Шотландией объявили забастовку и угрожали покинуть страну, если им не выплатят жалованье. С французской стороны все было еще хуже. Фландрская война, хотя и велась с экономией средств и без рискованных операций, стала финансовой катастрофой. В целом, за пятнадцать месяцев после Кортрейка, т. е. до перемирия 20 сентября 1303 года, королевская монета обесценилась на 37 %. Были возобновлены указы, запрещающие вывоз золота и серебра; королевские служащие должны были сдать всю свою серебряную посуду, а другие подданные — половину, на монетный двор, чтобы ее переплавили и превратили в монеты. Чтобы обойти запрет на вывоз драгоценных металлов, богачи покупали экспортные товары но в ноябре правительство запретило и их вывоз из королевства.

Сочетание манипуляций с монетой и налогового давления сделало 1303 год одним из худших годов правления для подданных. Весной были отчеканены новые серебряные монеты: gros, содержащие на четверть меньше чистого серебра, с увеличенной вдвое номинальной стоимостью. Технически операция заключалась в том, что 58 монет составляли серебряную марку, но марку серебра 718 пробы вместо 958 пробы, и обращались эти монеты по стоимости 21 парижского денье, т. е. 24 турских ливров за кварту, вместо 15 как ранее. "Черная" монета, т. е. с низким содержанием драгоценного металла, становилась все более черной: двойной турский ливр упал с 4,75 денье до 2, т. е. менее 2 % чистого серебра. Была отчеканена новая золотая монета — chaise (стул), названная так из-за массивного сиденья, на котором сидел король на аверсе. Она торговалась по цене 62 су за 6 турских денье, что в три раза дороже, чем можно было бы предположить по содержанию драгоценного металла.

В марте налог для оказания помощи в войне составляет 20 % от дохода с земли и 2 % от стоимости недвижимости. В мае был введен налог в размере 50 % от доходов с земельных владений для дворян, 10 % для недворян и 2 % от доходов с движимого имущества. За 1303 год Жан Фавье подсчитал, что дворяне, которые лично не пошли служить в армию, платили 70 % своего дохода, землевладельцы недворяне — 30 %, а купцы — 4 % от стоимости их личного имущества и товаров, которыми они владели. Епископы в Declaratio prelatorum (Декларации прелаторов) умоляли короля не девальвировать монету без согласия церкви и дворянства.

Продолжалась практика принудительных займов. К королевским чиновникам, духовным лицам, ко всем, кто подозревался в наличии наличных денег, обращались и призывали прийти в Лувр и внести свой денежный вклад, если они хотят показать, как они любят короля, и избежать неприятностей. Формула обращения была недвусмысленна:

"Вы ясно видите великую необходимость и потребность, которую мы сейчас испытываем для обороны нашего королевства […]. По этой причине, мы горячо просить вас, проявить великую щедрость, на какую вы только способны, и желаем, чтобы из любви и верности, которую вы питаете к нам и к королевству, и из желания процветания нам и королевству, и если вы дорожите нашей любовью и нашей милостью, и желаете избежать нашего негодования, вы поможете нам в этой великой нужде суммой в 300 турских ливров в виде займа.

Означенную сумму вы отправите в Париж, к нашим людям в Лувр, вместе с предъявителем этих писем, или сообщите предъявителю какой-нибудь неотдаленный день, в который у вас непременно будут упомянутые деньги. И сделайте это быстро и свободно, без оправданий, без промедления и без задержки, ибо мы точно знаем, что вы можете сделать это, сами или с помощью ваших друзей.

Вы увидите большую выгоду, от того что откликнетесь на наше обращение. И давайте четко осознаем, что мы никогда не будем доверять и держать в качестве друга или вассала того, кто подведет нас в такой великой нужде". Как видно, вопрос об отказе не стоял.

Чтобы облегчить сбор налогов, король пошел на определенные уступки: снизил ставки, предусмотрел возможность возмещения убытков кредиторам короля за счет снижения налогов, разрешил некоторым городам контролировать использование средств и напрямую платить набранным ими войскам, а также пообещал вернуться к "хорошим деньгам". Этот метод оказался относительно эффективным: бальяж Бурж, заплативший 10.000 ливров в 1303 году, заплатил 40.000 ливров в 1304 году, когда общая сумма налоговых поступлений достигла 735.000 ливров, что позволило собрать приличную армию.

14 июня: речь Гийома де Плезиана в Лувре

Однако главной заботой Филиппа Красивого весной и летом 1303 года оставалась борьба с Папой. Узнав о враждебных намерениях Бонифация в результате задержания его посланника Николя де Бьенфайя и известий об антифранцузских высказываниях 30 апреля, он решил в конце мая продолжить реализацию разработанного совместно с Ногаре и Советом плана по изоляции, дискредитации, низложению, суду и осуждению понтифика. В этот план он намеревался тесно вовлечь своих подданных. Это была отличительная черта его методов: в крупных конфликтах никогда не действовать в одиночку, а представлять себя в роли судьи, арбитра, который вмешивается, чтобы восстановить закон и порядок, выслушав жалобы и обоснованные обвинения, и взяв в свидетели общественное мнение. Конечно, это все было притворством, но метод был поразительно современным: управлять государством путем манипулирования общественным мнением. Филипп Красивый был новатором и творцом в этой области.

Основная процедура заключалась в созыве расширенного состава Совета, чтобы обеспечить более широкое распространение официальной точки зрения. Перед собравшимися юрист-эксперт представлял дело и развивал обвинение, предъявляя "доказательства". Король выслушивал их, и ему даже не нужно было высказывать свое мнение или спрашивать присутствующих: под его взглядом вывод напрашивался сам собой. Затем дело объяснялось "народу", некоторые из представителей которого собирались в более широком собрании, в то время как одобрение официальных органов, моральных и интеллектуальных авторитетов, особенно университета, испрашивалось после кампании запугивания.

Этот механизм был приведен в действие 13 июня. В этот день в Лувре собрался очень Большой Совет, состоящий из более чем пятидесяти человек, включая графов д'Эврё, Сен-Поль и Дрё, баронов, епископов, докторов "теологии, права, медицины и искусств" и "других уважаемых и значительных деятелей", в присутствии короля. Государю было подано прошение о созыве собора для суда и низложения лжепастыря, узурпатора, еретика и преступника ныне стоявшего во главе Церкви. На следующий день дело было представлено экспертом в области права, который до этого момента оставался в тени, Гийомом де Плезианом. Этот человек, родом из селения Плезиана в Дроме, изучал право в Монпелье, а затем преподавал там же как legum doctor (доктор права), и до февраля 1303 года был судьей-магистратом в Бокере, в точности как Ногаре, чьим единомышленником он был. Плезиан был хорошим оратором. Недавно прибывший из Лангедока, он был новичком в Париже, и можно было бы удивиться, увидев, как этот все еще относительно малоизвестный человек скромного происхождения держал речь перед этими знатными особами и выступал в их присутствии с яростными обвинениями в адрес Папы. На самом деле, выбор был продуманным: помимо ораторских талантов, Плезиан прекрасно разбирался правовых вопросах; он был знаком со всеми деталями дела, в частности, с тремя манифестами кардиналов Колонна против Бонифация, из которых он позаимствовал многие факты. Поручение оглашения обвинения Гийому де Плезиану, а не более крупной фигуре, означало, что "техническому" аспекту дела был придан больший вес и серьезность.

Обвинение состояло из двадцати восьми статей, посвященных темам, затронутым Ногаре 12 марта, но дополненных множеством фактов, которые придавали им содержательность и, как предполагалось, делали их более достоверными. Многие из этих "фактов" на самом деле были основаны на сплетнях, слухах, злобных обвинениях, непроверенных враждебных свидетельствах, предвзятых интерпретациях, заявлениях, вырванных из контекста, и даже чистых выдумках. Плезиан опирался на все возможные источники и, можно сказать, собрал весь мусор, что делало его обвинительную речь занимательной и живописной, если не правдоподобной. Он связался с врагами Бонифация, укрывшимися во Франции, читал манифесты Колонна, и даже получил показания легата, кардинала Лемуана, который позже, в 1311 году, признал, что "Бонифаций был еретиком". Надо сказать, что личность и характер Папы значительно облегчили задачу его обвинителей: его авторитарность и болезненная мания величия, его гнев, его излишества, его недостаток самоконтроля заставлявшие его делать заявления, которые выходили за рамки здравомыслия и которые легко могли быть использованы против него. Его высокомерие, неумеренный вкус к диалектическим приемам заставлявшие его жонглировать противоречивыми аргументами, безрассудно играть с sic и non, делать замечания, которые легко могли быть признаны скандальными, даже кощунственными и еретическими, были использованы против него.

Однако нельзя сказать, что Плезиан и его слушатели были полностью недобросовестны. Если Бонифаций, вероятно, не являлся еретиком, несмотря на излишества в выражениях, то его обвинители, вероятно, тоже не являлись исключительно лицемерными, несмотря на свои высказывания. Вполне вероятно, что с их стороны присутствовало желание придать делу дополнительный вес за счет массы сомнительных аргументов, но основная убежденность в том, что Бонифаций — узурпатор с неортодоксальными убеждениями, являлось искренней, и эта убежденность только укреплялась в ходе развития конфликта.

Давайте рассмотрим речь Гийома де Плезиана. Количество и тяжесть грехов, в которых упрекали Папу, явно наводят на подозрения: это слишком много для одного человека, даже для Бенедетто Каэтани, которого превращали в настоящее чудовище. Наименьшим из его недостатков является практика непотизма. Он, говорит Плезиан, "обогащал членов своей семьи, назначая их маркизами, графами, баронами, не стеснялся строить для них большие замки и устранять или притеснять других дворян, римских или нет". Он сделал трех своих племянников кардиналами, один из которых, Франческо, был "глубоко невежественным и недостойным" и вел беспутную жизнь. Он даже не стеснялся расторгать действительные и заключенные браки в пользу других племянников, например случай с Роффредо III Каэтани, чей брак с Маргаритой Альдобрандески был аннулирован в 1298 году, чтобы он мог жениться на Джованне дель Аквила. Все это было ерундой так как ране было бесчисленное множество Пап, которые практиковали непотизм.

Бонифаций, утверждал Плезиан, не стеснялся нарушать тайну исповеди: говорили, что он низложил испанского епископа после того, как тот раскрыл ему "в тайном покаянии" "огромное и скрытое" преступление, и вернул ему сан в обмен на деньги. Это был намек на случай с епископом Севильи Санчо Гонсалесом, но последний на самом деле был низложен за финансовые махинации, в которых он признался вне исповеди. Эта история использованная Плезианом исходила от Пьетро Колонна.

Более серьезными были обвинения Бонифация в идолопоклонстве. Папа, "чтобы память о нем была вечной, установил в церквях свои серебряные статуи, побуждая тем самым людей боготворить его", — говорит Плезиан, который знал о статуях Папы в Реймсе, Амьене и Орвието. В реальности, со стороны Бонифация, это был акт детского и неуместного тщеславия или желание увековечить свои решения, и его нельзя считать актом идолопоклонства.

Столь же экстравагантным являлось обвинение в поклонении демонам и использовании их силы. Папа, говорит Плезиан, "колдун и обращается к прорицателям": у него есть "личный демон, и он пользуется его советами во всем, и по этой причине он однажды сказал, что если бы все люди мира были на одной стороне, а он на другой, никто не смог бы обмануть его ни в законе, ни в фактах, что невозможно сделать иначе, как силой демонов". Здесь Плезиан снова использовал истории, переданные Пьетро Колонна, которые последний, как мы увидим, снова будет использовать во время судебного процесса 1306 года. Вполне вероятно, что присутствие в Латеране таких подозрительных врачей, как Таддео Альдеротти, Джованни де Токко, Гульельмо де Брешиа, Пьетро д'Абано и Арно де Вильнев, способствовало этим слухам о колдовстве.

Как и любой уважающий себя поклонник демонов, Бонифаций, очевидно, был содомитом. Ногаре 12 марта лишь весьма туманно намекнул на "огромные явные преступления". Плезиан расставил все точки над i, он обвинил Папу в "содомитском преступлении и содержании наложниц". Однако он не стал настаивать на этом новом обвинении, для которого у него по-прежнему не было достаточных доказательств. Именно во время судебного процесса 1306 года были представлены "свидетельства", в которых говорилось, что Папа сказал, что грех плоти "не более грешен, чем потирание рук", и что Дева Мария не была лишена его: она "не более девственница, чем моя мать, у которой было много детей".

Это противоречило ортодоксальным установкам и подводило к обвинению в ереси ― Папа не верит в реальное главенство Христа. Доказательством, говорит Плезиан, является то, что "он больше украшает место, где он сидит и почитается, чем алтарь, где освящается воинство христово", а когда священник переходил к восхвалению Христа, "он не поднимался с места и даже поворачивался к нему спиной". Откуда это Плезиан взял? Возможно, что когда-то Бонифаций вел себя с излишней отстраненностью во время церковной службы.

Более серьезным являлось обвинение в отрицании бессмертия души, которое семь раз упоминалось в разговорах с Папой, как до, так и после его избрания. Плезиан справедливо делает это ключевым моментом: если Папа не верит в бессмертие души, то он еретик и злоумышленник, и одного этого достаточно для его низложения. Фактически, Плезиан использова неосторожность в словах и дерзость Бонифация, который являлся хорошим диалектиком и любил играть с аргументами за и против, обращаться с парадоксам и провокациям. Вопрос о бессмертии души, который, очевидно, являлся основополагающим для христианина, только что был заново открыт Аристотелем через его интерпретацию Аверроэсом. По Аристотелю, душа смертна, и многие схоластические богословы, во главе с Фомой Аквинским, следовали за Аристотелем. Это было проблемой, потому что не могло быть и речи об отказе от бессмертия души. Проблема вызывала ажиотаж, и в университетах проходили дебаты, особенно в контексте формальной аргументации и риторических упражнений, disputatio. Прежде чем принять решение по этому вопросу обсуждались все плюсы и минусы. Некоторые профессора демонстрировали головокружительную виртуозность в этих философских упражнениях, в которых господствовала диалектика. Конечно, официальная ортодоксальная истина в конечном итоге всегда должна была победить, но поиск противоположных аргументов и их публичное высказывание могло привести к двусмысленностям и сомнениям, потому что они не стеснялись предлагать в качестве предметов для обсуждения самые острые вопросы, такие как "мир вечен", "душа смертна" или даже "Бога не существует". И некоторые профессора воспользовались этим, чтобы занять двусмысленную позицию, что привело в XIII веке к тому, что было названо "двойной истиной", которая, в свою очередь, привела к номинализму, разделению разума и веры. Блестящий юрист и диалектик, Бенедетто Каэтани любил демонстрировать свое мастерство в этих областях. Но не было ничего проще, чем вырвать некоторые из его высказываний из контекста и приписать ему еретические высказывания. Примеры были приведены в ходе посмертного судебного процесса над ним, возбужденного в 1306 году. В любом случае маловероятно, что Каэтани не верил в бессмертие души. Но, возможно, он был сторонником "двойной истины", несмотря на то, что она была осуждена епископом Парижа в 1277 году.

Гораздо менее серьезным было обвинение в не соблюдении поста, ни во время бдений, ни во время Великого поста. А затем выдвигалось непростительное преступление: он ненавидит Францию и французов, начиная с короля. Бенедетто Каэтани якобы сказал, что предпочел бы быть "собакой или ослом, чем французом", что косвенно подтверждало, что для него человеческая душа — не более чем душа животного. Папа "не краснея говорил, что хотел бы быть собакой, ослом или любым другим животным, а не французом, потому что он не верил, что у француза может быть душа, способная заслужить вечное блаженство". «Долгое время он питал ненависть к королевству Франция, наперекор вере, поскольку именно здесь вера возымела свое великолепие и получает наибольшую поддержку в христианском мире. Он также заявил при свидетелях, что предаст анафеме всех, даже ангелов, кто отрицает его суверенную власть над Францией. Он заявил, что скорее уничтожит все христианство, чем откажется от наказания за "превосходство французов"». Это были провокационные заявления, или шутки, или слова, без сомнения, сказанные в гневе. "Но Папа также подталкивал императора против Франции и обещал королю Англии децим, если тот вступит в войну против Франции", — настаивал Плезиан.

И, наконец, в довершение всего, Каэтани совершил убийство. Он убил своего предшественника Папу Целестина V после того, как заставил его уйти в отставку, и это еще не все: он убил "великих ученых", осмелившихся оспаривать его легитимность; перед ним казнили священнослужителей, а он подстрекал палачей словами: "Бей, бей, отдай их ему, отдай их ему!"

Что нужно сделать с таким чудовищем? По мнению Гийома де Плезиана должен быть созван собор для низложения и осуждения узурпатора. На этот раз, вопреки своей привычке, король заговорил. Он сказал, что был полностью убежден аргументацией Плезиана и возмущен поведением Папы. Использовав библейский сюжет, он заявил, что предпочел бы скромно накинуть плащ Ноя на порочность Бонифация, но теперь его долг — выступить против него ради блага Церкви: "Будучи блюстителем чести и почтения, причитающихся святейшей Римской Церкви, мы согласны на созыв и заседание упомянутого собора, дабы он пролил свет на все вышесказанное и устранил все ошибки". Более того, король возлагал на будущий собор, на котором, по его словам, он хотел присутствовать, не только задачу осудить Бонифация, но и реформировать Церковь, защитить веру и Святую землю.

Затем он попросил присутствующих высказать свое мнение и, в случае согласия, подписать обращение к будущему собору. В таких обстоятельствах было очень трудно уклониться от одобрения, а тем более выразить несогласие. Аббат Сито, Жан де Понтуаз, был единственным, кто осмелился защитить Папу, "с негодованием и презрением относясь как к королю, так и к прелатам", говорится в хронике. На следующий день он оказался в тюрьме Шатле. Епископы были более осторожны, и все подписали обращение, хотя и выражали беспокойство. Обвинительная речь Плезиана, очевидно, не совсем убедила их. Более того, они боялись реакции Бонифация. Поэтому они сдержанно высказали определенные оговорки в протоколе заседания в виде двусмысленного выражения: мы действовали, по их словам, в условиях "своего рода квази-необходимости". Необходимости из-за неопровержимых аргументов Плезиана или невозможности расстроить короля? Они надеялись, что Папа поймет с полуслова. Епископы также сохранили его титул и избежали выражений "претендующий на звание Папы" или "в настоящее время председательствующий над судьбой Апостольского престола", которые использовали Ногаре и Плезиан. Они также заявили, что целью собора будет дать Бонифацию возможность "доказать свою невиновность", а не осудить его, и они не причисляли себя к обвинителям. Наконец, они попросили, чтобы все было сделано в соответствии с каноническими правилами.

Филипп IV и связи с общественностью: ассамблея 24 июня

Заручившись спонтанной поддержкой членов расширенного Совета, Филипп Красивый немедленно перешел к следующему этапу: привлечь на свою сторону интеллектуальную силу, попросив Университет присоединиться к обращению к собору, а затем начать кампанию по формированию общественного мнения, чтобы получить одобрение всего королевства. В то же время Ногаре в Италию были отправлены новые инструкции: отправиться Папе и объявить ему о необходимости явиться на собор, который будет созван по просьбе некоторых кардиналов и христианских государей, а пока захватить его персону и держать под надежной охраной во Франции. Для этого необходимо было договориться с противниками Бонифация и собрать небольшой отряд. Конечно, нужно было действовать тактично, поскольку дело было деликатным.

21 июня король зачитал протокол собрания в Лувре представителям Университета и заверил копию печатью и подписями докторов. В тот же день капитул Нотр-Дам также подписал этот документ. По всей стране была организована широкая кампания по сбору одобрений и обращений к собору со стороны церковных общин, знати и городов. Почти всегда это удавалось сделать без сопротивления. Единственная заметная оппозиция исходила от францисканцев, базировавшихся в монастыре Кордельеров в Париже: из 155 монахов 87 отказались подписать документ. Санкции последовали незамедлительно ―  все они были изгнаны из монастыря. Среди изгнанных был один из будущих великих средневековых философов, стоявший у истоков движения номиналистов, шотландец Иоанн Дунс Скот. Он родился в 1265 году в небольшом городке Данс на англо-шотландской границе, в 1280 году вступил во францисканский орден и учился в колледжах своего ордена, затем в Оксфорде, где в 1300–1301 годах написал комментарии к Sentences (Сентенциям) Петра Ломбардского. По рекомендации провинциала ордена Англии он преподавал в Парижском университете с 1302 года и уже начал приобретать известность. Его отказ подписать обращение к собору вынудил его отправиться в ссылку в июне 1303 года. После пребывания в Оксфорде он вернулся в Париж в конце 1304 года.

Для Филиппа Красивого созыв собора было тем более важным, что, как и Гийом Плезиан, он заранее обратился к этому будущему собору на случай, если Бонифаций предпримет против него самого санкции. Это было своего рода бегом в неизвестность и меры предосторожности были усилены: король попросил собор, низложить Папу и очистить себя от обвинений, которые в будущем этот экс-Папа, несомненно, выдвинет против него.

Чтобы Бонифаций не узнал о происходящем во Франции, Филипп 8 и 28 июля запретил всем церковникам покидать королевство без его прямого разрешения под страхом смерти и конфискации имущества, наказания, которые также должны применяться к королевским чиновникам, которые не будут строго выполнять это решение. Предлог обосновывавший эти запреты вызывает улыбку: из-за возможного нападения фламандцев королю нужен совет всех духовных лиц королевства, поэтому он не может выпустить за границу столь ценных людей.

Он также отправил эмиссаров, чтобы попытаться заручиться поддержкой высшего духовенства и иностранных государей, особенно в Испании, Португалии и Италии. Результат оказался неутешительным: только монастыри и дворянство Наварры, зависевшие от королевы Жанны, подписались под обращением к собору. Во Франции кульминацией кампании стало большое публичный собрание, состоявшееся 24 июня в садах еще строящегося дворца Сите.

Важность этого собрания чрезвычайно велика: оно знаменует собой важный этап в политике установления "связей с общественностью", проводимой Филиппом Красивым. Долгое время это событие игнорировалось историографией, поскольку существовал только один рассказ, который не подтверждался никаким другим документом: хроника Жана Сен-Викторского. Правдивость хроники подтвердило обнаружение в английском государственном архиве Public Record Office письма служащего банка Фрескобальди, адресованного Эмеру де Валенс, графу Пембруку, в котором рассказывается об этом собрании и приводятся те же подробности, что и у Жана Сен-Викторского. Кстати, это также подтверждает важность разветвленной сети итальянских банков в передаче новостей в то время. Хорошо информированные и относительно нейтральные, они обменивались информацией обо всех событиях, способных повлиять на бизнес, и имели в своем распоряжении оперативных курьеров. Проникнув в свиту известных людей, нуждавшихся в их навыках и капитале, они были и бизнесменами, и осведомителями, и даже шпионами. В данном случае автор письма, плохо знающий французский, несомненно, участвовал в собрании, как и Жан де Сен-Виктор, и оба они сообщают совпадающие детали, которые могли знать только очевидцы.

Местом проведения собрания был "сад короля", что, очевидно, относится к саду в западной части Иль-де-ла-Сите, за Пале, а не к Лувру, как иногда считают. Сам король, его сыновья, епископы, аббаты, монахи и нищенствующие-монахи, прибыли единой процессией, — все первые лица королевства находились там, чтобы произвести впечатление на толпу, которая собралась в большом количестве: "бесчисленное множество" парижан теснится вокруг. Заседание было открыто вступительной речью епископа Орлеанского Берто де Сен-Дени, который присутствовал на встрече 13–14 июня в Лувре и был выбран для этого за свои ораторские способности: "В день Рождества Иоанна Крестителя, мессир Бертольд де Сент-Дени, епископ Орлеана, говорил в Париже в королевском саду, перед королем Франции и его двором, архиепископами, епископами, аббатами, священниками и духовенством Франции и других стран, в том числе и нищенствующими монахами, как и другими во множестве собравшимися людьми".

Епископ объяснил собравшимся, что из-за нападок Папы на короля Совет составил статьи в защиту государя, церкви, веры и королевства от клеветы этого узурпатора, и объявил, что эти статьи будут зачитаны народу на латыни и на французском языке. По приказу короля два королевских чиновника огласили эти статьи. Свидетель даже уточняет, что у того, кто читал латинский текст, был слишком слабый голос. Зачитанный документ содержал двадцать восемь статей речи Гийома Плезиана. Епископ "сказал, что на обвинения, пришедшие от Папы, король и его Совет составили некоторые статьи для укрепления веры, церкви и христианства в целом и для спасения государства короля и королевства и эти статьи два клирика зачитают вам на латыни и на французском языке".

«После этого поднялся клерк и начал зачитывать вышеупомянутый документ на латыни, но речь его была слишком слаба и неразборчива, вскоре по повелению короля и его Совета поднялся другой клерк, которого звали мастер Жиль де Ремо, и на французском языке зачитал тот же документ, краткое содержание которого можно передать следующим образом:

"Господа, короли Франции всегда были оплотами веры и надежной опорой Римской Церкви и государства и поэтому больше, чем любые другие христианские короли, достойны поддержки архиепископов, епископов, аббатов, приоров и других благородные людей, графов, баронов Франции предложивших и изложивших в письменной форме несколько статей против Папы Боннифация, впавшего в ересь и другие довольно ужасные вещи…"».

Среди "ужасных вещей", которые ставились в вину Бонифацию, были:

― он утверждает против веры, что, как только человек умирает, душа умирает вместе с ним;

― он говорит, что у души не будет другой жизни после этой, и что нет вечной жизни;

― он благоволит симонии и ни один человек не может добиться ничего при его дворе без подношения;

― он сам торгует церковными должностями и назначениями;

― он содержит при свое дворе колдунов и колдуний;

― он уничтожает вселенскую Церковь, разжигая войны между христианами;

― он посвятил себя уничтожению короля и королевства Франции, как оплота и опоры христианства.

Затем слово было предоставлено двум францисканцам, затем двум доминиканцам, включая Рено д'Обиньи, будущего духовника короля, из монастыря Сен-Жак в Париже, которые призвали участников собрания к защите королевства. Наконец, выступил парижский буржуа Жан де Монтиньи, который был одним из главных легистов короля и также присутствовал в Лувре 14 июня. Он заявил, что все капитулы Франции поддержали созыв собора, и просил присутствующих выразить свое одобрение путем аккламации, которая будет должным образом зафиксирована нотариусом: "Довожу до вашего сведения, что капитул Парижа и все капитулы королевства Франции согласны и придерживаются всего вышесказанного. По этой причине мы просим вас, поскольку дело касается блага короля и королевства и всех вас, чтобы вы как можно скорее сообщили нам, одобряете ли вы вышеупомянутые вещи или нет, поскольку у нас здесь есть королевские нотариусы, которые могут занести в протокол ваше согласие. И большая часть присутствующих сказала: Да, да, да".

Под пристальным взглядом короля, который молча наблюдал за этой постановкой, все прошло гладко. Это раскрывает способность Филиппа Красивого говорить, не произнося ни слова. Его стремление опереться на общественное мнение и использование политической пропаганды сделало его исключением среди средневековых правителей. Он стремился не к популярности, поскольку опрос общественного мнения был бы губителен, а к эффективности, основывая свои действия на законе и убеждении. Народ был взят в свидетели и не мог не согласиться, что придавало борьбе Филиппа законность, которую трудно было оспорить, и следовательно, справедливость. Он проявил себя как отличный манипулятор общественным мнением.

Ответ Папы Римского и нарастание конфронтации (15 августа — 2 сентября)

Однако Бонифаций был не тем человеком, на которого можно было произвести впечатление такими действиями. Несмотря на контроль, установленный королем за передвижениями между Францией и Италией, он узнал о том, что против него замышляют в королевстве. К середине августа король был обеспокоен тем, что у него не было новостей ни от Папы, ни от Ногаре. Уже 1 июля он послал двух рыцарей связаться с членами Священной коллегии и попросить их присоединиться к требованию созыва собора. Теперь, опасаясь, что Ногаре попал в беду, он послал бенедиктинца Пьера де Парэ, человека, которому доверял, объявить Папе о требовании созыва собора, а если он не сможет связаться с Папой, вывесить королевский документ у ворот итальянских церквей. Филипп был нетерпелив и обеспокоен. И зря, Ногаре уже по сути подготовил свою акцию против Папы. Что касается Бонифация, то он выбрал торжественный праздник 15 августа, чтобы начать свою контратаку путем издания пяти булл.

Одна из них, Quanto in Ecclesia, была адресована архиепископу Никосии Жерару, который ослушался Папу, вернувшись во Францию, встав на сторону короля и подписав обращение к собору 14 июня. Он был предан анафеме и отстранен от мирского и духовного управления.

Все остальные буллы касались непосредственно короля. В булле Rem non novam Папа, как юрист, напоминает Филиппу Красивому, что в римском праве обвиняемый, который препятствует публикации собственного обвинения, не может утверждать, что он не знал об этом обвинении ― король закрыл границы, чтобы больше не получать наставления Папы, но они остались в силе. Все вызовы с требованием явиться к Святому Престолу, адресованные лицам, "даже облеченным императорским и королевским достоинством, особенно если они препятствуют тому, чтобы вызовы дошли до них", остаются в силе с момента их прочтения на аудиенции папских писем и вывешивания у дверей главной церкви места пребывания римского двора.

В булле Sedes apostolica Папа обвинял короля в неблагодарности. "После всего, что я для тебя сделал, — говорит он ему по существу, — ты бунтуешь, толкаешь против меня духовенство Франции, трижды приветствуешь моего врага Стефано Колонна. Поскольку Университет встал на твою сторону, отныне я запрещаю ему присуждать ученые степени кому бы то ни было, например, лиценциату, пока ты остаешься непокорным". В другой булле с таким же названием Бонифаций запретил французскому духовенству производить какие-либо новые церковные назначения.

Пятая булла, Nuper ad audientiam, являлась самой важной. В ней Папа вспоминал о разворотах королевской политики по отношению к нему и иронизировал: "Вы когда-то считали меня добрым католиком, а теперь я вдруг стал еретиком и богохульником, и это, произошло, после того, как я всего лишь сделал вам замечание. Причина этой внезапной перемены, причина этой сыновней непочтительности всем хорошо известна: это обличения, которым мы хотели смыть раны его грехов; это горечь покаяния, которая должна была очистить его преступления, которые побудили его произнести эти подлые слова и клевету. Эти обвинения в ереси просто смешны. Куда мы идем, если Папа больше не может отчитывать государей, не будучи названным еретиком? Что станет с Церковью и какую ценность сохранит авторитет суверенных понтификов, если королям, принцам и другим влиятельным людям будет позволено следовать этим путем и использовать эту лазейку для себя? Как только Римский понтифик, преемник Петра, которому, по явному свидетельству того же Петра, поручено попечение обо всех, вздумает поправить государя или влиятельного человека, то с ним поступят как с еретиком или как с отъявленным преступником и верховная власть будет уничтожена. Что касается созыва собора, напоминаю вам, что именно я созываю соборы. Вы знаете, как император Валентиниан был вынужден смириться перед епископом Милана Амвросием; так вот, мы больше, чем епископ Милана, и король Франции не равен императору Валентиниану".

Угроза была очевидна. Если ни одна из пяти булл не содержала явного приговора об отлучении от церкви, то это было связано с тем, что это было предметом шестой буллы, Super Petri solio, которая находилась в стадии завершения и планировалась к обнародованию в следующий великий праздник, Рождество Богородицы, 8 сентября. Текст начинался с псалма "Проси, и дам тебе народы в наследие; ты сокрушишь их скипетром железным, разобьешь их, как глиняный сосуд". Далее перечислялись проступки короля, начиная с дела Бернара Саиссе и заканчивая арестом Николя де Бьенфайа и аббата Сито за противодействие созыву собора, но основной причиной санкций являлось нарушение церковных свобод путем запрета клирикам приехать в Рим. Это влекло за собой "отлучение по канонам", и, напоминал Папа, именно по этой причине Папа Константин (708–715) отлучил императора Юстиниана II (705–711). В результате "король Франции будет связан явными приговорами об отлучении"; его подданные будут освобождены от клятвы верности, и под страхом анафемы будет запрещено получать от него какие-либо блага.

Буллы от 15 августа были отправлены. Ногаре, находившийся где-то в центральной Италии, узнал о них около 20 августа, но в Париж они могли прибыть не раньше середины сентября, тем более что их доставка задерживалась из-за закрытия границ между Францией и Италией. Решающая булла об отлучении, Super Petri solio, должна была быть обнародована 8 сентября, и по закону Филипп Красивый, даже не зная об этом, был бы немедленно отлучен от церкви. Именно 2 сентября Ногаре узнал о роковой дате. У него было шесть дней, чтобы действовать по собственной инициативе, поскольку о том, чтобы связаться с Парижем в столь короткий срок, не могло быть и речи. Альтернатива выглядела следующим образом: либо ему удается добраться до Папы до 8-го числа, и взять его под "защиту", то есть под надзор короля Франции, и предъявить ему обращение к собору, которое должно было иметь эффект приостановки решения об отлучении в ожидании обсуждения на большом церковном соборе; или же Папа мог застать его врасплох и объявить отлучение первым, что отменило бы апелляцию к собору, решения отлученного от церкви человека, очевидно, не имели бы никакой ценности, и в этом случае король рисковал столкнуться с враждебностью других государей и своих собственных подданных.

Текст буллы был готов. Почему же Бонифаций ждал до 8-го числа, чтобы обнародовать ее? Конечно, потому что он не знает, что против него готовится, или потому что считал, что опасность не является непосредственной. В данном случае он недооценил Ногаре, который сразу же решил отправиться в Ананьи, где находился Бонифаций, и встретиться с ним 7 сентября. Это было рискованное предприятие. Он договорился встретиться с некоторыми противниками Папы, которые должны были привести с собой некоторое количество вооруженных людей, и взял с собой знамя и четыре изображения королевских гербовых лилий, которые должны были быть размещены по углам папской резиденции, чтобы показать, что она находится под защитой короля Франции. Речь не шла о физическом нападении на понтифика, а просто о передаче вызова о явке в собор и о том, чтобы держать его под контролем.

На Совете в Париже некоторые, по общему признанию, выступали за жесткий подход. Когда было принято решение отправить приора бенедиктинцев Пьера де Паре в Италию, один епископ, как говорят, сказал, что единственный способ избавиться от этого еретического Папы — убить его, как он убил Целестина. Филипп Красивый, в одном из редких устных выступлений, о которых сообщается в хрониках, как говорят, выразил свое несогласие шуткой: "Не дай Бог, настоятель ничего не сделает. Он рискует стать епископом… или Папой!" Оказалось, что и у Филиппа Красивого тоже было чувство юмора? В любом случае, он не хотел насилия в отношении Папы. Но он не знал о намерениях других действующих лиц этой драмы.

Ананьи, 7 сентября 1303 года. Легендарная пощечина

Ногаре сопровождали несколько вооруженных и решительных людей, сторонники жестких методов: Джакомо Колонна, известный под прозвищем «Скьярра», кондотьер, решивший наложить руки на Папу, чтобы отомстить за свою семью; Ринальдо да Супино, главарь банды из города Ферентино; сыновья Джованни да Чеккано, обиженные на Бонифация за то, что тот годами держал их отца в тюрьме и Раймон де Турузель, французский капитан, которого совершенно не волновали юридические аспекты. Нужен ли был Ногаре такой эскорт? У него не было выбора: он действовал в чрезвычайной ситуации, ему нужен был небольшой отряд на случай, если жители Ананьи окажут сопротивление, а Папа откажется следовать за ним. Поэтому он обратился к тем, кто был в наличии в тот момент. Он всегда отрицал, что назначил Скьярра Колонна встречу, но он не мог явиться в Ананьи в присутствии только двух своих оруженосцев. Поэтому он подошел к городу 6 сентября во главе 200 или 300 человек.

Сведения о ходе "атаки на Папу" запутаны и противоречивы. Рассказы и интерпретации расходятся, и до сих пор трудно понять, как произошла эта мифическая пощечина. Источники многочисленны, но неполны и предвзяты: Виллани, Толомео из Лукки, Ян ван Хоксем, хроника Орвието, продолжатель Гийома Нанжи, Андреа Деи, Дино Компани, хроника Сен-Дени, продолжатель Гервазия Кентерберийского и некоторые другие, все они рассказывают об этом событии, но никто из хронистов лично не присутствовал там, и их рассказы повторяют, дублируют и противоречат друг другу. Ногаре также изложил свою версию событий в свою защиту, но он являлся одновременно судьей и присяжными. Все эти источники были недавно изучены историкоми А. Зоммерлехнером и Жаном Косте. Наиболее достоверным, по их мнению, является рассказ Уильяма Ханделби, с 1300 года представителя епископа Линкольна Джона Далдерби в Риме. Он был относительно нейтральным очевидцем написавшим подробный отчет о событии в письме своему епископу от 27 сентября, через три недели после самого события. Рукопись, хранящаяся в библиотеке All Souls College в Оксфорде, была опубликована, с прекрасными критическими замечаниями, английским историком Х. Г. Дж. Беком в 1946 году, и в настоящее время принята в качестве стандартной версии нападения на папу в Ананьи, которой, в частности, следует последний биограф Бонифация VIII, Агостино Паравичини Бальяни. Он также будет нашим гидом.

Отряд во главе с Гийомом де Ногаре и Скьярра Колонна прибыли к стенам Ананьи на рассвете 7 сентября. Население города, являвшегося обычной летней резиденцией Папы Бонифация, составляло более 20.000 человек. Расположенный примерно в 50 километрах к юго-востоку от Рима, на дороге в Неаполь, город был укреплен. Но нападавшие не встретили никакого сопротивления. Ворота оказались открыты, и им оставалось только войти. Что это было? Беспечность? Предательство? Мы не знаем. Сколько было нападавших? Приведенные цифры значительно разнятся: источники различают французских и итальянских "наемников", которые примкнули к 200-м или 300-м человек, составлявших отряд в начале. Вероятно их уже было, более тысячи. Войско, несомненно было враждебно настроено к  Папе, но его лидеры преследовали разные цели: в то время как Скьярра Колонна был склонен к применению физической силы, вплоть до убийства, Ногаре не имел намерения нарушать права Бонифация, его миссия ограничивалась тем, чтобы взять Папу под охрану и, если удастся, доставить его во Францию в ожидании заседания собора. Однако оба лидера нуждались друг в друге: Ногаре, чья личная свита была недостаточной, нуждался в итальянцах, чтобы подавить свиту Папы, а Колонна, который выглядел как мятежник вне закона, должен был выглядеть как союзник и помощник посла французского короля, что придавало ему респектабельность и облегчало доступ к Папе. Похоже, что именно он руководил операцией.

Как только они вошли в город, люди Колонна ворвались во дворец Папы и в дома кардиналов, которые его поддерживали: Джентиле Монтефиоре, Педро Испанского, Теодорико Орвието и Франческо Каэтани, племянника Бонифация. Дома кардиналов были быстро захвачены и разграблены, а если прелатам и удавалось спастись невредимыми, то только благодаря бесславному бегству через сортир. Два здания пострадали меньше: дворец Папы и дворец его племянника Пьетро II, графа Казерты и маркиза Анконской марки.

Тем временем подестат Ананьи звонил в городские колокола и собрал горожан на центральной площади, чтобы решить, что делать. Противники Папы были самыми многочисленными или, по крайней мере, самыми крикливыми. С криками "Да здравствует король Франции и Колонна" и "Смерть Бонифацию, да здравствует король Франции" они избрали народного капитана Адинольфо ди Маттиа, которого до сих пор называют Адинольфо ди Папа, и которому население принесло присягу. Он не был чужаком: его семья состояла в родстве с семьей Папы Григория IX, и он был известным врагом Каэтани. Согласно хроники Орвието, именно он приказал открыть ворота города тем же утром. В любом случае, похоже, что он действовал в согласии с Ногаре, который присутствовал на собрании народа и настаивал на том, чтобы муниципальные войска несли знамя Церкви: речь шла о защите католической веры против узурпатора и еретика Папы.

С этого момента нападавшие сосредоточились на штурме папского дворца. К Скьярра Колонна и Адинольфо ди Маттиа присоединились сыновья Джованни да Чеккано, которого Папа держал в тюрьме, и прежде всего Ринальдо да Супино. Последний был, шурином племянника Папы, а также сыном капитана города Ферентино, расположенного в нескольких километрах к югу от Ананьи. Именно оттуда вышел отряд Ногаре. Ринальдо и Ногаре некоторое время поддерживали контакт, что позволяет предположить, что они вместе готовили эту экспедицию. Вражда всех этих персонажей к Папе не имела ничего общего с обвинениями в ереси; это был вопрос старых семейных споров и ненависти, вызванной агрессивной патримониальной политикой Бонифация VIII, который без колебаний репрессировал своих соперников. Конфликт с Филиппом Красивым стал для них возможностью почетно прикрыть свои действия и получить выгоду от могущественного союзника.

Сопротивление папской гвардии оказалось более жестким, чем ожидалось. "Пуская стрелы во все стороны и забрасывая камнями нападавших", — говорит наш английский свидетель, им удалось удержать их на расстоянии. Однако дальность полета папских стрел имела свои пределы, и вскоре Бонифаций попросил перемирия, которое было заключено до трех часов дня. Состоялся обмен полномочными представителями, но Скьярра Колонна был непреклонен, жизнь Папы будет спасена при трех условиях: возвращение церковной казны двум или трем кардиналам; восстановление духовных и мирских прерогатив двух кардиналов Джакомо и Пьетро Колонна и их семей; и немедленное отречение от престола и сдача в плен Скьярре Колонна. Папа отказался, и штурм возобновился.

Дворец Папы Римского примыкал к собору и сообщался с ним изнутри. Люди Скьярра Колонна подожгли двери собора и, ограбив находившихся внутри купцов, двинулись к дворцу по внутреннему переходу, разбивая двери и окна. Через несколько минут они "яростно" ворвались в комнату Папы. Затем началось чрезвычайно напряженное противостояние. Бонифаций VIII театрально, предложил себя на мученическую смерть. По мнению его сторонников, он сидел на папском троне, на нем была красная мантия, тиара, ключи Святого Петра и крест; по мнению других, он просто лежал на своей кровати. Рядом с ним находился кардинал Педро Испанский, только что бежавший из своего дома через сортир, и его прислужники-спальники, тамплиер и госпитальер. Его племянник Пьетро II уже сдался и был заперт вместе со своим сыном Бенедетто; архиепископ Григорий Катупани, как сообщается, был убит во время штурма. Перед Папой, в окружении своих вооруженных людей, находились его самые опасные враги: Скьярра Колонна и Ринальдо да Супино. Гийом де Ногаре, вероятно, тоже был там, хотя наш главный свидетель, совсем о нем не упоминает. Заявления главного действующего лица путаются: Ногаре говорил, что он не следовал за солдатами в комнату Папы, но он также говорил, что он противостоял "насилию вооруженных людей" и спас жизнь Бонифацию, что подразумевает, что он все-таки там был.

Что именно произошло? Была пощечина или нет? Поколения антиклерикалов с жадностью фантазировали про эту монументальной пощечину, даже больше, чем пощечина, звонкая затрещина, нанесенная Папе латной перчаткой, эхо которой звучало даже в школьных учебниках Третьей республики, с иллюстрациями в подтверждение. Некоторые даже зашли так далеко, что приписали эту заслугу самому Ногаре. Однако, похоже, нас ждет разочарование. Легенда о пощечине родилась в хронике Сен-Дени, где монах, написавший ее, сообщал, что Бонифаций VIII "был бы дважды обижен одним из рыцарей Колонна [Colonna], если бы не рыцарь Франции, который пресек это". В 1492 году Николя Жиль добавил к этому тексту: "Дважды Папа был ударен рыцарем из людей Колонна, пока его не оттащили чтобы не пролилась кровь: однако он успел ударить его по лицу рукой в латной перчатке". С этого момента язвительный миф распространялся, обрастая живописными подробностями. В Chronique de Saint-Alban (Хронике Сент-Олбанс) Ногаре и Колонна морят Папу голодом; они привязывают его вверх ногами к лошади и заставляют крутиться, пока он не теряет сознание; в Historiae Anglicanae scriptores decem (Истории десяти англиканских авторов) 1652 года они заставляют его надеть ослиную шкуру; в Annales Lubicenses (Анналах Люлека) это уже не пощечина, а безобразное насилие: старика избивают, топчут, почти забивают до смерти.

Все эти поздние рассказы отражают скорее мечты, фантазии и, возможно, желания их авторов, чем гораздо менее живописную реальность. Ни один современный автор не говорит о пощечине, даже Данте, который не любил ни одного из главных героев этой драмы, и который в своем "Purgatoire" ("Чистилище") довольствуется тем, что говорит:

Христос в своем наместнике пленен,

И торжествуют лилии в Ананье.

(Божественная комедия. Чистилище. Песнь двадцатая, строфа 85. Перевод М.Л. Лозинского)

Виллани утверждает, что противники Папы "не осмеливались поднять на него руку", что подтверждают и другие итальянские хронисты. Правда, преемник Бонифация, Бенедикт XI, скажет, что они "накинулись на него", а свидетель на суде скажет, что они "накинулись на него с насилием", но это, скорее всего, выдуманные выражения. Дино Компаньи утверждает, что папа "был ранен в голову", но, как отмечает историк Агостино Паравичини Бальяни, "это свидетельство малоценно, поскольку хронист помещает это событие не в Ананьи, а в Рим". В Chroniques de Flandre (Хрониках Фландрии) говорится лишь о том, что Скьярра Колонна снял тиару с головы Бонифация.

Однако противостояние не было мирным. Насилие было, но оно было словесным. Согласно Storie Pistoresi (Истории Пистойи), Папа, призванный отказаться от тиары, отказался и был много раз оскорблен. Лучший свидетель, Ханделби, утверждает, что "несколько человек набросились на Папу с оскорблениями и обращались с ним жестоко", но без физической жестокости. Согласно хроникам Сен-Дени, сам Ногаре произнес такие оскорбительные слова: "О вы, ничтожный Папа, почувствуйте доброту моего господина, короля Франции, который находясь так далеко от вас в своем королевстве, прислал меня охранять и защищать вас от ваших врагов, как его предшественники всегда охраняли ваших", но это слишком смахивает на пропаганду, придуманную редакторами официальной истории Капетингов. Наконец, в одной из версий письма Ханделби, хранящейся в библиотеке Гренобля, говорится, что "Папу не связывали, не пытали и не изгоняли из его дома, упомянутый господин Г. де Ногаре держал его в своей комнате с помощью многих людей".

Это снова поднимает вопрос о личной роли Ногаре в этой истории. Поскольку английский свидетель не упоминает об этом, и поскольку сам Ногаре позже скажет в свою защиту, что он не последовал за солдатами в папскую палату, некоторые историки поверили ему на слово, например, Жан Фавье, который пишет, что "Ногаре, однако, находится в городе, вдали от разыгравшейся драмы. Столкнувшись с Пьером Каэтани, […] он вел переговоры о возможности доступа к персоне Папы… Когда ему сообщили, что папский дворец пал и что Бонифаций в опасности, Ногаре оставил своего собеседника там и побежал в верхний город. Когда он вошел в комнату, то услышал, как Скьярра Колонна говорит о казни Папы". Но возможно ли, что пока люди Скьярра Колонна штурмовали папский дворец, Ногаре вел переговоры с племянником Папы, чтобы добиться официальной встречи? Пьер Каэтани на данный момент являлся заключенным и не имел возможности вмешаться. И потом, это появление в решающий момент слишком похоже на театральную сцену, чтобы быть правдоподобным. Однако, что кажется правдой, так это то, что Ногаре, присутствующему в группе нападавших, удается донести свою точку зрения и выполнить свою миссию ― призвать Папу предстать перед собором, чтобы ответить на выдвинутые против него обвинения в ереси. После этого все удалились, оставив у дверей покоев Папы охрану.

Доказано также разграбление папской казны нападавшими, колоссального сокровища, которое Бонифаций брал с собой во все свои путешествия, не делая слишком большого различия между церковной и личной собственностью. Его жадность была хорошо известна, а его поборы сделали его хозяином сказочных богатств, настолько больших, что "не верится, что все короли мира могли найти в своих сокровищницах за один год то, что было взято из дворцов Папы, маркиза и трех кардиналов, и это за один короткий час дня", — пишет английский свидетель. Золото, серебро, драгоценности, изысканная одежда, драгоценная посуда: нападавшие забрали все, что смогли найти, включая бесценные реликвии, такие как "ваза с молоком Богородицы", — серьезно заявляет Storie Pistoresi. Архивы, также не избежали разграбления, "так что Папа стал таким же бедным, как Иов". Этот грабеж вызвал большой переполох, и Ногаре пытался объяснить, что он сделал все возможное, чтобы избежать этого. Так проходил знаменитый день 7 сентября 1303 года.

Освобождение и смерть папы (сентябрь-октябрь 1303 года)

На следующий день, в воскресенье 8 сентября, ответственные за нападение обсуждали свои последующие действия. Ситуация была запутанной. Что делать с Папой Римским, который теперь сидел в заключении в своей комнате? Семидесятитрехлетний старик, несомненно, находился в состоянии шока, хотя он вел себя достаточно достойно. Его сторонники утверждали, что он встретил удар с восхитительным мужеством, предпочитая "потерять голову", а не тиару, и предлагая себя в качестве мученика под ударами нападавших. "Вот шея моя, вот голова моя", — сказал он им в театральном ответе, достойном его темперамента, показывая им свою шею. В течение дня 8-го числа, все еще не зная своей судьбы, он отказался от еды, по словам одних, а по словам других, ему просто не дали ничего поесть, оставив его размышлять о своем положении и потере сокровищ.

Его судьба теперь была в руках Скьярра Колонна и Гийома де Ногаре. В то время как первый, похоже, выступал за открытую казнь, второй не желал и слышать об этом, поскольку не хотел, чтобы его ассоциировали с убийством Папы, что не входило в его инструкции. Но он находился в затруднительном положении. Пока он выполнил только первую часть своей миссии in extremis (на грани смерти) ― призвал Папу предстать перед собором до 8 сентября. Теперь осталась вторая половина ― обеспечить защиту, то есть содержание под стражей, Папы до проведения упомянутого собора, что могло занять месяцы или даже больше года из-за юридической запутанности ситуации. Для этого было бы предпочтительнее доставить Бонифация во Францию, поскольку трудно представить, что простое развертывание знамени с королевскими лилиями и несколько стражников смогут удерживать мстительного Колонна на расстоянии в течение нескольких месяцев в Италии. Но мог ли Ногаре позволить себе сопровождать Папу из Ананьи во Францию?

Ему не пришлось долго задавать себе этот вопрос. С понедельника 9 сентября ситуация изменилась. Около девяти часов утра жители Ананьи собрались в отсутствие своего капитана Адинольфо ди Маттиа. По словам Уильяма Ханделби, они были обеспокоены таким поворотом событий и последствиями, которые может иметь смерть Папы: "Если Папу предадут смерти в нашем городе, в нашей среде, — роптали они между собой, — во всем мире будет сказано, что мы виновны в его смерти, и наш город останется под отлучением, так что месса в нем больше не будет совершаться. Более того, весь христианский мир восстанет против нас, и мы все будем уничтожены". Возможно, сыграли свою роль и другие причины, например, эксцессы, совершенные солдатами. Под крики "Да здравствует Папа, смерть иностранцам" жители Ананьи направились к папскому дворцу, где столкнулись с людьмими Ринальдо да Супино и Скьярра Колонна. В результате боя погибло несколько человек, и около полудня Папа был освобожден, как и Пьетро II и его сын, Скьярра и Ногаре бежали, а Ринальдо, его сын Роберто и Адинольфо ди Маттиа попали в плен.

Бонифаций VIII, вынесенный на соборную площадь той же толпой, которая двумя днями ранее кричала: "Смерть Бонифацию, да здравствует король Франции", принял сдержанный вид, не соответствующий его характеру и продиктованный благоразумным недоверием. Для него это был прежде всего вопрос безопасности… и возвращения хотя бы части своих сокровищ, зная, что некоторые из тех, кто его освободил, участвовали в грабеже. Играя в смирение, он заявил толпе: "Люди добрые, вы хорошо знаете, как пришли мои враги и забрали мое имущество и имущество Церкви, так что оставили меня нищим, как Иова. Вот почему я говорю вам, что мне нечего есть и пить и что я пощусь. И если есть какая-нибудь добрая женщина, желающая подать мне милостыню хлебом и вином, пусть она сделает это. А если у нее нет ни хлеба, ни вина, пусть она даст мне немного воды, и я дам ей свое благословение и благословение Божие. И всем тем, кто принесет мне что-то, пусть даже малое, чтобы поддержать меня, я отпускаю их грехи".

Покоренная таким великодушием, толпа приветствовала его: "Да здравствует Святой Отец!", и в тот же вечер Бонифаций во второй речи даровал прощение всем, даже тем, кто украл церковные ценности… при условии, что они вернут их в течение трех дней. Он заявил, что готов простить даже Колонна, и освободил пленных. Некоторая часть из награбленного была возвращена, "но я бы не хотел, чтобы вы думали, что они вернули все", — прокомментировал Ханделби, которому мы обязаны этими подробностями.

Папа не хотел задерживаться в Ананьи, среди этой непостоянной толпы. 16 сентября он отправился в Рим. Беспокоясь о его безопасности, его сопровождали 300 или 400 вооруженных людей. Некоторые верные кардиналы организовали его защиту, в частности Маттео Россо Орсини. Хотя в семье Орсини были разногласия по этому вопросу. В то время как Маттео поддерживал Папу, его племянник Наполеоне принял участие в нападении на Ананьи. Этот человек, кардинал с 1288 года, в 1300 году был легатом Анконской марки и герцогства Сполето, но в 1302 году он говорил с Карлом Валуа о пагубности Бонифация VIII для церкви. Хотя он не принимал непосредственного участия в нападении 7 сентября, однако он одобрил нападение и поддержал действия Ногаре. С тех пор он был известным сторонником Филиппа Красивого в Италии, и король Франции в знак благодарности выплатил ему 1000 флоринов в феврале 1304 года. В 1308 году король попросил его набрать свидетелей в Италии для обвинения на посмертном суде, возбужденном против Бонифация.

Папа прибыл в Рим 18 сентября. Сначала он поселился в Латеране, затем через три дня в Ватикане, где он чувствовал себя в большей безопасности рядом с замком Сант-Анджело. По словам хронистов, он был подавлен и унижен: "он был глубоко опечален, потому что знал, что не может укрыться нигде, кроме Рима; у него повсюду были враги, поэтому трудно было бы найти другой город в Тусции, который мог бы защитить его от Колонна", — писал Уильям Хандлби. Он прожил еще три недели и умер в ночь с 11 на 12 октября.  О его кончине начали циркулировать многочисленные злобные слухи, которые Ногаре с удовольствием вспоминал и распространял во время судебного процесса 1311 года. Говорили, что он был "разгневан" из-за невозможности отомстить своим врагам, и назло себе пытался совершить самоубийство, перестал есть, бился головой о стены, пытался задушить себя, грыз свои руки, согласно хроникам Сен-Дени и Жоффруа Парижского. Папа грыз свою руку "как собака" (!) сообщает Chronique de Pipino (Хроника Пипино), богохульствовал, отказывался от таинств. Кардинал Пьетро Колонна даже распространил анонимный памфлет, автором которого недавно был признан Жан Кост, в котором рассказывалось, что Бонифаций разговаривал с демонами, заключенными в его перстне, которым он, как говорили, сказал: "О вы, злые духи, запертые в камне этого перстня, обманом соблазнившие меня своими чарами, в которые я верил и даже повиновался, почему вы покидаете меня? Почему вы не помогаете мне?" В его дворце раздавались ужасные крики, в небе появились стаи черных птиц; Папа, как одержимый, укусил священника, пришедшего принести ему святое причастие, и умер без исповеди и причастия. Все эти гротескные истории были собраны, сфабрикованы и использованы во время посмертного суда над понтификом.

Другие говорили об отравлении, дизентерии, лихорадке, респираторных заболеваниях и травмах. Психологическая травма, полученная 7 сентября, способствовала тому, что эта смерть стала подозрительной. Не устанавливая прямой связи между причиной и следствием, можно предположить, что шок от нападения на этого семидесятитрехлетнего человека способствовал ускорению его смерти, тем более что Бонифаций имел слабое здоровье. Весь его понтификат был отмечен частыми и мучительными болезнями, которые ожесточили его и без того скверный характер. В апреле 1296 года он отказался от поездки из-за "мучительной и опасной" болезни; в начале лета 1297 года его здоровье вызывало тревогу; в августе 1298 года посланников короля Арагона не смогли принять, потому что Папа не оправился от болезни; в конце месяца у него случился рецидив; в декабре он написал королю Франции, что еще не оправился от "тяжелой и продолжительной" болезни, из-за которой он "отныне чувствует тяжесть старости"; в июле 1299 года представители графа Фландрии писали, что "болезнь овладела им", что он "близок к смерти", и что "никто не может сказать, сможет ли он прожить долго или даже вернуть себе полное здоровье"; в ноябре он сообщал, что его поразила "продолжительная болезнь", которая угнетала его "непрерывным томлением". В 1301 году кардинал Ландольфо Бранкаччи писал: "У него есть только язык и глаза, так как во все остальные части его тела сгнили. Поэтому я считаю, что он долго не протянет… Вы правы, мы имеем дело с дьяволом". Вымышленная пощечина Ананьи, если и не убила его на месте, то стала тем ударом, последствия которого окончательно пошатнули его здоровье и свели его в могилу месяц спустя.

Бонифаций VIII был похоронен в базилике Святого Петра в папском облачении, в погребальном саркофаге, который он построил для себя. Церемония была нарушена сильной грозой, которую истолковали как знак божественного гнева. "Со всех сторон замка Сант-Анджело раздавался гром и были видны необычные молнии, которых не было в соседних областях", — говорится в хрониках Сен-Дени.

Для Филиппа Красивого смерть Бонифация VIII была неоднозначным событием. С одной стороны, он избавился от грозного врага и вышел из щекотливой ситуации, исход которой оставался неопределенным. Угроза отлучения и раскола во Французской церкви была предотвращена; был спасен проект созыва церковного собора, деятельность которого было бы очень трудной и спорной, без гарантии благоприятного исхода. Но, с другой стороны, обстоятельства смерти Папы через месяц после нападения, в которой официальному представителю короля принадлежала главная роль, вызвали подозрения во всем христианском мире. Это был второй Папа Римский подряд, умерший при ненормальных обстоятельствах. Вопрос о ереси Бонифация не был решен. Для того чтобы честь короля была очищена, а его поведение оправдано, необходимо было провести суд над покойным Папой, чтобы показать, что Филипп был прав. Ногаре, который был главным участником интриги, навязчиво преследовал эту цель.

Отсюда вытекала колоссальная важность выбора нового Папы. К сожалению, французы были застигнуты врасплох и не успели повлиять на результаты голосования. Конклав собрался в Риме сразу после погребения Бонифация и через неделю, 22 октября, избрал кардинала Никколо Бокказини, бывшего генерального магистра доминиканцев, в возрасте 60 лет, который принял имя Бенедикта XI. Бокказини был одним из кардиналов, сохранивших верность Бонифацию VIII в Ананьи, и он сопровождал своего предшественника в печали его последних дней. Это было плохим предзнаменованием для короля Франции, которого он проигнорировал, не сообщив ему о своем избрании. Однако, Бенедикт был достойным, благочестивым и миролюбивым и был открыт для любого умиротворяющего решения. Конфронтация закончилась, начались переговоры.

X.

От Лангедока до Фландрии и от Бенедикта XI до Климента V (1303–1305)

Весть о событиях в Ананьи дошла до Филиппа Красивого в конце сентября 1303 года. Его реакция неизвестна. Сначала не было причин менять его планы: пока был жив Бонифаций VIII, созыв собора оставался на повестке дня. Более того, второй посланник короля, Пьер де Парэ, с теми же инструкциями, что и Ногаре, только что уехал. Он прибыл в Рим 6 октября. Передача информации из Парижа в Рим, составлявшая около трех недель, была важным фактором в случае ускорения событий, требовавших принятия экстренных решений, как это было в сентябре-октябре. Гийом де Ногаре, который после Ананьи укрылся в Ферентино под защитой Ринальдо да Супино, который был там подестой, был вынужден предпринимать действия по личной инициативе ведь обмен сообщениями занял бы шесть недель. Как в этих условиях он мог обратиться к королю за инструкциями в условиях столь быстро меняющейся ситуации? 12 октября: смерть Бонифация VIII; 22 октября: избрание Бенедикта XI. Король узнал об этом лишь около 10 ноября.

Тем временем Ногаре решил пойти на встречу с новым Папой, чтобы попросить его начать судебное разбирательство по поводу Бонифация. Это был смелый шаг, но он, вероятно, чувствовал, что лучшей защитой его позиции в деле Ананьи было продолжать двигаться в том же направлении, чтобы показать свою убежденность в том, что он был прав. Колебание и ожидание могло быть истолковано как выражение сомнения или сожаления. Но Бенедикт XI отказался принять его. Он попросил кардинала Пьера де ла Шапеля, архиепископа Тулузы, сказать ему, что сначала он должен получить дальнейшие инструкции от короля. Очевидно, что новый Папа хотел отложить все на потом, успокоить людей, возможно, в надежде похоронить дело. Ногаре оставалось только вернуться во Францию, чтобы представить свои объяснения королю. Он отправился в путь в середине ноября.

Поездка в Лангедок (декабрь 1303 — февраль 1304)

Король совершил путешествие в Лангедок, где он пробыл три месяца, отпраздновал Рождество в Тулузе, которая на некоторое время стала центром власти. Нужна была очень веская причина, чтобы Филипп Красивый решил оставить на всю зиму дичь лесов Иль-де-Франса. И такая причина была. Неистовый францисканец Бернар Делисье продолжал свою агитационную кампанию против инквизиции и доминиканцев Лангедока. Его пламенные проповеди вызывали тревогу среди населения, которое понимало, что ему угрожает вездесущее присутствие глаз и ушей инквизиции. Судебные процессы по обвинению в ереси здесь всегда были жестокой реальностью: 30 дел в Корде в 1299–1300 годах; 35 обвиняемых были привлечены к ответственности в Альби в период с декабря 1299 по март 1300 года, и 17 были заключены в тюрьму. Малейшее подозрение в катаризме могло привести к серьезному преследованию: 40 горожан Лиму были повешены в ноябре 1304 года, 14 — в Каркассоне в сентябре 1305 года; в 1310 году Пьер Отье был сожжен в Тулузе за то, что сказал, что крестное знамение — это жест, который годится только для того, чтобы отгонять мух. Инквизиторы Жоффруа д'Аблис и Бернар Ги свирепствовали в графстве Фуа в 1308–1309 годах и в Лиму в 1308 и 1313 годах соответственно.

Поэтому угроза инквизиции была очень реальной, и Бернару Делисье не составило труда убедить буржуа из городов Лангедока, что никто не застрахован от ареста. Тревога распространилась, начались выступления против доминиканцев. Следователи Жан де Пиквиньи и Ришар Ле Невё, посланные в Лангедок королем, могли лишь констатировать серьезность ситуации. Опасность заключалась в том, что в сознании народа инквизиция ассоциировалась с королевской властью. В этом регионе, сильное чувство культурной идентичности поддерживало скрытую враждебность к монархии, считавшейся представителем народа Севера, несмотря на присутствие многих советников-южан в окружении Филиппа IV.

В конце августа 1303 года, чтобы помешать горожанам Каркассона взять штурмом инквизиторскую тюрьму, Пиквиньи и Ле Невё перевели узников в крепостную башню, что было расценено инквизицией как нарушение церковного правосудия. Инквизитор Жоффруа д'Аблис отлучил Ришара Ле Невё от церкви. В начале сентября церковь доминиканцев в Каркассоне подверглась нападению, в результате которого были разбиты витражи. Пиквиньи, стремясь сохранить престиж короля среди населения, все чаще вел себя как союзник Делисье. Горожане Лангедока обратились в Рим прося защиты для так называемых еретиков и Пиквиньи. Альбигойцы написали королеве Жанне, чей духовник был францисканцем, прося ее вмешаться и освободить так называемых еретиков, арестованных доминиканцами: "Мы все обращаемся к Вам, мужчины и женщины, юноши и девушки, старики и дети, Вам, которая является нашей надеждой. Нежное благочестие королевского величества послало нам этих почтенных людей [Иоанна, виконта Амьена, сеньора Пиквиньи, рыцаря короля, и Ричарда Ле Невё, архидиакона Оже в церкви Лизье, чиновника короля], чтобы эта земля, которая часто чувствовала Вашу любовь, благодаря их служению все более и более благоденствовала под властью нашего господина короля, чтобы доброе имя было восстановлено для невинных, чтобы мир и согласие были дарованы всем, и чтобы такая огромная верная Вам страна, не подвергалась клевете и самым опасным бедам".

В Лангедоке царила суматоха, и ситуация могла выйти из-под контроля. Именно в этот момент Филипп Красивый, не зная, что новый Папа был доминиканцем, решил лично вмешаться и предпринять грандиозное турне по югу. В поездке приняла участие вся семья: королева Жанна Наваррская, конечно же, которая, похоже, способствовала принятию этого решения по наущению своего духовника, и все дети: Людовик — четырнадцати лет, Филипп — двенадцати, Карл — девяти, Роберт — семи, Изабелла — десяти. Все они отправились в путь в конце ноября. 1 декабря процессия была в Пуатье, затем через Ангулем, Перигор и Керси направилась на юг, причем дневные переходы были разной длины, иногда около двадцати километров, иногда вдвое больше (41 от Эксиде до Таррассона, 45 от Таррассона до Мартеля, 56 от Кагора до Монтобана). Не обошлось и без отклонений от маршрута, чтобы посетить места паломничества, такие как Рокамадур. По словам продолжателя Гийома де Нанжи, король был хорошо принят везде. Длительный королевский визит для встречи с жителями был исключительным явлением в Средние века, когда государи почти не пересекали пределы королевства, разве что для войны или охоты. Как отмечает Жак Ле Гофф, сам Людовик Святой "не практиковал инспекционных поездок и демонстрации власти, которые стали более распространенными в позднем Средневековье и в эпоху Возрождения. Он также не предпринимал никаких специальных поездок на юг Франции". Началом этих политических путешествий королей стало большое путешествие Филиппа Красивого на Юг в 1303–1304 годах.

И народ был благодарен королю, как пишет продолжатель Гийома де Нанжи: "Упомянутый Филипп всю зиму путешествовал по провинциям Аквитании, Альби и Тулузы и своей добротой и благодеяниями привлек к себе и удержал в для себя сердца всех дворян и людей низкого происхождения, некоторые из которых, как говорили, возбужденные дурными советами, уже хотели восстать". Это намек на беспорядки, вызванные Бернаром Делисье, которые стали причиной этой поездки.

Король воспользовался своим пребыванием на юге, чтобы решить несколько конкретных проблем, таких как бесконечный конфликт между семьями Фуа и Арманьяк по поводу наследования Беарна: он объявил перемирие, которое было снова нарушено в 1308 году. Будучи человеком Севера, он никогда не пренебрегал делами Юга, вмешиваясь, например, как граф города Мийо, в конфликты между консулами города и доминиканцами, которые хотели там поселиться.

Именно в Тулузе Ногаре присоединился к королю. Последний принял его довольно холодно. По крайней мере, так позже скажет Ногаре. Говорили, что король призвал его к ответу и попросил объясниться перед Советом по поводу событий в Ананьи. Было ли это притворством, призванным показать, что он не имеет никакого отношения к совершенному насилию? Возможно, отчасти, ведь Филиппу не нужно было сильно напрягаться, чтобы создать впечатление охлаждения к деятельности Ногаре. В любом случае, он заявил, что удовлетворен объяснениями своего посла, и наградил его аннуитетом в 500 ливров из казны за услуги, оказанные "в важных и трудных делах", что служит доказательством того, что он не осуждал поведение Ногаре, если таковое требовалось. Награда, полученная вскоре после этого Наполеоне Орсини, только усилила это впечатление.

Как только этот вопрос был решен, Ногаре присоединился к королевской поездке по Лангедоку. Его видели на рождественских торжествах в Тулузе в 1303 году вместе со всей королевской семьей, Гийомом де Плезианом, архиепископом Жилем Айселином, епископом Безье Беренжером Фредолем и несколькими видными вельможами. После празднеств начались действия по умиротворению края. Теоретически король приехал, чтобы призвать доминиканцев к порядку. Но его быстро стали раздражать, а затем и бесить бесчинства, волнения и дерзость местной буржуазии, приведенной в движение проповедями Делисье. Эти бойкие, шумные и суетливые южане были полной противоположностью его холодному характеру, и их настойчивость быстро стала его раздражать. Вскоре после Рождества послы из Каркассона и Альби прибыли, чтобы обвинить духовника короля, доминиканца Николя де Фреовиля, в передаче информации фламандцам. На это их надоумил кардинал Лемуан, враг Фреовиля. Поскольку между королем и его духовником не было ни малейшего недопонимания, обвинение, очевидно, было отвергнуто как нелепое. Затем король вызвал Бернара Делисье на свой Совет в Тулузе и попросил его объяснить свою точку зрения. Францисканец был крайне неуклюж: он заявил, что инквизиция больше не нужна в Лангедоке, потому что там больше нет ни одного еретика; что методами инквизиторов будут осуждены даже святые Петр и Павел; что вмешательство короля до сих пор ничего не изменило. Это подразумевало, что королевская власть бессильна; что касается отсутствия еретиков в Лангедоке, то это заявление заставило Айселина и Фредоля подпрыгнуть. В любом случае, у Филиппа Красивого, который теперь искал примирения с новым Папой, больше не было причин для лобового столкновения с его прерогативами и 13 января 1304 года он признал суверенитет Бенедикта XI над инквизицией, а значит, и независимость последней от короля.

В феврале он отправился в Каркассон, где его радушно принял богатый буржуа Эли Патрис, который, имея титул "короля" буржуа, командовал местным ополчением и считал себя хозяином города. Он досаждал государю своими угодливыми и назойливыми замечаниями. У входа в замок он начал декламировать театральное двустишие: "Король Франции! Посмотри на этот жалкий город, который принадлежит твоему королевству и с которым так жестоко обращаются!" Без единого слова, одним жестом Филипп приказал своим сержантам отстранить болтуна. Оскорбленный, Эли Патрис отправился в город и попросил горожан снять праздничные знамена и объявить в городе траур. Другой случай, несколько дней спустя произошел в Безье: Бернар Делисье попросил Ногаре поторопиться и отправить в Рим прошения против инквизиции, на что получил ответ: "Подождите более благоприятных обстоятельств", т. е. есть более срочные дела, которые нужно решить. Послы из Каркассона явились предложить королю две драгоценные вазы; он отказался от них; они прибыли к нему в Монпелье, чтобы все объяснить; король не стал их слушать и даже вернул вазу, которую приняла королева. Разрыв был полным. Придя на помощь инквизиции, Филипп лишь подтвердил ее власть над беспокойными горожанами Лангедока. Теперь было важнее найти общий язык с Папой, чем примириться с муниципалитетами Лангедока. Он пришел, увидел, передумал и ушел, несомненно, став еще более непопулярным, чем прежде. 29 февраля он был в Ниме, затем через Алес добрался до Ле-Пюи, оттуда до Монферрана, где находился с 8 по 13 марта, Монпансье — 14-го, Сен-Пурсен — 15-го, Бурж — 20-го, Шатонеф-сюр-Луар — 25-го. Наконец, он вернулся в свои охотничьи угодья.

Лангедок после его поездки не успокоился и находился на грани восстания. Пока Бернар Делисье продолжал проповедовать, буржуа Эли Патрис договорился с Фернандо, третьим сыном короля Майорки Хайме II, о подготовке заговора с целью превращения Лангедока в независимое королевство. Затея не удалась благодаря Хайме II, который сам наказал своего сына-негодяя, а Делисье в своей проповеди обвинил короля Франции в том, что тот не справился со своими обязанностями, дав инквизиции свободу действий. 16 апреля доминиканцы добились от Папы приказа арестовать его, но это решение оказалось неисполнимым: францисканец оставался популярным в народе и под его защитой продолжал антидоминиканскую кампанию. Смерть Бенедикта XI в июле позволила ему продолжать безнаказанно бросать вызов сильным мира сего.

Политика умиротворения Бенедикта XI (март-июль 1304 года)

По возвращении из поездки по Лангедоку в конце марта 1304 года Филипп Красивый вновь столкнулся с римской проблемой. Призрак Бонифация VIII продолжал отравлять отношения с новым Папой, который заявил, что готов к примирению, но без осуждения памяти своего предшественника. Его тактика заключалась в том, чтобы разделить противников Бонифация, возложив всю ответственность за нападение на Папу Ананьи на Гийома де Ногаре, и в то же время оправдать короля. Это была классическая тактика в истории государственных отношений: наказать исполнителей, чтобы пощадить руководителей. Проблема в данном случае заключалась в том, что Филипп Красивый не был готов предать своих слуг, что было одной из главных особенностей его правления. Поэтому переговоры оказались сложными. Они проходили в течение весны 1304 года на уровне послов.

Бенедикт XI, надеясь разрядить ситуацию, отменил все санкции, принятые Бонифацием VIII против Филиппа Красивого и его представителей, за исключением Ногаре. Любая идея об отлучении короля Франции была исключена, а для пущей убедительности государю были дарованы два децима и доходы от аннатов на три года: достаточно, чтобы заставить его изменить свое мнение по делу Бонифация, думал Папа, и в то же время исключить возможность созыва собора.

В марте и апреле король отправил нескольких своих легистов на переговоры с Папой, который теперь жил в Перудже, из-за напряженной обстановки в Риме. Сначала это были Берар де Меркур, Пьер де Беллеперш, Гийом де Плезиан и сам Ногаре, к которым присоединились Гийом де Шатенай и Гуго де Селле, на которых также легла задача проконсультироваться с кардиналами о возможном созыве собора. Из опрошенных в Риме, Витербо и Перудже, в апреле, легистами кардиналов, девять из них благоразумно ответили, что решение должен принимать Папа, а семь высказались за созыв собора.

Обезопасив свое положение, Бенедикт XI 8 июня издал буллу Flagitiosum scelus, надеясь окончательно похоронить этот вопрос. После девяти месяцев размышлений он решил возмутиться "чудовищным преступлением" и "святотатством" произошедшим в Ананьи, напустив на себя искусственный гнев с единственной целью — помешать попыткам посмертного преследования Бонифация. Это было просчитанное решение. В то время как король Франции был полностью оправдан, четырнадцать человек, поименно, были отлучены от церкви за участие в нападении на Папу: Гийом де Ногаре, Скьярра Колонна, Ринальдо да Супино и дворяне из Лацио. Все они были вызваны в Перуджу 29 июня, чтобы ответить за свои действия. В то же время Папа призвал жителей Ананьи подать иск против соучастников нападения, которые были изгнаны из города под страхом обезглавливания, а их имущество конфисковано.

Если Бенедикт XI думал, что на этом дело закончилось, то он сильно ошибался, поскольку Ногаре не был человеком, способным принять роль козла отпущения. Будучи искренне убежденным в еретичности Бонифация VIII, в необходимости созыва собора и в том, что он вел себя справедливо и достойно в Ананьи, он настаивал на полной идентичности взглядов короля и себя, о чем он напомнил Филиппу Красивому в письме, сохранившемся в архиве: "Есть много важных людей, светских и церковных, даже среди друзей короля, чье мнение и совесть обеспокоены и оскорблены в отношении короля, и которые думают, что у него и у меня, должно быть, не совсем чистая совесть". Король был прав, когда принял меры против Бонифация VIII, считал Ногаре, и эти меры должны быть продолжены. Отказ от них сейчас означал бы отказ от королевской политики. И если король был прав, то его роль в Ананьи, где он призвал к ответу Папу, и защитил его от насилия Скьярра Колонна, полностью оправдана, а его отлучение совершенно несправедливо. Такова была линия защиты, которую Ногаре неустанно развивал в течение многих лет, умножая свои мемуары — первые датируются сентябрем 1304 года — в которых он оправдывал свое поведение и очернял образ Бонифация. Одним из результатов его неустанных усилий, в глазах истории, парадоксальным образом стало то, что он стал "человеком Ананьи", главным действующим лицом нападения на Папу, в котором он играл лишь второстепенную роль. И в то же время Филипп Красивый, который никогда не отрекался от него, даже наградил его и назначил хранителем печати в 1308 году, должен был выступить в качестве заказчика нападения, которое должно было внести большой вклад в его репутацию защитника светской власти в глазах потомков.

29 июня Ногаре был вызван в Перуджу для вынесения приговора. Он не приехал. Неделю спустя, 7 июля, Бенедикт XI умер от несварения свежего инжира, что поставило все дело под вопрос. Пришлось избрать другого Папу. Поскольку смерть произошла в Перудже, 18 июля кардиналы собрались там на конклав. Конклав проходил тяжело, кардиналам потребовалось десять месяцев, чтобы прийти к согласию в выборе нового понтифика. Началось новое понтификальное междуцарствие.

Тупик был очевиден с самого начала: 19 кардиналов были разделены на две яростно противоборствующих партии с одинаковой значимостью, что делало невозможным достижение необходимого большинства в две трети голосов. С одной стороны, партия, возглавляемая Маттео Россо Орсини и Франческо Каэтани, выступала против французских интересов, против созыва собора и против любых действий против покойного Бонифация. Ей противостояла, профранцузская и антикаэтанистская партия, в котором находились два французских кардинала, Жан Лемуан и Робер де Понтиньи, и прежде всего Наполеоне Орсини, креатура Филиппа Красивого. На этот раз последний был намерен добиться выбора, по крайней мере, послушного Папы. Для этого он без колебаний воздействовал на конклав через двух представителей, которые выдвигали два типа аргументов: денежные аргументы с неизбежным sire Mouche, человеком с хорошо набитым сундуком, то есть банкиром Мушиатто Гуиди Францези, и дипломатические аргументы с Жоффруа дю Плесси, который был папским пронотарием и одновременно чиновником короля, одним из его любимых дипломатов и специалистом по деликатным миссиям. Он являелся носителем конфиденциальных документов, которые, вероятно, содержали обвинения против Бонифация VIII.

Однако эти аргументы оказались недостаточными. В отчаянии Наполеоне Орсини предлагал клану Каэтани выбрать одного… из списка имен, который он составит. "И почему бы не избрать моего повара", — ответил разгневанный кардинал. "А что, если мы спросим мнение Карла Анжуйского, короля Неаполя", — предложил другой. Время шло, кардиналы были пожилыми людьми, некоторые были вынуждены были покинуть конклав из-за болезни. Сначала выбыл Жан Лемуан, что ослабило французский лагерь, но затем баланс был восстановлен уходом Маттео Орсини, который также был болен. Конклав заглох.

Фландрская кампания. Монс-ан-Певель (18 августа 1304 года)

Пока кардиналы размышляли, Филипп Красивый летом 1304 года обратил свое внимание на другую главную нерешенную проблему — Фландрию. В этой области перемирие, заключенное 20 сентября 1303 года, закончилось на Пятидесятницу 1304 года. Король Франции был твердо намерен загладить свою вину за поражение под Кортрейком и решить эту проблему раз и навсегда. В течение весны он активизирует дипломатическую и военную подготовку к решающей летней кампании. Он заручился союзом с графом Эно Жаном д'Авен, который предоставил в его распоряжение свои крепости, и королем Англии, который все еще был вовлечен в шотландские дела, преследуя мятежника Уильяма Уоллеса, который продолжал насмехаться над ним. С апреля по июль Эдуард I вел осаду Стирлинга, осаду обставленную как великолепное представление, за которым дамы могли наблюдать из окон специально построенного здания. С посланниками Филиппа IV было достигнуто соглашение, по которому король Англии обещает отправить свои войска в армию своего сеньора и двадцать кораблей для усиления его флота. Он также приказал изгнать фламандских купцов и прекратить экспорт шерсти во Фландрию. Экономическое, военное и дипломатическое удушение фламандских городов усиливалось, и король Франции предпринял последнюю попытку добиться их покорности без войны: он отправил старого графа Ги де Дампьера, которого он держал в плену в Компьене в течение шести лет вместе со вторым его сыном Гийомом де Кревекером, в поездку по главным городам Фландрии с проповедью капитуляции. Его хорошо приняли, но города отказались сдаться, их воля к сопротивлению была подкреплена присутствием во Фландрии Вильгельма фон Юлих. В мае Ги де Дампьер, обескураженный, вернулся в Компьень, где оставался его старший сын Роберт де Бетюн.

Так что эта война должна была быть продолжена. И на этот раз Филипп Красивый должен был лично возглавить кампанию. Это был исключительный случай, потому что Филипп не был королем-воином. Он всегда предпочитал дипломатические приемы опасностям сражений. Но он хотел загладить вину за оскорбление, нанесенное ему под Кортрейком; была задета честь королевской власти, и чтобы отомстить за нее, присутствие короля было необходимо, считал он. Поэтому 22 июля он присоединился к армии, собранной в Аррасе. Там собрались все: два его брата, Карл Валуа и Людовик д'Эврё, коннетабль Гоше де Шатийон, два маршала, граф Савойский, герцог Бургундии, герцог Бретани и другие крупные вассалы. Король вел жесткую игру, потому что лояльность всех этих крупных феодалов была шаткой. Они откликнулись на вызов, но были готовы воспользоваться малейшей неудачей, чтобы навязать свои условия. Недовольные посягательством королевской администрации на их права, они искали возможности положить этому конец. Согласно Фландрской хронике, герцог Бретани Иоанн II даже был готов предать короля вместе с графами Савойи, Фореза, Сен-Поля и дофином Вьеннуа. Король Англии только что вернул графство Ричмонд в Йоркшире герцогу Бретани в соответствии с актом, подписанным в Стерлинге 1 мая, и, как пишет Фредерик Морван в исследовании La Chevalerie bretonne et la formation de l'armée ducale (1260–1341) (Бретонское рыцарство и формирование герцогской армии (1260–1341)): "Если считать, что фламандский хронист не выдумывает, то можно сделать вывод, что герцог Бретани, как и другие крупные вассалы, не хотели победы и воспользовались ситуацией, чтобы попытаться отомстить королю Франции, чьи чиновники постоянно посягали на их прерогативы в их владениях. Этот хронист вполне мог быть прав, поскольку Иоанн II оставался очень близок к своему шурину, королю Англии". Иоанн II даже написал Вильгельму фон Юлих письмо, чтобы сообщить ему, что готов предать короля в разгар битвы. Эти переговоры, реальные или фиктивные, ни к чему не привели, но точно известно, что Филипп Красивый вторгся во Фландрию в начале августа во главе не слишком преданной ему армии. Малейшая неудача могла вызвать лавину дезертирства.

Нападение на Фландрию также было осуществлено и с моря. В Кале был собран флот. Это был очень разномастный флот, состоящий из торговых судов, переоборудованных в военные корабли просто путем принятия на борт арбалетчиков; были также иностранные суда, взятые в аренду, включая восемь испанских кораблей. Всего было собрано 38 кораблей и 11 галер, которыми командовали генуэзец Ренье Гримальди и капер из Кале Педогр (Пайе д'Огр). Такой флот собранный с бору по сосенки не выглядел особенно боеспособным. Однако, отправленный в Зеландию для разблокирования порта Зирикзее, осажденного пятым сыном Ги де Дампьера, Ги де Намюром, 11 августа он добился неожиданного успеха: несколько фламандских кораблей были потоплены, а Ги де Намюр взят в плен.

На суше Филипп и его армия находились в Турне с 7 по 11 августа, затем они направились в Лилль. Их встретила фламандская армия под командованием Вильгельма фон Юлих и двух сыновей Ги де Дампьера, Филиппа де Кьети и Жана де Намюр. 13 августа обе армии находились на виду друг у друга в Понт-а-Марк, недалеко от Лилля. Местность была болотистой и не очень подходила для кавалерийских атак. Король приказал стратегически отступить в Понт-а-Венден и встретился с фламандцами 17 августа при Монс-ан-Певеле, где у него не осталось реального выбора — он должен был принять бой.

Это произошло 18 августа 1304 года. Две армии напоминали те, что сражались при Кортрейке: пехотинцы на одной стороне, большинство всадников на другой. Но французская сторона извлекла уроки из катастрофы 1302 года, и король был в значительной степени ответственен за это. Больше не было вопроса о том, чтобы атаковать, не думая. Ночью он установил тяжелую артиллерию: пять баллист, которые обрушили на ряды фламандцев дождь огромных каменных шаров. Он также попросил всех надеть белый шарф или ленту как знак отличия. Детали, которые могли стать очень полезны. Ему также помогла ошибка фламандцев, которые вместо того, чтобы ждать нападения французов, начали атаку сами, в пешем строю, подставляя себя под огонь баллист и арбалетчиков.

Это была сумбурная битва, без предварительного плана, во время которой Филипп Красивый проявил удивительное мужество, чем заслужил уважение всего своего окружения. Его огромный рост, физическая сила, поддерживаемая интенсивными занятиями охотой, и мастерство верховой езды делали его грозным бойцом в рукопашном бою, ловко обращающимся с топором. По словам продолжателя хроники Гийома де Нанжи, он на мгновение оказался в большой опасности, но трудно поместить этот эпизод в ход сражения. В тексте говорится, что из-за сильной жары французские рыцари "отступили, чтобы немного освежить себя и своих лошадей, чтобы, когда придет время битвы, они были свежими и сильными, потому что весь день они были без нужды обременены тяжестью своего оружия и сильно измучены и изнурены жарой полуденного солнца". Затем фламандцы напали врасплох: "Они стремительно атаковали армию короля, которая была застигнута врасплох, не дав ни одному рыцарю времени, чтобы как следует вооружить своих людей", но "монсеньор-король проявил такое непоколебимое мужество, что, вскочив на коня, выдержал удар врагов". "Однако он сам подвергся большой опасности, на его глазах погибли рыцарь из его отряда Гуго де Буйе и два жителя Парижа, братья Пьер и Жак Генен, которые почти всегда были рядом с ним из-за своей верности и храбрости. Но затем, по благоволению Божьему, со всех сторон к нему на помощь поспешили воины, и он одержал славную победу". Согласно другим источникам, он потерял свой шлем и продолжал бой с простой капеллиной на голове, которую ему подали; вокруг него падали люди, не только братья Генсьен (Генен) и Гуго де Буйе, но и Ансельм де Шеврез, носитель орифламмы, и Брюн де Верней, который держал поводья его лошади. Вассалы, вопреки опасениям, добросовестно участвовали в битве, в частности герцог Бретани и его контингент. Личное участие короля в битве стимулировало его армию. Согласно анонимной хронике, как только его видели верхом на коне вооруженным булавой или топором, раздавались крики: "Король сражается! Король сражается!"

Судьбу этого жаркого сражения решил последний удар короля и его рыцарей. Многие обескураженные фламандские ремесленники бежали; Вильгельм фон Юлих, который яростно сражался, был убит при обстоятельствах, напоминающих смерть Роберта д'Артуа. Согласно Chronique tournaisienne (Хронике Турне), он хотел сдаться Рено де Три, но тот зарубил его, чтобы отомстить за смерть своего отца и Роберта д'Артуа при Кортрейке. Согласно Annales de Gand (Гентским анналам), его голова была отрублена и на следующий день представлена на конце пики Филиппу Красивому, которому она не понравилась, "но многие фламандские родственники и вельможи говорили, что на самом деле это была голова некоего капеллана из Гента, что Вильгельм был приверженцем магии, и некоторые говорили, что его безрассудное поведение во время битвы было вызвано тем, что один из его магов заставил его поверить, что он будет неуязвим для врагов; другие говорили, что на самом деле он не погиб, и что его спасли демоны". В любом случае, он исчез со сцены, и битва при Монс-ан-Певеле была фламандцами проиграна.

Победа Филиппа Красивого не была ошеломляющей, но она позволила ему 24 августа осадить Лилль. Филипп де Кьети возглавил оборону, а его брат Жан де Намюр формировал новую армию, чтобы прийти ему на помощь. Но он прибыл слишком поздно: город капитулировал 24 сентября. Филипп де Кьети предложил королю оммаж, который вместо короля принял Жан де Дрё. Дуэ также сдался без сопротивления. Филипп счел себя удовлетворенным и 27 сентября распустил армию. 28 числа он отправился в благодарственное паломничество в Нотр-Дам де Булонь.

Однако проблема Фландрии была еще далека от завершения. Жан де Намюр все еще располагал значительными силами, а крупные фламандские города все еще небыли покорены. Но король, после демонстрации силы, не хотел ставить под угрозу достигнутые результаты, рискуя потерять все. При Монс-ан-Певеле была одержана трудная победа. В военном отношении лучше было оставить все как есть. Теперь настало время для переговоров, которые можно было начать с позиции силы, с тем большим шансом на успех, что разжигателя войны Вильгельма фон Юлих больше не было в живых. Король дал знать фламандским городам, что он не намерен трогать их привилегии и обычаи, а также конфисковывать графство. После того, как ситуация успокоилась, в декабре в Париже приступили к подготовке мирной конференции.

Оставалась еще одна проблема: урегулирование ситуации в Аквитании. Согласно условиям Парижского договора от мая 1303 года, предусматривалось, что Эдуард I или его сын прибудут в Амьен для принесения оммажа в сентябре после возвращения герцогства королю Англии, которое официально состоялась в июне. Но шотландские дела отнимали все время Эдуарда. В марте 1304 года французские посланники прибыли к нему во время осаде Стирлинга, и было достигнуто соглашение: именно Эдуард, принц Уэльский, должен был принести вассальную присягу в Амьене 1 ноября. 25 октября принц прибыл в Дувр, где ожидал гарантий безопасности от Филиппа IV, а герцоги Бретани и Бургундии должны были ждать его в Виссане, чтобы сопроводить в Амьен. Однако Филипп не прислал ни конвоя, ни герцогов. Причины его перемены настроения неизвестны, но историки обычно считают, что оно должно было быть вызвана осложнениями в Аквитании.

Осень 1304 года была относительно спокойной для короля Филиппа: Папа все еще не был избран, вопрос Бонифация потерял актуальность, во Фландрии в ожидании переговоров восстановилось шаткое спокойствие. Спокойствие было нарушено только волнением парижских студентов, о котором продолжатель Гийома де Нанжи сообщает следующее: "В Париже возникли разногласия между университетом и королевским прево, поскольку последний поспешно схватил и повесил некоего университетского служащего, занятия были надолго приостановлены на всех факультетах, пока, по приказу короля, прево не возместил ущерб университету и не отправился к апостольскому судье, чтобы получить милость отпущения грехов; так что к празднику Всех Святых занятия наконец возобновились". Рутина, так сказать. А когда ничего не происходит, всегда можно посмотреть некрологи: осенью умер епископа Парижа Симон, которого заменил Гийом д'Орильяк, "врач короля Франции, человек достойной жизни и знаток медицины", что является наименьшим, что может сделать врач. Филипп Красивый провел рождественские каникулы со своей семьей в Мобюиссоне. Но периоды спокойствия для короля всегда кратковременны. 1305 год был насыщен событиями, как общественными, так и частными.

Смерть королевы Жанны (апрель 1305 года) и пуританская набожность короля

Зима 1304–1305 годов была суровой. Король провел ее в Париже и Венсене. В столице цены на хлеб и другие продукты питания достигли беспрецедентного уровня из-за серьезного дефицита, усугубляемого спекуляцией. Необходимо было остановить рост цен, подавить беспорядки, пресечь деятельность спекулянтов. В марте, пишет продолжатель Гийома де Нанжи, "голод был такой, особенно в Париже и окрестностях, что бушель пшеницы продавался в Париже за сто су, а в конце зимы — за шесть ливров. Король публично провозгласил указ, запрещающий продавать пшеницу дороже сорока су, но цены не снизились, а наоборот, выросли, до такой степени, что в Париже булочники, у которых не хватало хлеба для продажи, были вынуждены закрывать окна и двери, чтобы толпа простых людей не отобрала его у них силой. Однако затем указ был отменен, амбары богачей были обысканы, а владельцы вынуждены были продавать хлеб по установленной цене, и этот недостаток стал уменьшаться, а затем и вовсе прекратился, хотя и был значительно усилен бедствиями предшествующего времени".

В том же марте Филипп узнал о смерти своей сестры Бланки, герцогини Австрийской, которая вышла замуж за Рудольфа Габсбурга в 1300 году. По поводу подозрительной смерти 21-летней принцессы, которая умерла одновременно со своим маленьким сыном, стали распространяться слухи об отравлении.

Затем, 2 апреля, произошла трагедия: супруга Филиппа Красивого, королева Жанна Наваррская, в возрасте 32 лет умерла в Венсене. Король был глубоко потрясен. Этот аспект его личности часто игнорируется, потому что он не вписывается в традиционный образ холодного, бесчувственного, сурового государя, завещанный потомкам, и потому что в целом королевские браки — это политические дела, не имеющие ничего общего с чувствами. На самом деле под оболочкой "железного короля" скрывалась глубокая, нежная и искренняя любовь к Жанне. Он женился на ней в шестнадцать лет, когда ей было одиннадцать, и в течение двадцати лет они были неразлучны. Она сопровождала его во всех его путешествиях и родила ему семерых детей. Слухи о неверности между супругами никогда не возникали, и Филипп не женился повторно и не заводил романов до конца своей жизни, хотя ему было всего тридцать семь лет, когда умерла Жанна. Некоторые хроники предполагают, что он даже был склонен отречься от престола, если бы это было возможно, и все документальные источники указывают на изменения в его поведении. Начиная с 1305 года, стало меньше выездов на охоту и больше набожности. Жанна была похоронена в церкви братьев Миноритов, и король регулярно умножал число поминальных служб для спасения ее души. Робер-Анри Ботье насчитал 4 в 1306 году, 3 в 1307 году, 21 в 1308 году, 43 в 1309 году, 28 в 1310 году, в церквях королевского домена, лепрозориях, монастырях и аббатствах, особенно женских. Он усердно посещал места паломничества: Мон-Сен-Мишель в марте 1307 и мае 1310, Нотр-Дам де Булонь в январе 1308 и апреле 1309, Шартр в сентябре 1310. Филипп неоднократно останавливался в аббатствах: более месяца в Мобюиссоне в мае-июне 1311, в Лонгпоне, а затем в Сен-Жан-о-Буа в октябре-ноябре того же года, затем в Лонгшам и Лис. Одним из его любимых мест уединения было Роялье, в Валь-де-Эколье, которое он основал в 1303 году, благоустроил в 1305 году, и которому он сделал значительное пожертвование в 1308 году. В декабре 1308 года он основал аббатство целестинцев Сен-Пьер-о-Мон-де-Шатр, в Компьенском лесу, которому в октябре 1309 года сделал очень крупное пожертвование; в апреле 1310 года он основал монастырь Бедных Кларисс из Монселя, близ Пон-Сен-Максанса, монастырь кармелитов в Париже, картезианский монастырь Мон-Сен-Луи, близ Нуайона, и пожертвовал ему часовню в Лувре. Его милостыня и благотворительные пожертвования были бесчисленны. Так, в марте-апреле 1310 года он пожертвовал подати которые платили ему церковные прелаты при вступлении в назначенную должность, бедным дочерям дворян в качестве приданного, а в своих путешествиях он отдавал всю солому, использованную во время постоя, ближайшей колонии прокаженных или больнице. Пожертвования от короля получали и капитулы городов, например, Лаона, Арраса и Суассона; в сентябре 1308 года приорство Мортемер-ан-Лайонс получило аннуитет за поминальные службы по королеве; то же самое Нотр-Дам де Божанси в январе 1309 года, Сен-Мартен де Тур в сентябре того же года, доминиканцам и Бедным Клариссам Каркассона в октябре 1309 года, в июне 1310 года, Нотр-Дам де Клери, аббатству Ториньи-сюр-Вир, кармелитам Руана, Валь-дез-Эколье в Нуайоне, Хеннемонту близ Сен-Леже-ан-Ле. Страницы церковных инвентарных книг заполнены записями об основании королем часовен и монастырей, и подавляющее большинство из них — после 1305 года.

И тогда же почитание Людовика Святого стало почти навязчивым. С момента канонизации в 1297 году кости святого короля находились в Сен-Дени, где они были положены на хранение 25 августа 1298 года за главным алтарем. В июле 1304 года Филипп Красивый основал монастырь Сен-Луи де Пуасси, вверенный монахиням-доминиканкам, а с 1305 года часто посещал его и делал пожертвования, которые заполнили целые страницы инвентарной книги монастыря. Но теперь он захотел большего: он хотел заполучить весь скелет своего деда для себя, перенеся его в Сент-Шапель, свою личную часовню, поскольку он твердо верил в чудодейственную силу реликвий. Монахи Сен-Дени возражали: Людовик IX должен оставаться в королевской усыпальнице, как и его предки; это были престижные реликвии, которые привлекали посетителей и их пожертвования. И все же в ноябре 1305 года новый папа, Климент V, согласился на передачу мощей: король получил голову святого, за вычетом нижней челюсти и зубов, которая осталась в Сен-Дени. Передача состоялась во время торжественной церемонии 17 мая 1306 года. Нотр-Дам-де-Пари также получила толику святых мощей —  ребро. Это было началом расчленения останков Людовика: "Эту политику создания реликвий Филипп Красивый проводил почти маниакально", — пишет Жак Ле Гофф. Король велел разделить кости деда на части, чтобы сделать небольшие но очень ценные подарки: фаланги пальцев — королю Норвегии, ребро — Папе Римскому, два — герцогам Беррийскому и Бургундскому, кости — каноникам Парижа и Реймса, а также аббатствам Ройомон и Понтуаз. Его преемники продолжили раздачу мощей, настолько, что в XVII веке коллекционеры все еще обменивались кусочками святого короля, которых в гробнице осталось совсем немного. Филипп Красивый увеличил количество праздников и церемоний в честь Людовика Святого: 24 мая 1306 года он поручил монахам-августинцам праздновать каждый год передачу черепа, который был помещен в драгоценный ковчег. В 1309 году он поручил францисканцам и доминиканцам праздновать День Святого Людовика в Сент-Шапель. В 1306 году он посвятил Святому Людовику часовню за стенами в Кане, часовню в Отеле-Дье в Пон-Сен-Максансе и картезианский монастырь в Мон-Сен-Луи.

Он также все более и более серьезно относился к своим религиозным обязанностям, особенно к своей способности лечить больных золотухой наложением рук. Он совершал этот обряд при каждом удобном случае, и больные стекались со всех провинций королевства и даже из-за границы, чтобы получить излечение от чудесного прикосновения. Об этом свидетельствуют записи, которые вел Рено де Ройе, отвечавший за раздачу милостыни больным. Этот очень добросовестный чиновник записал имена и места происхождения сотен больных людей с 18 января по 28 июня 1307 года и с 1 июля по 30 декабря 1308 года. Они приходили из таких далеких мест, как Нижняя Бретань, Бигорр, Лотарингия, Лангедок, Италия и Испания, что свидетельствует о репутации короля среди набожных людей. Марк Блох в своем большом исследовании Les Rois thaumaturges (Короли-чудотворцы), отмечая этот феномен, без колебаний пишет, что "этот государь, нанесший папству столь жестокий удар, был, несомненно, глубоко религиозным человеком, набожным, аскетом". Филипп Красивый был убежден, что обладает этой чудесной исцеляющей силой благодаря помазанию при коронации, и на смертном одре он передал своему сыну и преемнику Людовику слова, которые, как говорят, должны были сопровождать этот жест.

Вера в эту целительную силу не является анекдотичной. Она часто использовалась, особенно во время конфликта с Бонифацием VIII, для доказательства святости французского короля. "Бог через его руки творит очевидные чудеса излечивая больных", — писали Ногаре и Плезиан в мемуарах 1310 года. И события в Ананьи никак не изменили это убеждение: итальянцы из Перуджи и Урбино, входивших в Папское государство, получили прикосновение от короля в 1308 году. Нормандский доминиканец Гийом де Соквилль в проповеди "Осанна Сыну Давидову", произнесенной в начале XIV века, чтобы показать превосходство королей Франции, начинает ее так: "Каждый принц, наследующий королевство Франции, как только он помазан и коронован, получает от Бога эту особую благодать и эту особую способность исцелять больных прикосновением своей руки: поэтому мы видим, как больные королевской болезнью приходят к королю из многих мест и из разных земель". В трактате под названием Quaestio in utramque partem (Вопрос с обеих сторон), написанном во время конфликта между королем и Папой, королевское чудо также упоминается как знак святости государя. В тексте, который для Карл V перевел Рауль де Пресль, говорится: «Эту способность совершать чудеса, о которых известно всему миру, и которые, как известно, величественны, наш господин король, может подтвердить словами из Евангелия, которыми наш господин Иисус Христос ответил иудеям на обвинения в обмане, сказав так: "Если вы не хотите верить мне, верьте в мои дела". Ибо как по праву наследования сын наследует отцу в принятии королевства, так и по своего рода праву наследования один король наследует другому в той же власти совершать те же самые чудеса, которые Бог совершает как через них, так и через своих служителей". А летописец Гийом Гиар в длинной исторической поэме, написанной в 1306 году, La Branche des royaux lignages (Ветви королевского рода), посвященной славе Франции и ее династии королей, также утверждает, что Филипп получил власть непосредственно от Бога.

Всю жизнь совершая чудеса;

Он исцелял страждущих

Столько было их, коснувшихся его,

И получивших исцеление;

То, что не смогли сделать другие короли.

Набожность Филиппа Красивого была основной чертой его характера, и она, несомненно, стала более выраженной после смерти Жанны в 1305 году. Его новый духовник, доминиканец Гийом Парижский, вступивший в должность в том же году, поощрял его в этом направлении. Николя де Фреовиль, который ранее исполнял эту обязанность, стал кардиналом. Он был больше политиком, чем религиозным деятелем, и с этого момента он стал служить интересам короля вместе с Папой. Гийом Парижский, доктор теологии, настоятель монастыря Сен-Жак и капеллан короля, обладал более мистическим характером. Он был приближенным короля, который еще в 1288 году назначил его своим душеприказчиком, и под его влиянием государь еще больше погрузился в мрачную религиозность. "Он практиковал пост, носил власяницу, а его духовник налагал на него ношение вериг в качестве акта смирения плоти", — писал монах Ив де Сен-Дени.

Значит ли это, что с 1305 года Филипп Красивый впал в фанатизм и что "окончательно сломленный смертью своей супруги, королевы Жанны, он погрузился в мистицизм, значение которого можно измерить дипломатическими документами и который не позволял ему вмешиваться в дела людей", как пишет Робер-Анри Ботье? Скорее можно сказать, что этот человек, наделенный холодным и строгим характером, не очень чувственный, от природы склонный к строгости, испытывал физическое отвращение к безнравственности. Одержимый желанием подражать своему деду Людовику, он, по словам Ботье, "был помешан на чистоте нравов" — для себя, своего окружения, своей семьи, своих подданных и всей Церкви. Считая себя ответственным за нравственное здоровье и чистоту веры и морали своих подданных, он безжалостно преследовал любые реальные или предполагаемые отклонения от нормы морали с решимостью почти фанатичного пуританина.

Все великие дела его правления были подкреплены опорой на чистоту моральных норм: от борьбы с якобы еретическим Папой до жестокой казни любовников его невесток и уничтожения якобы развращенного ордена тамплиеров. Конечно, сыграли свою роль и другие причины, но Филипп Красивый всегда отличался принципиальной моральной строгостью. Этот король был прежде всего пуританином, и его характер стал еще более строгим после смерти королевы Жанны, что только усилило его мистические наклонности. Жанна, постоянная спутница, привносила элемент мягкости, нежности и человечности в грубую и строгую набожность короля. Ее смерть, в некотором смысле, дегуманизировала его, радикализировав его желание искоренить нечистоту и безнравственность в своей семье, в королевстве и в Церкви.

В своем завещании королева Жанна оставила отель на улице Сент-Андре-дез-Ар факультету теологии Парижского университета, доход от которого был достаточен для содержания колледжа: Наваррского колледжа быстро ставшего одним из самых престижным в столице. На самом деле, исполнители завещания продали отель и построили здание колледжа рядом с аббатством Сент-Женевьев, с 1309 по 1314 год. Там могли разместиться 70 студентов, и король финансировал покупку части учебных материалов, в том числе прутьев для порки нерадивых учеников.

Королевство Наварра после смерти Жанны унаследовал ее старший сын Людовик. Этот шестнадцатилетний юноша, которому также было суждено стать королем Франции, а значит, первым "королем Франции и Наварры", выполнял свои первые обязанности государя под присмотром отца, который также подыскивал ему подходящую жену: ею должна была стать пятнадцатилетняя Маргарита Бургундская, дочь герцога Роберта II Бургундского. Свадьба была назначена на сентябрь.

На сцене появляется Ангерран де Мариньи

Королева Жанна также оставила мужу некоторых людей из своего близкого окружения, в частности, рыцаря, который вскоре стал самым влиятельным советником короля. В своем завещании от 25 марта 1305 года она упоминает "мессира Ангерран де Мариньи, кавалера и камергера, сеньора ле Роя", которого она называет одним из своих душеприказчиков и которому она завещает значительную сумму в 500 ливров и столько же его дочери Марии де Мариньи в качестве приданого. В это время Ангерран де Мариньи, которому было всего тридцать лет, еще не играл ведущей роли в правительственных кругах, но и не был там чужаком, и его быстрый взлет по карьерной лестнице свидетельствовал о его способностях. Он родился в 1275 году в нормандской мелкой дворянской семье в окрестностях Гурнея и был сыном рыцаря и королевского чиновника из провинции Андели. Впервые он появляется в документах в 1291 году, как оруженосец. В 1295 году, в возрасте двадцати лет, он уже был одним из приближенных королевы, которая благоволила его браку с ее собственной крестницей Жанной де Сен-Мартен, от которой у него было два сына и, возможно, одна или две дочери. Именно в это время он стал приближенным Жанны Наваррской, для которой он был не просто верным советником, но и настоящим другом, как позже подтвердит один из духовников королевы. Она без колебаний доверила ему исполнение административных функций в Шампани. Будучи протеже королевы, Ангерран также пользовался поддержкой влиятельных союзников, которые благоприятствовали его карьере. Все они были нормандцами, выходцами из регионов, близких к Мариньи: вероятно, это больше, чем совпадение. Столкнувшись с южанами, тяготевшими к Флоту, Ногаре и Плезиану, региональная солидарность сыграла неоспоримую роль в возвышении нескольких крупных нормандских чиновников и советников. Соседи налаживали связи и помогали друг другу: Мариньи, несомненно, был оруженосцем камергера Гуго де Бувиля, который представил его ко двору. Очень влиятельный архиепископ Руана с 1278 по 1306 год, Гийом де Флавакур, также был близким соседом и дальним родственником Мариньи, который, вероятно, подтолкнул его к должности хлебодара королевы. К Ангеррану также благоволил другой сосед, духовник короля Николя де Фреовиль, который выступал за его назначение на должность камергера. При такой поддержке неудивительно, что подъем Мариньи был стремительным. Его жена умерла в 1300 году, и в следующем году он женился на Алипс де Монс, что принесло ему новые выгодные союзы: Алипс была кузиной маршала Франции Жана де Греса и епископа Осерра Пьера де Греса, и она подарила ему четверых детей. В 1302 году он отказался от должности хлебодара, оставаясь другом королевы, и король поручил ему первую дипломатическую миссию — к мятежным фламандцам в компании Гийома де Таллея и Готье де Митри. В следующем году он был посвящен в рыцари, а в 1304 году принял участие в битве при Монс-ан-Певеле, о чем свидетельствует отрывок из Branche des royaux lignages Гийома Гиара, в котором упоминается "Анжоррант де Марегни". Камергер Гуго де Бувиль был убит во время этого сражения, и Ангерран де Мариньи сменил его на этом посту.

С тех пор он стал одним из приближенных короля, с которым находился в тесном контакте почти ежедневно, днем и ночью: если королевы не было дома, он ночевал в спальне короля, рядом с альковом; столовался в "гардеробе" (кладовой), также рядом с государем. Кроме того, он также был шателеном Лувра и поэтому часто проживал в старой крепости, где король часто гостил во время строительства дворца Сите. Ангерран также скупил дома и землю в окрестностях с целью строительства большого отеля. В Лувре он исполнял обязанности счетовода и хранителя королевских драгоценностей и ценных предметов. Он отвечал за снабжении королевского двора и текущие расходы, вместе с другими камергерами и сановниками; он докладывал королю о просьбах о помиловании, милостях, должностях, льготах, пенсиях, и поэтому имел все возможности рекомендовать своих друзей. Он без колебаний ходатайствовал за своих соотечественников-нормандцев, таких как Людовик де Мариньи, Лоран Нувель, де Баквиль, Гийом де Ре и Мишель де Бурдене. Жоффруа Парижский упрекал его в том, что он превратил "ничтожных людей" в "господ":

Из бедных, ничтожных людей

Судейских и сержантов

Он сделал знатных господ

Всего за несколько лет.

Камергер также отвечал за организацию постоя для членов королевской семьи во время дипломатических поездок и путешествий — задача, которая зачастую была очень деликатной, чтобы не оскорбить чувства знатных людей. Наконец, помимо официальных обязанностей, у Мариньи была еще одна причина для посещения короля: последний особенно любил охотиться в лесах нормандского Вексена, как, например, в Лион-ля-Форе, недалеко от земельных владений камергера, который предложил ему свое гостеприимство в своих замках. У него их была дюжина в этом регионе. В мае 1305 года государь передал ему в лен земли Лонгвиль и Лонгвей. Позже он добавил еще много других.

Ангерран де Мариньи — был невысоким человеком с большой головой, с длинными светлыми или рыжими волосами, кудрявыми на затылке, согласно письменным свидетельствам, статуям и наблюдениям, сделанным во время эксгумации его останков во время Революции. Он не был юристом, не обладал образованием, и его культурный уровень был безусловно более низким, чем у большинства советников короля. Даже поднимался вопрос о том, знал ли он латынь, которая в то время была так же необходима, как сегодня знание английского языка. Действительно, в 1311 году король был вынужден перевести для него письмо к кардиналам, потому что он сказал, что не понимает его. На самом деле, как показал Жан Фавье, он имел в виду, что не понимает общий смысл текста, а не буквальное значение. Не понимая, к чему клонит государь, он не надеялся на свое знание латыни.

Но у Мариньи были и свои достоинства, которые выделяли его среди других: приятный, благоразумный, умелый и опытный, он также был прекрасным собеседником. "Он самый лучший из всех собеседников", — писал о нем Жоффруа Парижский. Это подтверждают трувер Жан де Конде: "Он был утонченным и отличным собеседником", а также анонимный автор Renart le Contrefait: "Он обладал лучшими и изящными манерами во Франции". Самоуверенный, с непоколебимым апломбом, граничащим с высокомерием, амбициозный и жадный до почестей и богатства, он вскоре стал ненавистен всему королевскому двору и королевству и закончил свою жизнь на виселице в Монфоконе в 1315 году, после смерти короля. Но он нравился Филиппу Красивому. Король, как мы уже отмечали, который так мало говорил, был очарован болтунами. И прежде всего, Мариньи был эффективным и отличным козлом отпущения для отражения ударов, направленных против непопулярных аспектов королевской политики. Даже если они не всегда были во всем согласны, король никогда не отрекался от него. И Ангерран немного напоминал ему о Жанне.

Атисский договор (июнь 1305 года)

Глубоко переживая смерть королевы в начале апреля 1305 года, Филипп Красивый в течение весны не предпринимал активных действий, в то время как переговоры с фламандцами и дебаты кардиналов в конклаве продолжались. В июне эти два вопроса были закрыты.

Что касается Фландрии, то в декабре 1304 года в Париже начались переговоры между четырьмя фламандскими рыцарями и четырьмя крупными французскими дворянами: родным братом короля, Людовиком д'Эврё, герцогом Бургундским, графами Дрё и Савойи, к которым в феврале 1305 года добавились Пьер де Морнэ, епископ Осерра, и Жиль Айселин, архиепископ Нарбонны. Но как могли простые фламандские рыцари вести переговоры на равных с этими крупными фигурами? Результат не удивил: появился катастрофический для Фландрии договор, текст которого был распространен для одобрения знати и буржуазии, избегая раскрытия деталей простым людям, которые должны были стать главными жертвами.

7 марта старый граф Фландрии Ги де Дампьер умер в своей тюрьме в Компьене. Его старший сын Роберт де Бетюн, ставший новым графом, был освобожден вместе со своим братом и многими другими заключенными. После некоторых приготовлений договор был скреплен в небольшом городке к югу от Парижа, Атисе, ныне Атис-Монс, 24 июня 1305 года. Графству Фландрии надлежало выплатить королю колоссальную компенсацию в размере 400.000 турских ливров в течение четырех лет и ежегодную ренту в размере 20.000 ливров, обеспеченную залогом имущества семьи де Дампьер за пределами графства. Кто же должен был платить в реальности? В основном это жители городов, за исключением лелиартов, которым также должна была выплачена компенсация за ущерб, нанесенный во время войны. Фландрия также должна была содержать армию из 500 человек для короля в течение одного года. Стены Брюгге, Ипра, Гента, Лилля и Дуэ должны были быть снесены, оставив города беззащитными. Наконец, для Брюгге было назначено особое наказание из-за заутрени в 1302 году. Чтобы подчеркнуть моральную сторону вопроса, 3.000 жителей города должны были совершить паломничество, 1.000 из них в Святую землю, остальные, возможно, в Рим и Сантьяго-де-Компостела. "Король, наш сеньор, может наказать, паломничеством три тысячи человек из города Брюгге и его окрестностей, тех, кто покажется ему наиболее виновным в прошлых проступках: если ему будет угодно, тысяча поедет за границу, и две тысячи туда, куда он укажет, по ту сторону моря, и на столько, на сколько ему будет угодно. Упомянутые лица должны быть принуждены упомянутым монсеньором Робертом Фландрским и его братьями, дворянами, добрыми городами и народом Фландрии совершить паломничество, которое наш государь король назначит им в течение трех месяцев, которое упомянутый монсеньор Роберт Фландрский или его преемники должны будут совершить по приказу упомянутого нашего государя короля". Три тысячи мужчин — это 10 % взрослого населения Брюгге и 50 % рабочей силы занятой в  текстильном производстве.

В качестве гарантии исполнения договора король получал внутренние крепости Лилля, Дуэ, Бетюна, замки Кассель и Кортрейк, а Роберт де Бетюн автоматически подлежал отлучению от церкви в случае невыполнения обязательств. Атисский договор, настоящая кабала, мог вызвать только ненависть и недовольство фламандского населения, особенно рабочего класса, которому предстояло нелегкое испытание. Города отказались ратифицировать договор и обвинили Роберта де Бетюн в желании воспользоваться этим соглашением для удовлетворения личных интересов. Пока ремесленники расплачивались за войну, семья Дампьеров укрепляла свои связи с французской знатью посредством браков: Жан де Намюр женился на дочери графа Клермона, а внуку Роберта де Бетюн, Людовику, была обещана Изабелла, дочь графа Валуа. В связи с трудностями, возникшими при ратификации договора, перемирие было продлено до Пятидесятницы 1307 года: если договор не будет выполнен к этой дате, граф должен был вернуться к королю в качестве пленника.

Для Филиппа Красивого установление мира во Фландрии имело, по крайней мере, одно важное преимущество, которое заключалось в облегчении его финансового бремени и в попытке вернуться к полноценным деньгам, которых давно требовала буржуазия. С начала конфликтов в 1294 году качество денег в обращении неуклонно ухудшалось. Монеты становились все легче и имели все меньшую ценность. В мае 1305 года королевские мастерские начали чеканить серебряные монеты с более высоким содержанием серебра: 31 % для турских и 38 % для парижских ливров. Но драгоценного металла не хватало, и поэтому, пишет Жан Фавье, "старые деньги пустили в оборот по старому курсу, а новые деньги получили курс, основанный на ослабленных деньгах 1303–1305 годов". Турский грош — который теперь содержал двенадцать серебряных денье, то есть 100 за 100, тогда как предыдущий содержал только девять (75 за 100) — являлся законным платежным средством за 42 с половиной турских денье, тогда как грош при Людовике Святом, на который делается ссылка, стоил 12. Поэтому то, что было объявлено как возвращение к полновесной монете, долгое время было лишь робким восстановлением прежнего. Вас не удивит тот факт, что читатель XXI века понимает в этом не больше, чем человек XIV века. По сравнению с этими изменениями, введение "новых франков" или евро было детской забавой, однако оно вызвало определенную панику среди некоторых слоев населения. Легко представить себе, какова была эта сумятица для средневековых потребителей. В течение нескольких месяцев царило замешательство. Говорили, что плохие деньги вытесняют хорошие, но все же необходимо было уметь определять, какие деньги хорошие, а какие плохие.

Налоги же продолжали расти. С 1304 года была принята новая система сбора, более простая и эффективная для налоговых чиновников, а потому более непопулярная: налог был разделен между группами домов, владельцы которых несли солидарную ответственность за его уплату. На севере королевства каждая группа из ста домов должна был платить налог на содержание шести сержантов, то есть по два парижских су на сержанта за день его службы. Отвечал за сбор и уплату налога назначенный нотабль, который должен был распределять его по налогоплательщикам. Можно представить, какие конфликты породила эта система оценки платежеспособности каждого человека. Дворяне были обязаны содержать одного всадника на каждые 500 ливров дохода, иначе они должны были служить в армии лично. Что касается духовенства, то оно должно было платить аннаты и децимы. Кроме того, применялись принудительные займы, конфискации и отъем доходов от имений.

После заключения Атисского договора, компенсация в размере 400.000 ливров и ежегодная рента в размере 20.000 ливров давали надежду на снижение налогового бремени. Но сначала фламандцы должны были заплатить. Но они не заплатили. Налоговое давление не ослабевало, а поскольку королевство больше не было в состоянии войны, налогоплательщик не понимал почему он должен платить. Недовольство росло, как и непопулярность короля. Спорадические беспорядки вспыхивали, особенно в Париже, где в 1305 году власти запретили любые собрания более пяти человек, днем или ночью, под страхом тюремного заключения в Шатле.

Новый Папа: Бертран де Го (Климент V)

В начале июня 1305 года долгожданные новости наконец-то дошли из Италии: избран новый Папа! После десяти месяцев переговоров конклав в Перудже наконец-то решил выбрать Папу. Сама по себе эта новость не была приятной для Филиппа Красивого: христианскому миру было спокойнее без Папы, а три последних Папы создали больше проблем, чем их решений. Но на этот раз король Франции мог радоваться: счастливчик оказался французом, который, можно было надеяться, будет послушным и будет соблюдать интересы страны откуда он был родом. Им был Бертран де Го, архиепископ Бордо, принявший имя Климента V. 5 июня, в отчаянии и для того, чтобы выйти из тупика, кардиналы, собравшиеся в Перудже, согласились с идеей, выдвинутой Наполеоне Орсини: выбрать нейтральную фигуру, не входившую Священную коллегию; он выдвинул имя архиепископа Бордо, который, казалось, предлагал все необходимые гарантии, как для Колонна, так и для Орсини и Каэтани. При первом голосовании десять кардиналов проголосовали за Бертрана де Гот, остальные дали свое согласие.

Бертрану де Го было около пятидесяти пяти лет. Он был одним из одиннадцати детей Беро де Го, сеньора Вилландро, из знатной гасконской семьи к югу от Бордо. Предназначенный для сана священника с юного возраста, как и его брат Беро, он изучал право в Болонье и особенно в Орлеане. Его карьера уже была расписана, и он не сомневался о ее благополучном росте: его дядя, которого также звали Бертран де Го, был епископом Ажена, а его старший брат Беро, ставший архиепископом Лиона в 1289 году, взял его к себе на службу. Он стал генеральным викарием Лиона, а затем, когда его брат стал кардиналом, он взял его с собой в Рим, где сделал его капелланом Папы. Там его заметили за его мастерство, гибкость и дипломатические качества. Хороший знаток гражданского права, он был особенно полезен в переговорах, которые Бонифаций VIII вел между Францией и Англией. Действительно, будучи гасконцем, Бертран де Го был одновременно человеком Филиппа Красивого и Эдуарда I, чьим юридическим советником он некоторое время был во время пребывания того в Париже, отвечая за дела, которые поступали в парламент как апелляции из Аквитании. Дважды Папа посылал его в Лондон для участия в переговорах. Его мастерство проявилось в том, что он не только сумел услужить обоим королям, используя свое прекрасное знание феодального и римского права, но и сумел без ущерба проскользнуть через перипетии конфликта между Филиппом Красивым и Бонифацием VIII. Он присутствовал и на собрании в Лувре в апреле 1302 года, и на соборе французских епископов в Риме в ноябре, мягко осуждая эксцессы с обеих сторон. Папа назначил его епископом Комменжа в 1295 году и архиепископом Бордо в 1299 году. Он платил децим королю, но испрашивал на это разрешения Папы. Он подчинился конфискации Аквитании королем Франции, но в то же время получил защиту от посягательств королевских чиновников.

Был ли Бертран де Го ловким политиком и дипломатом в действительности? Возможно что он просто не имел личного мнения, и его многолетний опыт дипломатических миссий дал ему ясное понимание относительности всего сущего. О нем говорили, что он был робок, нерешителен, чрезмерно осторожен и не способен принимать ответственные решения. Это было, несомненно, проявлением тонкого ума, который ясно взвешивал возможные последствия своих действий и, поразмыслив, предпочитал бездействие. Климент V немного напоминал Гамлета на троне Святого Петра.

В любом случае, если Филипп Красивый думал, что сможет сделать из него послушное орудие в своих руках, он обманывался: таким человеком так же легко манипулировать, как угрём. От затягивания ответов до дополнительных расследований, от консультаций до продлений, Климент V никогда не говорит "нет", но он редко говорит "да". Он уклонялся, откладывал, уступал в деталях, но, никогда открыто не выступал против. Он поступал так, как ему заблагорассудится, ловко топя дебаты в аргументах, которые заставляли упустить из виду главное. Во многих отношениях его характер был противоположен характеру Бонифация VIII, но, возможно, это еще больше раздражало французского короля. Избрание Папы француза ошибочно считалось преимуществом для короля, и именно из досады на Папу не итальянца флорентийский хронист Джованни Виллани придумал тайную встречу, которая якобы состоялась между Филиппом IV и Бертраном де Го в лесу Сен-Жан-д'Анжели, во время которой король пообещал архиепископу избрание его Папой в обмен на осуждение Бонифация VIII. Насколько известно, Филипп Красивый не играл никакой роли в избрании Климента V.

Была только одна область, в которой новый Папа проявлял решительность без малейших колебаний, и это касалось его собственной семьи. Никогда прежде папский непотизм, который, тем не менее, являлся традицией в Ватикане, не достигал такого уровня, даже при Бонифации VIII. Число племянников и кузенов, ставших епископами и кардиналами при его понтификате, вопреки всем каноническим правилам, было бесчисленным. Среди них четыре брата Фарж, его племянники: Раймон де Фарж стал кардиналом, Бернар де Фарж архиепископом Нарбонны, Беро де Фарж епископом Альби, Аманье де Фарж епископом Ажена. Другие племянники: Гияр де Прейсак, архиепископом Арля, Раймон де Го, кардиналом, Арно де Кантелу, архиепископом Бордо и камергером церкви. Внучатые племянники: другой Арно де Кантелуп, сменивший предыдущего на посту архиепископа Бордо, за которым последовал Аманье де ла Мот, а Гияр де ла Мот стал кардиналом, Раймон-Бернар де ла Мот стал епископом Базаса. Миряне из числа семьи де Го не были забыты и получили земли и должности: Арно Гарси де Го, старший брат папы, получил виконтство Ломань и стал ректором герцогства Сполето; его сын Бертран получил Анконскую марку; племянник Раймон Гийом де Будо получил регентство над графством Комта-Венессен; другим были пожалованы Маремма в Тоскане, Беневенто из патримония Святого Петра и Кампанья.

Избранный 5 июня, Бертран де Го находился в Лузиньяне, в Пуату, когда 19 июня до него дошли новости. Он немедленно вернулся в Бордо, а через несколько дней получил письмо от кардиналов с просьбой немедленно прибыть в Рим, где ситуация была нестабильной. Именно по этой причине он отказался приехать, тем самым предвосхитив свой излюбленный метод: ничего не решать и дать всему успокоиться само собой. Решение проблем он поручил Наполеоне Орсини.

Теперь должна была состояться официальная церемония коронации, которая являлась возможностью собрать вместе все важные фигуры христианского мира, чтобы подвести итоги текущих дел. Климент не хотел ехать в Италию, пока там не установится спокойствие. Поскольку он не хотел никому досаждать или оказывать предпочтение, он решил короноваться в Вьеннуа, которое находилась на территории империи, но совсем рядом с Францией, Германией и Италией. Город на Роне казался нейтральным местом. Однако вмешался Филипп Красивый: он хотел показать всем, что Папа — его креатура, или так он думал. Поэтому в июле он отправил своего брата Людовика д'Эврё и архиепископа Нарбонны Жиля Айселина в Бордо, чтобы убедить Климента V короноваться на территории Франции. В августе приехал Карл Валуа, чтобы выступить в поддержку места коронования во Франции, и в конце концов Климент уступил: коронация должна была состояться в Лионе осенью, и король будет на ней присутствовать.

Папа также хотел бы, чтобы на церемонии присутствовали король Англии и его сын, что позволило бы публично примирить двух государей и открыть понтификат впечатляющим дипломатическим успехом. Поэтому 25 августа он написал Эдуарду I: "Почему бы вам не приехать с принцем Уэльским, чей давно запланированный брак с Изабеллой, дочерью Филиппа IV, может быть отпразднован в то же время? Ей еще только тринадцать лет, но не волнуйтесь, я сделаю исключение; а что касается эскорта, то я все предусмотрел: я получу его от короля Франции". "Это очень любезно с вашей стороны, — ответил король Англии 4 октября, — но мы не сможем приехать: времени для подготовки слишком мало, но я пришлю представительную делегацию с подарками".

В действительности, у отказа Эдуарда были и другие причины. Снова и снова Шотландия: в августе, в результате предательства, Уильям Уоллес был наконец пойман, застукан в постели со своей любовницей. Его отправили в Лондон, судили в ускоренном порядке, повесили, выпотрошили, обезглавили, разрезали на куски, которыми украсили Лондонский мост, Ньюкасл, Бервик, Стирлинг и Перт. Но страна должна была быть реорганизована и умиротворена. На сентябрьском заседании парламента было решено, что Жан Бретонский будет назначен королевским наместником и опекуном Шотландии, с пенсией в 3.000 марок и советом из 22 шотландских лордов. Но страна оставалась неспокойной, и король не хотел уезжать. Фактически, в феврале следующего года Роберт Брюс, которого Эдуард поставил во главе Шотландии в 1302 году, поднял восстание, так как посчитал, что его плохо вознаградили, и в марте он был коронован королем. Разъяренный Эдуард был вынужден начать новую военную кампанию вместе с сыном, принцем Уэльским, во время которой он вел себя особенно жестоко, повесив, обезглавив и четвертовав сотни людей, включая многих дворян. Жены мятежников не были пощажены: сестра Брюса Мэри и графиня Бьюкен были выставлены в клетках на всеобщее обозрение. Короче говоря, Эдуард был не в настроении для папской коронации.

И это еще не все. Он опасался оказаться в Лионе во враждебном окружении, под давлением короля Франции и Папы, в присутствии крупной европейской аристократии, в таком положении, что был бы вынужден пойти на уступки, особенно в отношении Аквитании. Затем ухудшились его отношения с сыном, принцем Уэльским. Последний, которому было двадцать один год, проявлял тревожные признаки женоподобного поведения и жаловался на недостаточность предоставленных ему финансовых средств. Его сексуальные отклонения и скрытный характер являлись причиной споров с его ужасным отцом. Летом 1305 года граф д'Эврё, брат Филиппа IV, и Мария Брабантская, свекровь Эдуарда I, прибыли в Англию для переговоров об условиях брака Изабеллы с принцем Уэльским, но король запретил своему сыну сопровождать их. Переговоры об этом знаменитом браке затянулись, несмотря на добрую волю, проявленную французской стороной: Филипп IV позволил Изабелле выбрать представителей для брака по доверенности. Изабелла выбрала своего дядю Людовика д'Эврё и еще двух дворян. Папа дал разрешение на брак, но английские представители сначала хотели вернуть Молеон, который Филипп все еще удерживал в Беарне. Нет Молеона — нет брака.

Поэтому обстановка была совсем не благоприятной для прибытия Эдуарда I, который, по мнению некоторых британских историков, например, Сеймура Филлипса, также начал ощущать последствия своего возраста: в шестьдесят шесть лет, значительную часть которых он провел верхом на лошади в любую погоду, сражаясь в горах Уэльса и Шотландии, он был измотан, и в следующем году ему пришлось прервать свою шотландскую кампанию из-за болезни. Поэтому Клименту V пришлось обойтись без короля Англии для своей коронации.

Филипп Красивый, однако, настоял на своем присутствии. Эта коронация во Франции французского Папы была для него личной победой, и он намеревался воспользоваться возможностью обсудить с Климентом V вопросы, которые были близки его сердцу, и добиться от Папы решений в соответствии со своими желаниями. Настоящей звездой коронации должен был стать именно он. В ожидании этого события, запланированного на ноябрь, что ему оставалось делать, кроме как охотиться? Вот чем он занимался летом, особенно жарким и засушливым. "Летом во Франции была очень сильная засуха", — пишет продолжатель Гийома де Нанжи. В сентябре король находился в Лонгшампе, одном из своих любимых охотничьих угодий, а оттуда отправился в близлежащий город Вернон, где 23 числа была отпразднована свадьба его старшего сына Людовика с Маргаритой Бургундской.

В течение этого лета в королевстве было более или менее спокойно. Тех, кто вел антиправительственную агитацию, вешали: 28 сентября так поступили с Эли Патрисом и пятнадцатью буржуа в Каркассоне, затем с 40 буржуа в Лиму два месяца спустя. Были выявлены подробности заговора, возглавляемого Фернандо, сыном короля Майорки, с целью создания независимого королевства Лангедок. Репрессии обрушились на его сообщника Эли Патриса, который не был защищен своим социальным статусом. Арестованный сенешалем и виконтом Нарбонны, он был быстро предан суду и казнен. Оставался еще Бернар Делисье, громогласный францисканец, который был как всегда активен и пользовался определенным иммунитетом как церковный деятель. В июне он прибыл в Париж с шестью консулами, двумя из Альби, двумя из Каркассона, одним из Корде и одним из Кастра, чтобы оправдаться перед королем, который поместил его под охрану в монастырь Кордельеров. Королевский судья не знал, что с ним делать, и, чтобы избавиться от него, перевел его в Лион, в место пребывания Папы. С тех пор Клименту V и Филиппу IV пришлось иметь дело с Делисье, который был скорее помехой, чем опасностью, будучи теперь единственным, кто все еще верил в его кампанию против инквизиции. Ни король, ни Папа не хотели брать на себя ответственность осудить его, рискуя спровоцировать новые неприятности между доминиканцами и францисканцами, поэтому мятежный монах метался туда-сюда между светским и церковным правосудием, которые в кои-то веки были согласны друг с другом. Окончание его карьеры носит анекдотический характер, но давайте подведем краткий итог, чтобы поставить точку. В ноябре 1307 года он предстал перед королевским судом, который освободил его в 1308 году при условии, что он будет молчать, что было невыполнимым требованием. Он подал жалобу на сенешаля Каркассона, которая была отклонена; затем он обратился ко двору Папы, который, в свою очередь, отстранил его от должности; затем он снова обратился к королю и попросил разрешения жить в монастыре по своему выбору. Пять лет спустя он был в Безье, где принял участие в ссоре между обсервантами и конвентуалами ордена францисканцев. В 1318 году он приехал в Авиньон во главе делегации, чтобы встретиться с Папой. Чтобы положить конец раздорам в ордене, его посадили в тюрьму, где он умер через два года.

Насыщенная событиями коронация (Лион, ноябрь 1305 года)

Вернемся к осени 1305 года. 4 сентября Климент V покинул Бордо. Он созвал членов Священной коллегии в Лион на коронацию. Статус города на самом деле был сложен и не определен. Оспариваемый на протяжении веков между графами Фореза, императорами и королями Франции, он фактически находился под властью архиепископа, который в то же время был могущественным светским владыкой, но после восстаний второй половины XIII века, особенно восстания 1269 года, король Франции расширил свой сюзеренитет. Левый берег Роны, на востоке, теоретически находился на территории Империи, но король Франции владел предместьем Сен-Жюст, и в 1312 году архиепископ Пьер Савойский уступил ему полный суверенитет над городом. В 1305 году архиепископом стал член большой местной семьи Людовик де Виллар. Он отвечал за прием многочисленных гостей съехавшихся на коронацию: помимо Папы, были кардиналы, большое количество архиепископов, епископов и аббатов, король Франции, его братья, Генрих, граф Люксембурга, несколько герцогов и графов, а также послы от короля Арагона. Король Англии отправил епископов Ковентри и Личфилда, Вустера, графа Линкольна, Хью Диспенсера и других дворян и дипломатов с подарками на сумму 1.343 фунта.

Церемония состоялась 14 ноября, когда Папа был коронован в церкви Святого Юста деканом Священной коллегии Наполеоне Орсини. Но торжества были омрачены несчастным случаем, который многие восприняли как дурное предзнаменование для понтификата: когда процессия проходила вдоль стены древней ограды, та, переполненная зрителями, обрушилась. Папа упал с лошади, получив легкие травмы; его тиара укатилась под обломки, а украшавший ее рубин стоимостью 6.000 флоринов был найден только после интенсивных поисков. Из двух человек, державших уздечку лошади Папы, один, Карл Валуа, был тяжело ранен, а другой, герцог Бретани Иоанн II, был убит, вместе с дюжиной других людей. Король, который также держал уздечку лошади, остался невредим.

Пребывание Папы в Лионе также было отмечено многочисленными инцидентами и драками. Климент V прибыл с целой свитой буйных гасконцев, включая племянника, Гияра де Го, молодого развратного охотника за девушками. Каждый день и каждую ночь, рассказывает Жоффруа Парижский, они устраивали хаос на улицах, напивались, приставали к горожанам и насиловали девушек. Архиепископ Людовик де Виллар приказал своим людям вмешаться, и во время стычки племянник Папы был убит. Климент, у которого, как мы знаем, было обостренное чувство семьи, хотел отомстить; тогда архиепископ обратился к королю, который уже покинул город, но вернулся, чтобы успокоить ситуацию и Папу.

Во время этих бурных событий Филипп Красивый несколько раз встречался с Климентом V, чтобы обсудить нерешенные вопросы. Вскоре он обнаружил, что новый понтифик был готов слушать, но не был готов к тому, чтобы им манипулировали или помыкали. Требовалось проявить терпение. Главной темой обсуждения стали последствия нападения на Папу в Ананьи. Филипп настаивал на созыве собора для суда над Бонифацием VIII, на отмене доктрины о верховенстве духовной власти, изложенной в булле Unam Sanctam, и о снятии санкций с Ногаре и других участников нападения. Но он не получил никаких немедленных конкретных результатов.

Он также сообщил Папе, что некий Эскье де Флоран, настоятель Монфокона, зависимого от аббатства Сен-Мартьяль-де-Лимож, расположенного в Дордони, в течение года приходил к нему с сообщениями относительно очень серьезных фактов, касающихся ордена тамплиеров: ереси, богохульства, идолопоклонства и содомии. Эти достоверные сведения, как он утверждал, были переданы ему тамплиерами, находившимися в Аквитании. Об этом запутанном деле совершенно по-разному сообщают Виллани и хронист из Битерруа Амори Ожье. Говорили, что король попросил Ногаре разузнать об этих слухах, о которых он теперь сообщил Папе. Некоторые историки считают, что это был политический маневр со стороны короля, чтобы оказать давление на Папу в деле Бонифация VIII, угрожавшему придать этому делу огласку, если он не получит удовлетворения в деле Папы-еретика. На наш взгляд, нет необходимости рассматривать такую попытку шантажа. Учитывая то, что мы писали о пуританской строгости нрава Филиппа, у нас нет причин подозревать его в неискренности. Король намеревался преследовать любые следы ереси, как доктринальной, так и моральной, в своем королевстве. Если обвинения против тамплиеров более или менее совпадают с обвинениями против Бонифация, этого недостаточно, чтобы оправдать подозрения в политическом маневрировании. Пуританизм Филиппа, возможно, не был просвещенным, но он был искренним.

Климент V также мог быть искренним, но он был гораздо менее подвержен пуританизму и избегал поспешных решений. Он пообещал разобраться в этих вопросах, несомненно, втайне надеясь, что со временем они сойдут на нет. Его пребывание в Лионе затянулось. 15 декабря он решил восстановить двух кардиналов Колонна в Священной коллегии и произвел первые назначения, назначив одним махом десять кардиналов: девять французских и одного английского! Это нарушило баланс сил в Священной коллегии и удовлетворило французского короля. На самом деле, из девяти новоиспеченных кардиналов-французов семеро были гасконцев, в том числе пять племянников или кузенов Климента: Арно де Кантелуп, которого он назначил архиепископом Бордо и которого заменил на этом посту его тезка и племянник; Раймон де Го; Арно Беарнуа, капеллан Папы; Гийом д'Арруфа, референдарий Папы; Арно де Пеллегрю, епископ Базаса; Беренгар Фредоль, епископ Безье; Пьер де Ла Шапель, епископ Тулузы. Единственными двумя выдвиженцами, которые были по-настоящему преданы королю Франции, были его духовник Николя де Фреовиль, ставший кардиналом-священником с титулом Сент-Эзеб, и хранитель печати Этьен де Суизи, родом из Лаона. Что касается английского назначенца, то им стал доминиканец Томас Йорзский, провинциал Англии и духовник Эдуарда I, автор нескольких богословских работ и комментария к Sentences (Сентенциям). Он стал кардиналом-священником с титулом Санта-Сабина. Таким образом, Климент V имел рядом с собой двух бывших духовников королей Франции и Англии, которые, не нарушая тайны исповеди, могли быть полезными информаторами о своих бывших подопечных.

1 февраля 1306 года Папа, который все еще находился в Лионе, уступил одному из требований короля, отменив буллы Unam Sanctam и Clericis laicos, поскольку, по его словам, они вызвали скандал. Через несколько дней он покинул город на Роне, но вместо того, чтобы направиться в Рим, как того желали итальянские кардиналы, он взял направление на Бордо, где он чувствовал себя намного безопаснее. Путешествие заняло несколько недель, поскольку Папа делал длительные остановки в епископствах и аббатствах, вымогая значительные суммы для своей казны и для своих многочисленных родственников и друзей, которые сопровождали его, как саранча. Он покинул Лион в феврале в сопровождении девяти кардиналов и ряда сановников и остановился сначала в Маконе, а затем на пять дней в Клюни, что нанесло тому значительный ущерб. 26 марта он был в Невере, затем прибыл в Бурж, где заставил архиепископа заплатить 300 ливров под предлогом того, что тот не соблюдал свою обязанность посещать Святой Престол каждые два года. Оттуда 23 апреля он отправился в Лимож, где остановился у доминиканцев и встретился с приором Бернаром Ги, будущим инквизитором, которого он, несомненно, знал, поскольку тот изучал философию в Бордо, а затем стал приором доминиканцев Альби (1294–1297), Каркассона (1297–1301), Кастра (1301–1305) и, наконец, Лиможа. Затем, после последней остановки в Перигё, Климент V отправился в Бордо, где 11 мая его приветствовал племянник и преемник архиепископства Арно де Кантелуп.

Вымогательство денег, совершенное во время и после поездки им самим и его окружением,  по словам продолжателя Гийома де Нанжи, побудило епископов в июле пожаловаться Филиппу Красивому. Король отправил своего маршала Миля де Нуайе и еще двух рыцарей в Бордо, чтобы сообщить Папе о поступивших на него жалобах. 27 июля Климент V ответил… что выяснит это. Он был удивлен, что епископы не обратились к нему напрямую, и пообещал устранить нарушения, как только проверит факты. Его письмо королю доставили Гийом, аббат Муассака, и Арно д'Ос, каноник Кутанса.

Климент V был шестым Папой, с которым пришлось иметь дело Филиппу Красивому, и самое меньшее, что мы можем сказать, это то, что он не был избалован выбором сменявших друг друга обитателей Святого престола. Бордоский Папа с его проволочками, злоупотреблениями и непотизмом наверное раздражал короля, который видимо почти скучал по Бонифацию, с которым он, по крайней мере, знал как действовать. Ему придется проявить много терпения, чтобы справиться с большими проблемами в конце своего правления.

XI.

Финансы и религия: изгнание евреев и угрозы тамплиерам (1306–1307)

Зима 1305–1306 годов была ледяной. Филипп IV пропадал на охоте. Ему было тридцать семь лет, и он царствовал уже двадцать лет. Он был признан самым могущественным королем в христианском мире. В королевстве царил мир, вассалы верны, покорны или бессильны, у Эдуарда свои внутренние проблемы, новый герцог Бретани, Артур II, был тесно связан с семьей Капетингов. Папа Римский — француз, император Альбрехт Габсбург — благосклонен, сицилийский конфликт затихал.

Время планов и благочестивых желаний

Оставшись вдовцом, король, неразговорчивый и меланхоличный, посвящал все больше времени благочестию и очищению королевства. Это был долгосрочный проект. Всегда стремясь к возвращению к предполагаемому золотому веку Людовика Святого, он параллельно продолжал работать над восстановлением полновесной монеты и правосудия, все больше заботясь о благочестии. Показательным в этом отношении является восстановление в 1306 году практики судебного поединка, то есть суда Божьего. Хотя большинство комментаторов подчеркивают тот факт, что Филипп Красивый принял это решение неохотно, ограничив его очень специфическими случаями (убийства, караемые смертной казнью, преступления без свидетелей, случаи измены), мы считаем, напротив, что это восстановление архаичного обычая, восходящего к темным векам раннего Средневековья, иллюстрирует желание короля поставить институты власти непосредственно под божественное провидение. Допустить судебный поединок, даже в ограниченных случаях, означало признать бессилие человеческого правосудия и сделать Бога обычным судьей, без каких-либо посредников.

В постановлении, обнародованном в среду после Троицы, отмечалось, что многие "злоумышленники  совершившие убийство, измену и другие злые дела, обиды и излишества, и не уличенные свидетелями остаются безнаказанными". "Чтобы отнять у вышеупомянутых дурных людей всякий повод к злодейству", приказываем, "чтобы там, где явно совершено убийство, измена или другие обиды, насилие или другие злые дела, кроме хищения, за которое положена смертная казнь, и лицо, совершившее это, не может быть уличено свидетелями или иным достаточным способом, то лицо или лица, которые по свидетельским показаниям подозреваются в этом, вызываются на судебный поединок". Предусматривалось, что на огороженное место для поединка можно выйти, неся распятие или хоругвь с изображением Господа, Богоматери, ангелов и святых и принести клятву на кресте. Процедура была очень строго регламентирована: поединок должен проходить перед судьями и свидетелями, в определенное время и может длиться до захода солнца; на место для поединка следовало выходить с поднятым забралом, а затем опускать его.

Король также стремился увеличить число небесных покровителей. После канонизации Людовика Святого он теперь стремится к канонизации Целестина V, несчастного отшельника, который стал Папой вопреки своей воли и был смещен Бонифацием VIII. Конечно, благочестие было не лишено скрытых политических мотивов: канонизация Пьетро дель Морроне означает демонизацию его гонителя Бенедетто Каэтани. Но он должен быть канонизирован как мученик, а не как исповедник. Именно этого требовал Филипп Красивый, начиная с 1306 года. Но он натолкнулся на нежелание Климента V, который намеренно затягивал дело. В том году в Абруццо было снято 324 показания, но потребовалось еще много переговоров, прежде чем Целестин мог быть канонизирован. Анжуйский дом также добивался канонизации Людовика Анжуйского, умершего в 1297 году, и надеялся завоевать политический авторитет в борьбе с Арагоном.

Политический престиж и религиозный престиж были тесно связаны в сознании Филиппа Красивого. В 1306 году он взялся дать этому образное выражение, реорганизовав витрину династии, усыпальницу Сен-Дени. В XIII веке, в частности, во время аббатства Матье де Вандома, с 1259 по 1286 год, обширная программа позволила создать скульптуры  почти всех французских государей со времен Хлодвига. Их расположение в два параллельных ряда иллюстрировало для всех династическую преемственность с воцарения Гуго Капета: справа находились гробницы Капетингов, слева — Меровингов и Каролингов, а между ними — Людовика VIII и Филиппа Августа. Филипп IV в 1306 году изменил планировку, чтобы восстановить правопреемство королевского престола, вернув его Карлу Великому. Эта идея объединения всех государей в "род Карла Великого" была высказана еще в конце XII века в хронике Андре де Маршиенна, а в XIII веке была подтверждена в Miroir historial (Историческом мире) Винсента де Бове и Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках). Использование родства по женской линии, в частности Гедвиги, матери Гуго Капета, позволяло утверждать, что в жилах короля Франции течет императорская кровь, чья династия не прерывалась на протяжении пяти веков и представляла собой "святой род", beata stirps. По приказу Филиппа IV гробницы были перераспределены, как карты в великой династической игре: Каролинги и Капетинги были перемешаны и расположены в два ряда, обрамляя его непосредственных предшественников, Филиппа Августа, Людовика VIII, Людовика IX и Филиппа III.

В том же 1306 году хронист Гийом Гиар начал свою Branche des royaux lignages (Ветви королевского рода), большую рифмованную хронику, излагающую историю Франции с точки зрения ее королей, основанную на архивах Сен-Дени, которые он усердно посещал.

Мои сведения упорядочены

Согласно некоторым хроникам,

Которые можно прочитать.

Я переписывал воспоминания,

С утра до вечера в Сен-Дени,

Сначала копируя их по латыни,

Затем перевел на французский

И облек в рифмованную форму.

Его работа в некотором смысле продолжает работу Гийома де Нанжи, умершего в 1300 году, и его преемника, который продолжил его хронику, начатую монахом Сен-Дени Приматом по приказу Людовика Святого с целью проследить великую историю Франции, воплощенную в истории ее королей. Гийом де Нанжи был архивариусом монастыря Сен-Дени с 1285 по 1300 год, а также написал сокращенную хронику королей Франции для посетителей королевских гробниц, своего рода туристический и династический путеводитель, который был частью королевской пропаганды, проводимой Филиппом Красивым. Реорганизация гробниц и начало составления Royaux lignages Гийомом Гиаром в 1306 году подтверждают акцентирование политики Филиппа Красивого на монархической пропаганде в последние годы его правления.

Именно в это время он стал восприимчив к идее, которую ранее отвергал из-за множества текущих дел ― крестовый поход. Здесь снова дала себя знать нависавшая тень Людовика Святого. Филипп IV, как мы уже видели, не был королем-воином, но Священная война имела другую логику. Для Капетингов Средневековья это было благочестивым и освящающим занятием par excellence, в которой отличились его предки, Людовик VII, Филипп Август и Людовик IX. Сначала не очень соблазнившись этим приключением после маскарадного крестового похода, которым была Арагонская экспедиция, затем озабоченный ссорами с Фландрией, Англией и Папой, Филипп Красивый, с возвращением более благоприятных условий, казалось, обратил некоторое внимание на многочисленные просьбы энтузиастов священной войны. Он стал вдовцом, преемственность короны была обеспечена, его главенство признано в Европе, папство снова благоприятствует: не пришло ли время обрести высшую славу через восстановление истинной веры в Святой земле или через мученическую смерть, как Людовик Святой?

Так думали некоторые из его окружения, начиная с его брата, Карла Валуа, а также Карла II Хромого, его дальнего кузена из Неаполя. Их взгляды, конечно, были не бескорыстны. Для них крестовый поход был прежде всего борьбой, славой, почестями и богатством, а также укреплением их средиземноморских позиций и амбиций. Однако многие интеллектуалы, духовные лица и миряне, придерживающиеся более возвышенных взглядов, также призывали короля возглавить великую экспедицию, чтобы обеспечить торжество креста над неверными, стереть горькие неудачи Иерусалима, Мансуры, Туниса и Сен-Жан-д'Акр и восстановить истинную веру на Востоке против последователей ложного бога Аллаха и его лжепророка Мухаммеда. В 1291 году, под впечатлением от падения Сен-Жан-д'Акр, францисканец Фиденций Падуанский обратился с этой целью к Николаю IV со своей Liber de recuperatione terrae sanctae (Книге о восстановлении святой земли), которой в том же году подражал Фаддей Неаполитанский. В 1294 году генуэзец Гальвано де Леванти, врач при папском дворе, посвятил королю Франции эссе, в котором просил его вмешаться в ситуацию на Святой земле. В 1298 году Раймонд Луллий в свою очередь подготовил документ Pro recuperatione terrae sanctae (За восстановление святой земли), адресованный в форме письма Бонифацию VIII, за который он вновь взялся в 1309 году в форме договора. Этот эксцентричный человек, родившийся на Майорке в 1235 году, и сначала ведший беспутную жизнь, с 1265 года посвятил себя своей навязчивой идее — обращению неверных. Он выучил арабский язык, путешествовал по мусульманскому миру, посещал европейские дворы, жил в Париже в 1287–1289 годах, затем в Монпелье, после чего вернулся в Северную Африку. Убежденный в возможности всеобщего понимания между людьми на общей культурной основе, он призывал не к военному крестовому походу, а к обращению, основанному на нескольких главных рациональных принципах. Его экстравагантные иллюзии привели его к мученической смерти в 1315 году в Бужи, когда он был убит мусульманами в возрасте более восьмидесяти лет. Его призывы остались неуслышанными, но, тем не менее, способствовали поддержанию в христианском мире идеи об необходимости обращать неверных словом, а не силой, по мнению Папы, который в 1306 году выступил с инициативой возродить идею крестового похода.

De Recuperatione Terrae Sanctae Пьера Дюбуа (1306)

В том же году Пьер Дюбуа также написал трактат De Recuperatione Terrae Sanctae (Восстановление Святой Земли). Этот трактат остался его самой известной работой из-за идеала всеобщего мира, который он пропагандирует, как хорошо показал Жан-Пьер Буа в своем недавнем исследовании La Paix. Histoire politique et militaire (Мир. Политическая и военная история), но, похоже, он не имел большого резонанса в свое время. Это произведение посвящено Эдуарду I, но его настоящим героем является Филипп Красивый, на которого автор возлагает все свои надежды и которого он хотел бы убедить начать действовать. Как мы уже видели, этот адвокат по церковным делам в бальяже Кутанс, был неутомимым советчиком, имеющим свое мнение по всем вопросам и без спроса сообщающим его королевской власти, вероятно, в надежде получить пенсию или должность. Король Франции, писал он в своей Summaria brevis (Кратком резюме) в 1300 году, превосходит всех владык в мире. Он повторяет это в Deliberatio de agendis (Размышлениях о предстоящем). В De Recuperatione Terrae Sanctae он развивает свои идеи: король Франции должен стать императором и сюзереном всех государей христианского мира. Поскольку Папа теперь был французом, Климент должен был созвать собор в Тулузе — почему именно в Тулузе, Дюбуа не объясняет — который назначил бы императором Филиппа Красивого. Короли Англии, Арагона, Кастилии, Майорки и Венгрии принесут ему оммаж. Габсбурги станут наследственными правителями Германии, а дети всех царствующих семей будут воспитываться при французском дворе. Сам Папа откажется от своего церковного государства, патримония Святого Петра, в пользу комфортной пенсии, и будет выполнять только чисто духовные и богословские обязанности, кардиналы будут получать фиксированную зарплату.

Таким образом, христианский мир будет организован в своего рода феодальную федерацию под руководством Филиппа Красивого, и между государями воцарился мир. Дюбуа осуждает позицию смутьянов своего времени, таких как немецкие князья, гибеллины в Ломбардии, тосканские города, морские торговые города, которые до сих пор воюют между собой — Венеция, Генуя, Пиза. Когда союз будет достигнут, те, кто нарушит мир, будут депортированы на Святую землю для ее заселения, и их разместят в самых незащищенных местах. Ибо будет существовать система международного арбитража, которая будет налагать только мирские наказания, но никогда духовные, которые будут способствовать наполнению ада.

Для Дюбуа выбор короля Франции в качестве верховного главы христианского мира был очевиден: он был и самым могущественным, и самым святым, принадлежащим к прославленной династии, которой благоволило Провидение. Альфонс Дюпрон пишет, что его можно назвать настоящим "капетинским мессианистом". И он без колебаний добавляет астрологический аргумент. В одном любопытном отрывке он утверждает, что Франции благоволят звезды: "Все согласны, что вселенная должна подчиняться французам, при условии, однако, что их король родится, будет воспитан и обучен во Франции, где, как доказал опыт, звезды предстают в лучшем свете и оказывают более удачное влияние, чем в других странах". Любопытное соединение астрального влияния и божественного воздействия.

Если христианские государи и заключат мир таким образом, то лишь для того, чтобы развязать войну. Конечной целью оставался крестовый поход, которому Дюбуа придает космическое измерение: это великая борьба между добром и злом, между Богом и Сатаной. Именно дьявол до сих пор мешал христианам объединиться, чтобы увеличить число проклятых и отсрочить возвращение Святой Земли. Он вызывал ссоры и разногласия. Демоны — хорошие астрологи, что позволяет им направлять решения людей: "Злые ангелы обладают большим знанием будущего, потому что с момента возникновения мира они созерцают созвездия, а значит, знают причины и следствия вещей. Они также обладают необыкновенной памятью". Когда христианская иррациональность смешивается с астрологической иррациональностью, в результате, очевидно, получается обескураживающая смесь, а Дюбуа, был безусловно, странным мыслителем, способным как к ясным размышлениям, так и к экстравагантным измышлениям, и последние преобладали довольно явно.

В вопросе организации крестового похода он пытался быть немного более практичным. Для финансирования у него была заготовлена радикальная идея: полная конфискация имущества духовенства, что обеспечит им фиксированный и достойный доход. Огромное богатство Церкви с лихвой покроет расходы на экспедицию. Что касается армии, то он спланировал мельчайшие детали, организацию в отряды и армии, торжественные входы в города с развернутыми знаменами и звуками труб, чтобы стимулировать пыл населения. Люди будут набираться в армию по феодальной модели, и в этом вопросе он весьма критически оценивает отношение Филиппа Красивого, который, по его словам, имел дурную привычку платить своим людям, в то время как бесплатная военная служба является частью вассальных обязательств: "Господин король Филипп должен также заставить каждого из своих вассалов, герцогов, графов, баронов, оруженосцев, рыцарей и вообще тех, кто обязан ему определенными услугами, оказывать и выполнять эти услуги без обмана или уклонения; он не должен отказываться ни от какой их части и пренебрегать их требованием, в ущерб тем, кто должен быть призван только посредством обратного запрета. Так вот, говорят, что господин король, не принимая во внимание вышесказанное и вверяя свою персону и управление своим советникам, взял привычку иногда призывать на свою войну, за свое жалованье, графов, баронов, рыцарей и оруженосцев, которые ранее должны были воевать за свой счет и отрабатывать свои земельные владения службой в армии." Это что, намек на слабость короля, который позволил управлять собой своим советникам? "Говорят, что […] вверяет свою особу и свое правление своим советникам […]": здесь есть подтекст, который говорит о том, что ходили настойчивые слухи о несамостоятельности короля. Мы еще вернемся к этому вопросу.

В любом случае, король не должен лично отправляться в крестовый поход: подобно Давиду, который наблюдал, пока его войска сражались, он должен оставаться в своем дворце. Его жизнь не должна подвергаться опасности. Один из его братьев должен возглавить экспедицию. Дюбуа также спланировал маршрут: они отправятся по суше, по маршруту, по которому следовали Карл Великий в своей легендарной экспедиции, Барбаросса и Годфрид Бульонский. Это позволило бы использовать больше лошадей, и, кроме того, все морские крестовые походы были неудачными, в то время как великий сухопутный крестовый поход 1096–1099 годов был успешным.

После завоевания территория будет политически упорядочена: Карл II Хромой получит Иерусалимское королевство, титул которого он уже носил, а Карл Валуа, брат короля, — Константинопольскую латинскую империю, которую он унаследовал от своей жены Екатерины де Куртенэ. Ассимиляция византийского мира не была бы проблемой: латинянам нужно было бы только выучить греческий и восточные языки, и все было бы улажено. В Святой Земле каждое христианское королевство Европы имело бы город и замок с названием этого королевства, чтобы "поселенцы", прибывшие на поселение, после утомительного путешествия оказались в знакомой и приятной обстановке. Сен-Жан-д'Акр и Иерусалим будут общими, с неким международным статусом. "Все должно быть подготовлено заранее, чтобы христиане чувствовали себя спокойно в отвоеванной Святой земле", — писал Дюбуа. Мирное сосуществование христиан из разных европейских стран стало бы образом и демонстрацией доброго взаимопонимания и мира между христианами, что стало бы pax gallica (французским миром).

Однако эти территории должны были быть заселены христианами, чтобы не преобладало мусульманское население, поскольку мусульмане размножаются очень быстро, их страна была mirabiliter populata (чрезвычайно населенной), и в умножении населения у них были преимущества: они были полигамны, их духовенство не было безбрачным, и они были сексуально одержимы и посвящали всю свою энергию рождению детей. Моногамные христиане с духовенством, соблюдающим целибат, не могут конкурировать с мусульманами в этом вопросе. Поэтому Дюбуа предложил драконовские меры: если не депортировать проституток, то попросить мужчин взять с собой их жен и дочерей, разрешить священнослужителям жениться, поощрять смешанные браки, конечно, при условии, что жены-мусульманки обратятся в христианство. Дюбуа даже предлагал смелую стратегию: использовать мусульманское семя для создания христиан. Как? Отбирая красивых, умных христианских девушек, которым давали солидное религиозное образование, прежде чем отправить их замуж за мусульман, которые будут рожать им детей, которых они должны были воспитывать в христианской вере. Это уже не утопия и не политическая фантастика, это чистая фантазия. Однако Дюбуа не единственный, кого волновала проблема воспроизводства христиан в исламских землях. Некоторые люди были бы не против того, чтобы Папа в порядке исключения разрешил многоженство ради благой цели. "Даже не думайте об этом, ― возражал богослов Пьер де Ла Палю в своем комментарии к Sentences, ― даже по необходимости за границей, чтобы дать возможность умножиться живущим там".

Вопрос о слиянии тамплиеров и госпитальеров

Маловероятно, что Филипп Красивый читал неудобоваримый и экстравагантный трактат Пьера Дюбуа, который, тем не менее, свидетельствует о политическом и религиозном престиже, которым пользовался король Франции в 1306 году. Был еще один момент, на котором настаивал автор и который отражал идею, которая все чаще обсуждалась: необходимость слияния, в интересах эффективности крестового похода, двух великих орденов монахов-воинов, тамплиеров и госпитальеров. "Эти два военных ордена, ― пишет Пьер Дюбуа, ― имеют очень большое количество ренты, урожая и владений по эту сторону Средиземного моря, которые уже давно не приносят пользы Святой Земле. Поскольку во времена великой нужды эти ордена часто противостояли друг другу и тем самым сеяли беспорядок, подвергая себя осмеянию за междоусобия, то для продвижения дела Святой Земли уместно и необходимо объединить их управление, привычки, уставы и владения, как это подобает святому собору. Члены Церкви, живущие на Святой Земле, должны жить за счет своего имущества там и на Кипре".

"Они богаты и больше не выполняют свою миссию по защите Святой земли", ― пишет Дюбуа. Когда будет проведена инвентаризация их имущества, "недобросовестность тамплиеров и госпитальеров станет очевидной, и станет ясно, что до сих пор они из-за этого [своего богатства] предавали Святую землю и грешили против нее". Из тамплиеров и госпитальеров, обосновавшихся в Европе, "те члены, которые до сих пор не отбыли за море и не живут там, как должно, должны были быть отправлены в цистерцианские и другие богатые монастыри для покаяния за свои излишества". По оценкам Дюбуа, в результате слияния и конфискаций можно было получить 800.000 турских ливров, что позволило бы финансировать отправку многих крестоносцев.

Он также, кажется, осуждал оба ордена одинаково. Но, как отметил Малкольм Барбер, имелось небольшое примечание, направленное именно против тамплиеров: "Будет целесообразно полностью уничтожить орден тамплиеров и полностью истребить его из необходимости справедливости". Является ли это отражением растущих слухов против тамплиеров в 1306–1307 годах? Вполне вероятно.

Пока Пьер Дюбуа писал свои опусы, Папа Римский предпринимал инициативы по возрождению духа крестового похода, и для этого ему необходимо было посоветоваться с военно-монашескими орденами. 6 июня 1306 года он созвал магистров орденов Храма (тамплиеров) и Госпиталя (иоаннитов-госпитальеров) в Пуатье на День всех святых, чтобы обсудить крестовый поход и объединение двух орденов. 13 июня он также призвал дворян и церковников поддержать проект Умберто Блана, командора орден тамплиеров в Оверни, и Пьера де Ленгре, купца из Марселя, получившего титул адмирала галер, отправленных для спасения Святой земли, которые предлагали отправиться на Восток для борьбы с мусульманами и торгующими с ними христианами, что было запрещено Папой в 1291 году. Планировалось, что экспедицию будет сопровождать священник, который должен был помиловать торговцев… если они согласятся передать часть своей прибыли Папе.

Слухи о крестовом походе начали распространяться в христианском мире. Уже зимой Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле представил Клименту V план создания эскадры из десяти галер для защиты Кипра и предотвращения поставок товаров мусульманам из христианских стран. В апреле Лоренцо де Ленгре отправил свою галеру "Гермелин" на Кипр с военными материалами, а госпитальеры отправились в Неаполь с лошадьми и припасами. Летом они вместе с генуэзским корсаром Виньоло предприняли нападение на византийский остров Родос.

Фульк де Вилларе, Великий магистр госпитальеров, и Жак де Моле, Великий магистр тамплиеров, прибыли во Францию в конце октября, чтобы встретиться с Папой. Но затем они узнали, что последний, тяжело заболевший в сентябре, отложил встречу до 1307 года. Оба послали Папе меморандум о крестовом походе, а Жак де Моле также направил ему письмо о предполагаемом слиянии двух орденов, выражая свое категорическое несогласие.

Эта идея витала в воздухе уже добрых полвека. Людовик Святой уже упоминал об этом, как и Григорий X, Николай IV и Бонифаций VIII. Она обсуждалась на Лионском соборе в 1274 году. Падение Сен-Жан-д'Акр в 1291 году побудило Николая IV в булле Dura nimis от 18 августа 1291 года потребовать, чтобы архиепископы "со своими викариями, собранными в провинциальном соборе, провели совет о союзе тамплиеров и госпитальеров". Большинство провинциальных соборов 1292 года высказались в пользу объединения орденов, например, собор в Арле, который заявил, что желает, чтобы "все тамплиеры и госпитальеры были объединены в единый орден". Некоторые светские государи придерживались того же мнения, например, Карл II Хромой, который хотел видеть себя во главе единого ордена с титулом короля Иерусалима. Раймонд Луллий одобрял объединение, а Пьер Дюбуа даже требовал. Климент V, как это было в его обычае, опросил всех. Для многих существование нескольких соперничающих орденов монахов-воинов было пустой тратой ресурсов, неэффективность которых была продемонстрирована потерей Святой земли. Как и любое слияние, это, конечно, привело бы к сокращению численности, но новый орден стал быт от этого еще сильнее.

Именно это утверждение опровергает Жака де Моле в своем письме. Этот документ был сурово оценен историками, Жан Фавье дошел до того, что сказал о "жалкой просьбе человека, настолько же робкого, насколько и ревнивого к своему положению". По нашему мнению, такая строгость является чрезмерной. Великий магистр, несомненно, боялся потерять свое положение, поскольку вместо двух лидеров будет только один, но это был не единственный его аргумент. На примере нищенствующих орденов он показывает, что их соперничество полезно; это здоровая конкуренция в благотворительности, в знаниях, в служении Церкви: кто-нибудь когда-нибудь представлял себе слияние францисканцев и доминиканцев? Напротив, оба ордена "стремятся иметь самых превосходных людей и поощряют их в проповеди и благовестии Слова Божьего". Если останется только один орден, это вызовет внутренние конфликты и ревность; необходимо будет ликвидировать дублирующие друг друга отделения и связанные с ними должности; благотворительность уменьшится; тамплиеры и госпитальеры часто сотрудничали в военных операциях, соревнуясь в рвении, и "если бы орден был только один, я не верю, что они приложили бы такие усилия". Более того, члены двух орденов выбрали Храм или Госпиталь в соответствии со своими идеалами; заставить их изменить свои убеждения означало бы поступить против их совести и, возможно, подвергнуть их души опасности: "Это значило бы поступить очень враждебно и жестоко — заставить человека, который искренне посвятил себя обычаям и идеалам одного ордена, изменить свою жизнь и свою мораль или выбрать другой орден, если он этого не хочет". Моле также выдвигал аргумент, который в то время имел определенный вес, слияние было бы новшеством, а новшества опасны: "Было бы нечестно объединять сейчас два таких древних ордена, которые сделали так много хорошего в Святой Земле и в других местах, потому что следует опасаться, что произойдет обратное тому, что они делали до сих пор, и это потому, что новшество никогда — или редко — не совершается без возникновения больших опасностей".

Не все приведенные аргументы были одинаково весомы. Например, трудно поверить Моле, когда он пишет, что поскольку в армии принято ставить один из орденов в авангард, а другой — в арьергард, "если бы эти два ордена были объединены, потребовались бы другие, чтобы выставить либо авангард, либо арьергард". Он признает, что слияние может иметь два преимущества: оно позволит сэкономить деньги, а объединенный орден будет сильнее, чтобы отстаивать свои интересы. "Если союз будет заключен, орден станет настолько сильным и могущественным, что будет защищать и сможет отстоять свои права перед кем угодно". Однако Жак де Моле выступил против слияния, как по указанным причинам, так и по другим, о которых он не упомянул: страх потерять свое положение, страх, что орден перейдет под контроль короля Франции, страх, что слияние фактически станет поглощением тамплиеров госпитальерами.

Великий магистр прекрасно понимал, что доносы, которые начали серьезно беспокоить Филиппа Красивого и его советников, были направлены прежде всего против его ордена. Доносы Эскье де Флоран, о которых мы уже упоминали, подтверждаются другими свидетельствами. Он очень гордится этим. Как сообщает Малкольм Барбер, этот приор Монфокона сначала связался с королем Арагона Хайме II, поскольку тамплиеры были особенно важны в этом королевстве. Король не поверил ему и даже пообещал ему 3.000 ливров, если его обвинения подтвердятся. Тогда он обратился к Филиппу Красивому. Последний, чтобы проверить факты, приказал провести тайное расследование, внедрив нескольких информаторов среди тамплиеров. По словам Гийома де Плезиана, дюжина бывших братьев-тамплиеров попросила восстановить их в ордене. По словам посла короля Арагона во Франции Жана Бургонь, они должны были "смело делать то, что им приказали, а потом убираться восвояси", то есть шпионить за тамплиерами и обо всем докладывать. Задействовали также тамплиеров чем либо обиженных руководством ордена, например, Жан де Фоллиньи, который в 1308 году свидетельствовал, что, "представ перед королем Франции перед арестом тамплиеров, он не осмеливался открыть эту тайну, но, видя, что король намерен энергично продолжать это дело, он признался в том, о чем говорил выше, в присутствии короля и его духовника и сиров П. де Шамбили и Гийома де Мартиньи, а затем повторил все в присутствии епископов Байе и Кутанса".

Таким образом, доносы накапливались, к большому удовлетворению Эскье де Флоран, который напомнил королю Арагона в письме от 28 января 1308 года: "Видите, я был прав: вы должны мне 3.000 ливров. Да будет известно вашему королевскому величеству, что я тот человек, который раскрыл деятельность тамплиеров королю Франции, и знайте, государь, что вы были первым королем во всем мире, которому в присутствии брата Мартина Детехо, вашего духовника, я впервые раскрыл их преступную деятельность. Поскольку вы, государь, не пожелали тогда полностью поверить моим словам, я повторил их господину королю Франции, который осведомился об их действиях и нашел мои обвинения ясными, как солнце в его королевстве, настолько, что Папа был полностью убежден в этом, как и другие государи, то есть король Германии, король Англии и король Карл. […] Мессир, помните, что вы обещали мне, когда я покидал ваши апартаменты в Лериде, что если беззаконные действия тамплиеров окажутся правдой, вы дадите мне 1.000 ливров в виде ренты и 3.000 ливров деньгами из их имущества. Теперь, когда это проверено, вспомните об этом".

Еврейская проблема

Так что тучи сгущались над головами тамплиеров. Однако не на них одних пала кара в 1306 году. В начале июня король приказал арестовать всех евреев в королевстве и конфисковать их имущество.

На самом деле, сам факт не вызывает особого удивления. Положение евреев в средневековой христианской Европе было очень шатким, и они полностью зависели от доброй воли властей, их просто терпели в зависимости от услуг, которые они могли оказать. Это был проклятый, презираемый народ, поскольку, согласно Евангелиям они сами просили, когда Иисус был предан смерти, "чтобы кровь его пала на нас и детей наших". Считая Христа самозванцем, в Европе признающей Его Спасителем, они явно были нежелательным элементом. Более того, хотя Церковь официально запрещала выдачу ссуд под проценты, они практиковали ростовщичество — термин, предполагавший любой процент, независимо от ставки. Отношение к ним как церковных, так и светских властей было удивительно лицемерным: их услугами пользовались в науке, медицине, астрологии и особенно в финансовой сфере, но терпимость, которой они пользовались, могла исчезнуть в любой момент, без необходимости приводить какие-либо обоснования, кроме благочестия. Папа, нанимавший определенное их количество, обеспечивал им минимальную защиту, но без каких-либо гарантий.

Таким образом, положение евреев серьезно ухудшилось в XIII веке, точнее, после Четвертого Латеранского собора 1215 года, который постановил экономическое и социальное преследование ростовщиков, запретил христианским должникам выплачивать проценты и обязал всех евреев носить отличительный знак, rouelle. Им было запрещено нанимать христиан на службу, и они были лишены возможности занимать государственные должности. В 1242 году Талмуд был осужден, а его копии сожжены; в 1267 году булла Turbato Corde расширила полномочия инквизиции в отношении евреев.

Эти решения применялись неравномерно, но Капетинги проявили в этой области удивительное рвение, руководствуясь при этом различными мотивами. Филиппа Августа интересовал только финансовый аспект: уже в 1180 году он арестовал евреев и конфисковал их имущество, которое было возвращено им только после уплаты большого штрафа. В 1181 году он аннулировал долги евреев, часть которых должна была быть возвращена в королевскую казну. В 1182 году он изгнал всех евреев из королевского домена, конфисковал и продал их имущество. В 1198 году он разрешил им вернуться, но они были обложены специальными налогами, сбором которых занималась специальная администрация. В 1210 году были произведены новые аресты и получен огромный выкуп. Людовик Святой усилил гонения, которые он мотивировал религиозными причинами, не пренебрегая финансовым аспектам. Согласно знаменитому высказыванию, приписываемому ему Жуанвилем, согласно которому с евреями нельзя дискутировать "иначе как с мечом, который должен быть воткнут им в брюхо, насколько он может войти", он занимал фанатичную позицию, соответствующую его вере, что ему будет поставлено в заслугу на процессе канонизации. По мнению Жака Ле Гоффа, "он более антиеврей, чем некоторые Папы, прелаты, короли и сеньоры его времени". Людовик действительно ненавидел их. В 1254 году он приказал сжечь все экземпляры Талмуда; в 1269 году он стал первым христианским королем, который систематически применял решение IV Латеранского собора: все евреи должны были иметь "кусок желтой ткани диаметром в одну ладонь и четыре пальца в окружности", пришитый спереди и сзади их одежды. Кроме того, он многократно усилил меры против финансовой деятельности евреев, в 1254 году запретив им выдавать ссуды под проценты под страхом изгнания и конфисковав их имущество в 1234, 1247–1248, 1256, 1268–1269 годах; каждый раз суммы, причитающиеся евреям в виде долга по ссудам, должны были быть внесены в королевскую казну. Это усиливало зависимость евреев от местного сеньора, который мог заставить беглецов вернуться, "как если бы они были их собственными крепостными".

Для сеньоров евреи были прежде всего источником дохода, которых можно было облагать налогами, штрафами и конфискацией. По этой причине королевская власть стремилась навязать идею, что все евреи королевства, а не только евреи королевского домена, зависят от него, являются "королевскими евреями". Филипп III, как мы уже видели, много сделал в этом направлении. Но сеньоры сопротивлялись.

Таким образом, Филипп Красивый унаследовал прочную традицию религиозных преследований и неоднократных гонений на еврейскую общину, освященную авторитетным примером его прославленного деда Людовика IX, который был для него образцом в этой области, как и в других. Более того, в конце XIII века наблюдался рост народного антисемитизма, вызванный экономическими трудностями и охотой на еретиков, которую вели инквизиция и нищенствующие ордена. Распространились мифы, такие как миф об оскверненном хозяине дома в Париже в 1290 году, о осквернении воинства Христова, о котором уже упоминали, о ритуальном убийстве, совершенном в Берне в 1294 году, о еврейском ребенке, которого отец зажарил в печи за посещение мессы, о странствующем еврее, о связи между евреями и дьяволом. Все это создавало очень враждебное отношение к еврейской общине, которое дошло даже до академических кругов. В 1306 году в Парижском университете состоялся торжественный диспут на тему: "Могут ли евреи, изгнанные из одного региона, быть изгнаны из другого?"

С самого начала своего правления Филипп Красивый подтвердил и усилил антиеврейские меры своих предшественников: в 1285 и 1288 годах он напомнил об обязанности евреям носить красный плащ под страхом штрафа; запретил строительство и расширение синагог; в 1291 и 1299 годах приказал изгнать евреев из небольших городов и переместить их в крупные, где их было легче контролировать. Ордонанс 6 июня 1299 года напомнил о запрете Талмуда, преследовании прозелитизма, богохульства и дурных поступков. Любое публичное проявление культа израильтян пресекалось: в 1288 году парламент оштрафовал евреев Парижа за слишком громкое пение в их синагогах. В том же году были введены штрафы для тех, кто не носил rouelle, продажа которых стала дополнительным источником дохода для казны.

Фискальный аспект преследования был неотделим от религиозного: налог в 25.000 ливров в 1285 году на евреев Шампани, налог на военные нужды с 1295 по 1300 год, налоги на самых богатых евреев Парижа с 1292 по 1300 год, конфискация долгов евреям в 1292 году, казнь и конфискация имущества тринадцати евреев Труа, обвиненных в ритуальном убийстве в 1288 году, арест и получение выкупа с евреев сенешалем Бокэра в 1295 году. В 1303 году королевская власть приняла меры против ростовщичества и заставила должников выплачивать свои долги евреям: последние же платили штраф за ростовщичество и налог на деньги, собранные с помощью ростовщичества. Важно было не убить курицу, несущую золотые яйца. Согласно американскому историку Р. Чазану, налог на евреев приносил значительные суммы: 100.000 турских ливров между Рождеством 1291 года и Днем всех святых 1292 года, 215.000 ливров в 1297 году. Его собирали бельи и сенешали, за исключением периода с 1291 по 1296 год, когда эта задача была возложена на Бише и Муше. Понятно, что Филипп Красивый продолжил начатые его предшественниками усилия по признанию всех евреев королевства "королевскими евреями" и, следовательно, подлежащими обложению налогом, и что он стремился отстранить церковные власти от участия в еврейских делах. В 1288 году религиозным орденам было запрещено арестовывать евреев без предварительного уведомления чиновников короля, а также были запрещены любые финансовые санкции, применяемые к евреям со стороны священнослужителей. В 1293 году король попросил сенешаля Каркассона запретить арест евреев инквизицией без согласия светских властей.

Был ли Филипп Красивый, постоянно сталкивающийся с серьезными финансовыми трудностями, антиевреем по фискальным или религиозным причинам? Учитывая некоторые его действия, можно склониться к первой гипотезе, когда мы видим, как он, например, запрещает поселение евреев во Франции, изгнанных из Англии в 1291 и 1296 годах, потому что они были разорены и с них больше нечего было взять, когда мы видим, как в 1291 году он облагает налогом христиан Пуату и Сентонжа под предлогом того, что он оказал им услугу, изгнав евреев, которые подвергали опасности их души и их кошельки, и эта прибыльная операция повторялась в других регионах до 1300 года. Однако религиозный мотив всегда присутствовал. Если Филипп Красивый позволял себе такие действия, выходящие далеко за рамки принудительных займов и налогового давления, только в отношении евреев, то это было связано еще и с тем, что, подобно Людовику Святому, он был полон решимости выполнить свою обязанности защитника веры. Евреи были отличными козлами отпущения, присутствие которых напоминало о божественной каре возложенной на них, а также помогало наполнить королевскую казну. Великое изгнание 1306 года является иллюстрацией этой двойной цели в масштабах всего королевства.

Июнь 1306 года: изгнание евреев и конфискация их имущества

Эта история была недавно исследована Селин Баласс, работой которой мы пользуемся. По своему размаху это событие превзошло все предыдущие: впервые объектом преследования стали все евреи королевства, то есть, по оценкам историков, около 100.000 человек. Они должны были быть изгнаны, а все их имущество передано короне. Для того чтобы изгнать их, необходимо было сначала арестовать "всех евреев, которых можно обнаружить", согласно инструкциям сенешалю Каркассона. Ведь перед изгнанием из королевства они должны были выдать всю информацию о своем имуществе, как движимом, так и недвижимом. Поэтому операция, начавшаяся в начале июня, требовала эффективной организации, так как количество евреев не было известно. Но поскольку они группировались по городам и обычно носили на одежде знак rouelle, их можно было легко опознать. Эта масштабная облава предвосхитила ту, которая коснется тамплиеров в следующем году, и для пробной акции это был мастерский ход, который, помимо каких-либо моральных соображений, свидетельствовал о замечательной организации королевской администрации. Проведение десятков тысяч арестов по всей стране при средневековых средствах связи и передачи приказов было подвигом, даже если сам процесс обычно растягивался на несколько недель. Указ о высылке не сохранился, но считается, что она была назначена дата 22 июля.

Труднее, чем арестовать людей, было провести инвентаризацию имущества: домов, земли, мебели, одежды, посуды, долгов, драгоценностей и наличных денег, которые часто были припрятаны. 21 июня король назначил комиссию из трех человек для проведения инвентаризации: Гийома де Ногаре, Жана де Сен-Жюста и Жана де Мокенши, сенешаля Тулузы. Земельные владения были сразу же выставлены на аукцион в конце июля; конфискация движимого имущества, и прежде всего долгов, было гораздо более сложным делом и не было завершено и через пять лет.

Поражает малочисленность задействованных исполнителей по сравнению с масштабностью задачи: 114 человек, на всех уровнях, работали над взысканием долгов и продажей имущества, из них треть — эксперты в области права, а треть — чиновники. Конечно, это 9 % от общей численности королевской администрации, которая, по оценкам Дж. Р. Стрейера, составляла 850 человек, но в абсолютном выражении это поразительная экономия труда: нужно ли напоминать, что работа велась с помощью пера и пергамента, а информация передавалась курьерами на лошадях? Высшие чиновники, обозначенные как "комиссары по делам евреев", "заместители короля по делам евреев", "уполномоченные для работы с евреями" или другие, — это хорошо известные имена: Гийом де Ногаре, Гийом де Плезиан, Пьер де Латилли, будущий епископ Шалона, Жерар де Куртонн, будущий епископ Суассона, Гюг де Сель, заседавший в парламенте, а также Пьер Ле Ферон, Жан Ле Бретон, Пьер де Бурж. Жан де Сен-Жюст был магистром Счетной палаты, Жан де Крепи работал в канцелярии, а Ги де Лаон был казначеем Сент-Шапель. Другими словами, все эти люди занимались не только этим. В провинциях им помогали ревностные молодые люди, у которых возникла первая возможность проявить себя и которые часто делали на этом блестящую административную карьеру.

Продажа конфискованного имущества началась еще до конца июля в бальяже Тура, а в течение августа — в других местах. Приказ короля был ясен. Вот, что было отправлено 16 августа сенешалям Босера и Нима:

"Филипп, милостью Божьей король франков, сенешалям Босера и Нима, приветствует управляющих делами евреев. Мы просим вас и любого из ваших подчиненных, чтобы вы обеспечили продажу всех земель, домов, виноградников и других владений, которыми евреи упомянутого сенешальства владели как своей собственностью во время их ареста, за справедливую цену, выручка от которой причитается нам, налагая, однако, на покупателей тех вещей и владений обязательство, что если, в указанных домах, землях, виноградниках, будут найдены сокровища или деньги, сейчас или в будущем, то они должны передать их нам, под угрозой наказания, определенного для тех кто утаивает сокровища, найденные в нашем королевстве, кроме тех, как сказано, кто откроет их нам или нашему народу, без промедления. Написано в Париже в 16 день августа, в год Господа нашего 1306".

Таким образом, распродажи начались очень быстро, чуть более чем через месяц после арестов. Королю нужны были деньги. Но такая поспешность имела и недостаток: выставление на рынок значительного количества недвижимости привело к снижению цен, поэтому постепенно было решено замедлить темпы распродаж и оставить некоторые земли и здания в резерве. Не все было распродано даже к концу царствования. Аукционы, объявляемые глашатаями, проводились повсеместно, а стартовой ценой была оценочная стоимость имущества. Церковникам и рыцарям не разрешалось покупать ничего. Среди пробредших конфискованное у евреев имущество было много чиновников короля, легистов, сержантов, провиантмейстеров и горожан. Нередко они были кредиторами короля, которым, следовательно, не надо было платить, цена вычиталась из суммы, причитающейся им от государя. Это позволяло королю выплачивать долги, не доставая денег, а кредиторы имели более надежный способ получить свои деньги обратно, вложенные в землю или дома.

Взыскание еврейских долгов оказалось более трудным делом, чем ожидалось. На самом деле, конфисковав долговые обязательства христиан евреям, король не собирался списывать долги: теперь он сам хотел получить их, капитал и проценты. Но сначала необходимо было найти этих должников. Однако, поскольку теоретически это были запрещенные сделки, они не заверялись нотариально; расписки иногда тайно сохранялись изгнанными евреями; другие прятались; часто они были написаны на иврите, и поэтому для их перевода требовались евреи, а евреев больше не было, поскольку они были только что изгнаны. Таким образом, мы видим парадокс: через год после изгнания, евреев призывают вернуться и сотрудничать с королевскими чиновниками в возвращении долгов, предъявив расписки, раскрывая имена должников и суммы, выданные в долг, и для перевода документов. Вырученные суммы делились: две трети — королю, одна треть — евреям. Это является иллюстрацией прагматизма обеих сторон, как  свидетельствует Жоффруа Парижский:

У короля много советников,

И все они беспокоятся,

И сильно стараются

Узнать о долгах поданных

О тех кто много задолжал.

Чтобы король мог получить

Их большие долги для себя;

Каждый видит в нем наглеца.

Евреем оставалась треть долгов

А поскольку он очень нуждался,

Королю доставалось все остальное.

Как и было задумано.

По словам нормандского хрониста, евреи до сих пор предпочитают это решение, которое позволяет им не потерять все.

После этого евреи могли быть изгнаны снова, согласно указа от 22 августа 1311 года. Если должники и могли на мгновение надеяться, что их долги будут списаны, то вскоре они поняли свою ошибку. С одной стороны, вернувшиеся евреи досаждали им, о чем говорилось в королевских письмах: "Говорят, что евреи имеют расписки, которые доказывают, что некоторые из наших подданных являются их должниками, поэтому наша милость хочет дать повод для народных жалоб, тем более что евреи используют эти расписки  и получают деньги с христиан тайно, так что ростовщичество не может быть доказано, и таким образом они угнетают должников, связанных расписками". С другой стороны, королевские чиновники плохо обращались с должниками и умножали поборы, причем с жестокостью, гораздо более сильной, чем евреи: аресты, издевательства, двойное взыскание уже погашенных долгов, если человек не мог предоставить официальную расписку. Чиновники государства были более опасными акулами, чем евреи, потому что против них не было никакого средства защиты, они олицетворяли закон. Жалобы множились, и в январе 1310 года парламенту пришлось отрегулировать практику сбора денег, а в сентябре король поручил сенешалю Бокера следить за соблюдением правил.

Подобные мероприятия неизбежно должны были привести к растратам и хищениям. Жоффруа Парижский уверен, что такие случаи были:

Из этого улова он получил

Серебро, однако многие бальи

Поимели больше, чем король:

И заработали хорошие деньги.

[...]

Я слишком однако преувеличил

Король не получил ни трети, ни четверти,

Ибо его люди заграбастали все,

Таков был печальный итог.

Действительно, сообщается о нескольких случаях небрежности, или даже присвоения денег, взысканных чиновниками короля. 15 мая 1307 года король поручил Жерару де Куртону наказать виновных в этом в сенешальствах Каркассона и Безье. Но в целом, это было исключением, и наказание никогда не касалось людей, назначенных непосредственно королем, а только подчиненных, выбранных комиссарами. Поэтому просматриваются два варианта: либо король был одурачен своими приближенными советниками или закрывал глаза на их коррупцию, либо его окружали честные люди, службу которых он оплачивает таким, заранее оговоренным, образом. Вот что думает Селин Баласс, подробно изучившая это дело: "Короля не обманывали близкие ему люди […]. Нет никаких следов реальной коррупции среди высших королевских чиновников". Это важный вывод, поскольку, с одной стороны, он подтверждает хорошее взаимопонимание между королем и его советниками, а с другой стороны, говорит о том, что Филипп Красивый оставался истинным хозяином своей администрации.

Оценка и причины операции: финансовые, религиозные и политические

Каков был результат операции? Если считать, что главная цель была финансовой, то итог был неопределенный, что привело к диаметрально противоположным суждениям: если для Шарля-Виктора Ланглуа "кажется, что общий результат операции был не таким, на который надеялся король", то по мнению Б. Блюменкранца, "общая сумма для всей Франции должна была быть намного больше той, которую "нормальное" обложение евреев принесло бы за девять лет". Селин Баласс придерживается именно такого мнения. Оценивая суммы, поступившие в период между 1306 и 1311 годами, в 116.500 ливров, она считает, что "можно сказать, что король был в выигрыше: суммы, собранные после изгнания и конфискации, превышают то, что он мог надеяться получить от евреев в своих владениях не будь изгнания".

Но дело было не только финансах, это был во многом политический вопрос. Захват еврейской собственности по всему королевству привел к решительному выступлению королевской власти против светской сеньориальной и церковной юрисдикции. Действительно, где бы ни возникали споры, королевские судьи утверждали два принципа: все евреи в королевстве были "королевскими евреями", а король в силу своего суверенитета имел право осуществлять определенные прерогативы, независимо от статуса территории. Многие церковные и светские владыки, такие как муниципалитет Руана, граф Фуа, король Майорки (евреи Монпелье), виконт Нарбонны, епископ Менде, аббат Алета, видам церкви Реймса, епископ Магелона (евреи Сове) и некоторые другие, претендовали на распоряжение конфискованным имуществом под предлогом того, что евреи зависят от их юрисдикции. Во всех случаях королевские легисты применяли принцип, согласно которому все евреи были "евреями короля", и дело заканчивалось компромиссом. Их аргументы были просты и неопровержимы, как в Сове в феврале 1307 года, где решение принимал Гийом де Плезиан в компании шести советников: в итоговом документе было сказано, что "в силу нашего превосходства и ряда других причин имущество упомянутых евреев в любом случае принадлежит нам". Другими словами: король — самый сильный, поэтому он прав.

И если правительство Филиппа Красивого могло позволить себе такую позицию, то только потому, что для ее обеспечения у него была чрезвычайно эффективная администрация, возглавляемая компетентными, преданными, умелыми и честными людьми. Операция 1306 была первой в своем роде в Европе. Предыдущие касались гораздо меньшей географической территории и количества людей: изгнание евреев Бретани в 1239 году, евреев Аквитании в 1287 году, евреев только королевского домена в 1182 году, единственных евреев, не отказавшихся от ростовщичества, в 1254 году. В 1290 году Эдуард I изгнал евреев из Англии, но их число было в десять раз меньше, чем во Франции, вся информация об их собственности уже была доступна, и ни один крупный лорд не был в состоянии оспорить королевское решение. Поэтому французская операция 1306 года была первой, и ее относительный успех — заслуга администрации Филиппа Красивого. Единственной неудачей для последнего стало то, что операция сделала его еще более непопулярным. Не из-за симпатии к евреям, а из-за жестокости королевских чиновников при взыскании долгов.

Остается рассмотреть и второй вопрос: какие причины могли подтолкнуть короля к проведению этой масштабной кампании по высылке и конфискации? Первый ответ приходит на ум сразу: потребность в деньгах. Но любопытно, что современные хроники не выдвигают такого обоснования. Селин Баласс изучила не менее 39 из них, 19 из которых говорят об изгнании евреев, и в этом общем количестве только Жоффруа Парижский и Пьер Джеймс, профессор права, обучавшийся в Монпелье, выдвинули финансовый аргумент. Первый связывает это с разорением тамплиеров и ломбардцев, второй является защитником финансовых иммунитетов духовенства, а потому враждебно относится к фискальным предприятиям короля. Все остальные хроники молчат на эту тему.

Историки более красноречивы, гораздо более откровенны, и для подавляющего большинства из них финансовая цель изгнания евреев очевидна. Чтобы ограничиться самыми выдающимися, процитируем Е. Бутарик, который писал в 1861 году: "Этот беззаконный поступок был продиктован желанием присвоить их собственность"; A. Молинье, в 1885 году: "мера, которая была прежде всего фискальной"; C. В. Ланглуа в 1901 году: "Королевское правительство, испытывая дефицит средств, думало, что сможет найти с помощью этих чрезвычайных мер что-то, чтобы заткнуть дыры в бюджете, нарушенном расходами на войну"; Р. Фотье в 1940 году: "Совершенно очевидно, что это меры, направленные на пополнение казны"; Дж. Фавье в 1978 году: "конфискация была решением финансового дефицита, вызванного миром"; Н. Голб в 1998 году: "Изъятие еврейского имущества […] и их изгнание из Франции летом 1306 года — события, явно связанные с этой ситуацией [денежного дефицита]".

Такое совпадение компетентных мнений, безусловно, убедительно. Хорошо известно, что Филипп Красивый на протяжении всего своего правления испытывал колоссальные финансовые трудности и использовал все средства для восполнения дефицита бюджета: налоги, принудительные займы, конфискации, штрафы и манипуляции с монетой. В 1306 году воцарение мира во Фландрию поставило его в щекотливое положение: он больше не мог оправдывать налоги войной, фламандцы не выплатили 400.000 ливров компенсации, предусмотренной Атисским договором на которую возлагались большие надежды, а дворяне и бюргеры требовали возврата к полновесной монете, что требовало дополнительных поставок драгоценных металлов. Совпадение между решением о ревальвации валюты 8 июня и началом конфискации еврейской собственности 21 июня, по меньшей мере, не случайно. Вполне вероятно, как считают историки С. R. Schwarzfuchs (1967 г.) и Н. Голб (1998 г.), что между этими двумя решениями существует связь. Селин Баласс более осторожно допускает, что "возможно, что конфискация еврейской собственности изначально проводилась с целью обеспечения казначейства быстрой ликвидностью для поддержки восстановления полновесной монеты".

"Но, — добавляет она, — источники показывают, что конфискация была проведена не только с этой целью". Проблема в том, что официальные документы 1306 года не дают никакого обоснования решению об изгнании и конфискации. Евреев изгоняют даже не объясняя причин. В инструкции, данной 21 июня 1306 года высшим чиновникам, говорится, что король дал им de vive voix (на словах), oraculo vive vocis injuncta (устные инструкции), что тем более любопытно, что во всех других крупных мероприятиях царствования власти организовали информационную и пропагандистскую кампанию, кульминацией которой стало большое собрание представителей сословий, призванное продемонстрировать поддержку народа. Ничего подобного не произошло в 1306 году. Возможны две причины: чисто финансовые мотивы были недостаточно почетны для публичного объявления, поэтому высшие чиновники были просто проинформированы конфиденциально; с другой стороны, несомненно, считалось, что народная поддержка была получена заранее, что делало пропаганду ненужной. То, что евреи являются врагами истинной веры и эксплуататорами христиан с помощью ростовщичества, больше не вызывало ни у кого сомнений. Прекращение их преступного бизнеса было актом общественного спасения, который даже не нужно оправдывать. Многочисленные прецеденты, особенно пример Людовика Святого, каждый раз повторяли благочестивые причины преследований, поэтому не было необходимости повторять их снова. Филипп Август в 1182 году, Людовик IX в 1254 году мотивировали свое решение желанием защитить христиан от практики еврейского ростовщичества. То же самое объявил Эдуард I в 1290 году, и королевский Совет в 1306 году решил, что может обойтись без объяснений, рассчитывая на антиеврейские чувства, скрытые в народе.

Это была ошибка в суждениях. Правда, как мы уже говорили, традиционный образ еврея во французском обществе в течение тринадцатого века неизменно ухудшался. Но недоверие не мешало экономической деятельности. Во всех социальных кругах существовала потребность в процентных ссудах, даже в скромных крестьянских семьях. Недавнее исследование А. Хольтмана показало, например, что процентная ссуда являлась очень важным инструментом для развития еврейской общины, например, между 1300 и 1306 годами евреи Везуля выдали 170 небольших ссуд в среднем под 10–13 процентов семьям ремесленников и крестьян для покупки основных продуктов или уплаты налогов. Кроме того, купцы и дворяне часто пользовались услугами еврейских ростовщиков. Как писал Вильгельм Шартрский в 1276 году, поскольку ссуды под проценты были грехом, но экономика не могла без него обойтись, лучше было обратиться к людям, которые уже были заранее прокляты: "Люди не могли жить без ссуд, не могли обрабатывать землю, не могли заниматься торговлей и бизнесом, и было гораздо лучше, чтобы евреи, которые уже были прокляты, осуществляли это, а не христиане, которые при этом угнетали народ еще более тяжелым бременем". Это утверждение было проверено много раз: процентные ставки, требуемые ломбардцами, почти всегда были выше, чем у евреев.

Об этом же говорит нормандский летописец вскоре после 1306 года, заявляя, что народ сожалел об уходе евреев: "В 1306 году евреи были изгнаны из королевства Франции, что было бы хорошо, если бы это не было связано с большими неудобствами, потому что много раз случалось, что некоторые люди, даже если они были очень знатны, имели большую потребность в деньгах, потому что потеряли свое наследие, или подверглись наказанию, или большому штрафу и не могли быстро вернуть свои долги, то прибегали к займам под ростовщические проценты, и тем самым поправляли свое положение. Ведь некоторые христианские банкиры и кредиторы требовали возвращать вдвое больше чем еврейские ростовщики".

И Жоффруа Парижский подтверждает это: христианские ростовщики были хуже евреев,

Когда евреи были изгнаны

За то, что были ростовщиками,

Христиане стали ссуживать деньги.

Назначать и требовать залоги,

Сдирать с должников буквально

Последнюю старую рубашку.

[...]

Но если евреи изгнаны

Никто не знает что делать,

Никто не дает в долг

Не на что, существовать

Люди в растерянности.

Иногда, особенно на юге, в городах проявлялось чувство солидарности, и во время изгнания и конфискации некоторые евреи пользовались помощью христиан. Несомненно, это были исключительные случаи, но в целом, вопреки ожиданиям властей, изгнание евреев 1306 года было непопулярным. Даже если евреев не любили, они были нужны, и, согласно документа от 1315 года, "общий шум народа" был в пользу отмены изгнания.

Столкнувшись с негативной реакцией населения, правительство Филиппа Красивого посчитало себя обязанным мотивировать свое решение. Оно сделало это задним числом, во время второго изгнания, 22 августа 1311 года. Оправдания выдвигались не финансовые, а только религиозные, что, как считалось, более респектабельно: евреи виновны в "ужасных преступлениях", они "навязывают ложь христианам, притесняют вдов и сирот, по ложным и несправедливым причинам, унижают и притесняют других невинных  несправедливо принуждают их угрозами и жестокостями к платежам, вымогают у них имущество обманным путем". "Они заключают ростовщические сделки, совершают невыносимые поступки, вмешиваются в нравы и поступки верующих различными и постыдными способами, которые приличие не позволяет описать, и совершают столько зла, что если бы о них рассказали подробнее, то получилась бы очень душераздирающая картина".

Этот аргумент используется продолжателем хроники Гильома де Нанжи, которая является официальной историей и рассказывает об изгнании 1306 года следующим образом: "Филипп, король Франции, видя, что много зла причиняют евреи в его королевстве, изгнал их со всей своей земли, действуя таким образом и желая прежде всего, чтобы никто, кто не верит в христианскую веру, не оставался в королевстве Франции, И поскольку эти евреи приобрели много ростовщичеством, король приказал отдать христианам имущество и мебель, которыми тогда владели евреи, а прочее богатство и имущество оставил у себя, и все, что у них было, велел беречь для благочестивого употребления".

Что мы можем сказать об этих религиозных мотивах? Историки не верят в это, за исключением Э. Р. Брауна, который считает, что Филипп Красивый стремился подражать или даже превзойти благочестивые достижения своего деда Людовика Святого. Нашему подозрительному современному менталитету трудно в это поверить: идея наполнения королевской казны кажется гораздо более реалистичной! Но эти два мотива не являются несовместимыми. То, что Филипп Красивый жаждал денег иудеев, кажется очевидным; не исключено, что он также хотел совершить благочестивый поступок, защищая истинную веру путем изгнания своих врагов. Вспомним, что после смерти королевы годом ранее его религиозные устремления усилились. Он умножил число паломничеств и богослужений; экспроприация евреев была частью благочестивых действий христианского государя.

Могли быть и политические мотивы, более или менее осознанные. Операция 1306 года позволила королю расширить свою власть в ущерб местным вассалам и сеньорам, введя принцип, согласно которому все евреи в королевстве были "евреями короля". Это был дальнейший отход от сеньориальной юрисдикции в пользу королевского правосудия. Так считали сеньоры, о чем свидетельствует количество протестов в 1306–1307 годах. Протесты были напрасны: король навязывал свою волю, иногда в обмен на компенсацию, как в случае с аббатом Алета, который получил 500 ливров, но отказался от всех своих прав на "своих" евреев. В Нарбонне город находился под двойной юрисдикцией виконта и архиепископа, которые протестовали против конфискации имущества евреев. Это не только не увенчалось успехом, но король высказался за покупку конфискованного имущества консулами города, представителями буржуазии. Акт ратификации сделки от 22 декабря 1307 года уточняет, что консулам "поручено королем управлять консульством упомянутого города", другими словами, город Нарбонна фактически находится под юрисдикцией короля. Более того, становясь покупателями бывшей еврейской собственности, проданной королем, буржуа чувствовали себя солидарными с королевской властью, так же как покупатели национальной собственности были бы солидарны с Учредительным собранием. Король укрепил свой союз с буржуазией и способствовал объединению королевства, показав, что ни одна категория подданных не избежит его власти, ни евреи ни церковники. Все были подданными короля, независимо от их статуса. С другой стороны, изгнание евреев могло, как предполагает Бернар Гене, означать, что король стремился развить национальные чувства путем исключения иноплеменных элементов. "Евреи оскорбляли национальные чувства, связанные с религиозными и этическими убеждениями", — пишет он. Поэтому операция в июне 1306 года вышла за рамки простой финансовой заинтересованности и имела религиозное и политическое, очищающее и объединяющее значение.

Беспорядки в декабре 1306 года. Король осажден в Тампле

Летом и осенью 1306 года происходил захват и продажа еврейского имущества, владельцы которого укрывались в соседних странах, а король продолжал охотится. Он даже получил ранение ноги при падении с лошади, что не позволило ему принять участие в церемониях 25 августа в честь Людовика Святого в Сен-Дени. В ноябре о нем сообщают, что он находился в лесах Нормандии, в Неф-Марше. В декабре он находился в Париже. Население, пострадавшее от денежной корректировки, принятой в июне и вступившей в силу в октябре, восстало, и король был вынужден укрыться за стенами Тампля.

Действительно, мера по переоценке монеты была жестокой. Проведенная по требованию буржуа и дворян, кредиторов и помещиков, а значит, и всех "богатых" в целом, она сильно ударила по должникам и арендаторам. Стоимость одного су была умножена на три; грош теперь стоил 13 восьмых денье вместо 42 полуденье. Должники и арендаторы, чьи договоры были заключены до переоценки, должны были заплатить в три раза больше денег. Поскольку почти все городские договоры аренды были заключены в облегченных деньгах, а платить теперь приходилось  полновесными, это означало увеличение арендной платы в три раза. Арендаторы были в ярости, как против буржуа, которые предупредили об этих изменениях, так и против короля и его Совета, который принял это решение. "Жители Парижа, особенно бедные и простые люди, которые снимали свое жилье в аренду, из-за этого повышения арендной платы в три раза устроили бунт, сначала против владельцев домов, а затем против короля", — писал хронист Жан де Сен-Виктор. Это действительно было восстание простого народа, что подтверждает анонимная хроника: "Некоторое количество простых людей, красильщики, ткачи, трактирщики и работники других профессий пришли в движение и образовали лигу".

30 декабря бунтовщики собрались и блокировали короля в Тампле, требуя, чтобы он вышел обсудить применение переоценки денег. Когда он отказался, они заблокировали выходы, не позволяя проносить припасы. У них явно не было средств для штурма крепости, которая могла продержаться долгое время. Поэтому они решили отомстить, разграбив дом Этьена Барбетта, богатого буржуа, которого они обвинили в том, что он консультировал короля в этом деле. Его дом находился в нескольких сотнях метров к югу от Тампля. Он был разграблен и опустошен. Наиболее точный отчет о событиях дает хроника продолжателя Гийома де Нанжи: "По случаю изменения монеты в Париже возникла катастрофическая смута. Жители этого города старались сдавать свои дома и получать плату за аренду в новых деньгах, согласно королевского указа; множество простого народа находило, что это очень дорого, втрое дороже обычной цены. Наконец некоторые люди из народа, объединившись со многими другими против короля и против буржуа, с большой поспешностью направились к Тамплю в Париже, где, как они знали, находился король. Но не сумев добраться до него, они тут же захватили, насколько смогли, входы и выходы из Тампля, чтобы к королю нельзя было принести никакой пищи. Узнав, что Этьен Барбетт, богатый и влиятельный гражданин Парижа, управляющий чеканкой монет и дорогами города, был главным советником постановления об аренде домов, и [лакуна] выступив против него с жестокой яростью, они сначала с единодушной яростью бросились опустошать дом, полный богатств, которым он владел за воротами города, в Фобуре, недалеко от Сен-Мартен-де-Шам".

Положение короля было унизительным: он был осажден в собственной столице парижанами, которые поставили под сомнение важное решение его правительства. Хуже того, он находился даже не в своем дворце в Сите и не в Лувре, а под защитой тамплиеров, которым он не доверял и о которых слышал мрачные истории о разврате, богохульстве и ереси. Способствовало ли это вынужденное пребывание его решению упразднить орден тамплиеров? Некоторые думали так. В своей монументальной Histoire de France (Истории Франции) в 1755 году аббат Велли даже написал, что "некоторые утверждают, что тамплиеры имели большое отношение к этому восстанию парижан и об этом говорили вполне свободно; что монарх был настолько возмущен этим, что решил уничтожить их; что с тех пор было принято решение об упразднении их ордена". Не заходя так далеко, чтобы утверждать, что тамплиеры спровоцировали бунт, другие предполагают, что они мало сделали, чтобы защитить короля, который чувствовал себя униженным, оказавшись в их власти, а Мишле вскользь замечает, что "это, несомненно, была возможность для него полюбоваться этими сокровищами ордена, ведь рыцари были слишком уверены в себе, слишком горды, чтобы что-то от него скрывать". Это чистые домыслы, не основанные ни на одном документе. Однако в исследовании, опубликованном в 2010 году, испанский историк Игнасио де ла Торре напоминает нам, что в Парижском Тампле помимо королевских сокровищ хранились сокровища тамплиеров, и что последние должны были быть впечатляющими, если судить по количеству монет, найденных в других командорствах во время арестов 1307–1308 годов: 7.000 барселонских су в Миравете (226 килограммов серебра), 120.000 безантов в Лимассоле (461 килограмм серебра) и 50.000 фунтов стерлингов в Лондоне (18.375 килограммов серебра). Во время допросов в 1308 году один из тамплиеров заявил, что Великий магистр привез в Париж 150.000 флоринов, или 600 килограммов золота, из своей последней поездки. В конце декабря 1306 года у короля было достаточно времени для размышлений о сокровищах тамплиеров, и эти размышления могли наводить его на определенные мысли, поскольку ему не хватало драгоценных металлов для проведения денежной реформы.

В любом случае, он был избавлен от неловкого положения прибытием войск, и он немедленно извлек уроки из своего злоключения, используя смесь уступок и репрессий. С одной стороны, Совет решил, что арендная плата будет выплачиваться, как и требовали бунтовщики, по прежней ставке; с другой стороны, 28 лидеров были арестованы и немедленно повешены в качестве примера. "Король, — сообщает продолжатель Гийома де Нанжи, — не мог допустить, чтобы подобные злодеяния, совершенные против него и упомянутого горожанина, остались безнаказанными, и приказал немедленно предать смерти всех, кто был признан зачинщиком или подстрекателем этих преступлений. Несколько самых виновных были по его приказу повешены за городскими воротами, на ближайших деревьях или на недавно построенных для этой цели виселицах, и особенно на главных воротах, чтобы их казнь устрашила остальных и подавила их восстание". Согласно Жану де Сен-Виктору, казнены были не настоящие предводители восстания. Сержанты схватили первых попавшихся под руку: для устрашения народа требовалась быстрая расправа. "По воле случая некоторые невиновные были повешены; другие же, не желая рисковать, нашли свое спасение в бегстве". Порядок был восстановлен. Беспорядки вспыхнули и в других городах, например, в Шалоне, где напали и ранили прево и чиновников короля. На город был наложен крупный штраф. В Париже Филипп Красивый создал районную полицию во главе со следственными комиссарами располагавшимися в Шатле.

Встреча Филиппа IV и Климента V в Пуатье (май 1307 года)

Зима 1306–1307 годов снова была суровой. На этот раз столица пострадала от наводнений, за которыми последовали сильные морозы. Сена была закована в лед, который во время ледохода нанес серьезный ущерб мостам: "В зимнее время был большой разлив речной воды, и вода так сильно замерзла, прежде чем сошла, что причинила большой ущерб в нескольких местах; удары и быстрое движение льдин разрушили и повредили дома, мосты и многие мельницы. В Париже, в порту Ла-Грев, большое количество лодок, груженных различными товарами, было разбито и уничтожено вместе со всем, что в них находилось", — рассказывает продолжатель Гийома де Нанжи.

С 20 по 22 января Филипп Красивый находился в Корбейле, где присутствовал на бракосочетании своего второго сына Филиппа, тринадцати лет, с четырнадцатилетней Жанной, дочерью пфальцграфа Оттона IV Бургундского и графини Маго д'Артуа. Бургундские брачные союзы стали традиционными, поскольку старший сын, Людовик, был женат на Маргарите, дочери герцога Бургундского. Вскоре после этого король совершил краткое паломничество в Мон-Сен-Мишель: покинув Шартр 13 февраля, он проехал через Аржентан и Домфрон, прибыв на Монт 5 марта. Вскоре после этого он снова отправился в Байе, затем в Кан, Фалез, Аржентан и Сеес, продолжая по дороге охотиться.

Пришла весна, а вместе с ней и серьезные дела. На рассмотрении находилось несколько дел: посмертный суд над Бонифацием VIII, канонизация Целестина V, крестовый поход, отношения с Англией, судьба тамплиеров. Все эти вопросы волновали Папу, и в Пуатье была организована его встреча с королем. Город был идеально расположен между Парижем и Бордо, где все еще жил Климент V. Последнему, чье здоровье было хрупким, потребовался месяц, чтобы преодолеть 250 километров: он выехал из Бордо 13 марта, вынужден был остановиться на две недели из-за болезни в монастыре Бинь, а 14 апреля въехал в Пуатье. В течение четырех дней Папа и король выжидали, никто не хотел являться на встречу первым. Филипп уступил и прибыл 18 или 19 апреля. Начались обсуждения. Они продолжались четыре недели, за это время Пуатье стал столицей христианского мира, местом встречи всех важных лиц в европейской политике, за исключением короля Англии.

Приехал король Неаполя, Карл II Хромой, и Папа принял от него оммаж. Граф Фландрии Роберт де Бетюн также прибыл в надежде перезаключить Атисский договор. Договор не был принят в городах графства, где жители отказались платить компенсацию, которую требовал король. В знак протеста против этого диктата Капетингов и слабости графа даже произошли бунты, особенно в Генте, Уденарде и Брюгге, где Петер де Конинк-младший сменил своего отца в роли агитатора. Граф оказался в очень неудобной ситуации. Но король был непреклонен. 1 июня в присутствии Папы Роберт де Бетюн ратифицировал договор и принес оммаж Филиппу Красивому за ту часть графства, которая находилась под контролем короля. Ему пришлось смириться с тем, что инвеститура вступит в силу только с того дня, когда будут выполнены пункты договора.

По всем остальным вопросам, однако, прогресса не было. Папа медлил, откладывал принятие решений и просил время на размышление. Переговоры зашли в тупик, потому что все было связано: король требовал осуждения Бонифация VIII, отпущения грехов Ногаре, канонизации Целестина V; Папа сначала хотел получить обязательства по крестовому походу. Он предложил отменить все враждебные действия против Франции в обмен на отказ от судебного процесса против Бонифация, который мог только запятнать имидж папства. Он также предложил снять отлучение с Ногаре при условии, что тот в течение пяти лет будет участвовать в крестовом походе и навсегда откажется от государственной службы. На этот счет даже была подготовлена булла, Letamur in te. Условия были признаны неприемлемыми, и булла так и не была опубликована.

Затем возник вопрос о тамплиерах и слиянии орденов. Филипп Красивый призвал Климента V расследовать поведение тамплиеров. Папа не решался и медлил. 14 мая представитель короля Арагона при Папе Жан Бургонь, который также находившийся в Пуатье, написал своему государю: "Магистр рыцарства Храма должен скоро прибыть сюда; его ожидают, как и магистра ордена Госпиталя […], и Папа, согласно тому, что говорят, должен заняться объединением орденов и намерен сделать это вместе с ними". Через несколько дней Жак де Моле и Фульк де Вилларе прибыли в Пуатье. Но Филиппа Красивого там уже не было. Устав от проволочек Папы, он уехал.

5 июня он был в Лоше, где Роберт де Бетюн принес оммаж за Фландрию в присутствии Генриха Люксембурга, фламандских дворян и представителей фламандских городов, которые дали клятву соблюдать Атисский мир. Свидетелями присяги были камергеры Ангерран де Мариньи и Матье де Три, архиепископ Нарбонны Жиль Айселин и епископ Осера Пьер де Грес. Город Брюгге добился уступки: паломничество 3.000 жителей было заменено в штрафом в размере 300.000 ливров. Возможно, что этот реалистичный сдвиг в королевской политике был вызван растущим влиянием Ангеррана де Мариньи. Однако на этом дело фламандцев не закончилось, поскольку договор еще предстояло выполнить, а переговоры вскоре должны были возобновиться.

Затем Филипп Красивый вернулся в Париж. В течение лета несколько вопросов, как семейных, так и политических, требовали его внимания. Сначала, в июле, его старший сын Людовик отправился в свое королевство Наварру, чтобы утвердить свою власть и короноваться. После смерти королевы Жанны управление Наваррой было доверено рыцарю по имени Фортуньо Альморавид, который сформировал свою партию и поставил целью узурпировать корону. Людовик, который был еще восемнадцатилетним юношей, при поддержке своего отца собрал небольшой отряд и в компании коннетабля Гоше де Шатийона и графа Булонского отправился в Наварру, пленил Фортуньо, короновался в Памплоне, объехал свое государство и вернулся в Париж с 300 наваррскими дворянами в качестве заложников.

Эдуард II, новый король Англии (7 июля 1307 года)

Пока происходили эти события, до Филиппа Красивого дошли важные новости: 7 июля 1307 года английский король Эдуард I скончался на севере Британии, недалеко от Карлайла, продолжая сражаться с шотландцами. Грозного шестидесятивосьмилетнего короля, который к тому же был его зятем, сменил молодой принц Уэльский, Эдуард II, двадцати трех лет от роду, которому суждено было стать его зятем, и личность которого вызывала беспокойство. Учитывая сложные связи между двумя королевствами, эта смена правления имела огромное значение для Филиппа Красивого, и мы должны сделать небольшое отступление.

На момент смерти Эдуарда I английская монархия переживала сложный период. Старый король, который находился у власти тридцать пять лет, был одной из ведущих фигур в европейской политике. Бывший крестоносец, покоритель валлийцев, строитель крепостей, которые впечатляют сегодня, безжалостный правитель с буйным нравом, "молот шотландцев", он приобрел престиж и репутацию грозного и неуступчивого правителя. Но конец его правления был трудным. В течение нескольких лет он тратил последние силы на постоянные кампании в Шотландии, против Баллиола, против Уоллеса, против Брюса, чтобы добиться признания сюзеренитета Англии над северным королевством. Недооценив Роберта Брюса, он подготовился к новой кампании и за несколько дней до своей смерти еще раз устроил смотр свои войскам. Он оставил королевство в катастрофической финансовой ситуации: 200.000 фунтов долга; последний бюджет его правления, на 1305–1306 год, показывает 77.318 фунтов расходов на 64.128 фунтов доходов, несмотря на возобновление экспорта шерсти и связанных с ним налогов после окончания войны во Фландрии. Климент V, который знал его лично, также предоставил ему часть децимов, взимаемых с английского духовенства в ожидании иллюзорного крестового похода. Таким образом, казначейство получило дополнительно 70.000 фунтов за последние шесть лет правления, чего было недостаточно для восполнения хронического дефицита, который требовал постоянного обращения к итальянским банкирам.

Кроме того, у Эдуарда I были сложные отношения с баронами королевства и с двумя архиепископами: архиепископ Кентерберийский Уинчелси был низложен Папой по просьбе короля и отправлен в изгнание; архиепископ Йоркский Томас Корбридж подвергался террору и буквально умер от страха.

Также напряженные отношения сложились у короля с его сыном, принцем Уэльским Эдуардом, поведение которого он, мягко говоря, не одобрял. Споры между отцом и сыном носили жестокий характер. Это было в традиции Плантагенетов: мы помним о войнах между Генрихом II и его enfant terrible (ужасным сыном), Ричардом Львиное Сердце и Иоанном Безземельным. В 1305 году король разгневался на своего сына из-за его экстравагантных расходов и ущерба, нанесенного лесам казначея Уолтера Лэнгтона. Принца Уэльского не выпускали из страны в течение пяти месяцев. Но как только он оказался на троне, он отомстил Лэнгтону, посадив его в тюрьму. В феврале 1307 года отец и сын поссорились окончательно. Согласно хронисту Уолтеру Гисборо, принц Уэльский пытался получить графство Понтье для своего "друга", молодого беарнца Пирса Гавестона. Король, очень недовольный этими гомосексуальными отношениями, был в ярости. Он вызвал своего сына и в ходе чрезвычайно бурного разговора схватил его за волосы, которые у молодого человека были очень длинными, и вырвал прядь. Он назвал принца Уэльского "сыном шлюхи", пригрозил лишить его наследства и изгнал Гавестона. Четыре месяца спустя принц Уэльский стал королем Эдуардом II.

Новый государь оставил в истории о себе плачевную память как о короле-гомосексуалисте, слабом, униженном своими баронами и шотландцами, побежденном коалицией, возглавляемой его женой Изабеллой и ее любовником Мортимером, свергнутом, заключенном в тюрьму и убитом. Его образ, сформированный в конце его правления хронистом Ранульфом Хигденом в его Polychronicon (Универсальной хроники), действительно нелестен: "Король Эдуард был красивым мужчиной, необычайной силы, но, если верить общему мнению, совершенно непоследовательным в своем поведении. Ибо, пренебрегая обществом знати, он искал общества шутов, певцов, актеров, кучеров, рабочих, гребцов, моряков и других людей, занимающихся презренным физическим трудом. Он пил, легко предавал доверительные отношения, бил окружающих при каждом удобном случае и следовал советам других, а не своим собственным. Он был экстравагантен в своих подарках, великолепен в своих приемах, щедр в словах, но не последователен в делах. Он был несчастлив со своими врагами, жесток с членами собственного дома и тесно связан с одним из своих знакомых, которого он ставил выше всех остальных, которого он обогащал, которому он отдавал предпочтение, которого он почитал. Это увлечение навлекало позор и бесчестье на него и его возлюбленного и вызывало скандал от которого королевство страдало. Он также продвигал недостойных и неспособных людей на церковные должности, и эта практика была как бревно в его глазу и копье в его боку". Другие хроники, такие как Vita Edwardi Secundi (Жизнь Эдуарда Второго), написаны в том же духе. И результаты его двадцатилетнего правления говорят не в его пользу; униженный как на поле боя, так и в личной жизни, король-содомит и рогоносец, умер в тюрьме с раскаленным железом в анусе. Его образ также пострадал от сравнения с предшественником и приемником: он оказался между двумя гигантами династии: отцом, Эдуардом I, "молотом шотландцев", и сыном, Эдуардом III, победителем французов при Креси и захватившем Кале. Трудно добиться успеха под солнцем, если у тебя нет военного таланта и плохое политическое чутье.

Эдуарда II родился в 1284 году во время валлийских походов своего отца в Карнарвоне и получил образование под руководством гасконского рыцаря Ги Ферре. Его образование было скорее физическим, чем интеллектуальным, хотя его мать Элеонора Кастильская дала ему значительный культурный фундамент. Он не знал латыни, и его библиотека была скудна: Historia regum Britanniae (История королей Британии) Джеффри Монмутского, сочинителя историй об Артуре и Мерлине, и несколько житий святых. Его единственные два заказа на произведения искусства — это два иллюминированных псалтыря, один из которых был подарен его будущей жене Изабелле. Он был прекрасным собеседником и христианином с очень традиционной набожностью. У него были простые вкусы, в частности, он предпочитал музыку и греблю, но, в отличие от своего будущего тестя, он не любит охоту.

О его сексуальной ориентации много писали, начиная с XIV века. Как мы только что видели, хронист Ранульф Хигден более чем намекает на его гомосексуальность, а обвинение в содомии впервые было открыто выдвинуто епископом Херефорда Адамом Орлетоном в 1326 году. Ходили слухи о его тесной дружбе с сыном беарнского сеньора на службе Эдуарда I, Арно де Габастоном, или Гавестоном. Третий сын последнего, Пирс Гавестон, был на год или два старше принца Эдуарда, и эти два подростка познакомились во время войн против шотландцев в 1300 г. Между ними возникла глубокая и демонстративная дружба, вплоть до неприличия. Объятия и поцелуи вызывали удивление, но не более того, и, согласно последнему биографу Эдуарда II, Сеймуру Филлипсу, нет убедительных доказательств того, что эти отношения были сексуальными. Тем не менее, есть очень веские предположения, подтвержденные списком мужчин-фаворитов, сменявших друг друга во время правления Эдуарда II: Роджер Дамори, Хью Одли, Уильям де Монтакьют, Хью Деспенсер. Необычайное упрямство Эдуарда II, который вопреки советам баронов отдал предпочтение Пирсу Гавестону, даже поставив под угрозу корону, не оставляет сомнений в его сексуальной ориентации. Первым актом его правления стал отзыв своего фаворита из ссылки и присвоение ему титула графа Корнуолла.

Принял бы Филипп Красивый, придерживающийся строго христианской морали в сексуальной сфере, по приказу которого тамплиеры вскоре будут сожжены за содомию, зятя-гомосексуалиста? Королевские браки не имеют ничего общего с чувствами или моралью, но с политической точки зрения они действительны только в том случае, если можно ожидать появления на свет потомков. У Изабеллы будет четверо детей, и, по всей вероятности, отцом будет Эдуард. Его бисексуальность вполне вероятна, и, несомненно, король Франции отказывается прислушиваться к злонамеренным слухам, хотя поведение его зятя многие считали скандальным: хронист Сент-Альбана сообщает, что по возвращении со свадьбы, которая состоялась в Булони, когда молодая пара высадилась в Англии, Эдуард на глазах у жены бросился в объятия Гавестона, "даря ему многократные поцелуи и объятия, знаки обожания необыкновенной фамильярности". А через несколько дней, во время коронационного пира, именно хронист церкви Святого Павла отметил скандал, вызванный поведением Гавестона и короля, который предпочел постель своего фаворита постели своей жены. Все эти сообщения заставляют серьезно задуматься.

В июле 1307 года, при восшествии на престол Эдуарда II, дело обстояло иначе. Брак, давно согласованный, все еще не был заключен. Эдуард, который получил графство Понтье после смерти матери в 1290 году, Уэльс и графство Честер в 1301 году, также был герцогом Аквитании с 1306 года; по поводу этого герцогства оставались разногласия, которые и задержали заключение брака. В частности, вопрос о Молеоне, который французы до сих пор не вернули. В феврале 1307 года на заседании парламента, созванного Эдуардом I в Карлайле, в центре дебатов была совместная проблема брака и ситуации в Аквитании. 12 марта папский легат Педро Испанский прибыл в Карлайл с соглашением, достигнутым между Филиппом IV и Климентом V: Эдуард согласится на брак, а затем король Франции вернет всю Аквитанию. Король Англии хотел обратного: сначала Аквитания, потом брак. Поэтому обсуждение пришлось возобновить. 22 марта Эдуард решил лично отправить своего сына в сопровождении нескольких епископов и дворян на встречу с Филиппом и окончательно заключить мир, "недавно обговоренный в определенной форме, но еще не заключенный […], к счастливому и благополучному концу", говорится в его письмах. К поездке делегации в Понтье велись серьезные приготовления, но в начале мая все было отменено. В это время Филипп находился с Папой в Пуатье. Молеон оставался камнем преткновения, и переговоры зашли в тупик, когда 7 июля Эдуард I умер.

К аресту тамплиеров

В то время в приоритете у Филиппа Красивого были в другие дела. 24 июня Великий магистр тамплиеров Жак де Моле прибыл в Париж, чтобы провести общее собрание ордена. Там он встретился с королем и оспорил обвинения, выдвинутые против братьев своего ордена. О личных отношениях между этими двумя людьми известно немного. Некоторые считают, что Филипп был против избрания Моле Великим магистром в 1291 году, и что он предпочел Гуго де Пейро. С тех пор между ними сохранялась приглушенная враждебность. Моле, который был родом из Франш-Конте, и поэтому не был подданным короля, как говорят, не учитывал интересы Франции при своих назначениях, отдавая предпочтение бургундцам и каталонцам: с 1292 года только один из великих офицеров ордена был выходцем из Северной Франции. Однако вопрос, стоящий на кону, выходил далеко за рамки вопроса личности магистра. Конфликты между государями и тамплиерами существовали всегда, в том числе и по финансовым вопросам. Например, в 1263 году король Англии конфисковал деньги ордена тамплиеров в Лондоне; в 1287 году король Арагона угрожал конфисковать земли у тамплиеров, считая, что они не принимают активного участия в обороне королевства. К 1307 году польза от тамплиеров перестала быть очевидной. Пока тевтонские рыцари сражались в Пруссии, а госпитальеры на Родосе, тамплиерам, казалось, больше не было места в борьбе с неверными. Сам Папа Римский лишь слабо защищал их.

Филипп IV и Жак де Моле, по крайней мере, согласились в одном: чтобы проверить обвинения против братьев ордена, необходимо организовать крупное расследование. Оба обратились к Папе, который один мог решить этот вопрос: король послал к нему двух советников, Жоффруа дю Плесси и Гийома де Плезиана. Со своей стороны, Жак де Моле, который летом вернулся к Клименту V, умолял его о том же. Папа не был в восторге от этой идеи: такого рода расследования всегда оставляли следы и могли раскрыть то, о чем лучше было не знать. Но поскольку обе стороны настаивали, он неохотно уступил и 24 августа написал королю: "Вы помните, что вы говорили нам в Лионе и Пуатье о тамплиерах; это казалось невероятным, невозможным; с тех пор мы узнали неслыханные вещи, но мы вынуждены колебаться и действовать в соответствии с советами наших братьев. Великий магистр и командиры ордена протестовали и умоляли нас провести расследование. Они просили отпустить им грехи, если они невиновны, и осудить их, если они виновны, во что они категорически не верят. Мы не можем, по мнению наших братьев кардиналов, отказать тамплиерам в том, что они просят".

Однако, добавил он, как обычно, торопиться не следует. Кроме того, Папе придется пройти курс лечения, что на некоторое время оторвет его от дел. Поэтому давайте отложим начало расследования до середины октября: "Мы планируем принять несколько рекомендованных препаратов, а затем очиститься в начале сентября. Поэтому не спешите: не присылайте к нам своих эмиссаров до середины октября". Для Филиппа Красивого и его советников это письмо означало, что Папа пытается похоронить дело, выиграть время, оттягивая его в надежде, что в конце концов о нем забудут и займутся другими делами.

Зная характер Климента V, такое толкование вполне вероятно. Но на этот раз король был полон решимости навязать свою волю понтифику, который находился в уязвимой позиции. Климент V, по-прежнему отказываясь обосноваться в Риме и все больше воспринимался в христианском мире как ставленник Капетингской монархии. Проживая в Бордо и проведя все лето в Пуатье, он испытывал постоянное давление со стороны Филиппа IV, который, как писал арагонский посол, был "королем, Папой и императором", беря на себя смелость исправлять папские тексты, когда им не хватало ясности в инструкциях для епископов, сам назначал членов папских комиссий, например, комиссии по расследованию деятельности тамплиеров, которую возглавлял его советник Жиль Айселин, даровал архиепископство Санс Филиппу де Мариньи, брату своего камергера Ангеррана. Суд должен был состояться в Париже, который зависел от этого архиепископства.

Кроме того, Климент V страдал от своего положения кочующего Папы, что значительно затрудняло управление и делало его неэффективным, увеличивая задержки из-за проблем с коммуникациями. Часть казначейства все еще находилась в Перудже; архивы — в Ассизи. Папская административная машина, разбухшая до неузнаваемости в XIII веке, насчитывала несколько сотен человек, а скромные городки юго-запада не были приспособлены для нужд различных служб, которые были разделены из-за неразрешимой проблемы жилья. В канцелярии, cancellaria, возглавляемой вице-канцлером — титул канцлера был упразднен в 1187 году — работали десятки скрипториев, буллаторов, аббревиаторов, подчинявшихся корректору и аудитору litterarum contradictarum; она принимала прошения, или supplicia, число которых в 1302 году оценивалось в 11.000. Финансовое управление находилось в руках камерарии, которая обрабатывала горы налоговых документов, касающихся всей Европы, с десятками клерков, аудиторов, прокуроров и адвокатов, занимавшихся тяжбами. Судебные вопросы решались Большой пенитенциарией, которая с ее двенадцатью подпенитенциариями занималась вопросами совести, в то время как Audience du Sacré Palais с ее множеством аудиторов отвечала за административное правосудие. Audiencia litterarum contradictarum занималась юридическими документами, распределением благ и спорами, возникающими на их основе. Кроме того, существовали 200 капелланов, которые выполняют функции причастников, камергеров и чтецов. Далее шли бытовые службы: кухня, конюшня, служба посыльных, дворцовая служба и полиция. Эта гигантская машина должна была заботиться о церковных делах всей Европы, от Скандинавии до Испании, от Шотландии до Италии, от Франции до Венгрии. Перегруженная объемом обрабатываемых дел, она была на грани коллапса, а ее громоздкость приводила к задержкам в рассмотрении дел на несколько лет. Теперь, разделенная между Бордо и Пуатье, она оказалась под угрозой полного паралича.

Король знал это, и он не был готов ждать годы, чтобы решить проблему тамплиеров. В августе он лишился своего четвертого сына, Роберта, который умер в возрасте одиннадцати лет. Но династия была вне опасности: у него осталось еще трое сыновей. Но, спустя два года после смерти жены, эта новая тяжелая утрата усилила его решимость очистить королевство. И еще был Гийом де Ногаре, который призывал к немедленным действиям. Для него возбуждение дела против тамплиеров было не только делом общественного здоровья, призванным наказать провинившийся орден, но и дополнительным оружием для влияния на решения Папы, разменной монетой в деле Ананьи и Бонифация VIII, чтобы добиться снятия с себя отлучения. Он также оказался лидером в начинающемся большом деле: 22 сентября он был назначен хранителем королевской печати, а значит, канцлером без титула, и писец канцелярии, записавший это событие, отметил, что это произошло во время заседания Совета, посвященного подготовке к аресту тамплиеров: "Печать была передана мессиру Гийому де Ногаре, когда рассматривался вопрос об аресте тамплиеров". Таким образом, эти две вещи связаны между собой, именно Ногаре руководил операцией. Но можем ли мы утверждать, как это делает Робер-Анри Ботье, что "с этого момента реальность власти больше не принадлежала Филиппу Красивому: она перешла к Ногаре и небольшой группе людей, политически связанных с ним, Плезиану, Латилли и, очень быстро, к камергеру короля, Ангеррану де Мариньи"? Это кажется чрезмерным. Одного изучения дипломатических источников, на которых основывает свое заявление Робер-Анри Ботье, недостаточно, чтобы доказать, что король больше не является хозяином положения. Хотя он поручил Ногаре руководить процедурой, он держал ее в своих руках и мог в любой момент остановить или изменить ход событий. Он оставался верховным арбитром, а иногда вмешивался лично.

Во время заседания Совета в аббатстве Мобюиссон, где в сентябре обсуждалась стратегия, которую необходимо было применить, он выступил против осторожной позиции, рекомендованной Жилем Айселином, который хотел, чтобы Папа был уведомлен первым, как того требует каноническое право в вопросах ереси. Поскольку король был убежден, что Папа не будет действовать, он решил довольствоваться согласием инквизитора Франции, который быть рукой Папы в этой области. Это была лишь уловка: инквизитором Франции был доминиканец Гийом Парижский, духовник короля, полностью преданный государю. 22 сентября он написал инквизиторам Тулузы и Каркассона, попросив их сотрудничать в расследовании, которое вот-вот должно было начаться. Он заявил, что король обсуждал это с Папой в Лионе и Пуатье, и намекнул, не уточняя, что Климент V одобрил арест, поскольку преступление тамплиеров было "жгучим позором для небес", "горьким делом", "прискорбным делом", "позорнейшим" преступлением, из-за которого "земля, несомненно, будет перевернута, стихии нарушены, божественное имя подвергнется презрению, истина сбита с толку, стабильность христианской веры разрушена".

Поэтому в начале сентября было принято решение внезапно арестовать всех тамплиеров во Франции и добиться от них признания, прежде чем Папа успеет отреагировать. 14-го числа было составлено и отправлено письмо бальи и сенешалям. В нем говорилось, что "горькая вещь, прискорбная вещь, вещь, о которой ужасно думать […], отвратительное преступление […], вещь совершенно бесчеловечная, благодаря сообщению нескольких заслуживающих доверия людей, достигла наших ушей". Дело в том, что "братья ордена рыцарства Храма, скрывающие волка под личиной агнца и в одеянии ордена жалко оскорбляющие основы нашей веры", отреклись от Христа, плюют на крест, предаются непристойным жестам и "обязывают себя, по обету своей профессии и без страха оскорблять человеческий закон, отдаваясь друг другу, как только от них этого потребуют". Следовательно, "поскольку истина не может быть полностью обнаружена иным способом, и поскольку горячее подозрение охватило всех […], мы постановили, что все члены упомянутого ордена в нашем королевстве должны быть арестованы, без исключения, содержаться в тюрьме и переданы на суд Церкви, и что все их имущество, движимое и недвижимое, должно быть конфисковано, передано под нашу руку".

Выдавались точные инструкции о том, как действовать. Приказ должен был храниться в строжайшей тайне до дня ареста. Планировку зданий занимаемых тамплиерами необходимо было изучить, совершив визит за несколько дней до этого под предлогом подготовки сбора децима, а чтобы снять любые подозрения, предлагалось посетить и другие культовые здания. Таким образом, можно было узнать все выходы, а также расположение имущества и людей.  Утром в день "Д" чиновники короля, в сопровождении надежные людей должны были арестовать тамплиеров и поместить в тюрьмы, где пригрозить пытками, чтобы они немедленно признались, должна была также составлена опись конфискованного имущества.

Письма с инструкциями были направлен бальи и сенешалям во второй половине сентября. Секрет тщательно сохранялся, а если кто-то и подозревал, что что-то готовится, никто об этом не говорил. 12 октября в Париже состоялись похороны Екатерины де Куртенэ, невестки короля и жены Карла Валуа. Там был весь двор, а Жак де Моле, Великий магистр ордена тамплиеров, занимал почетное место. На следующее утро на рассвете он был арестован в Тампле, как и все тамплиеры во Франции.

XII.

Тамплиеры: начало драмы (октябрь — декабрь 1307 года)

Дело тамплиеров — одно из главных дел царствования Филиппа Красивого. Оно породило столько фантазий на протяжении веков, что в итоге затмило собой все остальное и породило гипертрофированную историографию, которая полностью исказила ситуацию. Совсем недавно, в 2007 году, в 700-ю годовщину ареста тамплиеров, международные коллоквиумы собрали ведущих ученых мира в университетах Мичигана (США) и Лидса (Англия). Работа, опубликованная в 2010 году в сборнике The Debate on the Trial of the Templars (1307-1314) (Дебаты о суде над тамплиерами (1307–1314)), позволила получить новые научные сведения. Но не все так однозначно. Тайны, пытки, эзотерические церемонии, гомосексуализм, костры, инквизиторы, сокровища: здесь есть все, чтобы разжечь воображение романистов и поставить под сомнение исследования историков. Это также провоцирует смешение жанров, что вряд ли способствует выяснению исторической правды, которая для многих растворяется в талантливых выдумках о Проклятых королях, Коде да Винчи и охотниках за сокровищами. В той мере, в какой серьезная историография может ее восстановить, правда гораздо более нелицеприятная, но не менее интересная. Религиозные ордена с их тайнами и реальной или предполагаемой оккультной ролью обладают определенным очарованием, а их распад в драматических и зрелищных условиях становится ярким событием. В этом нет ничего плохого, но необходимо быть разумным. Роспуск иезуитов в XVIII веке, из-за той роли, которую они играли в обществе, гораздо важнее роспуска тамплиеров, горстки монахов-воинов, которые уже не были ни монахами, ни воинами. Но в данном случае символизм важнее материальных реалий.

Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма

Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма был основан в 1120 году Гуго де Пейном, через двадцать лет после взятия Иерусалима и был приспособлен к потребностям того времени, примирив непримиримое, молитву и войну. Целью было набрать духовную и военную элиту для защиты Святой земли, завоеванной в конце первого крестового похода. В 1127 году Гуго де Пейн вернулся на Запад, чтобы набрать сторонников, и попросил Святого Бернарда Клервоского, обладавшего большим моральным авторитетом в то время, написать манифест, восхваляющий новый орден. Манифест получил название De Laude novae militiae (Похвала новому рыцарству), в котором мы находим такие назидательные формулы, как: "нет ничего ужасного в смерти, отданной или посвященной Христу", "не было бы необходимости убивать самих язычников, если бы можно было каким-то другим способом помешать им слишком беспокоить или угнетать верующих"; "но на данный момент лучшее решение — убить их". Настоящий призыв к преступлению против мусульманских "собак" и "свиней", манифест Священной войны. Устав ордена составленный Святым Бернардом имел большой успех, и орден был утвержден в 1129 году собором в Труа.

Устав ордена был узаконен буллой Папы Иннокентия II Omne datum optimum в 1139 году. Орден включал в себя, монахов, которые давали обет послушания, целомудрия и бедности; среди них были монахи-священники и монахи-воины — рыцари носившие белые плащи и сержанты и пехотинцы носившие темные плащи. Были также "братья-труженики", которые работали на полях ордена. Чтобы стать членом этой категории тамплиеров, человек должен быть в свободным. Большинство монахов-воинов происходило из рядов мелкого и среднего дворянства. Многие из них не умели читать, поэтому устав им объясняли устно и на просторечии. Но лидеры, такие как Гуго де Пейн, не были необразованными хамами и знали латынь.

В ордене также были сподвижники, люди, нанятые по срочному контракту, для участия в кампании или крестовом походе (fratres ad terminum), которые откладывали принятие монашеских обетов (fratres ad succurendum), или посвящавшие себя ордену, не принимая никаких обетов в принципе (les "Donats"). Вступление в орден часто происходило в очень молодом возрасте, в среднем двадцать лет, как те кто был арестован в 1307 году, но были несколько случаев вступления в пятнадцать или семнадцать лет. Как ни удивительно для воинского ордена, в него принимались женщины, образуя параллельную структуру.

Церемония вступления, как описано в правилах, была очень похожа на церемонию принесения вассальной присяги. Кандидата вводили в комнату, примыкающую к часовне. Два монаха объясняли ему обязанности члена ордена, а затем спрашивают его: "Мы хотим знать от тебя, признаешь ли ты католическую веру, согласен ли ты с Римской церковью, посвящаешь ли ты себя ордену, связан ли ты брачными узами. Являетесь ли вы рыцарем и рождены ли вы от законного брака? Отлучены ли вы от церкви по вашей вине или иным образом? Обещали ли вы что-то или делали подарок братьям ордена, чтобы быть принятым в него? Нет ли у вас скрытого недуга, из-за которого вы не могли бы служить или участвовать в сражении? Не обременены ли вы долгами?" Если кандидат давал удовлетворительные ответы, его спрашивали во второй раз, затем он представал перед главой ордена или местного отделения, который спрашивал его, не упорствует ли он, и добавляет: "Ты должен поклясться и обещать Богу и Деве Марии, что всегда будешь повиноваться магистру ордена, что будешь хранить целомудрие и добрые обычаи ордена, что будешь жить не имея собственности, что будешь хранить только то, что тебе дал твой начальник, что будешь делать все возможное, чтобы сохранить то, что приобретено в Иерусалимском королевстве, и завоевать то, что еще не приобретено, что ты никогда не уйдешь по своей воле от туда, где христиан убивают, грабят или лишают наследства несправедливо; и если тебе доверят имущество ордена, ты клянешься хорошо его охранять. И ты не должен покидать орден, по своей воле или принуждению, без согласия твоего начальства".

Затем кандидат приносил присягу. Он преклонял колени, ему вручали белую мантию с красным крестом на левом плече, пели псалмы и читали молитвы, он вставал и целовал в губы главу и всех присутствующих. Ему зачитывали устав. Такова была официальная церемония. Однако существовал вопрос, который был в главным при допросах арестованных тамплиеров. Он заключался в том: существовало ли неофициальное дополнение к церемонии принятия в орден, во время которого кандидата вели за алтарь часовни, чтобы потребовать от него отречься от Бога, плюнуть на крест, поцеловать ягодицы магистра, и сказать ему, что если он испытывает сексуальные потребности, он всегда может удовлетворить их с ним, и что он окажет ту же услугу, если его попросят другие братья ордена. Что это было? Клевета? Фантазии? Порочащие слухи? Форма дедовщины? Мужской ритуал посвящения? Возможно и такое.

Жизнь тамплиера была трудна. Требования бедности, смирения и солидарности символизирует печать ордена, изображающая двух тамплиеров, сидящих на одной лошади. Эта парочка казалась некоторым очень подозрительной, ведь открытый и изнурительный аскетизм в ордене не практиковался. Монах-воин должен был хорошо питаться и наслаждаться относительным комфортом, чтобы поддерживать физическую форму, необходимую для эффективной борьбы с врагом: льняная рубашка летом, шерстяная рубашка зимой, мясо три раза в неделю, двухразовое питание, кроме периода поста, трапеза в тишине, с назидательным чтением. Как и любой монах, тамплиер должен был читать молитвы: в полночь, в 6 часов утра, в 9 часов утра, в полдень, в 3 часа дня, в 5 часов вечера и перед сном, за исключением времени когда ему приходилось участвовать в сражениях. В течение года тамплиер отмечал 32 религиозных праздника. Богослужения проходили с особой торжественностью, и любопытно, что именно Дева Мария являлась покровительницей этого военного ордена, а в те времена, когда они находились на Востоке, тамплиеры почитали в Сирии чудотворную икону Марии Сайднайской, которая мироточила и обладала исцеляющей силой. Тамплиеры обладали богатой коллекцией реликвий, многие из которых были награблены в Константинополе в 1204 году. С другой стороны, книги были редки, как показывают описи имущества, конфискованного в 1307 году: самая богатая библиотека была у командора Арля, составлявшая 41 наименование и только жития святых. Говоря о святых, стоит отметить, что тамплиеры за два века не произвели на свет ни одного святого, что свидетельствует о духовной жизни, которая была если не посредственной, то, по крайней мере, довольно банальной.

На суде против них сработала практика, применявшаяся в ордене, проводить свои собрания тайно, что со стороны всегда вызывало подозрения. Более того, они практиковали публичное признание в проступках, которые карались наказанием, налагаемым главой ордена. Эта исповедь не имела ничего общего с исповедью, которую может выслушать только священник, и это могло привести к путанице.

Организация ордена была очень структурирована. Во главе ее стоял Великий магистр, избираемый по сложной процедуре. Он обладал большими полномочиями и мог вмешиваться в дела на всех уровнях, но самые важные решения принимались коллегиально "советом братьев", объединяющим самых мудрых, prud'hommes. Сенешаль был вторым по значимости; он заменял магистра в случае его отсутствия, но в конце XII века его заменил Великий командор, в то время как сенешаль стал отвечать за дисциплину и военные аспекты, а казначей — за финансы. Каждые пять лет проводились генеральные собрания с участием делегатов из провинциальных отделений ордена.

Первоначально штаб-квартира ордена находилась в Иерусалиме; в 1187 году, после падения Святого города, она переехала в Сен-Жан-д'Акр, а в 1191 году — в Лимассол. Оттуда директивы рассылались по различным провинциям ордена, каждую из которых возглавлял ландмейстер или командор, который ежегодно председательствовал на провинциальном собрании — капитуле. Провинция Франция делилась на пять бальяжей: Франция (Иль-де-Франс), Нормандия, Понтье — Вермандуа, Шампань — Лотарингия, Бургундия. Наконец, основной первичной административно-территориальной единицей являлось командорство, или praeceptoria. Оно состояло из нескольких членов. Именно в часовнях командорств проходили церемонии приема кандидатов в орден. Общее количество командорств неизвестно. Цифра 9.000, выдвинутая хронистом XIII века Матфеем Парижским, сильно преувеличена. Для Франции тысяча — это максимум. Они располагались вдоль основных путей сообщения. Чаще всего командорство представляло собой простой укрепленный дом или даже укрепленную усадьбу. В больших городах тамплиеры обосновывались на обнесенных стенами участках с церковью, кладбищем, монастырскими зданиями, жилищами, мастерскими и садами, подобно Тамплю в Париже, внушительной крепости, о которой мы рассказывали ранее.

Орден рыцарей-тамплиеров и его репутация

Орден тамплиеров был богат. По крайней мере, так было принято считать в XIII веке. Накопление земельной собственности и практика международного банковского дела подпитывали эту репутацию. Земельные владения, полученные в результате пожертвований и покупок, управлялись сеньориальным способом. Большая часть земли находилась в прямой аренде, на ней работали крепостные, свободные крестьяне, а также рабы-мавры. Остальное сдавалось в долгосрочную аренду в обмен на обычную плату, такую как традиционные, баналитет и барщина. Но именно финансовая деятельность создала им репутацию богачей, потому что, тамплиеры давали обет бедности и теоретически должны были посвящать себя молитве и войне. Эти замечания, конечно, справедливы для всех религиозных орденов: обет бедности касался только отдельных людей, но орден, как сообщество, коллективный организм, не мог обойтись без денег, даже нищенствующие ордена. Тамплиеров отличало то, что они создали эффективную сеть учреждений, напоминающую банк, хотя выражение "банкиры Запада" звучит несколько обманчиво.

У ордена была своя казна, пополнявшаяся за счет пожертвований денег, украшений и драгоценной посуды: "Если что-либо дается в дом ордена и хозяин получает это, он должен отдать это командиру и положить в казну", — гласит правило. В каждой провинции ордена существовало центральное казначейство, а также местные казначейства; они управлялись казначеями и использовались для закупок и выдачи займов.

Но орден также получал наличные деньги на депозит от частных лиц, особенно от знатных вельмож, в целях безопасности: крепости ордена, охраняемые грозными монахами-винами, являлись лучшими сейфами на Западе. Каждый вкладчик имеет свой ларец, или сундук, ключ от которого был только у местного казначея. Он вел счета "клиентов", которые могли просто написать ему, чтобы попросить о выплатах или переводах денег. Так, journal de caisse (кассовый журнал) Парижского Тампля за 1295–1296 годы свидетельствует о существовании около шестидесяти счетов, открытых для дворян, мещан, клириков и королевских чиновников.

Тамплиеры также практиковали ссудное кредитование, используя собственные средства. Ссуды выдавались под залог, но также существовали и ссуды под проценты, что поднимает вопрос о церковном запрете на эту практику. Мы только что видели, что в 1306 году евреи были изгнаны из королевства, под предлогом занятия ростовщичеством. Однако тамплиеры, как и итальянские банкиры, которые также были добрыми христианами, не стеснялись требовать большие проценты за предоставленные в долг суммы. Этот процент был просто замаскирован, что позволяло выдавать его за законный в глазах лицемерных религиозных авторитетов: можно было играть на обменных курсах, на покупке и перепродаже товаров, на разделении прибыли, полученной заемщиком на занятые деньги: такова была практика interesse. В целом, даже если защитникам ордена не нравится этот термин, тамплиеры действительно были банкирами. Какой другой термин можно использовать, когда видишь в парижском Тампле пять или шесть касс, открытых ежедневно, с работником, который ведет кассовые журналы, записывает дебетовые и кредитные операции, выдает ссуды в различных монетах, и каждый вечер подводит баланс?

Самым крупным вкладчиком в ордене был король. Так повелось с 1146 года, когда Людовик VII перед отъездом в крестовый поход распорядился поместить королевскую казну в парижский Тампль. Филипп Август сохранил эту практику. В 1190 году он приказал, чтобы излишки доходов королевского домена поступали непосредственно в королевскую казну в Тампле. Конечно, не все сокровища монархии хранились там: часть из них осталась в Лувре. Точно так же в Англии королевская казна хранилась частично в ордене, а частично в лондонском Тауэре. С 1295 по 1303 год Филипп Красивый перевез свои сокровища в Лувр, но это не было мерой неповиновения тамплиерам. В 1295 году ему просто необходимы были огромные суммы для финансирования войны во Фландрии, суммы, которые могли предоставить ему только его итальянские банкиры, которые требовали для этого залога и король доверил им хранение казны. В 1303 году казна вернулась в Тампль, но с тех пор она управлялась совместно казначеем ордена и королевскими казначеями.

В целом, финансовая деятельность тамплиеров привела к переводам денег с Запада на Восток, что способствовало растущему дефициту драгоценных металлов в Европе. Смысл их существования заключался в защите христианства от мусульман, поэтому на Кипре, где с 1291 года была расквартирована большая часть войск и снаряжения, требовались деньги из доходов поместий и банковских операций на Западе. Продовольствие, лошади, военное и гражданское снаряжение, а также деньги — все это командование в тылу, т. е. в Европе, должно было отправлять на фронт на Востоке. Это привело к значительному оттоку капитала: например, в начале XIV века только для командорств провинции Каталония ежегодно требовалось 1.000 марко серебра. 15 января 1300 года провинциальный магистр Беренгар де Кардона просил командора де Корбина привезти его "деньги, в золотой и серебряной монете", а в апреле прислать все, что он сможет "денье, солонину и другие продукты".

Будучи международным военно-монашеским орденом, орден тамплиеров, как и все религиозные ордена, зависел от Папы. Но он также был зависим от королей в отношении своих земельных владений и финансовой деятельности. Поэтому ордену приходилось лавировать между двумя властями, духовной и светской, которые к тому же зачастую вступали в конфликт друг с другом. Таким образом тамплиеры могли стать дополнительным предметом разногласий между монархией и папством.

Папство осуществляло над орденом полную опеку: защищало свободы ордена и следила за соблюдением устава и моральных правил. Папа поручал тамплиерам определенные административные и куриальные функции: так, магистр провинции Ломбардия Угуччоне да Верчелли был кубикулярием (камергегом) папского двора в 1300–1302 годах; Джакомо де Монтекукко занимал ту же должность в 1304–1307 годах. Папа также использовал их военные навыки для защиты некоторых своих замков. Отношения с королями были более сложными. Возникновение национальных монархий в XIII веке неизбежно привело к недоверию государей к этому международному войску, командование которым было им недоступно. Начались инциденты с королем Англии, с королем Арагона, который еще 17 августа 1300 года написал заместителю магистра провинции: "Я хочу, чтобы вы и рыцари и люди, которых орден имеет в королевстве Арагон, были готовы, с вашими лошадьми, оружием и другим снаряжением", и "знайте, что, если вы поступите иначе, мы будем действовать против вас и владений вашего ордена, как вправе это делать против тех, кто бесчеловечно отказывается сражаться за свою страну". Ситуация становилась особенно щекотливой в случае войны между христианскими правителями, в которой каждый из них просил тамплиеров выполнять свои военные обязанности: существовал риск того, что тамплиеры будут сражаться с другими тамплиерами. Похоже, что враждебное отношение к международному характеру ордена сыграло важную роль в решении Филиппа Красивого о роспуске ордена тамплиеров.

Он также мог использовать определенную непопулярность ордена в общественном мнении, хотя это чувство не было всеобщим. Критика началась с первых дней существования ордена и исходила от священнослужителей, некоторые из которых задавались вопросом, действительно ли убийство неверных является долгом христианина. "Напрасно нападать на внешних врагов, если сначала не победить тех, кто внутри", — писал картезианец Гигу Гуго де Пейну в 1128 году. Около 1145 года цистерцианец Исаак де л'Этуаль говорил о ордене тамплиеров как о "новом чудовище, новом воинстве, устав которого, как кто-то остроумно сказал, вытекает из пятого Евангелия, заставляющего неверующих верить копьями и дубинами, легально грабить их и убивать во имя веры; тех же, кто вступает в эту разбойничью шайку, провозглашать мучениками во имя Христа". Это прямо противоположно тому, что говорил Святой Бернард. В то же время Готье Map указывает на противоречие: "Они берут в руки меч, чтобы защищать христианство — действие, которое было запрещено Петру для защиты Христа". Но это были единичные голоса. До середины XIII века, в энтузиазме, вызванном крестовыми походами, орден тамплиеров был популярен; пожертвования лились рекой, а командорства множились. Но начиная примерно с 1250 года, началось явное ослабление популярности ордена, и это явление было общим, несмотря на некоторые местные различия. В некоторых регионах, таких как Бургундия или Каталония, даже произошел настоящий коллапс. В то же время сократились и поступления в виде пожертвований ордену, и тамплиеры стали более агрессивно собирать подати. Участились конфликты интересов с церковными властями, особенно в отношении десятины с земли, отданной ордену: должны ли они выплачиваться священникам и епископам или тамплиерам? Также участились случаи соперничества с госпитальерами.

Около 1300 года раздалось несколько голосов, критикующих гордыню и жадность рыцарей-тамплиеров, особенно в светской, городской и антиклерикальной литературе. В сатирическом произведении Renart le Nouvel (Новый Ренар) описано их самоубийственное соперничество с госпитальерами, ответственными за потерю Святой земли. Марсельский трубадур Ростан Беренгье обвинял их в жадности, лени и лицемерии: "Скажи мне, почему Папа терпит их, когда видит, как они бесчестно и преступно, расточают богатства, пожертвованные им для Бога? Ибо поскольку они владеют ими, чтобы вернуть Гроб Господень, и растрачивают их, ведя беспутную мирскую жизнь, поскольку они обманывают народ, поскольку так долго они и госпитальеры вместе допускали, чтобы неверные турки владели Иерусалимом и Акрой, то мне кажется большой ошибкой, что мир до сих пор не очищен от них". Другой трубадур, Дасполь, заявлял: "Храм и Госпиталь были основаны для святости орденов и для пропитания бедных, а вместо того, чтобы делать добро, они делают много зла, погрязнув в своем нечестии, ибо все полны гордыни и скупости".

Однако эти жалобы не были всеобщими. Придворная литература продолжала восхвалять храбрость тамплиеров, даже если это клише начинало устаревать. "Вы должны следовать примеру этих святых рыцарей", — писал Бенедикт Алиньян. Если их в чем-то и обвиняли, так это в гордыне и жадности, а не в разврате. Если бы орден в течение полувека страдал от грубых злоупотреблений, сексуальных и богохульных преступлений, в чем его обвиняли во время судебного процесса, неизбежно произошла бы утечка информации, особенно от дезертиров и тех, кто был изгнан, которые были бы рады раскрыть порочность братьев-рыцарей. Но ничего такого не было. Ничего, пока их не начали "допрашивать". И тут вдруг началась лавина признаний. Именно с этой целью они были арестованы.

Арест тамплиеров во Франции (13 октября 1307 года). Пример, которому не последовали в Европе

Операция проведенная 13 октября 1307 года имела поразительный успех, продемонстрировав мастерство королевской власти и ее агентов: по всему королевству Франция в один и тот же день, в одно и то же время, рано утром по приказу короля были арестованы тамплиеры, что явилось для них полной неожиданностью. Приказ был разослан за две-три недели до этого, о нем знала вся центральная администрация, десятки секретарей и несколько сотен человек в провинциях, и ничего не просочилось. Немногим из тамплиеров удалось бежать: не более двенадцати, согласно официальным документам. В действительности, возможно, 30 или 40 человек, включая магистра Иль-де-Фрас Жерара де Вилье, командора Оверни Гумберта Блана и Гюга де Шалона, племянника командора и досмотрщика Франции Гуго де Пейро. Большинство из них были задержаны позже, несмотря на маскировку, как, например, Пьер де Букли и Рено де Бопилье, которые сбрили бороды, но были узнаны родственниками. Нет никаких сообщений о попытках сопротивления ни в Париже, где Жак де Моле был арестован в Тампле вместе с более чем сотней братьев, ни в провинциях. Точное общее число арестов неизвестно, но известно, что 665 тамплиеров предстали перед папской комиссией в 1310–1311 годах, что позволяет предположить, что около 2000 тамплиеров должны были быть задержаны 13 октября по всему королевству.

С этого момента все пошло очень быстро. Королю, а значит и Ногаре, который руководил всей операцией, нельзя было терять ни дня. Он должен был воспользоваться эффектом внезапности, чтобы поставить Папу перед свершившимся фактом и тем самым предотвратить любой откат назад. Днем 13-го числа, следуя полученным инструкциям, королевские комиссары составили опись изъятого имущества, опечатали здания и поручили управление поместьями легистам. На следующий день, в субботу 14-го, в королевстве была зачитана прокламация, написанная Ногаре, в которой суммировались обвинения против тамплиеров и подразумевалось, что Папа согласен с королем, хотя с ним не советовались и арест стал для него полной неожиданностью. В тот же день Ногаре собрал каноников и магистров богословия в капитуле Нотр-Дам-де-Пари и оправдал перед ними действия предыдущего дня.

В воскресенье 15 октября была повторена пропагандистская операция, которая так хорошо сработала против Бонифация VIII: жителей Парижа пригласили собраться в дворцовых садах на Иль-де-ла-Сите, чтобы послушать, как доминиканцы, францисканцы и советники короля объясняют причины ареста. Сеть женских монастырей была эффективной ретрансляцией официальной версии во всех городах королевства.

16-го числа Климент V созвал тайную консисторию в Пуатье, которая продолжалась несколько дней, чтобы обсудить позицию, которую следует занять. Он был в ярости ведь тамплиеры были задержаны практически, так сказать, у него под носом: Гуго де Пейро и шестнадцать братьев были схвачены в Пуатье и доставлены в Лош. Король взял на себя смелость, даже не предупредив Папу, заключить в тюрьму целый монашеский орден, зависящий от него, по причинам, связанным с вопросами веры и, следовательно, подпадающим под его юрисдикцию. Это была прямая атака на его власть, и вопрос, поставленный на карту, выходил за рамки судьбы тамплиеров: это дело было частью более широкого противостояния между мирской и духовной властью. Вопрос заключается в следующем: с того момента, когда членов религиозного ордена обвиняют в том, что они представляют угрозу общественному порядку, что является прерогативой короля, по причинам, связанным с ересью, и, следовательно, являющимся прерогативой Папы, кто, король или Папа, может взять на себя инициативу по борьбе с ересью? Король принял радикальное решение; Папа обсуждал вопрос в консистории.

И пока он обсуждал, Филипп Красивый продолжал действовать. 16 октября он обратился к европейским государям с письмом, в котором просил их поддержать его действия, ведь орден тамплиеров — это международная организация, и "ужасные" действия ее членов не ограничивались королевством Франция. Его просьба была воспринята очень неоднозначно. В большинстве случаев государи были настроены скептически, предпочитая дождаться решения Папы. И даже после этого они не проявили особого энтузиазма, несмотря на признания, которые удалось вырвать у французских тамплиеров.

В Арагоне король Хайме II, к которому обратились первым, поначалу отнесся к этому неохотно. В результате реконкисты тамплиеры очень прочно обосновались в его королевстве и наряду с другими орденами воинов-монахов, входили в состав военных структур страны. Только после получения второго письма от короля Франции, отправленного 26 октября и прибывшего примерно в середине ноября, он решил действовать: 1 декабря он приказал арестовать тамплиеров. Но здесь исполнение приказа было сложнее, чем во Франции: внезапности уже не было, а крепости ордена были в идеальном состоянии для обороны. Некоторые из них сопротивлялись, например, Миравет до 1308 года и Монзон до 1309 года. В Наварре, напротив, тамплиеры были заключены в тюрьму с 23 октября, причем король Людовик пошел по стопам своего отца. В Португалии король Диниш даже опередил Филиппа Красивого, уже в апреле 1307 года он начал процедуру конфискации имущества ордена, но по чисто светским причинам — тамплиеры больше не выполняли свою военную функцию но владели обширными землями. Их арест и упразднение ордена не представляли для него проблемы, в то время как в Кастилии и королевстве Майорка ждали решения Папы.

В Италии не было рвения в преследовании тамплиеров, и большинству из них удалось скрыться. На Сицилии суда над ними не было. В Неаполитанском королевстве король Карл II Хромой сначала оставался пассивным, затем, после того как Папа принял решение об аресте, он почувствовал себя обязанным выполнить его, но только 13 января он отправил своим чиновникам запечатанные письма с таким указанием: "Вы должны хранить их в тайне запечатанными, не вскрывая до 24 числа этого месяца января. В этот день, пока еще не рассвело, а лучше посреди ночи, вы должны вскрыть их, и как только они будут прочитаны, вы без промедления в тот же день должны исполнить то, что в их написано". Однако к этой дате секрет уже перестал быть секретом. Многие тамплиеры избежали ареста, как и в Провансе, графом которого был также Карл II Хромой: в Тулоне, например, семеро из них были предупреждены епископом и вовремя скрылись.

В Священной Римской империи архиепископ Кельна и герцог Брабанта немедленно произвели аресты, епископ Магдебурга последовал за ними летом 1308 года; остальные князья ничего не предприняли. Положение во Фландрии было деликатным из-за напряженных отношений с королем Франции после войны и Атисского договора. Следовало ожидать, что власти графства не проявят особого рвения в выполнении приказов Капетинга. Именно видаму Амьена Рено де Пекиньи вместе с бальи Амьена Жаном де Варенном, было поручено исполнить приказ об аресте 13 октября. Они получили все необходимые документы от короля и Великого инквизитора, но граф Роберт де Бетюн не пошел на сотрудничество. Через месяц, 13 ноября, король повторил приказ об аресте тамплиеров Фландрии и передаче их своим чиновникам. Граф подчинился только после папской буллы от 22 ноября, да и то только в тех частях графства, которые все еще были заняты французами. Операция проходила с трудом: командорство Арраса было взято штурмом, и половина тамплиеров была убита; из других мест поступали сообщения о грабежах и мародерстве; сеньор Сент-Омера, чья семья помогла основать орден и одаривала его, вернул себе много земельных владений.

Филиппу Красивому также было очень трудно убедить своего будущего зятя, короля Англии Эдуарда II, к которому он отправил своего священника Бернара Пеле, разоблачить все ужасы, в которых обвиняли тамплиеров. Помимо того, что грех содомии не произвел на него впечатление, он весьма скептически отнесся ко всем обвинениям, о чем он написал 30 октября 1307 года Филиппу Красивому, добавив, что собирается навести справки у сенешаля Ажена, Уильяма де Дене, поскольку, похоже, слухи возникли и в Аквитании. Затем в начале декабря он написал королям Кастилии и Арагона, Португалии и Сицилии, предупреждая их о клевете. Через четыре дня он написал Папе письмо, в котором заявил, что не верит ни единому слову из обвинений. Только после получения 20 декабря папской буллы Pastoralis praeminentiae, предписывающей аресты, он неохотно подчинился. 10 января 1308 года 150 тамплиеров были арестованы в Англии, Шотландии, Уэльсе и Ирландии с соблюдением всех правил: король попросил своих шерифов "не сажать их в суровые и унизительные тюрьмы", и им было назначено содержание в размере четырех пенсов в день. Однако Эдуарду II постепенно пришлось уступить давлению Филиппа IV и Климента V, поскольку он нуждался в поддержке своего фаворита Пирса Гавестона с их стороны, которого английские бароны отправили в изгнание и возвращения которого он отчаянно добивался. Только в октябре 1309 года, через два года после арестов, начались допросы под руководством папских инквизиторов. 14 декабря король послал своим шерифам "приказ арестовать тамплиеров, которые бродят по городу, […] король считает, что несколько тамплиеров, разгуливающих в гражданской одежде, виновны в отступничестве". Допросы проводились в Йорке, Линкольне и Лондоне, но безрезультатно: признание не было получено. В июне 1310 года в письме архиепископу Кентерберийскому инквизиторы обвинили пыточных дел мастеров в отсутствии энтузиазма и опыта. Было даже предложено перевести обвиняемых во Францию, где существовали более эффективные методы заставить людей говорить. Когда Эдуард II отказался, Папа упрекнул его в недостатке рвения в поисках истины в письме от 6 августа 1310 г. Король ответил, что умывает руки. Наконец, в июне и июле 1311 года были с трудом получены три признания: Джон Сток, Томас Тотти и Стефан Стапелбригг признались, что отреклись от Христа и плюнули на крест. Этого было достаточно. В итоге было достигнуто соглашение: тамплиеры, которые готовы признать не то, что они виновны, а то, что они не в состоянии доказать свою невиновность, будут возвращены в лоно Церкви, распределены между другими монашескими общинами и сохранят свое содержание в размере четырех пенсов в день. Практически все арестованные тамплиеры приняли это. В тюрьме оставались только провинциальный магистр Англии Уильям де Ла Мор и прецептор Оверни Имбер Бланке. Уильям умер в лондонском Тауэре 20 декабря 1312 года, а Имберт исчез из записей в феврале 1314 года. В Ирландии процесс прошел не более успешно.

Поэтому суд над тамплиерами потерпел полное фиаско в Англии и частичный провал в других странах. Но именно во Франции решалась судьба ордена, и, учитывая то, как шли дела в Европе, и нежелание Папы, было ясно, что падение тамплиеров произошло благодаря непоколебимой воле одного человека, Филиппа Красивого, который заставил Климента V навязать христианскому миру свое решение отказаться от ордена тамплиеров. Задача была нелегкой, и прошли годы, прежде чем он достиг своей цели несмотря на саботаж религиозных и политических лидеров Европы, но одной из неоспоримых черт Филиппа IV было упрямство.

Признания (октябрь 1307 года)

Вернемся во Францию, где допросы начались в Парижском Тампле 19 октября, менее чем через неделю после ареста. Необходимо было действовать быстро, добиваться признаний еще до вмешательства инквизиторов. Для этого люди короля имели почти полную свободу. В их инструкциях было указано, что они должны "усердно доискиваться истины путем gehine si mestier est", то есть, при необходимости, пытками, "учитывая, что истина не может быть полностью обнаружена иным путем, что подозрение охватывает всех, и что, если есть невиновные, важно, чтобы они были испытаны, как золото в горниле, и очищены путем вынесения приговора, который необходим".

Пытки применялись с самого начала, о чем впоследствии свидетельствовали многие тамплиеры: Рыцарь Жеро дю Пассаж заявил под присягой, что бальи Макона пытал его, "подвешивая гири к гениталиям и другим конечностям"; Бернару де Вадо из Альби сожгли ноги до такой степени, что кости выпали; Пьер Брокар, допрошенный в Париже 21 октября, заявил, что "его раздели догола и нестерпимо пытали", и что "те, кто его пытал, были совершенно пьяны"; Жан де Куги показал, что "он не мог сопротивляться пыткам и [что] как только его подвергли им, он во всем признался". Наиболее часто использовались такие методы, как дыба, которая вывихивала суставы, и эстрапад, который заключался в том, что заключенного подтягивали к потолку за связанные за спиной руки, а затем позволяли ему упасть, жестоко останавливая падение. Брат Жак де Саси заявил в 1310 году, что 25 тамплиеров умерли "в результате пыток и страданий". На самом деле их было 36. Более того, условия содержания были крайне суровыми: часто в кандалах, кормили хлебом и водой, унижали и лишали сна и многие признавались еще до пыток. Рыцарь Пьер де Кондерс заявил, что он сломался при одном только виде этих пыточных инструментов.

В этих условиях неудивительно, что признания были быстрыми и массовыми: в Париже из 138 допрошенных только четверо упорно отрицали свою вину; в провинциях из 94 случаев сопротивление также было очень редким. Это тем более удивительно, что арестованные тамплиеры были простыми, относительно пожилыми людьми, которые, по сути, не были воинами и не обладали ни задатками героев, ни склонными к мученичеству: "У нас были пастухи, управляющие, крестьяне, охранник мельницы, мастер-плотник, фермер, виноторговец и пахарь. Одному из пастухов, Паризе де Бурес, на момент ареста было пятьдесят пять лет, а в орден он вступил только в сорок два года; плотнику Эду де Вирмесу было шестьдесят лет, а обеты он принял только шестнадцать лет назад […]". Очевидно, что всех их не набирали в монахи-воины, и сомнительно, что они когда-либо видели мусульман. Согласно 115 показаниям, данным в Париже, где указан возраст допрашиваемого, 69 тамплиеров заявили, что им сорок и более лет. Другому, Готье де Пейну, было восемьдесят лет — поразительное долголетие для средневекового периода, — а священник Альбер де Румеркур стал тамплиером тремя годами ранее, в возрасте шестидесяти семи лет. Средний возраст, согласно этим показаниям, составляет 41–46 лет. Эти люди, в большинстве своем зрелые и в целом мирные, подвергались жестокому обращению и террору со стороны головорезов Ногаре, а в случае сопротивления — пыткам на дыбе. Таково наблюдение, сделанное Малкольмом Барбером в его эпохальном исследовании о суде над тамплиерами.

Поэтому они почти все признались. Но в чем они признались? Прежде всего, они признавались в преступлениях против веры, что делало их отступниками. Во время церемонии посвящения их просили трижды отречься от Бога, в чем признались 105 братьев в Париже, уточнив, что они сделали это устами, а не сердцем. В то же время их заставляли плюнуть на крест, что, по словам 123 рыцарей-монахов, они и сделали, добавив, что плевали специально. Далее следуют непристойности и поощрение содомии: преступлением являлось поцелуй в рот, в пупок, в поясницу или даже в гениталии. 103 брата свидетельствовали об этом, но уточняли, что делали это с отвращением или что нашли предлог, чтобы избежать этого. В 102 случаях опрошенные братья заявили, что им рекомендовали прибегать к гомосексуализму между собой для удовлетворения своих потребностей, но только трое сказали, что действительно сделали это, в частности, сам Жак де Моле. Они добавляли, что в некоторых командованиях несколько человек спали на одной кровати. Наконец, были признания в совершении идолопоклонства: в нескольких командорствах поклонялись изваянной голове бородатого мужчины ужасного вида, нарисованной на балке и украшенной серебряными и золотыми листами. Но эту практику признали только девять тамплиеров.

Из протоколов допросов главных тамплиеров приведем несколько показательных примеров. Брат Пьер де Тортевиль, пятьдесяти лет, заявил: "После моего принятия в орден брат Жан дю Тур, который меня принял, отвел меня в тайное место и, показав мне крест с нарисованным на нем изображением Иисуса, велел мне отречься от Того, чье изображение я видел, и плюнуть на крест. По его приказу я так и сделал, три раза. Затем, по его же приказу, я поцеловала его в копчик, в пупок и в губы. После этого он сказал мне, что я могу плотски совокупляться с другими братьями, а они со мной. Однако я клянусь, что никогда этого не делал". Брат Матье дю Буа-Одемер из епархии Бове, показал: "Брат Иоанн отвел меня в сторону и, показав мне крест с изображением Господа нашего Иисуса Христа, спросил меня, верю ли я, что Тот, чью фигуру я вижу, — Бог. Да, — ответил я, — верю! Затем брат Иоанн приказал мне отречься от него. Никогда, — ответила я. Поэтому он посадил меня в тюрьму до часа вечерни. И я, видя, что мне грозит смерть, попросил, чтобы меня выпустили, сказав, что готов исполнить волю брата Иоанна. Как только меня освободили, я трижды отрекся от Христа; но я не помню, чтобы я плевал на крест; я был так расстроен и напуган этим отречением, что едва понимал, что делаю. По приказу брата Джона я поцеловала его в пупок и в губы. Когда это было сделано, он сказал мне, что если какая-нибудь нужда побудит меня к проявлению мужественных инстинктов, я должен заставить одного из братьев спать со мной и вступить с ним в плотское сношение; точно так же я должен позволить своим братьям сделать со мной то же самое. Однако я так и не сделал этого". Брат Петр из Болоньи, сорок четыре года, рассказал: "После моего приема и клятвы, которую я дал соблюдать устав и тайны ордена, и его традиции, прецептор отвел меня в сторону, и, показав мне деревянный крест с изображением Распятого, попросил меня отречься от Того, чей образ я видел, и трижды плюнуть на крест. Это я и сделал. Он также сказал мне, что, если бы я был искушаем по плоти, я мог бы без греха совокупиться с братьями нашего ордена. Однако я никогда не думал и не думаю до сих пор, что был готов совершить это ужасное преступление. И я никогда не совершал его. Я целовала восприемника в губы, в пупок и в непристойные части зада". Брат Гийом де Эрбле, сорока лет, признался: "Что касается головы, то я видел ее во время двух служб, которые провел брат Юг де Пейро, командор Франции. Я видел, как братья поклонялись ей. Я тоже притворно поклонялся ей для виду, но никогда — сердцем. Я полагаю, что она сделана из дерева, посеребрена и позолочена снаружи".

Допрос высокопоставленных лиц

Признания высокопоставленных лиц, высших сановников ордена, очевидно, имел большой вес. Признания Жоффруа де Шарне, командора Нормандией, пятидесяти шести лет от роду, полученные 21 октября, подтвердили все предыдущие пункты обвинения. Особенно важны те, что принадлежат Гуго де Пейро, поскольку он сам проводил многочисленные встречи и путешествовал по всему королевству из одного командорства в другое. Он признал все: плевки, отрицания, непристойные поцелуи, поощрение к содомии. Но когда его спрашивали: "Думаете ли вы, что все братья ордена были бы приняты таким образом?", — он отвечал: "Нет, я так не думаю". Допрос был прерван. Когда следствие возобновилось, Пейро передумал, оказалось, что он неправильно понял вопрос (!): "Затем, однако, в тот же день, явившись в присутствии упомянутого комиссара, нас, нотариусов, и нижеподписавшихся свидетелей, он добавил, что он неправильно понял вопрос и потому дал такой ответ, и подтвердил под присягой, что он уверен, что все были приняты в орден таким образом, а не другим, и что он говорил так, чтобы исправить свои показания, а не отрицать их". Нетрудно представить себе причину такой внезапной перемены настроения. Как и у великого командора Рамбо де Карона, который утром все отрицал, а вечером во всем признался.

Показания Жоффруа де Гонневиля, прецептора Аквитании и Пуату, особенно интересны по нескольким причинам. Во-первых, потому что они дают некоторые ответы на вопрос о предполагаемом происхождении этих извращенных отклонений в обрядах. "Откуда взялся этот извращенный обряд отречения от Христа и плевания на крест? — Некоторые говорят, что в нашем ордене он был учрежден тем магистром, который был заключенным в тюрьмах Судана, как я уже сообщал. Некоторые утверждают, что это одно из дурных и порочных введений магистра Ронселина в устав ордена; другие — что это происходит от дурных поправок в устав и доктрин магистра Тома Берара; третьи — что это делается по примеру или в память о святом Петре, который трижды отрекся от Христа". Другими словами, никто ничего об этом не знал. Это принималось без раздумий, как традиция; это факт, так оно и есть, и это все не обсуждалось. Вот что сказали ему те, кто принял его двадцать восемь лет назад в лондонском отделении ордена, когда он отказался отречься от Христа: "Делайте это смело. Я клянусь вам, рискуя своей душой, что это не повредит ни вашей душе, ни вашей совести. Таков обычай нашего ордена; он был введен обещанием, данным одним бывшим магистром ордена, который, будучи узником в Судане, добился своего освобождения только после того, как поклялся, что навяжет его нашим братьям. И все, кто отныне будет принят к нам, должны будут отречься от Иисуса Христа. Так и повелось с тех пор; и вам остается только поступать также".

С другой стороны, Гонневиль проявлял определенную гибкость в применении этих обрядов. Когда он упорно отказывался отречься от Христа, ему сказали: "Если ты хочешь поклясться мне на Святом Евангелии, что всем братьям, которые могут спросить тебя об этом, ты ответишь, что повиновался мне, я готов быть милостивым к тебе". А что касается плевка, то тот, кто проводил церемонию, клал руку на крест, и Гонневиль плевал на руку. Так что это не более чем симулякры. Однако Гонневиль был племянником придворного короля Англии, что может свидетельствовать о поблажках. Но есть и другие случаи: восприемник избавляет брата Гийома де Шалу-ла-Рен от непристойных поцелуев, потому что тот голоден: "Довольно, пойдемте есть". Брат Альберт де Румеркур избегает всего ритуала из-за своего возраста: "Поскольку ты стар, ты будешь избавлен от этого и остального"; другим разрешают плюнуть якобы рядом с крестом; еще одного освобождают от поцелуя пупка, потому что у восприемника "на животе струп". Все это выглядит смехотворно.

Показания Жоффруа де Гонневиля также говорят о том, что Папа был в курсе слухов об поклонении идолу. О его существовании сообщил даже Климент V во время встречи в Пуатье в мае 1307 года: "А знаменитая голова идола? — Я никогда не видел ее и не слышал о ней до того дня, когда Папа упомянул о ней нам с магистром, когда мы были в Пуатье".

Наконец, Жоффруа де Гонневиль показывает, что, даже если слухи сильно преувеличены, дух ордена тамплиеров был уже давно мертв, и что определенное число тамплиеров оставалось в ордене только по инерции, не зная ни как выйти из него, ни на что жить потом. Он сам говорил, что ему было противно, что у него был соблазн раскрыть всю мерзость и отказаться от всего, но он боялся потерять приобретенные блага: "Мне так не нравился орден, что я бы с радостью оставил его, если бы осмелился. Но я боялся власти тамплиеров. Однажды я приехал в Лош, где находился король, и беседовал с ним в присутствии брата Итье де Нантей, настоятеля госпитальеров Франции. Я намеревался открыть королю, как проходят наши собрания, и просить его дать мне совет и взять меня под свою опеку […]. Затем я бы покинул орден. Но потом я подумал, что несколько прецепторов и других членов ордена дали мне довольно много средств для моей поездки во Францию: у меня были деньги и вещи ордена, и мне показалось, что было бы неправильно рисковать потерять их, покинув орден тамплиеров."

Ногаре и люди короля, очевидно, возлагали большие надежды на допрос Великого магистра Жака де Моле. И не разочаровались. Ему было около шестидесяти лет, он был родом из Бургундии и вступил в ряды тамплиеров в 1265 году в Боне, где его приняли Гумберт де Пейро и Амори де Ла Рош. Он стал магистром ордена в 1292 году и с честью выполнял свои обязанности в очень тяжелой ситуации после потери Сен-Жан-д'Акр в 1291 году. Он принимал энергичное участие в оснащении кораблей и обеспечении нужд беженцев на Кипре. С 1293 по 1296 год он совершил длительное турне по Европе для сбора средств. Его видели в Испании, Англии, Италии, где он встретился с Папой, и во Франции, где он имел встречу с королем и провел общее собрание тамплиеров в Париже. Вернувшись на Кипр, он вместе с госпитальерами участвовал в операциях в Малой Азии и выступал за союз с монгольским ханом Ирана Газаном. Это было время, когда на Западе некоторые люди интересовались монголами и видели в них возможных союзников против египетских мамлюков, например, армянский принц Хетум, который в итоге стал администратором премонстратского монастыря в Пуатье и автором книги Flos historiarum Terrae Orientis (Цветник историй земель Востока), имевшей большой успех. Однако совместные операции тамплиеров и монголов в 1299–1304 годах потерпели неудачу. Однако Жак де Моле не смирился. В 1306 году он все еще работал над проектами крестовых походов, но, как мы уже видели, отказался от слияния с госпитальерами.

Он был арестован 13 октября 1307 года в Парижском Тампле и допрошен 24 числа. Между этими двумя датами Малкольм Барбер предполагает, что он был подвергнут суровому заключению, которое если не сломило его, то, по крайней мере, ослабило, и ему могли давать соблазнительные обещания. Однако на протяжении всего разбирательства, вплоть до своей казни в 1314 году, Моле так и не воспрянул духом. Это был удрученный старик, который сначала признался, потом отказался, потом снова признался, потом снова отказался. 24 октября он признался, что во время посвящения неохотно отрекся от Христа и плюнул, только один раз и рядом с крестом. И когда он сам принимал новых братьев, он позволял повторять эти обряды, не принимая в них участия: "Однако после их приема я попросил помощников отвести новопосвященных в сторону и заставить их делать то, что они должны были сделать. Я хотел, чтобы они делали то же, что и я сам, и чтобы их принимали в соответствии с теми же обычаями". И когда инквизитор спрашивал его: "Говорил ли ты какую-нибудь неправду или смешивал ли ты какую-нибудь ложь в своих показаниях, опасаясь пыток, тюремного заключения или чего-либо другого?" Он отвечал: "Нет, я сказал только правду, ради спасения своей души.

Ногаре и король только этого и ждали: значит, обвинения были вполне обоснованными. Теперь это должно было быть широко распространено. Уже на следующий день, в среду, 25 октября, магистры и бакалавры Парижского университета, а также каноники были созваны в Тампль, чтобы выслушать публичные признания Жака де Моле. Последний в компании Жоффруа де Шарне, Готье де Лианкура, Жоро де Гоша и Ги Дофина повторил свои признания, сделанные накануне. Они утверждали, что когда-то орден был очень праведным, но "злоба врага рода человеческого, который всегда ищет, что поглотить, привела их к такой погибели, что уже долгое время те, кто был принят в орден, отрицали Господа Иисуса Христа, нашего Искупителя, во время своего вступления в орден, не без печали о потери души, они плевали на крест с Иисусом Христом на нем, который был показан каждому из них при приеме в орден, в знак презрения к нему, и во время упомянутого приема они совершили другие преступления того же рода". Если он ничего не говорил до сих пор, то это было "из-за страха перед мирским наказанием и из-за того, что упомянутый орден был в силе, и в этом случае они потеряли бы мирские почести, статус и богатство, которыми они обладали". Наконец, он благодарит короля Филиппа, "носителя света, для которого ничто не скрыто", который в своей великой мудрости открыл все. По словам продолжателя Гийома де Нанжи и Жана де Сен-Виктора, Жак де Моле затем написал всем членам ордена письмо с просьбой покаяться. На следующий день, 26 октября, на новом заседании в Тампле другие сановники, а также некоторые покорившиеся тамплиеры подтвердили заявления Моле.

Что нам делать с этими обвинениями и признаниями? Некоторые историки обратили внимание на стереотипный характер вопросов и ответов. Очевидно, что дознаватели применяли заранее разработанный вопросник, но больше всего удивляет единообразие ответов по форме, содержанию и даже длине. Согласно Роже Севэ, изучавшего суд над тамплиерами Оверни, "было крайне необходимо получить признания, поскольку искомая истина заключалась не в реальности фактов, а в соответствии показаний обвинениям". Согласно Manuel de l'inquisiteur (Руководства инквизитора) Бернара Ги, подозреваемые в ереси всегда стремятся скрыть свои ошибки, поэтому допрос должен проводиться путем внушения желаемого ответа. Ответы также должны быть примерно одинаковой длины, так как более короткие ответы будут заподозрены в неполноте. Именно поэтому ответы кажутся механическими копиями, индивидуальность и оригинальность каждой личности исчезают, причем не только от одного обвиняемого к другому, но даже между инквизитором и обвиняемым. "Единообразное изложение ответов делает абсолютно невозможным провести различие между терминами, характерными для допрашиваемого тамплиера, и терминами редактора протокола", — пишет Роже Севэ. Кроме того, затрагиваемые темы отражают навязчивые идеи того времени. Они вновь появляются во всех процессах, против Бонифация VIII, против Бернара Саиссе, против Гишара де Труа, против тамплиеров — ересь, идолопоклонство, содомия.

Если к этому добавить применение пыток, то возникнет соблазн отрицать искренность полученных признаний. Но не потому, что человек которого пытают, обязательно является невиновным. Признание, полученное под пытками, не обязательно является ложью. Несмотря на стереотипный характер вопросов и ответов, вполне вероятно, что описанные практики в некоторых случаях были действенными. Некоторые тамплиеры покинули орден из отвращения, и если они не высказались раньше, то потому, что, как мудро писал Жан Фавье, "пришлось бы делать мучительные признания, чтобы оправдать себя в глазах мира, а орден тамплиеров был грозен". Историк приводит свидетельство, выглядящее вполне достоверно, о тамплиере Гуго Маршане, который, очевидно, был изнасилован во время посвящения; он доверился одному из своих родственников, который сам был тамплиером и который рассказал: "Его привели в дом ордена в Тулузе, где я отвел его в сторону, спросив, устраивает ли его прием, которого он, тем не менее, так горячо желал. Почему, — спросил я его, — ты был так расстроен вчера и выглядишь таким и сегодня? Он ответил: Я никогда больше не смогу быть счастливым и в мире с самим собой. В тот момент и много раз после этого я спрашивал его о причине его проблем. Он никогда не хотел признаться мне в этом. Никогда больше я не видел его веселым, с добрым лицом, хотя раньше он бывал очень весел".

Значит ли это, что весь орден тамплиеров должен быть обвинен в ереси, идолопоклонстве и содомии? Возможно, лучше говорить о "глупых играх, в которые играли воины, которые были более искренни в своей вере, чем деликатны по отношению к ней", — пишет Жан Фавье, который также говорит об обрядах дедовщины с их унизительными излишествами. Когда мы видим, как далеко это может зайти и сегодня в ритуалах прописки в grandes écoles (закрытых школах) и других элитных заведениях, во время настоящих садистских испытаний, как мы можем удивляться тому, что люди XIV века могли практиковать такие отвратительные издевательства? Это, говорит Жан Фавье, "глупость старших, которые склонны развлекаться за счет новичков […], но глупость людей, которые наконец-то воспринимают себя всерьез".

Однако это не все. Некоторые более поздние свидетельства указывают на чисто "развлекательную" сторону этих обрядов: это всего лишь игра, "шутка", как сказали брату Жану де Буффавен из епархии Клермона во время его посвящения, как он вспоминает 6 февраля 1311 года. "После церемонии, когда мы были примерно в середине церкви, брат Анри сказал мне, что ему еще есть что мне сказать. Что? — спросил я. Вы должны отречься от Бога и плюнуть на крест. Никогда! — отказался я. Тогда один из помощников, брат Рено де Бринон, сказал мне, смеясь: Не беспокойся об этом, это всего лишь шутка. Поколебавшись немного, потому что мне было неохота, я в итоге отрекся от Бога устами, а не сердцем. Затем прецептор заставил меня плюнуть на деревянный крест, который не был ни вырезан, ни нарисован и стоял у окна; я отказался плюнуть на него и только плюнул рядом с ним. Когда я вышел из часовни, я спросил брата Рено, было ли это отрицание и плевки правилом и частью обряда? Он ответил: Нет. Он сказал вам это в шутку. Если бы он ответил мне, что таково правило, я бы сразу ушел. В тот же день я задал тот же вопрос брату Лорану, который ответил: Это все шутка, не беспокойтесь об этом; прецептор — всего лишь шутник, который подшучивает над людьми. На моем приеме не было никакой другой незаконной или нечестной практики".

Что касается головы идола, которая, вероятно, являлась лишь реликварием, в некоторых командорствах циркулировали экстравагантные истории, такие как эта мрачная легенда, упомянутая Антонием Сичи из Версиля 4 марта 1311 года: "О голове идола говорили вот что — несколько раз в Сидоне я слышал, что сеньор этого города любил знатную даму из Армении, но никогда в жизни не познал ее плотски. Когда она умерла, он тайно познал ее в ее гробнице в ночь погребения. Сразу же после этого он услышал голос, который сказал ему: Возвращайся, когда придет время родов; ты найдешь свое потомство, и это будет вождь человеческий. Когда время истекло, рыцарь вернулся в гробницу и нашел человеческую голову между ног дамы, и во второй раз он услышал голос, говорящий: Сохрани эту голову, она принесет тебе удачу".

Что касается содомии, то нужно быть очень наивным, чтобы отрицать ее существование в этих сообществах мужчин, возвеличивающих мужественную воинскую дружбу. Если педофилия распространена среди определенного числа церковников XXI века, можем ли мы обоснованно исключить гомосексуальную практику среди монахов-воинов XIV века?

Климент V проявляет инициативу (ноябрь-декабрь 1307 года)

Какова бы ни была степень точности фактов, за несколько дней в распоряжении короля оказалось огромное досье, эффект от которого был бы решающим. Только четыре тамплиера отрицали все обвинения: Жан де Пари, Анри де Эрсиньи, Жан де Шатовильяр, Ламберт де Туси. Поэтому дело, похоже, было решено еще до того, как Папа успел отреагировать, что и было целью этого ускоренного следствия. Климент V не любил сюрпризов, и медленно реагировал на них. После одиннадцати дней размышлений, 24 октября, он объявил королю, что пришлет ему двух легатов, кардиналов Фредоля и Суизи. 27 октября он написал письмо Филиппу Красивому, в котором выразил свое недовольство: "Для нас эти события — повод для болезненного удивления и печали, ведь вы всегда находили в нас больше благожелательности, чем во всех других римских понтификах, стоявших во главе Церкви в ваше время". Папа чувствовал себя преданным: "Вы совершили эти нападения на личности и имущество людей, непосредственно подчиняющихся Римской церкви. Однако вы и ваши предки признали, что необходимо предоставить все, что касается веры, на рассмотрение той Церкви, пастырь которой, то есть первый из апостолов, был рукоположен этими словами Господа: Паси овец моих. Сами римские императоры, в то время, когда лодка Петра металась, окруженная опасностями, среди различных сект и ересей, признавали, что в вопросах веры все зависит от решения Церкви, и они проявляли уважение к апостольскому престолу и послушание, когда это требовалось. Разве вы забыли, что Сам Сын Божий, жених Церкви, завещал, установил и повелел, чтобы собор действительно был главой, королем и господином всех церквей; и что правила отцов и уставы князей подтверждают это?" В заключение Папа выразил свое плохое настроение: "В этом внезапном поступке все не без оснований усматривают возмутительное презрение к нам и к Римской церкви".

Чтобы произвести впечатление на короля и особенно на Ногаре и его команду, которые были не очень восприимчивы к риторике об овцах и лодке Петра, необходимо было нечто большее. Если Папа хотел взять ситуацию в свои руки, ему пришлось бы принять конкретные меры. Но он не торопился. Только 17 ноября он послал своего капеллана Арно де Фожера предупредить короля о своем плане арестовать тамплиеров, хотя они уже больше месяца находились в королевских тюрьмах. В этот момент Климент V оказался перед свершившимся фактом: массовые признания тамплиеров не позволяли повернуть назад. Единственное решение, которое ему оставалось, — взять на себя ответственность за заключенных и судить их собственным судом.

Об этом он объявил 22 ноября в булле Pastoralis praeeminentiae. В булле кратко излагаются истоки этого дела, слухи, распространявшиеся с 1305 года, "слухи, которым я не поверил", — говорит Папа. Но король Франции по совету инквизитора (который также был его духовником) арестовал всех, а имущество конфисковал. С тех пор "Великий магистр упомянутого ордена добровольно и публично признался в присутствии величайших экклезиастов Парижа, магистров теологии и других лиц в порочности вины отречения от Христа во время исповедания братьев, введенной по наущению сатаны, в противоречии с первоначальной доктриной ордена". Почти все тамплиеры признались. Какое несчастье! Климент V выражал свою скорбь в манере, которая слишком риторична и запоздала, чтобы быть полностью искренней: "Из-за этого, если на этом поле, где был посажен орден, на этом поле, которое считалось столь добродетельным и сияющим в зеркале великой возвышенности, были посеяны дьявольские семена, которые не могут быть пригодными, наши внутренности сотрясаются от великого волнения". Поэтому необходимо действовать, проверять факты, в силу того, что можно анахронично назвать презумпцией невиновности: "Если предпосылки окажутся неточными и если это будет обнаружено, волнения прекратятся и, по воле Божьей, наступит радость; вот почему мы предлагаем искать правду об этом без промедления". Поэтому Папа приказал всем королям и князьям арестовать тамплиеров в своих государствах, но "благоразумно, тайно и незаметно", конфисковать их имущество и составить его опись. Что касается благоразумия и секретности, совет был несколько запоздавшим: уже более месяца назад Филипп Красивый арестовал братьев-тамплиеров и попросил других государей сделать тоже самое, с разной степенью успеха, как мы видели. Папа, казалось, шел по стопам короля Франции, но булла должна была сломить последние угрызения совести тех, кто, подобно Эдуарду II, все еще не желал проводить аресты. Многие государи подчинялись неохотно, а иногда и с большой задержкой. Pastoralis praeeminentiae достигла Кипра только в мае 1308 года, и только 1 июня регент королевства Амори де Лузиньян запер тамплиеров в их собственных крепостях Хирокития и Ермассойя.

К этому времени ситуация уже приняла иной оборот во Франции, где король поначалу не хотел передавать своих пленников Папе. Последний написал ему 1 декабря 1307 года, чтобы выразить свое недовольство: "Распространяются ложные слухи, — писал он, — согласно которым апостольские послания дадут тебе полную власть действовать в этом деле. Я прошу вас положить конец этим слухам и передать все дела, заключенных и имущество двум моим легатам, кардиналам Беренгару Фредолю и Этьену де Суизи". Король колебался в свою очередь, но затем 24 декабря ответил, что принимает просьбу Папы. Последствия не заставили себя ждать: в конце декабря Жак де Моле, узнав о передаче дела от короля к Папе, отказался от своего признания, при обстоятельствах, которые не совсем понятны, во время драматического публичного собрания в Нотр-Дам де Пари, как кажется. Согласно письму каталонского священника, проживавшего в Париже, анонимному корреспонденту на Майорке, Великий магистр, который теперь чувствовал себя под защитой Папы, показал следы пыток, которым он подвергся, перед толпой в Нотр-Дам, отказался от своего признания и предложил своим братьям сделать то же самое. "Можно оставаться скептиком, — пишет Ален Демургер в своем классическом исследовании о тамплиерах, — по крайней мере, в отношении зрелищной стороны этого события. Но разворот Моле вряд ли вызывает сомнения". Это новое развитие событий, грозившее затянуть дело, не понравилось королю и поэтому он отложил передачу заключенных папским властям.

Почему именно дело тамплиеров?

Таким образом, в конце декабря 1307 года, через два с половиной месяца после начала, дело тамплиеров приняло новый оборот. Прежде чем проследить за поворотами этой интриги, уместно рассмотреть ее глубинные корни. Статья Жюльена Тери в 2011 году привлекла внимание к аспекту этого дела, который до тех пор мало рассматривался: "понтификализация французской королевской власти". Автор, говоря о "государственной ереси", напоминает нам, что есть два пути подхода к этому делу: банальный, который состоит в том, чтобы спросить, действительно ли тамплиеры были виновны в грехах, в которых их обвиняли, что не лишено интереса, но все же второстепенно, и более глубокий, который состоит в том, чтобы спросить, почему Филипп Красивый решил начать эту атаку против "вероломных тамплиеров", что, конечно, гораздо важнее.

Некоторые элементы ответа были предложены, но они лишь частично и поверхностно отвечают на вопрос. Как мы видели, слухи о плохой репутации ордена тамплиеров на самом деле не были убедительными и были не хуже, чем слухи о других орденах. "На самом деле, все говорит о том, что тамплиеры были невиновны, или, скорее, ничто, кроме их ареста и вынужденных признаний, не заставляет верить, что они были виновны. Никаких доказательств, подтверждающих признания, так и не было обнаружено. Ни одно признание, насколько нам известно, не было получено без принуждения. Мы видели, что из этого можно сделать. Так почему же преследуют тамплиеров, а не других?" — спрашивает Жюльен Тери. Экономический мотив, возможно, является обоснованным, но он, конечно, не является существенным: госпитальеры были гораздо богаче, и в любом случае общий финансовый баланс окажется весьма неутешительным.

Другое объяснение, в котором также есть доля правды, — это желание "национализировать" управление королевством. Одной из главных целей правления Филиппа Красивого было утверждение независимости королевства Франция от всех сил, властей и международных организаций: король Франции должен был быть единственным хозяином своего королевства. Конфликт с Бонифацием VIII только укрепил его решимость прекратить внешнее вмешательство в светские дела, такие как налогообложение. Клирики были французами до того, как стали священнослужителями, и поэтому находились под властью короля. Во время его правления произошло впечатляющее сокращение числа иностранцев в королевской администрации: в 1285 году было 89 итальянцев, в 1305 году — только 16. Орден тамплиеров, международная организация, управление которой было неподконтрольно королю, не мог не вызывать его недовольства.

Возможно, необходимо пойти дальше. Жюльен Тери отмечает сходство в действиях против Бонифация VIII, против Бернарда Саиссе, против евреев и против тамплиеров. В каждом случае королевская администрация следует логике, направленной на то, чтобы поставить короля выше Папы, логике, которую можно назвать "понтификализацией" монархии — термин, взятый у Эрнста Канторовича, который использовал его в отношении Фридриха II. Эта логика заключается в создании плохой репутации путем распространения слухов, что позволяет инициировать судебные разбирательства, которые, в свою очередь, выявляют с помощью соответствующих средств "преступления", ставящие под угрозу веру. В конце концов, королевская власть осуждает намеченную цель, используя напыщенную риторику, которая порочит папские деяния и заставляет короля выглядеть истинным гарантом веры, хранителем ортодоксии, даже выше Папы. В. C. Джордан также осветил этот процесс в связи с изгнанием евреев в книге The French Monarchy and the Jews (Французская монархия и евреи) (1989 год).

Некоторые из современников Филиппа Красивого также предвидели этот способ, позволяющий поставить короля на место Папы. В аллегорической поэме Roman de Fauvel (Роман о Фовеле), написанной во время дела тамплиеров, автор, воспринявший некоторые идеи лилльского поэта Жакмара Желе, автора Renart le Nouvel, говорит о Филиппе IV как о величайшем из королей, "который является сеньором, среди других — сеньором, знатным и могущественным". В частности, он поздравляет его с тем, что он призвал к ответу евреев и тамплиеров. Для него это были два одинаковых начинания, которые ставили Филиппа Красивого выше Папы:

Он славно выполнил свой долг

Как человек усердный

Перед апостольским престолом

Свершив необходимое.

Почему же Филипп IV не стал преследовать госпитальеров, которые также были международным орденом монахов-воинов и были даже богаче тамплиеров? Возможно, он намеревался заняться ими позже, но решение проблемы тамплиеров оказалось более сложным, более трудным и более длительным, чем он предполагал, поэтому у него не было времени начать наступление и против госпитальеров. Возможно, есть и другое объяснение, эсхатологического характера, которое предлагает Жюльен Тери. Пророческие настроения, царившие в начале ХIV века, действительно благоприятствовали апокалиптическим спекуляциям. Пророки, мистики и богословы внимательно изучали библейские тексты и извлекали из них опасные соображения относительно современных событий. Гийом де Ногаре и Гийом де Плезиан, о чем слишком часто забывают, сосредоточившись на их подготовке как легистов, которая предполагает строгость, логику и разум, были также возвышенными личностями с мистическими наклонностями, хорошими знатоками священных текстов и бредовых толкований пророков своего времени. В Апокалипсисе говорится, что антихрист придет, чтобы поселиться в Иерусалимском храме, а в книгах Иеремии (7, 26–28) и Иезекиля (10, 18–11, 23) разрушение храма представлено как необходимое условие для нового союза между Богом и избранным народом. Король мог стать новым наместником Христа, приведя к падению орден храмовников-тамплиеров.

Существование такого суждения менее невероятно, чем кажется, поскольку мы отмечаем, что в деле тамплиеров королевские акты прямо ссылаются на отрывок из Книги Самуила, в котором говорится, что верховный судья Израиля, первосвященник Илий, оказавшийся неспособным исправить поведение народа, был наказан Богом, из-за которого евреи потеряли ковчег завета (Первая книга Царств 2:12–36 и 4:18). Гийом де Плезиан напомнил об этом Папе в провокационной речи 14 июня 1308 года. С этой точки зрения, Илий был Папой, а король — новым защитником веры, тем, кто разоблачает и уничтожает ереси. Королевство Франция — это "мистическое тело", главой которого является король. В то же время врач и астролог Арно де Вильнев в письме от 19 февраля 1308 года королю Арагона писал, что раскрытие ереси тамплиеров было прелюдией к раскрытию ереси многих королей и принцев. Он также написал Папе, чтобы предупредить его, что если он пренебрежет реформой Церкви, то произойдут очень серьезные события.

Эти абсурдные мистико-пророческие соображения, которые вмешиваются в сугубо политические аспекты дела, смешивая худшее из иррационального с холодным расчетом реалистичных правителей, не облегчают понимание проблемы. В конце декабря 1307 года дело тамплиеров только начиналось.

XIII.

1308: великие маневры между Филиппом IV и Климентом V

1308 год был одним из самых насыщенных событиями за все время правления Филиппа Красивого. В то время как дело тамплиеров занимало центральное место с его новыми поворотами, королю также приходилось решать старые вопросы, касающиеся Фландрии, Бонифация VIII и Англии, а также возникли новые проблемы, такие как выборы нового императора и суд над Гишаром де Труа. Встречи с Папой, проведение первого в истории Франции собрания Генеральных штатов, борьба с частными войнами и ношением оружия дополняют картину двенадцати месяцев напряженной деятельности в самых разных областях. Дела пересекаются и мешают друг другу, но, рискуя показаться немного хаотичными, мы будем продолжать отдавать предпочтение хронологическому аспекту перед тематическим, поскольку только так можно восстановить сложность течения жизни и, следовательно, лучше всего передать превратности личной истории государя. Король сталкивался со всеми этими вопросами одновременно, а не последовательно; именно эту одновременность мы должны соблюдать, за некоторыми исключениями, которых требует ясность повествования. С самого начала следует отметить, что, несмотря на скопление крупных государственных дел, король все же находит время для охоты: в феврале, когда дело тамплиеров было снова в самом разгаре, мы находим его в лесах Вексена, в замке Нейфмарше. Тем не менее, он лично присутствовал на всех важных мероприятиях.

Королевские свадьбы (январь 1308 года)

Год начался с двух теоретически развлекательных мероприятий. В январе 1308 года Филипп Красивый присутствовал на свадьбе двух своих детей: сына Карла и дочери Изабеллы. Но мы знаем, что королевские свадьбы ― это прежде всего политические дела, повод для дипломатических встреч, переговоров и, если повезет, соглашений. Обе церемонии прошли с разницей в неделю и на расстоянии нескольких километров друг от друга на севере королевства. 18 января король находился в Хесдине, где его третий сын, Карл, который был так же красив, как и его отец, и поэтому носил то же прозвище, женился на Бланке Бургундской, второй дочери графини Маго д'Артуа и пфальцграфа Отона IV Бургундского. Обоим супругам было по тринадцать лет, но родители торопились: Маго совершила хорошую сделку, выдав двух своих дочерей замуж за двух сыновей короля, Жанну за Филиппа в 1307 году, а Бланку за Карла в 1308 году. Что касается короля, чьи финансы были еще очень скудны, то он получил приданое Бланки ― 200.000 парижских ливров и 10.000 турских ливров. Свадьба была отпразднована во дворце графин Маго в Хесдине.

Через неделю Филипп был в Булони, на этот раз для того, чтобы выдать замуж свою дочь Изабеллу. Мероприятие еще более деликатное, ведь жених ― не кто иной, как король Англии Эдуард II. Бракосочетание, решение о котором принималось с 1299 года, несколько раз откладывалось из-за юного возраста будущих супругов, но прежде всего из-за постоянных разногласий по поводу Аквитании, и переговоры продолжались до самого кануна церемонии, причем каждый из двух королей пытался добиться наиболее выгодных условий. 22 января Эдуард пересек Ла-Манш, а 24 в четверг в соборе Нотр-Дам де Булонь в присутствии Филиппа IV, его трех сыновей и их жен, двух братьев, графа Фландрии Роберта де Бетюна и его братьев, маркграфа Намюра, герцога Брабанта Иоанна и его жены Маргариты, сестры Эдуарда, графа Эно, Роберта д'Артуа, графов Невера, Сен-Поль, Дрё, Савойи, Людовика де Клермон, Гуго герцога Бургундского и его братьев, а с английской стороны ― вдовствующей королевы Маргариты, сестры Филиппа IV, графов Линкольн, Суррей, Херефорд, Энтони Бека, епископа Даремского и патриарха Иерусалимского, графа Пембрука Эмери де Валанса, королевских советников Хью Деспенсера и Роберта де Клиффорда, многочисленных баронов и епископов. Фаворит короля, Пирс Гавестон, остался в Англии, управление которой король доверил ему на время своего отсутствия с титулом custos regni (хранитель королевства).

Булонь никогда не видела столько знатных людей одновременно. Банкеты и приемы следовали один за другим. Оба короля с радостью тратили деньги, которых у них не было, на вечеринки. Изабелла была молодой девушкой шестнадцати лет, которая еще не знала, что делать с пошатнувшейся репутацией своего двадцатичетырехлетнего мужа. Филипп IV подарил своей дочери свадебные подарки, платья, меха, драгоценности, посуду, мебель на сумму 21.000 ливров. Выдать дочь замуж было делом дорогостоящим, но, к счастью, феодальное право предусматривало, что платить будут подданные: сюзерен мог получить помощь на брак своей старшей дочери, и король не преминул потребовать ее. Он надеялся хорошо заработать на этом, но на деле взимание нового налога вызвало многочисленные протесты и обращения в парламент; города назначали представителей для обсуждения суммы, так что три года спустя парижане все еще оспаривали взимание с них 10.000 ливров, а жители Орлеана все еще не закончили выплаты.

Со своей стороны, Эдуард предложил жене великолепный иллюстрированный псалтырь, который сейчас хранится в Государственной библиотеке в Мюнхене, и, прежде всего, сумму в 20.000 турских ливров, которая должна была быть взята из доходов графства Понтье. Филипп IV тщетно просил, чтобы эта сумма была выплачена ему, а не его дочери. Наконец, король Франции сделал гораздо менее дорогой подарок Булонскому собору: небольшой кусок дерева, предположительно от нерукотворного Креста Иисуса.

Также короли воспользовались возможностью, чтобы решить вопрос о оммаже за Аквитанию и Понтье. Церемония состоялась 31 января, тогда же был подтвержден Парижский договор 1303 года и назначена комиссия для урегулирования нерешенных проблем в аквитанской Гаскони.

3 февраля Эдуард и Изабелла отплыли на двух разных кораблях. Давайте проследим за ними некоторое время, прежде чем вернуться к Филиппу в Булонь. Высадившись в Дувре, Эдуард бросается в объятия Гавестона, приехавшего встретить его, "со множеством поцелуев и объятий", что шокирует баронов, которые уже обвиняют Гавестона в том, что он растратил государственные сокровища за несколько дней. Теперь необходимо было подготовить церемонию коронации, которая должна была состояться 18 февраля в Вестминстерском аббатстве. Последовали новые разногласия между королем и его баронами. Последние потребовали изгнания Гавестона до 18-го февраля. Эдуарду удалось отложить решение и пообещать, что оно будет обсуждаться в следующем парламенте. Кроме того, не было достигнуто согласия относительно формулы коронационной присяги. В последний момент был достигнут компромисс, и церемония состоялась, как и планировалось, в присутствии дядьев Изабеллы, Карла Валуа и Людовика д'Эврё, ее брата Карла, герцога Бретани, графа Генриха Люксембургского, будущего императора, и, конечно, всей английской знати. Карл Валуа имел честь надеть на короля правый сапог и закрепить на нем шпору. Но французская делегация была шокирована тем, что главная роль была отдана Пирсу Гавестону, которого король якобы чествовал на последующем банкете, оставив свою молодую жену сидеть рядом с роскошно одетым фаворитом, а на гобеленах, украшавших зал, вместо гербов Франции и Англии были изображены гербы Эдуарда и Гавестона. Изабелла знала, на что шла, но Филипп чувствовал себя оскорбленным таким обращением с дочерью.

Однако его внимание занимали другие проблемы. Во время свадебных торжеств в Булони были возобновлены переговоры с фламандцами, по-прежнему на условиях Атисского договора. Было решено снизить контрибуцию, причитающуюся с фламандцев до размера 20.000 турских ливров, вместо 200.000 турских ливров. Но в новой или в старой монете? Неоднократная смена монеты королем серьезно осложнила переговоры, поскольку 200.000 ливров в монете 1308 года означали 600.000 ливров в монете, которая была актуальна на момент заключения договора в Атиссе. Поэтому в новой монете она составила бы 200.000 ливров, но оплата не была бы немедленной, и король, у которого были другие проблемы, требующие решения, и который не хотел возобновления войны во Фландрии, был снисходителен. Он даже разрешил спор между своим братом Карлом Валуа и братом графа Фландрии Жаном де Намюр в пользу последнего: Жан де Намюр мог жениться на дочери Роберта де Клермона (младшего сына Людовика Святого), Изабелла де Валуа вышла замуж за старшего внука графа Фландрии.

Консультация университета и договоры против Папы (февраль-март)

После перерыва, связанного с королевскими браками, Филипп Красивый, вернувшись в Париж в начале февраля, снова перешел в наступление в деле тамплиеров. Следствие по делу тамплиеров было приостановлено с тех пор, как Папа решил взять дело в свои руки и положить конец действиям инквизиторов. Но тамплиеры все еще находились в королевских тюрьмах, поскольку Климент V не имел возможности обеспечить их содержание под стражей. Единственный пленник, находившийся в его подчинении, ломбардский командор Оливье де Пенне, сбежал в ночь на 13 февраля, и это неловкая ситуация укрепила позиции короля. В Париже тамплиеры были заключены в Тампле и в нескольких десятках других мест: 20 в аббатстве Сент-Женевьев, 12 в аббатстве Сен-Маглуар, 13 в Сен-Мартен-де-Шам, 21 в отеле епископа Бове, 14 в отеле епископа Амьена, 18 в отеле графа Савойского и так далее.

В феврале Филипп Красивый вновь проявил инициативу в двух направлениях, он обратился к богословским авторитетам с консультацией у докторов Парижского университета и начал пропагандистскую кампанию путем распространения памфлетов, написанных чиновниками его администрации.

Обращение к магистрам университета было составлено в форме анкеты из семи пунктов, которая должна была заставить их заявить, что король может судить членов религиозного ордена в случае проявления явной ереси, даже до передачи дела Папе. Это было первым вопросом. Второй вопрос касался сущности ордена тамплиеров: нельзя ли рассматривать его как "коллегию рыцарей, а не клириков", и, следовательно, отдать под светскую юрисдикцию? Учитывая массу уже полученных признаний, разве нельзя немедленно осудить членов ордена? Могут ли они по-прежнему считаться католиками? Если орден фактически уничтожен, кому должно быть передано конфискованное имущество? Кто станет его владельцем?

Очевидно, что доктора права были очень смущены. Положения канонического права были против короля, но не в интересах докторов было вызывать его недовольство. Поэтому 25 марта они с бесконечной осторожностью ответили, после более чем месячного размышления. И это были совсем не те ответы, которых ожидал Филипп Красивый. В качестве преамбулы они попытались смягчить его, используя риторический подхалимаж, заявив, что "самые христианские короли самого прославленного королевства Франции, как известно, с самого возникновения королевства блистали не только масштабами своей власти, но и совершенством нравов и христианским благочестием своей веры". Доктора называли себя "смиренными клиентами" государя, чьим рвением и верой они восхищаются: "вы обратились к нам согласно похвальным обычаям ваших святых предшественников, воспламененных ревностью веры, но все же желающих защищать эту веру в соответствии с законными правилами разума". Эти меры предосторожности свидетельствуют о страхе, который король внушает докторам университета. Однако такая преамбула не сулила ничего хорошего. И действительно, доктора с сожалением сообщили своему государю, что даже если есть "серьезные подозрения, что все члены ордена являются еретиками", не светскому государю судить их. Более того, "такие рыцари, дающие обеты ордена, учрежденного Церковью, должны рассматриваться как члены религиозной организации" и, следовательно, подлежат папскому правосудию. От вопроса о имуществе ордена доктора предпочли уклониться: имущественные пожертвования, по их словам, были сделаны тамплиерам не "в особом качестве и в качестве владельце, а скорее как защитникам веры и хранителям Святой земли", и поэтому они должны быть использованы для этой цели. В заключение доктора, прекрасно понимая, что король не будет удовлетворен их ответами, умножают заверения в преданности: "Вот выводы, светлейший государь, на которых мы сошлись и которые мы составили, как могли, желая всем сердцем повиноваться королевским приказам и также истине; да даст Бог, как мы желаем, чтобы они оказались приемлемыми для вашего королевского величества; ибо, и очень охотно, мы готовы посвятить наше усердное прилежание тому, что может быть угодно столь великому величеству. И да будет угодно Небесам, чтобы столь великое оскорбление веры, главным поборником и защитником которой вы являетесь, оскорбление, столь скандальное и ужасное для всего христианского мира, было быстро наказано согласно вашему святому желанию".

Упаковка была очень красивая, но содержание было очень разочаровывающее. Интересно, что дало докторам смелость ответить королю таким неблагоприятным образом? Четырнадцать докторов подписали это решение, одиннадцать из которых принадлежали к монашеским орденам: два доминиканца, два августинца, один францисканец, один кармелит, один цистерцианец, один викторианец, один клюниец, два каноника Святого Августина ― все они были заинтересованы в защите независимости религиозных орденов от королевской власти. Принимая негативное решение по тамплиерам, они также защищали свои собственные ордена. Признать, что король может, не обращаясь к Папе, арестовать и судить всех членов религиозного ордена, значило поставить под угрозу их собственный статус. Добавим, что среди подписантов есть как минимум пять иностранных докторов: францисканец Александр Боннино, также известный как Александр Ломбардский, или Александр Александрийский, каноники Святого Августина Александр Фассителли из Сант-Эльпидио и Генрих Немецкий, кармелит Герард Болонский, каталонский доминиканец Роме де Бругария. Эти люди не чувствовали себя столь зависимыми от короля Франции, как их собратья-монахи из королевства Франция.

Король не настаивал. Но поскольку интеллектуалы не пожелали этого делать, он обратился к массе своих подданных в пропагандистской кампании, призванной привлечь общественное мнение на свою сторону. Целью было показать Папе, что все королевство поддерживает короля, и это создавало новую легитимность: это было не больше и не меньше, чем применение принципа Vox populi, vox Dei (Глас народа, глас Божий). Это обращение к общественному мнению, сформированному заранее во всех важнейших делах царствования, является главным нововведением Филиппа Красивого и его легистов и делает его предшественником современных правителей, порвавших с традиционными архаичными методами своих предшественников. Пропагандистская кампания включала в себя два этапа: формирование общественного мнения путем распространения брошюр и одобрение действий короля на большом собрании представителей королевства.

Сначала о брошюрах. С февраля по всей стране распространялись прокламации. Правда, не все они, что примечательно, вышли из правительственных кабинетов и это свидетельствует об интересе и страстях, вызванных делом тамплиеров. Есть даже несколько редких выступлений в пользу тамплиеров, например, это анонимное письмо от февраля, которое выдается за мнение доктора Университета, утверждающего, что обвинения абсурдны и мотивированы исключительно жадностью; признания были получены под пытками и не имеют никакой ценности; тамплиеры ― подлинные защитники веры и христианства, которые неоднократно демонстрировали свою храбрость перед лицом неверных. Это было, по крайней мере, мнение меньшинства. В остальных анонимных памфлетах февраля-марта, содержались нападки на Папу, с обвинениями его в желании похоронить этот вопрос, и предлагались радикальные решения.

Среди этих прокламаций выделялись два анонимных трактата. Один из них, написанный на французском языке и, следовательно, предназначенный для более широкой аудитории, назывался Remontrance du peuple de France (Протест народа Франции) и обычно приписывается Пьеру Дюбуа. Он обвинял Папу в преступной слабости, в отсутствии рвения к защите веры, "потому что он, кажется, наказывает только на словах". Поэтому король был совершенно прав, наказывая тамплиеров, ведь Моисей действительно приказал убить 20.000 человек, виновных в отступничестве, не спрашивая мнения первосвященника! "Князь сынов Израилевых показал нам, что делать. Я имею в виду Моисея, друга Бога, того, кто говорил с Богом лицом к лицу. И когда сыны Израиля совершили подобное отступничество, поклоняясь золотому тельцу, он сказал им: Пусть каждый возьмет меч свой и убьет ближнего своего. И вот он убил двадцать тысяч человек, чтобы потомки помнили и боялись этого. Это он сделал без согласия своего брата Аарона, который по повелению Господа был назначен первосвященником".

Дюбуа также нападает на большой недостаток Климента V ― его бесстыдный непотизм. "Он, ― говорит памфлетист, ― раздал своим родственникам больше церковных льгот, чем сорок пап вместе взятых; один из его племянников, Раймон де Го, имеет больше льгот для себя, чем 200 магистров теологии и права, которые гораздо способнее его". И перечисляет кузенов, племянников, братьев, дядьев, которым Папа даровал кардинальства, епископства, аббатства, приходы и капеллы. Но пусть Климент остерегается, ибо тот, кто занимается "подарками или обещаниями, страхом, любовью или ненавистью, является сыном дьявола и одним этим фактом отрицает Бога, Который есть истинная справедливость". Его родителям придется расплачиваться за это, а что касается его самого, то пусть он вспомнит судьбу Бонифация, ибо "Господь наш повелевает, чтобы правосудие вершилось как в отношении малых, так и в отношении великих, без исключения в пользу кого-либо".

Другой трактат был написан на латыни, очевидно, членом королевской администрации и, вероятно, кем-то близким к Гийому Плезиану, который в мае в Пуатье скажет примерно то же самое. Здесь можно также найти отсылку на прецедент Моисея и Аарона ― король может взять правосудие в свои руки против этого ордена, который своими огромными грехами поставил себя вне власти Церкви. "Не являются ли эти тамплиеры убийцами или нечестивцами, сторонниками, соучастниками и подстрекателями убийств, объединившимися достойным осуждения образом с отступниками и убийцами? Если они не будут наказаны, это только подтолкнет других к совершению злоупотреблений". И король может законно действовать по своему усмотрению, "если только учение Писания не будет ниспровергнуто ложным суждением людей, показывающих, что антихрист уже пришел, и отрицающих Бога, по свидетельству апостола, такими порочными действиями".

Первая Генеральная Ассамблея (5–15 мая)

Для завершения компании оставалось публично одобрить королевскую политику на большом собрании, представляющем все королевство, что показало бы всем, и в особенности Папе Римскому, что король действует как глава великого национального организма, в полном согласии со своими подданными. 25 марта, в тот самый день, когда он получил отрицательный ответ от магистров университета, Филипп Красивый созвал представительное собрание горожан, дворян и духовенства в Туре на 5 мая, чтобы обсудить дело тамплиеров и утвердить королевскую позицию. Эта инициатива стала настоящим новшеством, поскольку впервые французский король объявил о проведении столь масштабного собрания. Те, что были в 1301 и 1302 годах, были гораздо менее представительными, тогда как на этот раз, помимо сеньоров и духовенства, были созваны представители "всех городов, где есть ярмарки и рынки", что касалось даже весьма заурядных населенных пунктов. Собрание 1308 года по праву считается первым собранием Генеральных Штатов. Целью Consilium generale было установить право короля судить орден тамплиеров, фактически создать прецедент, чтобы оказать давление на Папу.

Инструкции о созыве были очень четкими. Считается, что они были составлены Ногаре, чья яростная проза отражает возвышенный дух человека, который искренне верил, что ему была дана провиденциальная миссия по искоренению ереси. В своем письме к "мэрам, эшевенам, консулам и коммунам" он говорил от имени короля: "Наши предшественники всегда заботились о том, чтобы не допустить ереси в Церковь Божью и особенно в королевство Франции; они всегда заботились о том, чтобы защитить бесконечно драгоценную жемчужину католической веры как несравненное сокровище от воров и бандитов". За этим следовало поистине пламенное исповедание веры, которое можно ожидать скорее из уст доминиканского проповедника, чем из уста легиста или короля: "Вы знаете, что католическая вера ― это то, что сделало нас во Христе теми, кто мы есть; из нее мы черпаем жизнь; через нее, слабые и смертные, мы обретаем благородство в Господе нашем Иисусе Христе, и вместе с Ним нас согревает надежда стать истинными сынами живого Бога и вечного Отца, наследниками небесного Царства; такова наша сущность! Если кто-то пытается разорвать эту цепь, он убивает нас, католиков. Христос есть для нас Путь, Жизнь и Истина. Кто же осмелится отвергнуть Его ― Того, через Кого и в Ком мы существуем, ― не разрушив себя? Он возлюбил нас настолько сильно, что не побоялся принять на Себя наши плотские грехи и претерпеть самую жестокую смерть. Давайте все подумаем об этом! Будем же любить Спасителя, мы, которых Он возлюбил первыми; мы ― одно тело, призванное царствовать с Ним; давайте трудиться, чтобы отомстить за оскорбления, которые Он претерпел".

Затем следовал пассаж о тамплиерах: "О, боль! О мерзкое, горькое и смертельное отступничество тамплиеров! Вы знаете, что они не только отреклись от Христа в своем заблуждении, но и принуждали к этому тех, кто вступал в их святотатственный орден. Его дела, необходимые таинства нашей жизни и все Его творение, плюя на Его крест, они плевали на них. Они попирали их ногами, презирая достоинство Божьих созданий, целовали друг друга в самых мерзких местах, поклонялись идолам; и они без колебаний утверждали, что противоестественные нравы, отрицаемые животными, были разрешены им в силу невежественных обрядов. Небо и земля негодуют от таких преступлений. Эти преступления были совершены во всех частях королевства; сановники ордена ― едва ли мы осмелимся назвать их так ― ясно признались в них. Распространенные в нашем королевстве и за рубежом, вполне вероятно, что они были совершены по всему лицу земли. Против такой мерзкой чумы восстанут закон и оружие!"

После этого заявления следовал призыв: "Что касается нас, то мы постараемся искоренить эти ужасные преступления и ошибочные убеждения, ради безопасности веры и чести нашей Святой Матери Церкви. Очень скоро мы лично доведем этот вопрос до сведения Апостольского престола. Всех вас мы желаем приобщить к этому святому делу, как участников и верных ревнителей христианской веры; от каждого из выдающихся городов королевства мы призываем по два человека, уверенных в своей вере, присоединятся к нам в Туре, где мы назначаем вам встречу через три недели после следующей Пасхи".

Письмо к баронам было гораздо более приземленным. Просто напомнив, что "мы должны сделать так, чтобы враги имени Иисуса [...] были изгнаны из пределов нашего королевства", король просто оправдывает созыв собрания феодальным долгом вассалов давать советы: "Узами верности, которые вы нам присягнули, мы повелеваем вам прийти и заседать в Туре в нашей компании, через три недели после следующего праздника Пасхи, чтобы оказать нам помощь и содействие, а если не получится, то делегировать нам одного или нескольких полномочных представителей".

Что касается письма к "архиепископам, епископам, аббатам и духовенству в целом", без малейшей ссылки на мнение Папы, оно сообщает о "отвратительной ошибке этого ордена", "этой осуждаемой секте, проклятой своими собственными преступлениями, этой орде лисиц, маскирующихся под монахов и похожих на Антихриста, несмотря на крест, который они несут на своих плечах... О нечестивый порок! О позор! О ужасная опасность!"

Три сословия королевства отреагировали совершенно по-разному. Согласно сохранившимся документам, 558 населенных пунктов направили около 700 депутатов, в том числе 31 в Лангедоке, 35 в Шампани, 25 в Нормандии, 19 в Бургундии, 17 в Орлеане и Керси, 12 в Иль-де-Франсе и 11 в Оверни. Большинство из этих населенных пунктов ― не более чем деревни с населением менее 1.000 человек. Выбор делегатов осуществлялся самыми разными способами: "жители, собравшиеся на кладбище аббатства Сен-Мартен" (Невер), "мещане и жители" (Иссудун), "самая достаточная и здоровая часть города" (Жиен), "несколько мужчин и женщин" (Феррьер-ан-Турен), "около пятидесяти горожан, за всех остальных, собранных общим собранием" (Мулен), "около тридцати знатных особ" (Нейи-ан-Шампань). В Лангедоке делегатов назначали консулы городов, в других местах ― мэры, бальи, прево. В таком крошечном городке, как Эрви, в Шампани, 28 апреля бургомистр Пьер Верюз созвал собрание буржуа, и они назначили двоих из них для поездки в Тур. Главное, что все они, как говорилось в созывном письме, были "доказанной веры", то есть убеждены в виновности тамплиеров. Общины часто давали им императивный мандат: они не хотели навлечь на себя гнев короля. В Жиене депутаты Этьен Картье и Жан Галебрен получили мандат "отправиться в Тур или куда угодно нашему повелителю королю, чтобы выслушать и узнать волю, приказы и установления короля нашего повелителя и его благородного совета относительно приказа, оправдания или осуждения тамплиеров и всего прочего, что угодно королю нашему повелителю и его упомянутому совету приказать и установить, и сделать все, что могут и должны сделать верные представители". За надлежащее выполнение своей миссии делегаты отвечали своим имуществом.

Реакция знати была гораздо менее единодушной, скорее по политическим, чем по религиозным причинам. Они с подозрением относились к этому беспрецедентному общему собранию, за которым они видели новое посягательство со стороны королевской власти на свои права. Вот почему под разными предлогами многие из них воздерживались от приезда в Тур. Одни сказались больными или слишком занятыми, как графы Фореза, Оверни, Перигора, Астарака, Комменжа, Валентинуа, Ла Марша и Ангулема, виконты Тюренна, Нарбонна и Полиньяка, герцог Бретани Артур и его сын Жан, виконт Лиможа. Жан де Лавис, сеньор Мирепуа, считал, что сроки были слишком короткими, что было не совсем неправдой. Граф Фландрии Роберт де Бетюн сослался на продолжающиеся волнения в крупных городах; его представляли его сын Людовик де Невер и Ливинус, глава Сен-Верле в Генте. Фламандские города, с другой стороны, направили своих делегатов.

Что касается духовенства, то оно тоже колебалось... и ссылалось на плохое состоянии здоровья, судя по количеству епископов, заявивших, что они не в состоянии приехать. Епископ Кагорский Раймон Пошель был пригвожден артритом, но он говорил, что готов послать своих представителей куда угодно, "в Бурж, Тур, Пуатье, в суды, в парламенты и по вызовам, которые были и будут направлены Святейшим Отцом Климентом, нашим суверенным понтификом и господином королем Франции", словом, в любое место и в любое время, если только он не должен был лично взять на себя обязательства и навлечь на себя гнев короля или Папы. Епископ Нима Бернар де Лангиссель, прежде чем отправить своего представителя, опросил тамплиеров, содержавшихся под стражей в его городе, чтобы получить представление о сути вопроса. Возраст, болезни, реальные или мнимые, а также неотложные дела не позволили многим другим приехать лично, а своим представителям отправленным на собрание они выдали уклончивые инструкции: "без ущерба для Святой Римской Церкви и при условии, что власть Святого Престола будет защищена и сохранена". Находясь между королевским троном и Святым Престолом епископы пытались усидеть на двумя стульями.

Собрание в Туре примечательно и с другой точки зрения: как и арест 13 октября, оно подтверждает поразительную эффективность королевской администрации в передаче сведений и инструкций. Письма были отправлены между 24 и 29 марта, а все должны были собраться в Туре 5 мая, то есть оставалось чуть больше месяца, чтобы разослать сотни писем в самые отдаленные уголки королевства, назначить делегатов, подготовиться к поездке и добраться до места. Именно бальи и сенешали выступали в роли ретрансляторов, что означало, что им приходилось делать десятки копий писем, чтобы отправить всем адресатами. Было несколько сбоев, как мы бы сказали сегодня, но они были редки и касались в основном духовенства провинции Нарбонна: 17 из 140 писем были отправлены не туда, куда нужно, и местом собрания делегатов указан город Пуатье. Например, монах из Вальманьи, расположенного недалеко от Монпелье, прибыл измученным после 500-километрового путешествия в Пуатье, только за тем, чтобы узнать, что собрание состоится в Туре. Обескураженный, он послал кого-то вместо себя. Возникает вопрос, почему король выбрал Тур, а не Пуатье, где проживал Папа, на которого собрание могло бы произвести более сильное впечатление. И с другой стороны, на епископов могло произвести впечатление присутствие Папы.

Генеральная ассамблея продлилась десять дней, с 5 по 15 мая. Делегатов, вероятно, было более тысячи, что являлось хорошим бизнесом для владельцев гостиниц, постоялых дворов, магазинов и проституток. Однако гора родила мышь. Не велось никаких протоколов и не принималось никаких важных решений. Но дело было не в этом. Тысяча человек со всей Франции была доставлена туда за большие деньги и за сотни километров, чтобы услышать несколько речей и проповедей об ужасах тамплиеров, чтобы заставить их одобрить уже принятое решение покончить с этим орденом. Это было все, чего хотел король, и теперь он мог предстать перед Папой как выразитель воли народа Франции. Еще одним преимуществом было то, что делегаты на родине могли распространять информацию и распространять отвратительные истории о злых тамплиерах. Генеральные Штаты оказались великолепным инструментом королевской пропаганды.

Встреча в Пуатье и давление на Папу (май-июнь)

Не всем депутатам разрешили сразу вернуться домой. Король оставил при себе некоторое количество самых убежденных, чтобы они могли пойти на встречу с Папой. Он даже планировал ввести специальный налог, чтобы компенсировать и покрыть расходы на это новое собрание, которое должно было продлиться два месяца. Расстояние от Тура до Пуатье было небольшим, но Филипп Красивый сделал крюк через Париж, куда он прибыл 18 мая, покинув Тур 15 мая. Не долго побыв в Париже он быстро уехал и 26 мая прибыл в Пуатье, где его ждал Папа. Он приехал во главе внушительной делегации. Как обычно, вся семья была в сборе: братья, Карл Валуа и Людовик д'Эврё, сыновья и их жены, Людовик, король Наварры, пятнадцатилетний Филипп, который в качестве графа Пуатье играл роль хозяина и принимал своего отца в только что отремонтированном дворце, и Карл, четырнадцатилетний новобрачный. Здесь также присутствовали король Неаполя, который приходится Филиппу кузеном, бароны, прелаты, высшие должностные лица, советники, Ногаре, Плезиан, Айселин и несколько десятков делегатов от городов, которые представляли подданных. Со всем штатом слуг это составляло несколько сотен человек. В город Пуатье съезжались люди короля, и, скорее всего, это происходило намеренно: цель ― произвести впечатление на Папу и кардиналов.

По оценкам, в городе уже находилось более 400 членов папской администрации. Для города с населением менее 10.000 человек это было очень много. Сразу же возникли проблемы с размещением, тем более что всем этим важным людям требовались резиденции, соответствующие их статусу, а встреча, скорее всего, продлится некоторое время. Именно поэтому уже 13 мая кардинал Раймон де Го обратился к Филиппу Красивому с письмом, в котором просил его отправить Ангеррана де Мариньи в Пуатье, чтобы решить проблемы с жильем. Камердинер, получивший 52.000 ливров на расходы по пребыванию в городе короля, часть из которых он оставил себе, прекрасно справился со своей работой, и всем нашлось место, даже если кардиналам было тесновато. Король остановился в доминиканском монастыре, а Папа ― во францисканском. Заседания консистории проходили в большом зале графского дворца.

Два главных действующих лица, Папа и король, изображали улыбки и были очень вежливы. Однако обе стороны знали, что дискуссия будет трудной, и "считалось, что она будет недолгой", писал свидетель встречи, Жан Бургонь, посол короля Арагона. Его рассказ очевидца является наиболее полным и достоверным. Но у нас также есть хроника Толомео да Лукка и анонимные рассказы, которые делают встречу в Пуатье одной из самых хорошо документированных в период правления Филиппа Красивого. И все согласны, как и хронист Жан де Сен-Виктор, что переговоры были длинными, напряженными и трудными: король "отправился в Пуатье в компании своих братьев, сыновей и опытных советников; там обсуждался этот вопрос; были представлены обвинения и доводы Папы, затем ответы короля, затем множество доводов и ответов с обеих сторон, перед кардиналами и духовенством и всеми остальными, кто присутствовал при этом тесном обсуждении".

По своему обыкновению, Филипп Красивый не стал лично выходить на арену. К удивлению Папы, он лишь мимоходом обменялся с ним несколькими словами на эту тему: "Мы говорили об этом лишь настолько долго, чтобы пересечь комнату", ― сказал Климент V. Дебаты от имени короля вели его ближайшие советники, в частности Гийом де Плезиан, которому принадлежала главная роль, поскольку Папа не хотел иметь ничего общего с Ногаре, который все еще официально находился под отлучением. Король, который часто уезжал и колесил по окрестностям присутствовал только на больших торжественных заседаниях. Не сохранилось ни одного достоверного слова, произнесенного им в течение этих двух решающих месяцев. Но ясно, что за этими решениями стоял именно он.

На следующий день после его прибытия, 27 мая, в Пуатье пришло важное известие, которое нарушило повестку дня и на время отодвинуло тамплиеров на второй план: император Священной Римской империи Альбрехт Габсбург был убит 1 мая на переправе через Рейсс, недалеко от замка Хабихтсбург, своим племянником Иоганном Швабским, прозванным Паррицида (Отцеубийца), при помощи трех местных дворян, не удовлетворенным раздела семейного наследия. Таким образом, появилась возможность занять вакантную должность короля римлян (короля Германии), при условии, что он сможет уговорить семь германских избирателей, которые уже твердо решили не выбирать кандидата от Габсбургов, которые стали слишком авторитарными. То, что Филипп Красивый был заинтересован в избрании, доказывает тот факт, что в тот же день, 27 мая, он написал избирателям письмо, в котором просил их отложить выборы, пока он не договорится с Папой о кандидате. Письмо сопровождалось щедрыми подарками.

Видимо поначалу королю в голову пришла идея выдвинуть себя в качестве кандидата в императоры, но будучи реалистом он быстро оставил это. Риск был слишком велик. Король Франции, отец короля Наварры, тесть короля Англии, кузен короля Неаполя, с французским Папой под влиянием, императорский титул сделал бы его новым Карлом Великим, что вызвало бы множество проблем и оппозицию. Быть императором ― дело дорогое и неблагодарное: трое последних провели свое время в борьбе с восстаниями германских князей, из них Адольф Нассауский был убит в битве при Гёльхайме, Альбрехт Габсбург убит. Филипп Красивый как император столкнулся бы с непреодолимыми трудностями, когда у него и так было много дел по управлению французским королевством. Но соблазн поставить Капетинга во главе Германии был очень силен, и у короля был готовый кандидат: если не он сам, то его брат, Карл Валуа, который проводил свое время в погоне за вакантными коронами. Карл не смог захватить ни корону Арагона, ни корону Константинополя, так почему бы ему не попытать счастья с короной Священной Римской империи? Конечно, он был не очень умен, и Филипп это знал, но глупый Капетинг всегда лучше умного и враждебного иностранца. Через него французский король мог бы контролировать ситуацию в Германии. Карл сразу же согласился. В тридцать восемь лет, будучи трижды женатым, он хотел видеть себя императором. Папа думал об этом же. Валуа в Германии мог бы способствовать возобновлению крестового похода; но он также опасно укрепил бы авторитет французского короля в Европе. Поэтому Климент сохранил нейтралитет. Именно его племянник, кардинал Раймон де Го, написал архиепископу Кельна в от себя письмо в пользу Карла Валуа. 9 июня Филипп Красивый также написал каждому из избирателей письмо с предложением избрать его брата. Но, освободившись от тяжелой опеки Габсбургов, они без энтузиазма отнеслись к кандидатуре принца из династии Капетингов.

После этой интермедии, собравшиеся в Пуатье, вернулись к главной теме: тамплиерам. 29 мая Папа провел публичную консисторию во дворце графа в присутствии кардиналов, советников короля и многочисленных церковников и мирян из партии Филиппа. От имени последнего выступил Гийом де Плезиан. Он говорил, вопреки обыкновению, по-французски, чтобы напомнить понтифику, где они находится. Это была длинная речь, более агрессивная, чем следует из ее официальной письменной версии: Жан Бургонь, который присутствовал там, сообщил подробности, которые не были занесены в протокол и которые прямо обвиняли Папу в промедлении и желании спустить дело на тормозах. "Это дело, ― сказал Плезиан, ― слишком затянулось, и вам следовало бы немедленно его закончить. Если нет, нам придется сделать это самим". Основная же часть речи была панегириком королю, который со своими баронами, прелатами и всем своим народом, "как ревнители католической веры, защитники Церкви, опора Иерусалима и искоренители еретических извращений", разоблачил преступления "вероломных тамплиеров". "Не обижайтесь на меня, святой отец, но король Франции сделал для Церкви Божьей больше, чем вы. Многие из его предков, которые были королями Франции, пролили свою кровь за веру во Христа и за Церковь Божью. Вспомним, что его дед святой памяти, Святой Людовик, умер в стремлении возвысить веру. Король Филипп, отец короля, погиб на службе Церкви".

Плезиан изложил историю дела тамплиеров. Король, "который является наместником Бога по мирским делам в его королевстве", сначала сомневался в обвинениях, потому что они исходили от людей низкого происхождения, но расследование и признания не оставили сомнений в виновности братьев ордена, так что "никто, кто является истинным католиком и хочет избежать опасности поощрения ереси", не мог колебаться в их осуждении. Он снова перечислил все эти пороки, "чудесным образом вскрытые Богом". Король показал себя во всем этом деле ревностным защитником веры; "в начале борьбы упомянутая цель была ужасной и страшной, радостной и восхитительной в своем развитии и в своем ясном, пресловутом и несомненном исходе". "Он уже говорил вам об этом, ― продолжал Плезиан, обращаясь к Папе, ― в Лионе и Пуатье, и это было без всякого скрытого мотива жадности, потому что он уже обладает огромным богатством. Если вы не предпримете немедленных действий, то вместо вас это сделает король при поддержке своего народа, который, услышав эти оскорбления, богохульства и нападки на Христа, восстал и хочет напасть на братьев ордена тамплиеров, не дожидаясь суда".

Затем слово взял архиепископ Нарбонны Жиль Айселин. Тамплиеры, сказал он, утверждают, что Иисус ― лжепророк; необходимо срочно принять меры. За тем выступил архиепископ Буржа, а за ним последовали бароны, буржуа из Парижа, которые говорили от имени французов, говорящих на языке ойль, и буржуа из Тулузы от имени говорящий на языке ок. Все они требовали осуждения этого ордена.

Климент V, столкнувшись с этим шквалом, проявил большое самообладание и мастерское искусство уклонения. Он ответил на латыни (способ усыпить аудиторию?), а затем повторил свои слова на французском. Не возвращаясь к Потопу, он начал со ссылки на Амоса и Малахию, говорил об обязанности Папы осуждать зло и защищать добро, что, по его словам, требует большой проницательности; затем он настаивал на том, что мы должны действовать "не поспешно, а честно и зрело". Не надо путать скорость с поспешностью. Когда перед ним будут установленные факты, он будет действовать решительно, уверял он собравшихся. Вы говорите, что король уже говорил об этом в Лионе и Пуатье? Но это было настолько туманно, что даже не понятно, о чем шла речь; с другой стороны, Папа не уполномочивал его арестовывать тамплиеров. Что касается их собственности, известно, что король действовал не из жадности, и поэтому у него не будет проблем с "передачей ее в распоряжение Церкви для нужд Святой Земли". На самом деле, король говорил совсем не это; Климент V, интерпретируя слова Плезиана таким образом, стремился навязать свою волю государю. Жан Бургонь, внимательный слушатель, не преминул отметить мастерство Папы. "Мессир  Гийом не говорил о передаче имущества в распоряжение Церкви", ― заметил он.

Климент оказался гораздо более жестким переговорщиком, чем ожидалось. Неуловимый и непреклонный, он затягивал решение вопроса. 14 июня Гийом Плезиан вернулся к теме переговоров. Его раздражали медлительность Папы. Напряжение возрастало и становилось угрожающим. "Король попросил вас о трех вещах: чтобы вы приказали епископам действовать в своих епархиях против тамплиеров; чтобы вы отменили свое решение о приостановке действий инквизиторов; чтобы вы осудили орден тамплиеров апостольским постановлением. Вы дали лишь расплывчатые ответы. Вы знаете, что присутствующие слушатели удивлены, и что это вызывает  у них большое недовольство. Поэтому остерегайтесь: если вы будете продолжать медлить, вас могут счесть защитником ереси. Могучий вопль возносится к Богу и к вам, его представителю: теперь мякина может быть отделена зерна и брошена в огонь. Время на исходе! В огонь их! В таких вопросах промедление ― это дьявольский промысел [...]. Все, кого касается этот вопрос, все призваны к защите веры. Если вы не будете действовать, мы будем действовать вместо вас. Если же правая рука, то есть церковная рука, не сможет защитить священное тело Церкви, разве левая рука, то есть мирское правосудие, не встанет на его защиту? И поэтому, из вышесказанного следует, что вы отдаете свои обязанности, связанные со служением Богу, другому, что постыдно для вас. Когда ересь очевидна, как, например, ересь тамплиеров, все христиане могут и должны действовать для ее искоренения, с согласия или без согласия Папы, и тем более короля, как служителя Бога, защитника и ревнителя католической веры. Остерегайтесь".

Папа Римский остался непоколебимым, считая, что именно ему надлежит решать судьбу верующих, и он не может этого сделать, пока заключенные не будут переданы ему для личного допроса, чтобы судить об их виновности. Король заявил, что рассмотрит этот вопрос и даст ответ через несколько дней.

Пуатье (продолжение): новые признания и созыв собора (июль-август)

Действительно, 27 июня он объявил, что передает французских тамплиеров в руки папской власти, чтобы Папа мог их судить. Этот поворот, который можно было бы принять за капитуляцию, на самом деле был изменением стратегии, разработанной Филиппом Красивым и его советниками. Если Папа, выслушав признания заключенных, продолжит медлить, он понесет всю ответственность за дальнейшие действия. 72 тамплиера, представленные папским властям, были тщательно отобраны: 60% из них были тамплиерами-отступниками или людьми, ранее подвергшимися жестокому обращению. Что касается сановников ордена, Жака де Моле, командора Кипра Рамбо де Карона, командора Нормандии Жоффруа де Шарне, командора Аквитании и Пуату Жоффруа де Гонневиля и досмотрщика Франции Гуго де Пейро, которого Папа также хотел допросить, то их везли из Парижа в Пуатье, но по несчастной случайности они все одновременно заболели и, будучи слишком слабыми, чтобы продолжать путь, остановились в Шиноне, где король предложил им гостеприимство в подвале замка.

72 главных тамплиера должны были быть допрошены в Пуатье. Папа разделил эту задачу с несколькими кардиналами с 29 июня по 2 июля. Как и следовало ожидать, все они подтвердили свои признания, а некоторые даже дополнили их. Одним из самых ревностных был Жан де Фоллиньи, который инсценировал сцену своего приема в орден, утверждая, что ему угрожали пожизненным заключением, если он не отречется от Бога. Этьен де Труа, со своей стороны, как рассказывали, подвергся угрозе быть пронзенным мечом; по просьбе брата, который хотел переспать с ним, он отказался, за что получил удар, который выбил ему три зуба и сломал челюсть, с таким братским комментарием: "Ты не знаешь обычаев ордена! Один из его обычаев состоит в том, что один брат не должен отказывать другому". А затем он увидел эту голову идола во время ежегодного капитула в Париже: "Посреди ночи принесли голову, которую нес священник, впереди которого шли два брата, державшие две большие восковые свечи в серебряном канделябре; он положил ее на алтарь на две подушки покрытые шелковым гобеленом. Голова, как ему показалось, была из плоти от макушки до сустава шеи, с собачьей шерстью, не покрытая золотом или серебром, лицо действительно было из плоти; она показалась ему совсем синюшной и покрытой пятнами; борода была как у некоторых тамплиеров, смесью черных и белых волос. И тогда гость поднялся и сказал всем: Пойдемте, поклонимся Ей и воздадим должное Той, Которая помогает нам и не оставляет нас. И все вышли вперед с великим почтением, воздали ей почести и поклонились голове. И свидетель слышал, что это была голова первого магистра ордена, то есть Гуго де Пейна. А от шеи до плеч он был полностью инкрустирован драгоценными камнями, золотом и серебром". Другой брат, Жан де Шалон, утверждал, что ему угрожали, если он не отречется от Бога, бросить его "в яму в Мерлане". И он говорил, что эта яма или тюрьма была настолько суровой, что никто не мог жить там долго. Он видел, что туда посадили человека, который прожил всего пять дней; иногда он был смотрителем этой тюрьмы. В течение этого периода девять братьев умерли там из-за бесчеловечных условий содержания".

Выслушав эти ужасы, повторявшиеся в течение четырех дней, Папа убедился в том, что лица, сделавшие эти признания говорят правду, было "совершенно ясно, что указанные преступления и злодеяния были истинными". Король оказался прав. 2 июля, тамплиеров привели на публичную консисторию, где им были зачитаны их показания на французском языке, которые они подтвердили. Папа Римский даровал им помилование и примирение. Но они еще не сошли с крючка. 5 июля в булле Subit assidue Папа дал инквизиторам право продолжать судебные процессы в каждой епархии. Следственные комиссии, наделенные правом церковного порицания и осуждения, возглавлялись местным епископом, которому помогали каноники, францисканцы и доминиканцы.

Что касается содержания под стражей арестованных людей и хранение их имущества, то король признал, что тамплиеры должны быть переданы Церкви, но поскольку у Церкви не было средств, чтобы обеспечить надзор за 2.000 человек, Папа согласился, что "король все же должен держать их в своих руках по просьбе Церкви". Но они должны были быть доступны для инквизиторов "без всяких затруднений", и Климент зарезервировал для себя следствие над сановниками ордена, "чтобы по ним можно было судить обо всем ордене". Что касается имущества, то оно должно было управляться совместно чиновниками короля, епископами и кураторами, назначенными Папой. Деньги от дохода с этого имущества должны были быть тщательно учтены и помещены в безопасное место для использования в Святой земле.

Поэтому в начале июля было достигнуто соглашение, которое очень устраивало короля. Именно тогда, Гийом Плезиан, несомненно, по просьбе Филиппа Красивого и его советников, в частности Ногаре, поднял три тесно связанных вопроса, несомненно, для того, чтобы использовать свое выгодное положение: канонизация Целестина V, суд над Бонифацием VIII, который должен был привести к эксгумации и кремации его останков, и снятие отлучения с Ногаре. Удивленный, Папа отложил свой ответ, который он должен был дать только после отъезда короля. По первому вопросу он готов был распорядиться о проведении расследования; по второму он был более сдержан, но предложил назначить комиссию для проведения расследования, по результатам которого будет составлен отчет, позволяющий понять, есть ли основания для возможного начала процедуры. Одним словом, похоронить дело под кипой бумаг ― излюбленный метод Клемента V избавляться от неудобных дел. Однако вскоре после этого, Папа признал, что не может возражать против рассмотрения дела в суде, и пообещал, что займется им с начала 1309 года. Что касается Ногаре, то последовал категорический отказ. По неизвестной причине Папа испытывал глубокую антипатию к хранителю печати, которого он отказывался видеть и о котором всегда говорил "с ненавистью", писал Толомео да Лукка.

Филипп Красивый, в любом случае, не стал дожидаться ответа. 24 июля он после двухмесячного пребывания покинул Пуатье, оставив нескольких советников для оказания давления на понтифика. Последний покинул город только 13 августа, после принятия некоторых окончательных решений, зафиксированных 12 августа в булле Regnans in excelsis. Вернувшись к вопросу о порядках в ордене тамплиеров, он позволил своей боли вырваться наружу в хоре причитаний, вызванных "ужасом" перед "огромностью злодеяний этих братьев", которые наполнили "новую и невыразимую чашу горечи"; он произносил "горькие вздохи", произносил "слова плача и печали" и бросился "в траур", "терзаемый муками", его конечности "изнемогли от слишком сильной боли". Короче говоря, это очень печальное дело, важность которого заслуживает не меньше, чем созыв вселенского собора для его решения. Поэтому он объявил о созыве его через два года, 1 октября 1310 года, во Вьенне, в Дофине. Собор также будет посвящен реформе Церкви и вопросу о крестовом походе.

Эта булла о созыве Вьеннского собора напоминала о прерогативах Римской церкви, "матери и госпоже всех церквей", выражала просьбу о освобождении Святой земли, а также рассматривала и обобщала все этапы дела тамплиеров, отдавая должное Филиппу Красивому за то, что он выявил мерзости братьев, не руководствуясь меркантильными мотивами (nono typo avaritiae). Одной из особенностей этой буллы являлось то, что в ней поименно вызываются 253 церковных сановника (4 патриарха, 74 архиепископа, 151 епископ, 13 аббатов, 7 генералов орденов и 3 приора), а остальным просто предлагается прислать своих представителей, чтобы не нарушить функционирование пастырского служения своим отсутствием в течение нескольких месяцев. Это новая иллюстрация прогресса юриспруденции, которая около 1300 года касалась не только королевской, но и церковной власти. Понятие представительства, до тех пор весьма расплывчатое, приобрело точный смысл: отсутствующего прелата должно было представлять лицо, которому он дал "полные полномочия" (plenaria potestas), официальный документ (per publica documenta) или "соответствующий прокуратор с полными полномочиями" (procuratores idoneos cum potestate simili). Булла также была направлена государям: Филиппу Красивому, Эдуарду II, Карлу II Хромому, Карлу Венгерскому, Хайме II Арагонскому, Фердинанду Кастильскому, Хайме Майоркскому, Людовику Наваррскому, Динишу Португальскому, Иоганну Богемскому, Генриху Кипрскому, Федерико Сицилийскому, а также королям Дании, Швеции и Норвегии. Король римлян в Германии еще не был избрали. Все были приглашены на собор. Действительно ли Климент V надеялся собрать всех этих людей вместе? И если да, то не означало ли это, что влияние французского короля в августейшем собрании будет сведено на нет? Была выдвинута и такая гипотеза.

Пуатье (конец): булла Faciens misericordiam (конец августа)

Поэтому Папа хотел покинуть Пуатье, где он чувствовал себя под постоянным королевским надзором. Но куда уезжать? В Рим, как того требовала традиция, и как желали многие кардиналы, уставшие от этой бродячей жизни и временного жилья? Климент V, похоже, некоторое время обдумывал эту идею, заявив, согласно Толомео да Лукка, что его папская администрация не может задерживаться "в одном уголке христианского мира". Избранный три года назад, Папа до сих пор не ступал ногой на землю Италии. Но Рим все еще оставался для него небезопасным городом. Не могло быть и речи о том, чтобы поселиться на постоянное место жительства в Бордо, который находится гораздо дальше. Италия оставалась долгосрочной целью. Тем временем можно постепенно приближаться к ней, а поскольку собор должен собраться в Вьенне, Прованс ― идеальный регион для среднесрочного пребывания. Один город выделяется среди других ― Авиньон.

С 1274 года город и прилегающая территория принадлежали папству, которое выкупило его у Филиппа III. Конечно, статус города был довольно сложным: Авиньон находится в графстве Венессен, которое являлось частью графства Прованс, принадлежащего Карлу II Хромому, королю Неаполя. Венессен был небольшим графством, со столицей в Карпантрасе, сменившим Сорг в 1305 году. Но поскольку Карпантрас находился во владении местного епископа, настоящей столицей был Перн-ле-Фонтен. Этот маленький городок не мог вместить 400 сотрудников администрации папской курии. Авиньон с его монастырями был единственным подходящим местом для этого. Но город находился в совместном владении епископа, которому принадлежал собор Нотр-Дам-де-Дом, и графа Прованса, представленного викарием. Таким образом, в Авиньоне Папа был вассалом графа Прованса, который сам был вассалом Папы за Неаполитанское королевство.

Важно то, что город не находился в королевстве Франция, хотя и находился очень близко, отделенный от него лишь рекой Рона, которая также представляла собой естественный путь в Италию проходящий через Марсель и далее по Средиземному морю. Путешествие из Авиньона в Рим занимало от двух до трех недель в зависимости от погоды. Город был укреплен, но стена, занимавшая 45 гектаров, частично лежала в руинах. Нынешнего папского дворца, очевидно, не существовало, и Климент V поселился в доминиканском монастыре. Летом он обычно проживал в Малауцене, у подножия Мон-Ванту, в соседнем монастыре Грозо, а также в Шатонефе, который вскоре стал известен как "Папский". Было еще одно преимущество: город был связан с королевством Франция мостом через Рону, построенным между 1177 и 1185 годами и восстановленным в 1226 году. Со своей стороны моста Филипп Красивый в 1292 году заложил городок Вильнёв-лез-Авиньон, а в 1293–1307 годах построил мощную башню, которая до сих пор доминирует над ландшафтом и носит его имя. В Авиньоне проживало не более 8.000 человек, и, тем не менее, здесь был университет, основанный Бонифацием VIII в 1303 году.

Поэтому было принято решение: Авиньон будет резиденцией Папы, по крайней мере, до проведения собора через два года. Покидая Пуатье 13 августа 1308 года, Климент V объявил, что встретится с членами курии 1 декабря в Венессене. На самом деле, из-за различных задержек, встреча состоялась только 9 марта 1309 года. Тем временем Папа продолжал свои странствия через Бордо, Ажен, Тулузу и Ним. На данный момент он задержался на несколько дней в окрестностях Пуатье, чтобы дождаться результатов допроса пяти сановников ордена, которые из-за болезни все еще находились в замке Шинон. 14 августа Папа отправил трех кардиналов, Беренджера Фредоля, Этьена де Суизи и Ландольфо Бранкаччо, чтобы выслушать их. Допросы проходили с 17 по 20 августа и подтвердили все обвинения. Жак де Моле вернулся к своим декабрьским показаниям и снова во всем признался, как и четыре других сановника ордена. Присутствие Ногаре, Плезиана и тюремщика тамплиеров Жана де Жанвиля, возможно, помогло убедить сановников ордена вернуться к признаниям сделанным ранее. Протокол допроса был недавно найден в архивах Ватикана и опубликован в 2003 году Барбарой Фрейл. После исповеди сановники ордена получили отпущение грехов от имени Папы: "После этого, упомянутый брат Жак, великий магистр упомянутого ордена, отрекшись в наших руках способом и в форме, указанной ранее, от этой и всех других ересей и принеся телесную клятву на святых Евангелиях Божьих и смиренно попросив отпущения грехов, мы даровали ему это отпущение по форме, принятой в Церкви, и восстановили его в единстве Церкви и вернули его к общению верных и совершению таинств".

Затем кардиналы передали документ Ногаре и Плезиану, которые скопировали его, возможно, исказив, по словам Алена Демюргера, перед отправкой королю. Последний был полностью удовлетворен, написав через несколько дней королю Арагона, что теперь он может без страха действовать против тамплиеров, поскольку они подтвердили свои признания, и что сановники сделали это "более полно, чем раньше". Более того, рекомендуя Филиппу Красивому простить виновных, кардиналы создали впечатление, что считают его судьей в этом деле, что не преминули отметить эксперты в области права.

Сановников ордена, очевидно уже выздоровевших, вернули в Париж. Что касается Папы, то ему оставалось лишь осознать последствия этих признаний. Он сделал это в булле Faciens misericordiam, датированной 12 августа, за день до его отъезда из Пуатье. Эта ложная дата интриговала историков до тех пор, пока Х. Финке не заметил, что реестр актов Климента V содержит не менее 483 документов, датированных 12 августа! Переписчики фактически указали дату, которая является датой последней консистории, состоявшейся в Пуатье, ей помечены все документы, которые находились в работе на момент отъезда и составление которых было завершено несколько дней спустя, в хаосе кочующей курии. Это также относится к булле Regnans in excelsis, которой созывался вселенский собор.

В булле Faciens misericordiam Папа вновь вернулся к истокам дела, к слухам об "ужасающих преступлениях отступничества, идолопоклонства, мерзкого порока Содома и всевозможных ересей"; он говорил, что сначала не поверил им. Но, к счастью, говорил он, "наш дражайший сын во Христе Филипп, благородный король Франции, был информирован об этих преступлениях; он провел расследование, насколько это было возможно для него, чтобы сообщить нам о них очень полно (не следует думать, что это было сделано из жадности; у него не было намерения присвоить что-либо из имущества ордена тамплиеров, напротив, он с великодушным благочестием оставил нам управление, руководство и опеку над орденом тамплиеров; он совершенно материально не заинтересован; из любви к христианству он лишь следует благородным примерам своих отцов)". Эта высокая оценка действий короля одновременно являлась способом гарантировать, что он не прикоснется к конфискованному имуществу. После этого Папа вспоминал допросы и признания, которые он сам слышал, и допросы высокопоставленных лиц ордена, проведенные кардиналами. Поскольку факты теперь были доказаны, уместно было приступить к вынесению приговора. С одной стороны, необходимо было провести индивидуальные суды над тамплиерами, в каждой епархии, комиссиями под председательством епископа, которым должны помогать каноники, доминиканские и францисканские монахи; приговор должен быть вынесен в каждой провинции синодом епископов под председательством архиепископа. С другой стороны, сам орден должен быть подвергнут оценке, и для этого планировалось провести еще одно расследование: восемь комиссаров были направлены "в город, епархию и провинцию Санс, чтобы вызвать с помощью эдикта всех тех, кто должен быть вызван, и расследовать вопросы, которые мы передаем вам, включенными в нашу буллу, а также любые другие, которые ваша мудрость сочтет целесообразной. Результаты расследования должны быть предоставлены нам в подлинном виде и скреплены нашими печатями".

Определив таким образом общие контуры последующих действий по делу тамплиеров, Климент V смог покинуть Пуатье и подготовиться к своему переезду в Авиньон. В конце этой долгой встречи в Пуатье можно считать, что Филипп Красивый получил решающее преимущество, но Папе все же удалось совершить почетное отступление, которое позволило ему сохранить интересы церковной власти. Филипп Красивый, несомненно, набрал очки: он заставил Климента V признать реальность фактов, в которых обвиняли тамплиеров, поскольку он держал их в своих тюрьмах. В судебных процессах, которые должны были состояться, важную роль должны были играть инквизиторы-доминиканцы во главе с его духовником, а место арбитров должно было быть отдано архиепископам, большинство из которых были его людьми, такими как Айселин в Нарбонне, Регнат де Монбазон в Туре, Роберт де Куртенэ в Реймсе, а вскоре, в 1309 году, родной брат Ангеррана де Мариньи Филипп де Мариньи в Сансе, от которого зависел приговор для сановников тамплиеров содержащихся в Париже. Поэтому у короля были основания быть довольным. Однако были и причины для недовольства: во-первых, дело тамплиеров затягивалось гораздо дольше, чем хотелось бы, и можно было быть уверенным, что Климент V затянет все, как только сможет: будут созданы комиссии, проведены расследования, допросы, отчеты, протоколы, не говоря уже об общем переезде в Авиньон, обосновании и обживании на месте, соборе, который должен быть созван не ранее чем через два года. Если раньше надеялись уладить дело за три месяца, то теперь, скорее всего, на это потребуется три года. Папе также удалось удержать под контролем управление имуществом. Что касается канонизации Целестина V и осуждения Бонифация VIII, он просто сказал, что подумает об этом, но ничего определенного решено не было. Наконец, Ногаре оставался персоной нон грата. Приходилось снова запастись терпением.

Дело Гишара де Труа (август-октябрь)

Не для того ли, чтобы оказать дополнительное давление на Папу, в начале августа Филипп Красивый направил ему просьбу расследовать дело епископа Труа Гишара, которого, как ни странно, подозревали в тех же преступлениях, что и Бонифация VIII и тамплиеров? Совпадение таково, что у многих историков оно вызывает большие подозрения. Именно в разгар дела тамплиеров, когда Папа еще не принял своего решения, король написал ему о Гишаре: "Принимая во внимание, что преступления епископа представляют собой нападение на божественное величество, королевское величество и католическую веру; что они станут серьезным и опасным примером, если останутся безнаказанными; что существует большая опасность и неминуемый скандал для детей и родителей королевы... Ибо если бы Церковь не требовала возмездия за такие преступления и не заставляла правосудие идти своим чередом, они не могли бы, хотя и движимые справедливой скорбью, получить возмещение за столь великий грех".

Какой же это был грех? Не что иное, как отравление двух королев, попытки отравить принцев, занятия магией и колдовством, содомия, ересь и коррупция. Тем не менее, дело Гишара де Труа являлось старым, и по нему уже было вынесено два оправдательных приговора. Вероятно, не случайно, что в августе 1308 года о нем заговорили вновь. Несчастный епископ, конечно, не вызывает симпатии, но создается впечатление, что в этот момент он был просто пешкой, которую продвигают на шахматной доске, где разыгрывается партия между Филиппом Красивым и Климентом V, и где главными фигурами являются тамплиеры и Бонифаций VIII.

Гишар был сыном крестьян из Шампани, одаренным блестящим умом, который позволил ему, что было редкостью для человека столь низкого происхождения, стать приором Сент-Аюль-де-Прованс, аббатом Монтье-ла-Сель близ Труа и епископом этого города с 1298 году. В этом качестве он стал одним из советников вдовствующей королевы Наварры, Бланки, и ее дочери, Жанны Наваррской, королевы Франции. К сожалению, возвышение плохо повлияло на него. Он стал высокомерным, авторитарным, наглым и невыносимым и потерял симпатии духовенства и двух королев. В 1300 году его судьба изменилась: амбициозный архидиакон Вандома Симон Фесту и его итальянский сообщник, довольно сомнительный делец, Арнольфо Деги, известный как Ноффо Деи, обвинили его в том, что он помог Жану де Кале, казначею графа Шампани, сидевшему в тюрьме за растрату, бежать за взятку. Став неугодным при дворе, Гишар удалился в Труа, где, став очень непопулярным, подвергался все более жесткой критике. Говорили, что он спекулировал на ярмарках Шампани с ломбардскими банкирами, был симонистом, бесчестным, виновным в растратах и насилии; его даже обвиняли в наличии любовниц. Все это было довольно банально и обычно для епископа, пока обвинители не придумали заговор, в котором он якобы намеревался отравить вдовствующую королеву. Неправдоподобность этого дела спасла Гишара от осуждения, и его просто попросили заплатить 40.000 ливров в 1304 году за свои проступки. Жан де Кале и Ноффо Деи признались, что сфабриковали все это дело. Сам Папа Римский официально признал невиновность Гишара 3 июня 1307 года.

Однако, это дело вновь всплыло в феврале 1308 года, когда отшельник из Санса признался, что видел, как епископ занимался колдовством незадолго до смерти королевы Жанны Наваррской в 1305 году, и заявил, что он даже намеревался отравить брата короля, Карла Валуа, и старшего сына короля, принца Людовика. Отшельник, ободренный чиновником архиепископа, рассказал обо всем королевскому бальи Санса Гийому де Хангесту, который доложил обо всем королевскому Совету. С этого момента дело приобрело масштабы государственного преступления. Дурная репутация Гишара, количество и сила его врагов, а также воспоминания обо всех слухах, которые касались его с 1300 года, в совокупности превратились в грозное досье, в котором самые неправдоподобные факты, смешанные с фрагментами правды, превращали епископа в настоящее чудовище. Он сын демона-инкуба, который изнасиловал его мать; у него был ребенок от монахини, которую он затем убил; он колдун, он отравил королеву Жанну и собирался сделать то же самое с принцами; он плевал на крест; конечно, он содомит и ростовщик, и, как может быть иначе с такой родословной еретика.

Это было очень много для одного человека, даже если он епископ и сын дьявола. Если эти обвинения не отбрасывались сразу как абсурдные, то это потому, что культурный контекст того времени развивался в направлении иррационального. С конца тринадцатого века наблюдается рост сатанизма, смешанного с историями об Антихристе и колдовством, которые усугублялись несчастьями того времени: климатическими катастрофами и первыми нехватками продовольствия. Для некоторых проповедников это было началом великого наступления дьявола, агенты которого множились. В то же время развивалась мания отравлений, как показало недавнее исследование Франка Коллара, в котором подчеркивалась частота обвинений, в этом преступлении: в 17% случаев в них были замешаны церковники. Бонифаций VIII жил в постоянном страхе перед ядом и имел множество средств для его обнаружения. В своей книге 2004 года Satan hérétique: naissance de la démonologie dans l'Occident médiéval (1280-1330) (Еретический Сатана: рождение демонологии на средневековом Западе (1280-1330)) Ален Буро охарактеризовал этот период как "поворот к демонизму".

Именно это делало обвинения против Гишара де Труа такими актуальными. По мнению большинства историков, это была затея Ногаре и его команды, направленная на дальнейшее давление на Климента V в делах тамплиеров и Бонифация VIII. Выбор даты, а также личности главного обвиняемого и список обвинений делают эту историю подозрительной. Дата: именно 9 августа 1308 года Климент V по просьбе Филиппа Красивого поручил архиепископу Санса арестовать Гишара и начать против него расследование совместно с епископами Орлеана и Осера. Гишар был арестован 15-го числа. "Трудно поверить, что это простое совпадение. Короче говоря, август 1308 года стал решающим моментом в двух процессах ― над орденом и над Бонифацием VIII, к которым добавилось дело Гишара де Труа как дополнительный элемент давления со стороны короля и его советников", ― пишет Ален Провост в книге The Debate on the Trial of the Templars (1307-1314) (Дебаты о суде над тамплиерами (1307-1314)).

Действующие лица: помимо основных фигурантов, сомнительных дельцов, выпущенных из тюрьмы, таких как Ноффо Деи и Жан де Кале, интриганов и амбициозных священнослужителей, таких как Симон Фесту, архидиакон Вандома, а затем епископ Мо, главными действующими лицами были люди, тесно связанные с правительством, Ногаре и Ангерраном де Мариньи. Этьен Бекарт, архиепископ Санса, являлся родственником Ногаре; Рауль Гроспарми, епископ Орлеана, является двоюродным братом Алипс де Монс, второй жены Мариньи; Пьер де Грес, епископ Осерра, является братом маршала Жана де Грес, также родственника Мариньи. "Нельзя не отметить вмешательство Гийома де Ногаре, ― пишет Ален Провост, ― один из документов суда над епископом Труа был отправлен ему (список обвинений); другой, несомненно, находился в его руках (обвинения, выдвинутые против Гишара бальи Санса)".

Список обвинений, на самом деле, содержит точно такие же обвинения, как против тамплиеров и Бонифация, "как будто обвинения были взяты из списка обвинений в сношении с дьяволом и сексуальной ориентации, направленных на дискредитацию и демонизацию противника".

То, что имел место подлог, вполне вероятно. При этом необходимо отметить два момента. Стоит ли удивляться, что во всех этих делах фигурируют одни и те же обвинения: ересь, гомосексуализм, дьяволизм? В чем еще можно обвинить людей, которых стремятся устранить из гражданского и религиозного общества? Такие преступления, как мошенничество, насилие, ложь, воровство, караются только гражданскими наказаниями, даже если они могут доходить до увечий и смерти. Для того чтобы вывести человека на чистую воду, в его духовном плане, необходимо было участие дьявола. Когда Мариньи предстал перед судом, недостаточно было обвинить его в недобросовестной работе, масштабов которой было бы достаточно для обвинительного приговора, необходимо было добавить колдовство. Элементы этих обвинений присутствовали во всех основных судебных делах царствования Филиппа Красивого. Кстати, следует отметить, что существовали некоторые вариации: убийство, клевета, мошенничество, присутствовавшие в одних случаях, отсутствовали в других.

С другой стороны, можно задаться вопросом, насколько Ногаре, его коллеги и даже король были недобросовестны в этих вопросах. Люди своего времени, очень религиозные с мистическими наклонностями и явным пуританским уклоном, разве они сами не были склонны верить этим историям о дьяволе? Можно сказать, что они были искренни, что эти слухи соответствовали их собственным убеждениям, что способствовало ослаблению их критического мышления. Они тем более склонны были верить в дьявольские последствия и ужасы этих преступлений, потому что они способствовали достижению их целей, и они преследовали своих противников с прискорбной добросовестностью восторженных верующих.

Поэтому неудивительно, что разбирательство по каждому из этих дел шло по идентичному пути. Гишар был арестован 15 августа 1308 года сержантами архиепископа Санса, которые передали его сержантам короля, и он был заключен в Лувр. Все имущество епископства было конфисковано. 6 октября в садах городского дворца вновь был организован публичный суд как большое шоу. Народ был приглашен послушать королевских ораторов, которые разоблачали порочность епископа. Апелляция к общественному мнению ― обычная черта всех этих дел. Затем епископ был опрошен в аббатстве Сент-Женевьев папскими уполномоченными. Но очень быстро дело зашло в тупик и ни к чему окончательному не привело. В 1311 году Гишар, который всегда отрицал все обвинения, был переведен в Авиньон, чтобы его судил Папа. К тому времени он потерял всякий интерес в глазах королевской администрации, которая использовала его в 1308 году лишь для давления на Папу. Как только его роль была выполнена, его дальнейшая судьба никого не интересовала, как и судьба Бернара Саиссе в свое время. В 1313 году его освободили и назначили епископом Диаковара в Боснии, куда он так и не поехал. Он умер в своей родной Шампани, всеми забытый, в 1317 году.

Хмурая осень: Фландрия, Германия, Англия

Осенью 1308 года в деле тамплиеров наступила пауза в ожидании создания комиссий и проведения новых допросов. Однако это не было периодом отдыха для Филиппа Красивого, который в октябре возобновил переговоры с городами Фландрии в Париже. Фламандские делегаты прибыли с требованиями, которые считались непомерными и ставили под сомнение Атисский договор. Они хотели, чтобы контрибуция в 20.000 турских ливров, которую они были обязаны выплатить, была погашен полностью, а не наполовину, как было заявлено, и чтобы все, что они должны, было выплачено в облегченной монете; чтобы штрафы, причитающиеся за нарушение мира, были вносимы в графскую казну; чтобы лелиарты были судимы фламандскими судами; чтобы городские стены не были снесены, так как это противоречило бы обещанию оставить города в их довоенном состоянии. Король отказался и отослал их прочь. Отношения снова стали напряженными, но на этот раз граф Роберт де Бетюн был на стороне короля. Радикальная партия в Брюгге снова набирала силу, и в конце года еще ничего не было решено.

И тут пришли плохие новости из Германии, где избиратели, похоже, решили не избирать императором Карла Валуа, которого они считали слишком опасным для своих свобод. Они поблагодарили Филиппа Красивого за подарки и обратились к другому кандидату, который заявил, что готов пойти на политические уступки: графу Генриху Люксембургу, брату архиепископа Трирского. Когда король Франции, от имени своего брата попросил Папу вмешаться, Климент V ответил, что Генрих является вассалом короля за некоторые из его земель, и поэтому король имеет право сам принудить его. На самом деле, Папа не был недоволен сложившейся ситуацией: избрание Генриха Люксембурга позволило бы ему несколько ослабить влияние Капетингов. Это произошло 27 ноября: Генрих был единогласно избран королем римлян, Генрихом VII. Оставалось только короновать его Папой Римским как императора.

Для Филиппа Красивого это была пощечина, так как он открыто поддерживал кандидатуру своего брата. Однако избранный кандидат не был враждебен ему: он был одним из его вассалов; он был человеком французской культуры и языка; он заседал среди баронов королевства, и эти два человека знали и уважали друг друга. Неудачником снова стал Карл Валуа, от которого уплыла еще одна корона. Однако это не мешало ему реализовывать свои фантазии. Он женил на своей старшей дочери от Екатерины де Куртенэ Филиппа де Таранто, одного из сыновей Карла II Хромого, короля Неаполя, которому она передала свои права на корону Константинополя. Карл Валуа по-прежнему мечтал о крестовых походах и Востоке, что раздражало его третью жену, Матильду Шатийон де Сен-Поль, которая имела более реалистичный взгляд на эти идеи.

Поэтому конец года был довольно неоднозначным для короля, который видел, как срываются или задерживаются его планы относительно тамплиеров, Фландрии и Империи. Он также был очень недоволен тем, как его зять Эдуард II обращался с его дочерью Изабеллой. В мае он отправил Пьера де Курпале, аббата Сен-Жермен-де-Пре, и трех рыцарей в Англию, чтобы потребовать изгнания Пирса Гавестона, которого он считал личным врагом. Считается, что король и его сестра Маргарита, вдова Эдуарда I, отправили 40.000 ливров графам Линкольну и Пембруку, которые возглавили восстание баронов против Гавестона.  25 июня Гавестон был сослан в Ирландию, а Эдуард II, чтобы умиротворить Филиппа Красивого, предоставил Изабелле все доходы от графства Понтье и арестовал тамплиеров. Однако недоверие между королями сохранялось. В октябре король Франции направил в Лондон своего брата Людовика д'Эврё и епископа Суассонского, которые способствовали примирению между Эдуардом и его баронами, а также между Шотландией и Англией. Но ситуация оставалась нестабильной. Для Филиппа Красивого урок 1308 года заключался в том, что ничто не вечно под луной.

XIV.

1309–1310: продолжение дела тамплиеров и возвышение Мариньи

Когда начался 1309 год, королевское правительство ожидало начала допросов тамплиеров епархиальными комиссиями и папской комиссией. Климент V в своих буллах от 12 августа 1308 года постановил, что в каждой епархии епископ будет председательствовать над комиссией, состоящей из каноников, двух доминиканцев и двух францисканцев, которые будут опрашивать членов ордена по отдельности, чтобы решить их судьбу; а в Париже апостольская комиссия приступит к опросу сановников и добровольных защитников ордена, чтобы решить судьбу ордена тамплиеров как религиозной организации.

В начале января прошло уже четыре месяца с момента принятия этих решений, а ничего не произошло. Прошла зима. В апреле все еще не было никаких новостей об этих комиссиях. Эксперты в области права теряли терпение. Медлительность Папы стала больше не приемлемой. Он только что переехал в Авиньон и намеренно затягивал события, медлительность была его главным оружием, наряду с уклончивостью, и он собирался провести еще одну блестящую демонстрацию.

Трудоемкая подготовка к допросам

Раздраженный, Филипп Красивый обратился к Папе за разъяснениями. Он жаловался, что решения принятые в Пуатье до сих пор не выполнены. Это, по его словам, наносит "самый большой вред" и может иметь "печальные и опасные последствия". Некоторые тамплиеры уже отказались от своих слов; люди начинают верить, что их арестовали только для того, чтобы конфисковать их имущество. Новая процедура, продолжал государь, была плохо определена: должны ли тамплиеры, покинувшие свою епархию, быть возвращены в нее? Следует ли вновь допрашивать тех, кто уже ответил на менее полное обвинение? Что делать с теми, кто отказался от своих слов и с теми, кто отказывается давать показания?

Папа ответил королю по существу в письме от 6 мая: «Успокойся, сын мой. Запрет, который, как мы знаем, имеет свойство еще больше расстраивать тех, кто спешит. Я получил ваши письма (что предполагает, что король написал их несколько) и отвечу на них по пунктам. Во-первых, это неправда, что я все затягиваю. Напротив, я работаю "без всякой халатности", чтобы подготовить процедуру. Правда, я еще не отправил письма с инвеститурой из комиссий Лиона, Бордо и Нарбонны, но скоро сделаю это. А потом, я болел этой зимой, и с этим переездом были проблемы, вы знаете, как это бывает: кучи архивов, мебели и посуды, которые нужно перевезти. Но мы этого добьемся. Что касается ваших вопросов, я обещаю подумать над ними, особенно о судьбе тех, кто отказался от своих слов, и тех, кто упорно продолжает все отрицать. Я дам вам знать в свое время». Этого было достаточно, чтобы привести Ногаре в ярость!

Если Папа продолжал вести политику промедления, то епископы стали сами проявлять активность. Епископ Парижа Гийом де Бауфет выдал инструкции по проведению допросов, и можно предположить, что они были применены: обвиняемого, после принесения клятвы на Евангелии говорить правду, допрашивали о месте, дате и обстоятельствах его приема в орден. К тем, кто упорно отрицал преступления, должен был быть применен все более жесткий режим содержания: сначала перевод на хлеб и воду, затем проведение очных ставок, затем угрозы пытками путем демонстрации пыточных инструментов и способов их применения, затем собственно сами пытки, сначала "без излишеств", затем более серьезно. Тем, кто дал признательные показания, следовало дать отпущение грехов и "относиться с добротой в отношении таинств, тюрьмы и пищи"; к тем, кто отказывался признаваться, следовало применять тот же режим, что и к тем, кого еще не допрашивали. Применение пыток подтверждается несколькими свидетельствами, из которых следует, что допросы всегда проводились под давлением людей короля, которые, несмотря на соглашения с Папой, эксплуатировали земельные владения ордена и продали много движимого имущества, не дожидаясь приговора суда, как будто осуждение было неизбежным.

Важнейшим моментом является содержание допросов. Недостаточно было, как в 1307 году, попросить обвиняемых рассказать, что им известно, так как они многого не скажут. Поэтому их нужно было направлять, задавая им точные вопросы, список которых был составлен. На самом деле сохранилось несколько списков: один из одиннадцати пунктов, который зафиксирован в Grandes Chroniques de France (Больших французских хрониках), один из 86–88 пунктов, который использовался в 1309 году при индивидуальных допросах, и один из 127 пунктов, который, как предполагается, был составлен еще в августе 1308 года, но применялся только 14 марта 1310 года. Все это довольно запутанно, и неясно, кто разрабатывал вопросы, хотя влияние Ногаре, похоже, было преобладающим. В любом случае, даже если есть некоторые различия в деталях, списки перекликаются и совпадают по сути. Они не образуют логического и последовательного целого, а скорее являются скоплением вопросов по различным преступлениям, отражающим страхи, тревоги и навязчивые идеи общества начала XIV века. В этом отношении они весьма поучительны и показательны.

Рассмотрим наиболее полный список, состоящий из 127 статей. В нем мы находим, вперемешку, такие вопросы как: отрицали ли вы Христа, Бога, Богородицу; был ли Христос лжепророком, преданным смерти за свои собственные преступления; плевали или мочились ли на крест; топтали ли его; поклонялись ли кошке, которая иногда появлялась во время собрания членов ордена; верите ли в церковные таинства, а священники ордена соблюдали ли канон мессы; выслушивали ли великий магистр и прецепторы исповедь братьев, даже если они не были священниками; целовали ли во время приема в орден послушники восприемников в рот, пупок, анус, позвоночник или пенис; являлась ли эта церемония тайной, и заставляли ли вступающего поклясться не покидать орден; могли ли братья ордена вступать друг с другом в сексуальные отношения, и могли ли они от этого отказаться, если их об этом просили; поклонялись ли идолам, трехлицым головам, человеческим черепам и особенно знаменитой голове, которую почитали как своего спасителя, который может сделать людей богатыми, заставить деревья цвести и растения расти; давали ли во время приема новому брату шнуры, которые касались головы идола; и должен ли он был носить их на своем теле; должен ли был новый брат поклясться под страхом смерти или тюремного заключения никогда ничего не рассказывать об этих обрядах, которые соблюдались во всем ордене в течение долгого времени; должен ли был каждый брат работать над увеличением богатства ордена всеми средствами, законными и незаконными; проходили ли собрания в абсолютной тайне, с часовыми на крышах, чтобы не пускать любопытных; знали ли все братья об этих мерзостях и никогда не раскрывали о них, хотя некоторые покинули орден в отвращении. Как можно видеть, список обвинений значительно вырос со времен предварительных допросов 1307 года.

Список из одиннадцати пунктов в Grandes Chroniques de France даже содержит еще несколько придумок: поцелуй ануса черной кошки; кремация мертвых братьев, пеплом которых кормят новых членов; убийство и кремация ребенка, родившегося в результате сексуальных отношений между братом и девственницей, жир которой используется для обмазывания идола. Возбужденное воображение священнослужителей кажется неисчерпаемым. Но откуда у них появлялись такие фантазии?

Отмечая сходство в обвинениях против Бернара Саиссе, Гишара де Труа, Бонифация VIII и тамплиеров, Ален Демургер в своем справочном исследовании о тамплиерах пишет, что "мы имеем здесь четыре однотипных дела, которые придают очень негативную окраску правлению Филиппа Красивого. Здесь чувствуется явное влияние Гийома де Ногаре, чей метод заключался в демонизации противника, даже Папы Римского, и превращение его в еретика, играя на страхах и панике, которые ересь, магия и колдовство вызывали в определенных обстоятельствах и в определенные периоды напряженности и кризиса у населения, и особенно у его элиты".

Не надо думать, что эти обвинения были просто плодом буйного воображения Ногаре и его людей. Как напоминает нам Малкольм Барбер в книге Le Procès des templiers (Суд над тамплиерами), "обвинения не были выбраны наугад. Люди считали их вполне обоснованными, поскольку почва уже была подготовлена событиями предыдущих трех веков, существованием мифов и суеверий, которые были частью общего наследия европейских и восточных народов". И британский историк вспоминает о тяжелом культурном наследии, которое, начиная с греко-римской мифологии и заканчивая откровениями о сатанинских обрядах некоторых сект, через эротические фантазии духовенства, разочаровавшегося в законных сексуальных отношениях, отягощало умы гражданских и религиозных властей, столкнувшихся с тайной деятельностью подозрительного ордена. Не существовало ни одного обвинения против тамплиеров, корни которого не могли бы быть найдены в средневековом или даже античном воображении.

Уже в 1022 году монах Адемар де Шабанн, а затем около 1070 года монах Павел из бенедиктинского аббатства Сен-Пьер-де-Шартр упоминают отвратительные практики, смешение мужчин, женщин и демонов на тайных собраниях, проводимых еретическими группами. О том же сообщают Гвиберт Ножанский в 1144 году, анонимным хронистом из Трира в 1231 году, Григорий IX в 1233 году и епископом Парижа Гийомом Оверньский около 1240 года. Во время этих собраний люди целовали зад жабы, а чаще черной кошки и погасив свечи совокуплялись друг с другом в произвольном порядке, они причащались телом Христа и выплевывали его в отхожие места. Впечатление, которое производила на людей черная кошка, делала ее воплощением дьявола. Около 1220 года цистерцианец Сезар де Хайстербах писал, что "по своей хищности дьявол сравним с кошкой или львом, которые очень похожи по внешнему виду и природе, особенно тем, как они подстерегают души простых людей". Рассказы о катарах и мусульманах, презирающих крест и выступающих против него, также усугубляли убеждения о тайных практиках подозрительных групп. Наконец, во второй половине тринадцатого века новые теории начали связывать определенные магические действия с ересью. Они постепенно создали ментальный климат, в котором идея колдовства и колдуна, заключившего договор с дьяволом, была принята почти всеми. "Тамплиеры были привлечены к ответственности в то время, когда отношение к магии и колдовству выкристаллизовывалось, и новые авторитеты стали доминировать в мышлении по этому вопросу", — пишет Малкольм Барбер.

И вот эта знаменитая голова, о которой историк говорит, что "сам Гийом де Ногаре, возможно, не до конца осознавал богатство жилы, которую он открыл в народной памяти". В связи с этим мы должны вернуться к мифу о Медузе Горгоне, взгляд которой превращал человека в камень; ее голова, отрубленная Персеем и брошенная в море, сохранила свою злую силу и вызывала катастрофы. Средневековые варианты были привязаны к этой древней теме, объединяя волновавшие всех темы смерти и секса. Мы уже приводили историю, рассказанную в показаниях Антония Сичи из Версиля, о дворянине, который плотски овладевает мертвой женщиной, которая затем рождает голову обладающую чудесной силой. Тамплиер Гуго де Фор из Лимассола, также сообщил эту же историю, которая имела ряд вариантов, которые можно проследить до хронистов Готье Карта в 1182 году и Жерве де Тилбери. По словам Гуго де Фор, история имела продолжение: рыцарь использовал эту голову для истребления врагов, затем взял ее с собой на борт корабля, но его кормилица, слишком любопытная, открыла ящик, в котором голова находилась, и подняла покрывало, закрывавшее ее, и тут же поднялась страшная буря, и корабль затонул. Тамплиер Гийом Авриль также слышал на Востоке историю о голове, которая в месте под названием Сатали вызывала в море водоворот, угрожавший кораблям. Идол, которому якобы должны были поклоняться тамплиеры, явно связан с этими легендами, в которые вполне можно верить, потому что они затрагивали фундаментальные темы: контакты между живыми и мертвыми, силу "дурного глаза". Более того, голову иногда называли "Бафомет", что является искаженной формой слова "Магомет": происходит слияние разнородных элементов, которые все происходят из среды, внушающей христианам страх. Аналогичным образом, шнуры опоясывавшие голову идола напоминали о катарской и мусульманской практике. Что касается содомии, то связь может быть установлена с библейской историей о городе Содом погибшим из-за греха гомосексуализма его жителей, даже если библейский текст не очень ясен по этому вопросу. Не из-за этого ли греха христиане потеряли Сен-Жан-д'Акр, город, известный своим развратом?

Все это создает на первый взгляд бессвязное целое, набор старых сказок, которые не поддаются рациональному объяснению. Это правда. Но было бы ошибкой представлять Ногаре и его команду как людей, сознательно использующих суеверия, чтобы обвинить тамплиеров в воображаемых преступлениях. "В конце концов, — пишет Малкольм Барбер, — все это могло быть осознанным лишь отчасти, поскольку легисты Филиппа IV и инквизиторы Климента V были людьми своего времени, погруженными в идеи и традиции эпохи". Кто может сказать, в какой степени обвинители верили или не верили в подлинность этих обвинений? И, в частности, что думал о них Филипп Красивый? Каково было его внутреннее убеждение относительно этих историй? Если он никогда не говорил этого, то его поведение заставляет нас думать, что он искренне придерживался этих убеждений. Он тоже был человеком своего времени. Он, конечно, знал, что применяются пытки, но это было частью обычаев того времени, и опять же, не все признания, полученные под пытками, обязательно являлись ложными. Этот глубоко благочестивый, набожный человек, почитавший святые реликвии, каждая из которых была невероятнее предыдущей, опытный паломник (он вернулся в Мон-Сен-Мишель через несколько месяцев), чудотворец (исцеление золотухи), по природе своей склонен был верить в сверхъестественные явления и козни дьявола в мире людей. Кто же, Папа или король, был более суеверным? Климент V, конечно же, не был рационалистом, но он освободил Гишара де Труа, и он очень скептически относился к преступлениям, в которых обвиняли тамплиеров и которых он будет слабо пытаться защитить.

Слушания в Папской комиссии (1309)

Первые епархиальные комиссии приступили к работе только в июне. Первой начала заседать комиссия в Клермонте. Остальные постепенно подтягивались, и допросы продолжались до июня 1311 года. Папская комиссия собралась только 8 августа в аббатстве Сент-Женевьев. Состав комиссии определил сам Филипп Красивый в письме к Папе, попросив его ничего не менять. Таким образом, восемь членов были заранее привержены королевскому делу. Председательствовал Жиль Айселин, архиепископ Нарбонны, советник короля, а в ее состав входили епископ Менде Гийом Дюран, епископ Байе Гийом Бонне, епископ Лиможа Рено де ла Порт, архидиакон Магелона Жан де Монтлор, апостольский нотариус Матье Неаполитанский, архидиакон Трента Жан де Манту и настоятель церкви Экса Жан Агарни, который фактически никогда не принимал участия в заседаниях. Комиссия вызвала всех тамплиеров и свидетелей, которые выступали в защиту орден. Заседание было назначено на 12 ноября в аббатстве Сент-Женевьев.

Но 12 ноября, никто не явился, отсутствовали также и три члена комиссии: Матье Неаполитанский, у которого не было оправданий, Жан де Монтлор, который сказался больным, и Жан Агарни. Поскольку в последующие дни по-прежнему никого не явился, пять членов комиссии перенесли слушания на 22 ноября. Очевидно, люди короля препятствовали явке: многие тамплиеры не были уведомлены; те, кто был уведомлен, не решались прийти. Комиссия попросила епископа Парижа сообщить тюремщикам, чтобы они отправили тамплиеров, которым есть что сказать, на заседание, "но только если они захотят прийти по собственной воле".

22 ноября семь тамплиеров предстали перед комиссией. Первым был допрошен Жан де Мело из епархии Безансона, бывший тамплиером в течение десяти лет. Он был простодушным человеком, у которого ничего не удалось вызнать: "Так как господам комиссарам показалось, глядя на него и рассматривая его лицо, его жесты, его действия и его слова, что он очень прост, глуп или полоумен и они не стали продолжать с ним разговор, а убедили его пойти и увидеться с епископом Парижа, который обязан был принять беглых монахов в своей парижской епархии". Второй, Жерар де Ко, был не более полезен: "Когда его спросили, хочет ли он защищать орден, он наконец ответил, после долгих разговоров, что он простой рыцарь без лошади, оружия и земли, и не может, да и не знает, как защищать орден". Следующие свидетели защиты были того же порядка. Они даже не знали, что находятся там, чтобы защищать орден, и говорили, что они слишком просты для этого. Даже Гуго де Пейро отказывался от возможности защищать орден. В конце дня членам комиссии сообщили, что из провинции прибыли еще семь тамплиеров, и что прево приказал их арестовать. Он уже пытал двоих из них, чтобы выяснить, чем они там занимались. Когда их доставили в комиссию, они, казалось, потеряли память и отрицали, что пришли защищать орден. Все прошло идеально для королевской власти.

26 ноября Жак де Моле все же решил выступить в защиту ордена. Но он колебался. Он чувствовал, что его долг — защищать орден, но считал себя неспособным к этому. "Поэтому он попросил помощи и совета в упомянутой защите, заявив, что хочет, чтобы правда о тех вещах, которые вменяются в вину упомянутому ордену, была известна не только тем, кто принадлежал к ордену, но и во всех частях света королям, принцам, прелатам, герцогам, графам и баронам". Члены комиссии согласились предоставить ему дополнительное время для подготовки защиты, но "просто, суммарно и без адвокатов". Ему зачитали материалы судебного процесса, включая его собственные признания, которые смутили его, а после состоялся оживленный обмен мнениями с членами комиссии. В этот момент явился Гийом де Плезиан, "но не по вызову упомянутых господ комиссаров, как они сами сказали". Он не должен был там находиться, поскольку допросы обычно проводились тайно, но он явно рыскал по коридорам, чтобы убедиться, что все идет в соответствии с пожеланиями властей. Его появление имело цель запугать Великого магистра, которому он дал "дружеский" совет: "Пусть он позаботится о том, чтобы не быть обвиненным или осужденным без причины". Расстроенный, Моле попросил двухдневную отсрочку, которая была ему предоставлена.

27 ноября. Двенадцать тамплиеров предстали перед комиссией. Некоторые из них заявили, что их пытали, но все они не пожелали защищать орден. Самым интересным допросом дня был допрос Понса де Гизи, прецептора командорства Пайнс. Он утверждал, что все полученные признания были сделаны под пытками или угрозой пыток, и что "все, в чем он и другие братья признались в присутствии епископа Парижского или других лиц, было ложным". Его самого пытали, и он заявил, что если его снова будут пытать, "он будет отрицать все, что говорит сейчас, и говорить все, что они хотят". Затем он передал членам комиссии записку с именами четырех предателей, ложно обвинивших орден. Это были Гийом Робер из бенедиктинского приорства Сен-Мартен-де-Бержерак, Эскье де Флорак из Безье, бывший приор Монфокона, Бернар Пеле, приор Мас-д'Ажене, советник короля Англии, который просто отнес Эдуарду II письмо Филиппа Красивого с обвинениями против тамплиеров, и Жерар де Бойзоль, рыцарь из Жизора.

Понс де Гизи казался уверенным и готовым защищать орден, когда Филипп де Вое, один из стражей тамплиеров, показал членам комиссии письмо, которое, по признанию самого Понса, он написал, чтобы отомстить казначею ордена, оскорбившему его. В этом письме он обвинял тамплиеров во множестве зол: они принимают женщин, насилуют их и заставляют детей, рожденных от этих союзов, становиться тамплиерами; они принимают воров и убийц за деньги, заставляя их при этом клясться, что они не купили себе прием; они держат в тюрьме братьев, которые хотят покинуть орден; командиры избавляются от тех, кто им неугоден, отправляя их в самые опасные места на Востоке. Полностью обезоруженный раскрытием этого компрометирующего письма, Понс де Гизи отказывается от защиты ордена.

28 ноября. Жак де Моле явился снова. В качестве меры предосторожности на заседание был приглашен сам Гийом де Ногаре. Чтобы смутить Моле, он рассказал историю о том, что он обнаружил, по его словам, в хрониках аббатства Сен-Дени запись, в которой говорилось, что в прошлом Великий магистр и сановники ордена принесли вассальную присягу Саладину, и что последний объяснил их поражение тем, что "они пристрастились к содомии и потерпели поражение в вере и законе". Ногаре не стоило беспокоиться. Моле отказался от защиты ордена. Он заявил, что будет говорить только в присутствии Папы, "что он неграмотный и бедный рыцарь, и что он слышал из зачитанного ему апостольского письма, что господин Папа оставил за собой право судить его и некоторых великих сановников ордена; и по этой причине в настоящее время […] он не хочет больше ничего говорить об этом деле".

Выслушав последнего тамплиера, Пьера де Сафед, который также отказался от защиты ордена, комиссия решила приостановить слушания на два месяца, до 3 февраля 1310 года, чтобы дать епископам больше времени для опроса тамплиеров, содержащихся в провинциях, которые хотели бы приехать в Париж для защиты ордена. С одной стороны, никто не встал на защиту тамплиеров, и чаша весов по-прежнему склонялась в пользу осуждения; с другой стороны, прошел еще год без каких-либо решительных результатов, поскольку епархиальные комиссии только начали собираться. Тактика промедления Климента V снова сработала, и орден получил еще одну отсрочку.

1309 год, год разочарования для короля

Для Филиппа Красивого 1309 год был разочаровывающим почти во всех отношениях. Переговоры по Фландрии  зашли в тупик. В марте жители Брюгге вновь восстали против положений Атисского договора. Король обратился к Папе, и Папа отчитал мятежников, пригрозил наказать графство, но ничего конкретного не сделал, даже отказался от отлучений, которые были предусмотрены в случае невыполнения договора. Климент V, вероятно, был доволен тем, что король занят этой проблемой, поскольку это заставило его отодвинуть на второй план вопрос о ордене тамплиеров. В апреле в Париже состоялась новая конференция. Граф Роберт де Бетюн был настроен миролюбиво, и король пошел на крупную уступку: он отказался от идеи разрушения городских укреплений, за исключением укреплений Брюгге, который не прислал ни одного делегата. Играя на соперничестве фламандских городов, он добился согласия муниципальных властей графства, которые один за другим с мая по июль давали клятву соблюдать Парижский договор. Изолированный со всех сторон, Брюгге вынужден был подчиниться: 27 июля бюргеры принесли присягу. Они присягнули на тех же условиях, что и остальные города, за исключением укреплений, которые должны были быть сведены к тем, что были столетием ранее. Ipso facto (в силу самого факта) было вновь провозглашено отлучение от церкви тех, кто не хотел соблюдать соглашение.

Однако дело не было закончено, поскольку не был решен фундаментальный вопрос о противоречиях между производителями/торговцами текстиля и городскими патрициями. Снова начались беспорядки. Граф Фландрский, поддерживавший патрициев, стал объектом нескольких нападений, в то время как его старший сын Людовик де Невер встал на сторону торговцев. Более того, граф не желал выплачивать причитающиеся королю репарации и оставлял часть из них себе, что раздражало королевский Совет. Замешательство достигло своего апогея в котором трудно различить позиции сторон.

Именно в этом контексте произошла история, которая могла бы быть просто анекдотом, забавной историей для разрядки атмосферы, но которая из-за социально-политической напряженности приобрела масштабы государственного дела ― история Жана де Вьерзона и дамы де Мортань. Упомянутая дама была выгодной партией для брака являясь шателеном Турне и сеньором Мортань, находившегося в месте слияния Скарпе и Эско. В 1297 году, отвергнув одного из многочисленных сыновей Ги де Дампьера, она вышла замуж за члена Брабантского дома Жана де Вьерзона. В 1302 году он был убит в битве при Кортрейке, и вдова была безутешна. В 1307–1308 годах группа кающихся паломников, "Louez-Dieu", странствовала по северной Франции и Фландрии, объявляя о скором возвращении сеньоров, погибших при Кортрейке, включая графа д'Э, сира Кренема и Жана де Вьерзона. Кающиеся даже говорили Марии де Мортань, что ее муж не погиб, что он совершает покаяние и скоро вернется.

И вот 23 февраля 1309 года, он действительно въезжает в Турне, и его сопровождают родной брат короля, Людовик д'Эврё, который также является сыном тетки мужа Марии де Мортань, Марии Брабантской, второй жены Филиппа III, а также камергер короля, Ангерран де Мариньи. Присутствие этих двух важных фигур рядом с воскресшим человеком сразу же вызывает подозрение. По мнению хрониста Жиля Ле Мюизи, будущего аббата Сен-Мартен-де-Турне, это была явная подстава, махинация королевской власти, в частности Ангеррана де Мариньи, чтобы заполучить в свои руки кастелянство Мортань.

Факт остается фактом: "Жан де Вьерзон", признанный всеми близкими ему людьми, вновь занял свое место во главе всех своих сеньорий и в постели своей жены. Была ли она одурачена или стала соучастницей? Мы не знаем. До сих пор трудно поверить, что за семь лет она забыла интимные особенности своего мужа. Но через несколько недель обман был раскрыт. Согласно Chronique des évêques de Liège (Хронике епископов Льежа) Жана де Хоксема, лже-Жан де Вьерзон был другом детства Марии де Мортань, Жаком де Гистеллесом. Когда его разоблачили, он был заживо похоронен за то, что принял личность умершего человека, а другие выдававшие себя за воскресших после Кортрейка были повешены. Это дело вызвало большой переполох во Фландрии, где Филиппа Красивого подозревали в соучастии в обмане, и это подозрение, казалось бы, подтверждалось тем фактом, что после смерти Марии де Мортань было обнаружено, что она подготовила передачу своих сеньорий королю. Однако по мнению посла арагонского короля Филипп действовал из лучших побуждений, он тоже якобы искренне верил в эту историю о воскрешении. 10 мая 1309 года Р. де Кане написал королю Арагона: "Я полагаю, мой господин, что вы слышали, что некоторые из баронов и рыцарей, которые, как говорят, погибли во Фландрии, восстали из мертвых. Это, милорд, неправда. Правда в том, что некоторые люди пытались занять места баронов, которые погибли там, и говорили, что это они и есть. И этому король Франции и весь его совет поверил на время. Но обман был раскрыт, и король повесил всех, кого смог схватить из так называемых воскресших".

Историки в целом согласны с этим суждением и отдают предпочтение искренности короля. Сфабриковать такое дело было бы рискованно и противоречило бы благочестию государя. Однако присутствие его брата и Мариньи вызывает сомнение: мог ли король сам манипулировать своим окружением, в частности, своим камергером, который не имел таких же угрызений совести? Мы не знаем. В любом случае, эта интрига нелестна для короля: либо он проявил легковерие, либо бесстыдное двуличие. Вторая гипотеза все же была бы более лестной для его памяти.

Но, тем не менее, эта история значима с нескольких точек зрения. Прежде всего, она иллюстрирует хрупкость рационального мышления самих правящих классов, которое легко поддается грубым обманам; это согласуется с тем, что мы наблюдали в связи с ростом иррациональных верований, пророчеств и суеверий. На политическом уровне мы также отмечаем чрезвычайную хрупкость дипломатических отношений, находящихся во власти такого гротескного инцидента, который приобретает масштабы государственного дела и обсуждается в переписке послов. Этот инцидент также напоминает нам о важности политического самозванства в Средние века — явление, которое стало еще более возможным благодаря легковерию общественного мнения, которое к 1300 году распространилось даже на образованную часть общества. Наконец, как мы только что предположили, дело вызывает интерес в отношении психологии Филиппа Красивого. Вопреки образу короля-законника, холодного, циничного и расчетливого, оно напоминает нам, как пишет Роберт Фотье, что Филипп IV "был человеком своего времени, доверчивым, как и его современники, возможно, даже более доверчивым из-за определенного мистицизма". В любом случае, этот эпизод является для его репутации не очень удачным. Может быть, зверский характер наказания самозванца был гневной реакцией короля, который был в ярости от того, что его одурачили таким грубым и унизительным способом?

И это не единственные разочарования, которые он испытал в этом году. В Англии Пирс Гавестон, фаворит короля, чье присутствие оскорбляло юную королеву Изабеллу, вернулся ко двору. В марте 1309 года Эдуард II отправил важное посольство в Авиньон, чтобы попросить Папу отменить приговор об отлучении Гавестона, если он вернется из ссылки в Ирландии. Климент V, ссылаясь на процедурные нарушения в приговоре, вынесенном архиепископом Кентерберийским, удовлетворил просьбу. По пути из Лондона в Авиньон послы остановились в Париже, где встретились с королем, который тщетно выражал свое несогласие. Это было еще не все: в июле Филипп Красивый предложил Эдуарду II встретиться с ним. Это предложение было отклонено в письме от 30 июля под предлогом того, что король Англии готовился возобновить войну в Шотландии. 29 сентября он созвал армию в Ньюкасл. Три дня спустя, 3 августа, он снова обратился к королю Франции с жалобой на то, что тот в своем письме признал за Робертом Брюсом титул короля Шотландии. Поведение зятя стало почти оскорбительным для короля Франции.

Из Средиземноморья также приходили неприятные вести. 5 мая, в возрасте шестидесяти одного года, умер король Неаполя и граф Прованса Карл II Хромой Анжуйский, правивший с 1285 года. Он уже давно отказался от идеи повторного завоевания Сицилии, где правил арагонец Федерико III, "король Тринакрии", как его называли в Риме. В 1270 году Карл II Хромой женился на Марии, дочери венгерского короля Стефана V; его сын, Карл Мартел, был претендентом на венгерскую корону, а его внук, Карл Роберт стал таки венгерским королем. Преемником Карла II в Неаполе стал его тридцатиоднолетний сын Роберт, и эта смена правителя ослабила позиции Капетингов в Средиземноморье. Мало того, что Роберт Анжуйский, получивший прозвище "Добрый" или "Мудрый", в 1297 году женился на Иоланде, дочери Педро III Арагонского, так еще в 1309 году Папа, все еще искавший способы ослабить удушающий контроль Капетингов, одобрил проект брака между сыном Роберта, Карлом Калабрийским, и дочерью римского короля Генриха VII Люксембургского, Беатрисой, который позволил бы воссоздать "Арльское королевство", включающее в себя Комта-Венессен. Филипп Красивый, был категорически против этого проекта и послал епископа Байе Гийома Бонне в Авиньон с протестом. Проект был похоронен.

Еще одно разочарование — крестовый поход. С самого начала царствования об этом постоянно говорили, и это было на слуху в всех уголках христианского мира, но ничего не произошло. Слишком много было антагонистических интересов, недоверия, предварительных условий и идея крестового похода все еще оставалась на стадии декларации о намерениях. Действительно ли Филипп Красивый хотел отправиться в крестовый поход, или он просто увидел в этом волшебном слове способ получить деньги от децимов? На этот вопрос трудно ответить. Несомненно, отношение короля к новому крестовому походу эволюционировало. В начале своего правления он враждебно относился к этим рискованным начинаниям, последние из которых закончились горькими неудачами, но с возрастом он стал более чувствительным к требованиям благочестия и даже мистицизма. В его окружении, его брат Карл Валуа мечтал о завоевании Константинополя; Пьер Дюбуа направил ему планы по завоеванию Святой земли, и даже Гийом де Ногаре написал сочинение, вероятно, в 1309 году, озаглавленное Quae sunt advertenda pro passgio ultramarino (На что стоит обратить внимание), в котором он рекомендовал упразднить военные ордена, в частности, орден тамплиеров, и использовать их имущество, вместе с удвоением децимов и конфискациями в церковных владениях, для финансирования великого крестового похода, харизматическим лидером которого будет король, audacter, viriliter, patenter. Доводы Ногаре отмечены мистической экзальтацией, граничащей с фанатизмом. Следовало уничтожить мерзость тамплиеров кровью и огнем, чтобы очистить Церковь и Королевство, а затем, одухотворенными истинной верой, установить власть Христа в Святой Земле. Альфонс Дюпрон говорил об "очищающей жестокости Гийома де Ногаре, темпераментной, но и пропитанной самыми суровыми максимами еврейской религии". Мистической экзальтации Ногаре вскоре был противопоставлен более приземленный реализм восходящей звезды Совета, Ангеррана де Мариньи, но даже в 1309 году хранитель печати все еще сохранял свое первенство. Однако для того, чтобы осуществить его великий проект, орден тамплиеров должен был быть сначала уничтожен, а Папа не переставал препятствовать этому богоугодному делу.

Тем не менее, Климент V также думал о крестовом походе, но в этом он полагался в основном на госпитальеров. 11 августа 1308 года он заменил все обеты воздержания и паломничества на денежные пожертвования для ордена госпитальеров на следующие пять лет: каждый паломник должен был дать денежный эквивалент того, во что ему обошлось бы паломничество, что явно не устраивало владельцев мест паломничества. Он также приказал поставить у входа в каждую церковь специальный "крестовый" ящик для сбора пожертвований, снабженный, как того требовали благоразумие и недоверие, тремя замками и тремя ключами, один из которых должен был находиться в руках госпитальера. Он надеялся на сбор 300.000 флоринов и ожидал 100.000 ливров от короля Франции. В январе 1309 года магистр госпитальеров Фульк де Вилларе, которому Папа намеревался передать командование экспедицией, сообщил ему, что в Марселе снаряжаются 16 галер для нападения на Родос. В июне был даже организован "крестовый поход бедных", в котором приняли участие и некоторые сеньоры. 25 июня Жан де Шалон попросил Папу Римского дать индульгенции толпе, собравшейся в Авиньоне. Дух "крестового похода бедных" Петра Отшельника, казалось, возродился, предвещая священные расправы над неверными.

Но правители были более сдержанны. У каждого были свои заботы. Филипп Красивый занимался своими тамплиерами, Эдуард II — шотландцами, Роберт Анжуйский — сицилийцами, Хайме II Арагонский — маврами Гранады, Генрих VII — гвельфами. Несмотря на собранные суммы, ничего не было сделано, к большому неудовольствию францисканца Паулина Венецианского, епископа Поццуоли, который так выразил свое возмущение: "Для похода были собраны деньги, а также оружие и различные вещи, верующие, мужчины и женщины, предлагали драгоценности и свое самое дорогое имущество. Все это досталось госпитальерам, на которых возлагалась эта миссия. Но ничего не произошло. Результатом стал большой скандал среди христианского народа".

Денежные заботы

Наконец, последним из года в год повторяющимся разочарованием было невозможность для Филиппа Красивого сбалансировать королевский бюджет, несмотря на растущее налоговое давление и удвоенные монетарные манипуляции. Спираль дефицитов, займов и девальваций возобновилась, несмотря на относительный мир, в котором пребывало королевство. В 1309 году нехватка серебра стала критической. Из-за постоянного ухудшения курса золота и серебра (12 в 1295 году, 13,8 в 1300, 15,2 в 1305, 16 в 1309) белый металл покидал королевство во всех его формах: монеты, посуда, слитки, и шел на монетные дворы главных вассалов и соседних стран, в то время как содержание чистого металла в королевских монетах продолжало падать: "белая" мелочь становилась все более "черной". В 1308 году король уже запретил экспорт серебряных монет: "Мы строго запрещаем и приказываем под страхом наказания, чтобы никто в нашем королевстве не аффинировал и не переделывал серебро или биллон (сплав серебра и меди), кроме как на наших монетных дворах. Мы также запрещаем, по определенной причине и особенно потому, что в настоящее время наше королевство не располагает достаточным количеством монеты, вывоз за пределы нашего королевства парижские ливры, турские ливры, двойные парижские ливры или двойные турские ливры".

Запрет оказался не очень эффективным. В королевстве на многочисленных плавильных заводах из монет извлекали драгоценный металл, который превращался в слитки для экспорта. Король приказал своим бальи и сенешалям найти и уничтожить эти подпольные заведения: "Мы знаем, что некоторые ломбардцы, менялы, ювелиры и другие дельцы и продолжают изготавливать и содержать в частных и тайных местах печи для плавки, очистки и перечеканки биллона, в которых они в прошлом мошеннически и злонамеренно переплавляли и перечеканивали наши черные и белые монеты, от чего мы и народ нашего королевства понесли серьезный ущерб, и понесли бы еще больший, если бы не были быстро приняты меры по исправлению ситуации. По этой причине мы поручаем вам и приказываем, чтобы вы тщательно искали и уничтожали печи такого рода, которые могут быть найдены в вашем владении, прилагая все возможное усердие, чтобы найти их, в каком бы месте они ни находились".

Недалеко от Эг-Морта были обнаружены две плавильни, в которых переплавили 120.000 марок серебра. Драгоценный металл отправляли в Геную, Флоренцию и Барселону, а во Франции в 1309 году содержание серебра в новых монетах пришлось еще больше снизить.

Одно дело — запретить отток денег за границу. Но также необходимо было предотвратить поступление монет из сеньориальных монетных дворов, которые имели еще более низкое качество. Во Франции существовало около пятнадцати королевских монетных дворов и около сорока монетных дворов в крупных сеньориях, которые производили монеты очень низкого качества. В соответствии со знаменитым законом Грешема, согласно которому "плохие деньги вытесняют хорошие", денье чеканки баронов заполнили королевство, а королевские денье покинули его, чтобы прокормить сеньориальные монетные дворы. В 1309 году король запретил использование некоторых иностранных валют в королевстве и приказал, чтобы в каждом городе были один или два менялы, ответственные за проверку качества монет, выявляя те, которые были обрезаны или обколоты: "Будут назначен нами определенные подходящие лица, один или два, или столько, сколько будет необходимо в зависимости от размера города или количества ярмарок, рынков или собраний, которые там проводятся, к которым будут обращаться люди всех сословий, в котором они находятся, желающие дать, взять или получить золотую монету по какой бы то ни было причине, они должны будут предъявить указанную золотую монету перед тем, как дать, взять или получить ее, чтобы увидеть или проверить, не является ли она поддельной или фальшивой".

Под особым надзором находились менялы, так как именно через них драгоценный металл уходил из королевства. Они должны были приносить весь драгоценный металл, который они покупали, в королевские мастерские, а чтобы их можно было лучше контролировать, их сгруппировали в четко определенных местах: "Для блага всего нашего королевства и нашей монеты мы приказали установить столы, которые будут находиться в двенадцати или четырнадцати общественных местах нашего домена и королевства, и на них будет возложена обязанность сообщать, что право менять деньги принадлежит только нашим монетным дворам и менялам, назначенным нашей властью и согласием. Таким образом, парижская монетная биржа будет располагаться за Большим Мостом, на Гревской стороне, между церковью Сен-Лефруа и большой аркой моста". Ломбардцы и фактически все итальянские банкиры, также были под большим подозрением. После смерти Бише и Муше в 1307 году они больше не имея мощной поддержки со стороны короля, были обвинены в различных мошенничествах и стали жертвами произвольных конфискаций, которые начались в 1309 году с первым изгнанием.

Одна из главных проблем правительства в монетарных и налоговых вопросах заключалась в том, что в королевском Совете не было настоящего специалиста по этим вопросам. Были юристы, военные, дипломаты и богословы, но не было экономистов. Филипп Красивый знал об этом недостатке, и он без колебаний обратился за советом к буржуазии, как, например, весной 1308 года: "Недавно мы собрали в Париж из нескольких добрых городов по два-три представителя от каждого города, которые более сведущи в монетах, чтобы посоветоваться о том, как вернуть наши монеты в то состояние и смысл, в ту ценность, в которой они были во времена нашего деда, Монсеньера Людовика Святого".

Конечно, были банкиры, но они лучше умели получать прибыль на курсах валют и кредитах, чем управлять финансами государства. Единственными действительно компетентными людьми в денежных вопросах являлись монетные мастера, такие как Матье и Бетин Кассинель, которые управляли монетными дворами в Париже и Тулузе. Бетин Кассинель отвечал за королевскую чеканку монет вместе с другим итальянцем, флорентийцем Донато Брунелли. В 1305 году флорентийцы, Перуцци, вновь возглавили мастерские в Париже, Труа и Турне. Все они были хорошими техниками, разбирались в производстве и денежном обмене, но не были подготовлены к управлению государственным бюджетом. В Совете обсуждение экономической и финансовой политики, похоже, ограничивалось довольно простыми аргументами, что иллюстрирует этот отрывок из мемуаров о дебатах 1293 года: "Тома Бришар, мастер монетного двора, и некоторые из Совета советовали и хотели, чтобы для того, чтобы иметь chevance [ресурсы], была выпущена ослабленная монета, что с тех пор и было сделано, монсеньер Муше и некоторые другие утверждали обратное и не хотели, чтобы хорошая монета портилась, из-за возмущения, которое это могло вызвать, и выступали за то, чтобы слабая монета не чеканилась, и по их совету, был осуществлен заем, который был возложен и собран с богатых бюргеров всех добрых городов и бальяжей".

Власть и богатство Ангеррана де Мариньи с 1310 года

Однако с постепенным переходом финансовых дел в руки Ангеррана де Мариньи все должно было кардинально измениться. В декабре 1309 года его верный секретарь Жоффруа де Бриансон был назначен казначеем короля. С этого момента камергера можно было считать самым влиятельным человеком в Совете, постепенно отодвинувшим Ногаре на второй план. Господство Мариньи не было установлено в одночасье, и оно не стало по-настоящему абсолютным до 1311 года, но уже в начале 1310 года оно было очень значительным, и именно поэтому мы должны сейчас сосредоточиться на этой центральной фигуре конца правления Филиппа Красивого.

Мы уже проследили его происхождение и карьеру вплоть до назначения камергером короля в 1305 году. С тех пор он продолжал расширять свое влияние, сначала управляя финансами королевского дома и расставляя верных последователей на ключевые посты. Назначение Жоффруа де Бриансона казначеем стало еще одним шагом на пути его возвышения.

По крайней мере, с 1305 года он работал над созданием широкой сети соратников, помощников и осведомителей, через которых он осуществлял все возрастающую власть. В области финансов он в итоге получил безраздельный контроль, о чем свидетельствовал сын Филиппа Красивого, Людовик, писавший, что его отец "поручил Ангеррану, господину Мариньи, тогда своему любимому и верному рыцарю и камергеру, а теперь нашему, управление своей казной Тампля и Лувра, чтобы по письмам или по приказу упомянутого нашего господина и отца или упомянутого Ангеррана деньги упомянутой казны вверялись ему, распределялись и управлялись. Он также поручил управление и руководство домом магистру Мишелю де Бурдэнэ, канонику из Мо, тогда его любимому клерку и вассалу, а теперь нашему, чтобы все это осуществлялось по совету и повелению упомянутого Ангеррана". Мишель де Бурдене, которого часто называли "клерк де Мариньи", стал счетоводом. Другим финансовым помощником был итальянский купец Тот Ги, племянник Бише и Муше, королевский сборщик налогов во Фландрии, описанный как "купец монсеньера Ангеррана де Мариньи". Он также стал сборщиком децимов провинции Реймс. Благодаря этим помощникам, Мариньи был единственным, кто имел общее представление о финансовых делах, и это положение было закреплено в указе от 19 января 1314 года, который сделал его единственным уполномоченным по всем расходам Казначейства из двух касс — Лувра и Тампля. Указ также предусматривал, что казначеи будут раскрывать состояние счетов только королю и Мариньи. В этой финансовой и денежной сфере он не был некомпетентен, даже если его знания и решения были очень эмпирическими. Именно под его влиянием были проведены последние изменения в царствовании: в 1313 году серебряная марка была снижена с 75 до 54 турских су. Осознавая свою ограниченность в этих областях, в 1313 году он письменно запросил мнение жителей около сорока городов, а также таких известных людей, как флорентиец Пепе Бонаприз и лимузенец Пьер Шеф де Рой. В 1314 году он призвал срочно созвать ассамблею, чтобы найти средства для финансирования возобновления войны во Фландрии. При пособничестве парижанина Этьена Барбетта Мариньи добился финансовой поддержки от знати, а также потребовал девальвации и запрета производства драгоценной посуды, чтобы зарезервировать металл для чеканки монет.

Мариньи расставлял своих людей не только в сфере финансов. Церковь также была населена его креатурами, причем эти две области были тесно связаны: для Жоффруа де Бриансона, настоятеля Сен-Маклу-де-Фоллевиль, он получил и управление казначейством, и архидиаконство Пюизе, в епархии Осер; для Мишеля де Бурдене, настоятеля Кибервиля, — должность магистра счетов и несколько пребенд и льгот. Его капеллан Берте де Монтегю, настоятель Денестанвиля, был уполномочен управлять несколькими бенефициями, как и несколько других нормандских настоятелей его доменов. Но самые важные посты в Церкви занимали его братья. Для своего младшего единокровного брата, Роберта, Ангерран де Мариньи получил в 1309 году, с учетом возрастных диспенсаций, каноничество в Шартре, затем в 1312 году в Осере, Камбрэ, Орлеане, с титулом эколатрикс, архидиаконство Сенса в том же году, каноничество и пропреторство Дуэ, затем каноничество и пропреторство Шалона. Для своего брата Жана, который был еще ребенком, он добился в 1306 году права на получение церковных льгот: он был назначен кантором Парижа, приходским священником Гамаша в 1309 году, проректором церкви Дуэ в 1311 году, архидиаконом Понт-Одмера и Сенса в 1312 году. В 1313 году, будучи еще только иподиаконом, Жан де Мариньи получил диаконство и священство, и был повышен до епископа Бове с правом наделения льготами. Климент V, которому не нужно было ни у кого брать уроки в вопросах кумовства, предоставил Ангеррану де Мариньи множество льгот и привилегий для своей семьи, например, канцелярию Шартрской церкви для его шурина Жана де Монса, а также канонирии с возрастными послаблениями для его племянников и кузенов.

Но лучше всего продвинулся по службе другой брат Ангеррана, Филипп де Мариньи. Последний с 1301 года был клерком короля и уполномоченным по новым приобретениям парижской провинции, а затем стал епископом Камбрэ. 29 марта 1309 года умер архиепископ Санса Этьен Бекарт, и король заручился согласием Папы дать ему преемника. На этом посту необходимо было иметь надежного человека, поскольку шел суд над тамплиерами, а епархия Парижа, где судили сановников, зависела от архиепископства Санса. Затем Ангерран де Мариньи убедил Папу назначить на эту должность своего брата, что и было сделано 23 апреля. Чтобы отблагодарить своего старшего брата, Филипп де Мариньи купил фьеф Генневиль в декабре 1309 г. и передал его Ангеррану в марте 1310 г. Король не пожалел об этом повышении: Филипп, как мы увидим, ускорил процесс над тамплиерами.

Ангерран де Мариньи также благоволил к своим родственникам-мирянам. Его брат Пьер Ойселе де Мариньи стал виночерпием короля Наварры. А 10 января 1310 года в Венсене Ангерран присутствовал на двойной свадьбе своих детей: Его сын Людовик, пятнадцати лет, женился на Роберте де Бометц, кузине Людовика де Невер, наследнице замка Бапоме и протеже Маго д'Артуа, которая одаривала его роскошными подарками; его дочь Изабелла, семи лет, вышла замуж за Гийома де Танкарвиля, такого же возраста, сына покойного Робера де Танкарвиля, и наследника одного из самых больших состояний в Нормандии. Поскольку оба супруга были несовершеннолетними, именно Ангерран получил опеку над семейными владениями Танкарвилей.

Земельные и имущественные богатства Ангеррана де Мариньи продолжали расти и к концу правления стали колоссальными. Жан Фавье терпеливо реконструировал этапы этого обогащения и составил полный перечень в биографии, которую он посвятил этому персонажу в 1963 году. Центр земельных владений находился в Нормандии, в Вексене и Па-де-Ко, где в 1305 году король подарил своему камергеру фьеф Лонгвиль со всеми землями, расположенными вокруг Лонгвиля и Лонгеля. С тех пор, благодаря подаркам, покупкам и аренде, владения расширялись, особенно вокруг фьефа Майнневиль, который продолжал расти с 1306 по 1312 год: покупка десятины у аббатства Круа-Сен-Лефруа в 1306 году, королевские подарки в Гурнэ, Нёфмарше, Торси, Месниль-су-Вьенн в 1307 году, вотчина Сен-Дени-ле-Ферман, захват владений Жана Ле Венера в Лион-ла-Форе, одном из любимых охотничьих угодий короля, приобретение различных владений в Эбекуре, Лоншам, Крассенвиле, Экуи, Баквиле, Муссегрос, Туфревиль, в 1308 году, покупка за 28.000 ливров земли Шампрон в Перше в декабре 1308 года, затем темп ускорился, приобретения стали более масштабными, вокруг двух вотчин Мейнневиль и Лонгвиль, которые Ангерран стремится объединить, чтобы образовать титулованную вотчину, баронство или, возможно, графство. Список приобретений, бесконечный и утомительный, не заканчивается до самой смерти короля, которая возвестила о падении слишком могущественного советника. Инвентаризация, проведенная в то время, показывает, что Ангерран де Мариньи получал регулярный годовой доход от своей собственности в размере 13.500 ливров, к которым следует добавить 1084 ливра от его должности камергера. Но он также получал большие доходы от многих финансовых операций; он давал взаймы крупные суммы, в том числе королю Англии, который щедро возмещал ему долг из поступлений от таможенных налогов; в 1313 году он предоставил 15.000 ливров Эдуарду II во время его пребывания во Франции и даже передал 200 ливров в английскую казну. Он мог выдавать значительные суммы наличными от имени короля. Последний иногда поручал ему третейское разбирательство дел о наследствах, из чего он извлекал личные выгоды, как, например, в конце 1308 и начале 1309 года при разделе наследства Гуго "Ле Брюн" де Лузиньяна, графа Марш.

В Париже Мариньи купил несколько домов и прилегающих участков земли в ста метрах от Лувра, между улицей д'Отериш и улицей Пули, перпендикулярно Сене, с целью построить себе роскошный отель — проект, который ему не позволило осуществить его падение. Но прежде всего он сыграл важную роль в строительстве нового Пале-Рояля на Иль-де-ла-Сите, настолько, что хроники приписывают ему проектирование и руководство работами, а также упрекают его в дороговизне: именно он, пишет Жоффруа Парижский, руководил этим строительством, "которое стоило столько чистого золота". Однако Grandes Chroniques признают качество этой работы: "Филипп Красивый царствовал двадцать три года, и у него был новый дворец чудесной работы, построенный в Париже Ангерраном де Мариньи, его коадъютором и правителем его королевства, самый красивый, какой был создан и никто такой красоты ранее не видел".

В действительности работы велись уже несколько лет, когда Мариньи занял видное положение в правительстве, но с тех пор именно он курировал строительство. Уже в 1307 году он платил каменщикам и плотникам из казны; в 1312 году он отправил Николя Ле Локетье, бухгалтера, в Рейнланд, Нидерланды, Фрисландию и Данию для покупки мраморных блоков. Ему, безусловно, можно поставить в заслугу строительство северной и восточной сторон, завершение квадратной башни и поперечного крыла, ведущего к Сене. Возможно, он также сыграл свою роль в экспроприации земель, необходимых для расширения дворца на восток. В любом случае, он без колебаний поставил себя на почетное место, наравне с королем, чем заслужил много критики. Мариньи поставил свою статую у входа, на вершине лестницы, ведущей в торговую галерею, на одном из пьедесталов портала, справа от статуи короля, где он был изображен в виде рыцаря, с мечом в вышитом сюрко. Он также был изображен на фреске на лестнице, ведущей в большой зал, с примечательным девизом: Chacun soit contant de ses biens, qui n'a suffisance n'a riens (Каждый, кто доволен своим состоянием, не имеет его достаточно).

В Нормандии Мариньи построил замок в Мэнневиле и еще один в Ле Плесси, недалеко от Туфревиля. Он также создал несколько благочестивых фондов, но ограничился минимумом, которого требовали его статус и престиж, поскольку он не был очень религиозен: церковь в Гамаше в 1309 году, две капеллы в 1312 году в Майнневиле, и, прежде всего, церковь в Экуи в 1311 году. Там он перестроил старую церковь Сент-Обен, заменив ее превосходной церковью, которая должна была стать семейным некрополем и святилищем баронства, которое он планировал создать. На освящение, 9 сентября 1313 года, прибыли кардинал Николя де Фреовиль, папский легат, два архиепископа и одиннадцать епископов. И уже тогда он мог похвастаться тем, что имел там несколько прекрасных реликвий: немного молока Богородицы и частицу креста, что было довольно распространено, а также кровь святого Киприана, которая всегда была жидкой, и король даже подарил ему фалангу пальца своего деда. У входа в церковь находилась статуя Ангеррана с длинными вьющимися волосами.

Набожность Ангеррана де Мариньи не была чрезмерной. Обычное дело для того времени. Этот крепкий норманн стоял ногами на земле и был абсолютно невосприимчив к мистическим экзальтациям Ногаре или Плезиана. Более озабоченный материальными и финансовыми делами, он не имел вкуса к богословским спорам, и дебаты о ереси Бонифация VIII казались ему напрасными. Возможно, это одна из причин той благосклонности, которую проявил к нему Климент V. Насколько Папа ненавидел мистика Ногаре, настолько же он почитал реалиста Мариньи, которому он даровал множество привилегий и преимуществ, зафиксированных не менее чем в 80 буллах. Только кардинал Раймонд де Го добился большего, имея 100 упоминаний в папских регистрах.

Климент V сделал для Мариньи больше, чем для своих племянников, а это был для него немалый подвиг: ему разрешалось накапливать деньги, не учитывать возраст и место жительства членов своей семьи, иметь переносной алтарь, позволявший ему совершать мессу в любом месте, выбирать духовника, который мог освободить его от всех грехов, вплоть до отлучения от церкви за насилие над священнослужителями, заменять обеты паломничества благочестивыми делами, право вступать в женские монастыри с согласия короля, и, как высшая награда, награждение Золотой Розой в 1311 году, высшей наградой папства. В 1312 году Мариньи получил право назначать преемников своих братьев и Жана де Монса, если они оставят свои бенефиции в епархии Санс, а также назначать на все бенефиции церквей Экуи и Гамаша. Однако Мариньи, в отличие от Ногаре, не был сторонником крестового похода, который он считал старомодным, дорогостоящим и рискованным предприятием, и неоднократно выступал против него. Он делал то, что было необходимо с точки зрения преданности церкви, но не более того, и если у него были личные капелланы, такие как Берто де Монтегю и Жерве де Бус, то только потому, что среди духовенства был самый высокий процент грамотных людей. "Если можно с уверенностью сказать, что Филипп Красивый был в основе своей религиозен, — пишет Жан Фавье, — то этого нельзя сказать о его советнике. Мариньи создал множество фондов […], но все это, возможно, лишь проявление амбиций как основателя. […] Наличие часовни, переносного алтаря, капелланов, исповедника с чрезвычайными полномочиями, были, прежде всего, элементами почти княжеского достоинства".

Мариньи, "майордом" и "второй король"?

То, что Мариньи был важнейшей фигурой в королевском правительстве с 1310 и особенно с 1311 года, ни у кого не вызывает сомнений. Вопрос в том, в качестве исполнителя приказов короля или реального главы королевства? Первый слуга короны или король без короны? С 1310–1311 годов и далее Филипп Красивый все еще правил, или он просто следовал инициативам Мариньи?

Его современники, ненавидевшие камергера, предпочли вторую гипотезу, и ряд историков последовали за ними. Прежде всего, можно сказать одно, если отложить на время вопрос о короле, Мариньи — человек номер один в правительстве, особенно благодаря его роли в дипломатических и финансовых вопросах. У нас будет много возможностей увидеть его в действии, но давайте сразу приведем несколько иллюстраций. Его роль в дипломатии была решающей уже в 1308 году, когда мы видим его накануне встречи в Пуатье, решающим деликатные вопросы размещения кардиналов и людей короля. Он был там в качестве управляющего, но во время переговоров, по приказу короля, рассказал Клименту V о тайных планах, связанных с амбициями Карла Валуа в отношении Константинополя. В том же году он взял на себя инициативу и подписал письмо к Папе Римскому с просьбой об отлучении фламандцев, нарушивших Атисский договор. 25 января того же года он присутствовал на свадьбе Эдуарда и Изабеллы в Булони, а 24 февраля был в Лондоне на коронации. Король Англии высоко оценил его ум и заслуги и дошел до того, что попросил Филиппа Красивого предоставить ему своего ценного камергера для получения его совета в ряде вопросов. В письме Эдуарду, сообщающем об отправке важной делегации, состоящей из принцев и его камергера, король Франции заявил, что попросил последнего поговорить с ним о "некоторых вещах, которые сильно затрагивают нашу и вашу честь", вероятно, о деликатном вопросе Пирса Гавестона. Мариньи находился в Англии в августе-сентябре 1312 года, и когда Эдуард в 1313 году снова столкнулся со своими баронами и трудностями в аквитанской Гиени, он попросил Филиппа прислать своего брата Людовика д'Эврё и камергера Мариньи, которому он дал ренту в 1000 турских ливров; кроме того, он попросил Мариньи предупредить его о точном предмете проблемы, не сообщая об этом французскому королю. Чтобы вернуть 15.000 ливров, которые Мариньи одолжил ему в мае 1313 года, Эдуард назначил ему доходы от налогов на шерсть, шкуры и овчины в порту Лондона. Мариньи был также очень активен в переговорах с фламандскими городами, где он без колебаний предлагал свои добрые услуги. В отношениях с Папой он активно способствовал снижению напряженности, вызванной настойчивым требованием Ногаре посмертно осудить Бонифация: во многом благодаря его вмешательству этот вопрос был решен в апреле 1311 года. Летом 1310 года он был в Авиньоне, где объяснил Папе, что король действовал в этом вопросе совершенно добросовестно, что он начал разбирательство только потому, что получил сообщения о фактах, указывающих на то, что Бонифаций — еретик, и что он сделал это из рвения к защите истинной веры.

Непопулярность Мариньи росла с ростом его власти и богатства. Чрезмерная власть, которую он приобрел в правительстве, вызывала ревность, раздражение и соперничество, переросшие в настоящую ненависть. Прежде всего, его норманнских соседей, которые были возмущены его многочисленными земельными приобретениями: например, Ферри де Пиквиньи и граф Сен-Поль. Его чрезмерные амбиции вызвали сильную вражду со стороны Гастона де Фуа, Бернара д'Арманьяка, Маго д'Артуа, двух младших сыновей короля, Филиппа и Карла, и прежде всего брата Филиппа IV, Карла Валуа, вечно недовольного и ревнивого к дипломатическим успехам камергера. В народе его ненавидели тем больше, что из-за его главенствующего положения в правительстве ему приписывали, справедливо или нет, все налоговые меры, денежные манипуляции, конфискации, мошенничество и экспроприации. О его безграничных амбициях ходили самые дикие слухи. Говорили, что он хочет стать императором и сделать своего брата архиепископа Папой Римским. И, конечно, все это пахло серой, такой успех казался дьявольским, потому что он заключил договор с сатаной.

Хронисты и поэты вторили этой враждебности и сформировали образ Ангеррана де Мариньи, который благодаря своим махинациям, растратам и плутовству стал настоящим хозяином королевства:

Сегодня я король и государь

И в королевстве, и в империи.

Весь мир рад стремиться

Служить Мне и поклоняться;

Нет ни одного церковника,

Кто недоволен мной.

Вот что говорит о нем Жерве дю Бус, который, тем не менее, являлся его капелланом, в Roman de Fauvel (Романе о Фовеле). Менестрель Жан де Конде в книге Li dis du segneur de Maregny (Слово о сеньоре де Мриньи) рисует черными красками портрет человека, который:

Грабил торговцев,

Которые привозили добрую монету.

Как только они въезжали во Францию,

Они должны были поменять деньги,

Или меняй – или езжай обратно.

Этот вор, присвоил хорошие деньги и подменил их плохими, он:

Своего брата, архиепископа Санса,

Хотел сделать Папой Римским,

А сам хотел стать императором.

По словам Жоффруа Парижского, то он манипулировал как Папой, так и королем:

Ибо в его власти были

Короли, принцы и Папа;

Он правил ими своевольно;

Дергая за ниточки.

По словам Жана де Конде, он обманул короля, чьими мыслями и политикой он руководил с единственной целью — продвигать свои личные интересы:

Изменой, лестью и обманом

Завладел мыслями короля.

Потому что тот, днями и ночами

Разъезжал по стране.

Это поднимает важнейший для нас вопрос: каковы были отношения между Филиппом Красивым и его камергером? Кто был настоящим хозяином? При чтении хроник, литературных произведений и переписки того времени все становится ясно. Ангерран де Мариньи — истинный государь, "secundus rex in Francia" ("второй король Франции"), пишет арагонец Жан Лопес (Лупи). А Жоффруа Парижский заявляет: "si le tenoit on comme roy" ("мы могли считать его королем"). Продолжатель Гийома де Нанжи заходит еще дальше, говоря, что Мариньи был "еще одним майордомом", что делало Филиппа Красивого своего рода "Ленивым королем" эпохи Меровингов. Автор Grandes Chroniques (Больших хроник) говорит об "Ангерране де Мариньи, коадъюторе и главном правителе королевства Франция"; в Chronographia Regum Francorum (Хронографии королей франков) говорится, что ничто не могло быть сделано при дворе без его согласия. "Он был хозяином короля, так что все проходило через него", — говорится в Istore et croniques de Flandres (Истории и хроники Фландрии); он был "куратором всего королевства Франции", принимая решения о мире и войне, согласно Normanniae nova chronica (Новой хронике Нормандии); Anciennes Chroniques de Flandre (Старые хроники Фландрии) немного более умеренны, утверждая, что "король Фелипп Красивый долгое время имел собственного придворного, который был очень приятен ему, потому что по его совету он проделал большую работу". Для Пьера Кошона Мариньи — "главный советник", а для Жана де Конде "рыцари без него не могут ничего сделать, он командует и властвует"; для Бернара Ги, епископа Лодева, в его Flores chronicorum (Цветах хроник), он был "вторым маленьким королем", а по мнению Жиля Ле Муизи без него ничего нельзя было решить. По словам Жоффруа Парижского, у короля невозможно было получить аудиенцию, не согласовав ее с Мариньи, потому что

Именно ему было доверено

Управление королевством…

Всем королевством он заведовал…

Король ничего не мог сделать

Против воли Ангеррана;

Тому, кто хотел поговорить с королем,

Нужно было идти к Ангеррану.

Об этом также говорит Жан де Сен-Виктор. А в романе Renart le Contrefait (Подражание Ренару) мы читаем, что "Ангерран, которого король ввел в свой совет, имел больше власти, чем любой другой, […] он имел столько милости от Папой, что делал то, что хотел от имени Папы, и от Короля".

Несколько эпизодов иллюстрируют и, кажется, подтверждают эти слова. В сентябре 1311 года Мариньи отвечал за фламандскую политику короля, принимая решения о продлении перемирия и подписании договора, даже не обращаясь к государю и не принимая во внимание присутствие в Турне одновременно с ним Карла Валуа, который был глубоко этим удручен. Ангерран скрепил Большой печатью договор с Фландрией, а также письмо об отпущении грехов, которое он заказал, и еще одно о реорганизации муниципалитета Дуэ в соответствии с его волей. В это время король объезжал аббатства и охотился на кабанов, переходя от богослужений к верховой езде, от святынь к охоте, в Лонгпоне, Сен-Жан-о-Буа, Роялье. И когда граф Фландрии и представители Брюгге просят разрешение для приезда и переговоров, Мариньи передает им документы, скрепленные его личной печатью, где написано, что он имеет "полную власть, полномочия […] разрешить […] любому человеку из земли Фландрии […] приехать […] говорить, вести дело и поступать […] так как сочтет нужным упомянутый Ангерран".

В январе 1314 года, как мы видели, он получил право выдавать платежные поручения без контроля короля, и журналы казначейства, опубликованные Ж. Виардом, показывают, что он обходился без этого. В конце 1313 года, во время важного заседания королевского Совета, Ангерран де Мариньи навязал свою волю вопреки мнения большинства членов совета после того, как заставил самого короля изменить свое решение. Это произошло при обсуждении ответа на просьбу Папы предоставить галеры для крестового похода. Король и Совет согласились. Затем Мариньи отвел короля и легиста Пьера Барьера, который отвечал за отправку ответа Папе, в сторону. Он утверждал, что это будет слишком дорого, что есть другие более срочные расходы, такие как подготовка к войне во Фландрии, прием короля Англии, поставка оружия принцу Таранто. Более того, Папе следует рассмотреть вопрос о предоставлении еще одного децима. Мариньи добавил, что другие советники некомпетентны, они не понимают финансовой ситуации, которая находится в его руках. Король согласился с ним, и Пьера Баррьера попросили передать его ответ Папе, который согласился одолжить королю 160.000 флоринов. По словам легиста, сообщившего этот показательный анекдот: "Ангерран знает все тайные дела короля".

Еще один момент: в отчете о миссии, порученной Рено де Сент-Бёву в феврале 1314 года, читаем: "Это расходы, которые шевалье Леруа понес, отправившись в Лион для выполнения определенных поручений, по приказу короля и в присутствии месье де Марриньи". Таким образом, считается необходимым указать, как будто это добавляет легитимности приказу миссии, что камергер присутствовал при отдаче приказа.

И вот знаменитое собрание 1 августа 1314 года во дворце Сите, где бароны, епископы и горожане собрались, чтобы обсудить возобновление войны во Фландрии. Король сидел на троне в зале на возвышении, и молчал, как обычно. Мариньи поднялся и произнес длинную речь, оправдывая войну, которая, очевидно, будет дорого стоить. Он спрашивает, "кто из вас поможет или не поможет выступить против фламандцев во Фландрии"; то есть: пусть встанут те, кто хочет участвовать в обороне страны! "И затем, — добавляют Grandes Chroniques, — мессир Ангерран сказал, что наш господин король со своего возвышенного места видит всех кто готов помочь ему". Это потрясло хрониста и продолжает удивлять историков, как будто король повиновался взгляду и жестам своего камергера: Мариньи сделал знак, и король встал, чтобы пересчитать добровольцев, которые, по примеру парижского буржуа Этьена Барбетта, тоже встали как один человек. Трудно было поступить иначе под взглядом повелителя.

Несомненно, эта сцена не должна говорить больше, чем она того заслуживает. Это всего лишь повторение инсценировки, уже использованной на собраниях, проводимых в дворцовых садах по поводу дел Бонифация и тамплиеров. Мариньи и король, очевидно, вместе готовились к этому событию. Тем не менее, масса свидетельств, подкрепленных несколькими приведенными историями, вызывает недоумение. Для некоторых историков, таких как Робер-Анри Ботье, все предельно ясно: над Филиппом Красивым полностью доминирует Мариньи, который ставит его в подчинение, диктует ему решения и управляет вместо него. Жан Фавье был менее категоричен: "Если Мариньи таким образом выделился из довольно неприметной группы камергеров и даже из группы советников короля, то только потому, что он был "хорошо знаком с королем", потому что пользовался его расположением и дружбой. Избегая уничижительного слова "фаворит", мы скажем, что Мариньи был другом Филиппа Красивого, и что, если эта дружба не была абсолютно бескорыстной со стороны камергера, король находил свою выгоду в компании и сотрудничестве с приятным, искусным и мудрым человеком, которым, по всем данным, был Ангерран де Мариньи".

Проблема поставлена. Мы снова займемся этим вопросом в конце книги, когда у нас будут все доступные данные. На данный момент, давайте довольствоваться тем, что рассмотрим эти свидетельства в перспективе: хронисты и поэты писали после смерти короля, после падения камергера и его казни на Монфоконе, когда вся ненависть к нему могла быть выражена в суде над ним и показала его огромную непопулярность. Отметим также, что период власти Мариньи, то есть только последние четыре года правления короля, не был отмечен какой-либо опалой в королевском окружении: если бы камергер действительно управлял волей короля, разве он не воспользовался бы этим, чтобы устранить некоторых своих врагов, которых было очень много? В сравнении с предыдущим этапом правления Филиппа Красивого, не было ни принципиальных различий, ни изменений в политической ориентации, максимум, что произошло — перегиб в сторону большего прагматизма. Король нашел в Мариньи ценного помощника благодаря его острому уму и дипломатическим навыкам, возможно, друга, но ни в коем случае не хозяина.

Взлеты и падения в обороне тамплиеров (1310)

Начиная с 1310 года, Ангерран де Мариньи играл полезную роль в качестве противовеса влиянию Ногаре, восстанавливая баланс интересов власти. В то время как хранитель печати оставался одержим необходимостью очистить королевство и церковь, уничтожив мерзких тамплиеров и осудив антихриста Бонифации, камергер придавал большее значение дипломатическим контактам с Фландрией, с императором и с Англией. Для этого необходимо было покончить с тамплиерами, поскольку суд над ними тянулся уже более двух лет. Чтобы ускорить процесс, Ангерран мог рассчитывать на своего брата Филиппа, недавно назначенного архиепископом Санса.

Как и было запланировано в конце ноября 1309 года, 3 февраля 1310 года в аббатстве Сент-Женевьев собралась папская комиссия, ответственная за расследование деятельности ордена, чтобы выслушать возможных защитников ордена. Никто не явился. Но это было лишь ложным впечатлением. На самом деле сотни тамплиеров были свезены в Париж, распределены по многочисленным тюрьмам, и все они были полны решимости защищать орден. Их допрос еще предстояло организовать. 28 марта они были собраны для этой цели в садах епископского дворца, рядом с Нотр-Дамом. Их было 546. Комиссары снова зачитали им обвинительный акт на латыни и объявили: "Поскольку вы все изъявили готовность защищать орден, а нам было бы трудно доставить вас всех к нам (было бы слишком много смятения и беспорядков), мы готовы принять ваших представителей в удобное для вас время и в соответствии с нормами закона. Шесть, восемь, десять или больше представителей, которых вы назначите, и которые будут иметь полную свободу совещаться с вами в вашу защиту, а также принимать решения по делу".

Затем заключенных отвели обратно в тюрьмы, а 31 марта комиссары прислали легистов, чтобы узнать, что они решили. Они в подавляющем большинстве ответили, что все обвинения против ордена были ложными, но назначить защитников должны высокопоставленные лица. Один из них, Пьер де Болонь, сделал длинное заявление, протестуя против виновности ордена, заявив, что признания, полученные под пытками, не имеют никакой ценности, и попросив предоставить им средства для защиты и участия в Вьеннском соборе. 1 апреля комиссия вызвала пять братьев-тамплиеров, считавшихся потенциальными защитниками: Пьера де Болонь, Гийома де Шамбонне, Бертрана де Сартиге, Робера Вижери и Рено де Прованс, которые заявили, что заключенные не осмелились прийти защищать орден "из-за страха, соблазна и ложных обещаний". Они также разъяснили ситуацию с юридической точки зрения: те, кто нападает на орден, могут делать это только тремя способами, путем обвинения, в этом случае обвинитель должен понести все последствия клеветы, если будет доказана его неправота; путем доноса, но в этом случае доносчик не должен быть принят во внимание, "потому что прежде чем доносить, он должен был уведомить нас, монахов, об этих преступлениях, чего он не сделал"; путем памфлетов, в этом случае мы ответим своими аргументами. Очевидно, что братья вновь обрели уверенность и хотели организовать надежную оборону.

7 апреля девять наиболее способных и красноречивых тамплиеров обсудили с комиссией роль каждого из них. Комиссия указала, что она не несет ответственности за аресты, что у нее нет полномочий освободить тамплиеров или вернуть их имущество, но что она собралась, чтобы вынести решение по очень тяжелым обвинениям в ереси. Наконец, 11 апреля было решено, что Пьер де Болонь, Рено де Прованс, Гийом де Шамбонне и Бертран де Сартиге будут защитниками ордена и будут присутствовать при заслушивании свидетелей. Пьер де Болонь был, без сомнения, одним из самых компетентных среди тамплиеров. Сорока четырех лет, скорее всего, итальянец, он был принят в орден в Болонье, где, возможно, посещал юридический факультет университета, как видно из его аргументов. Во время допроса в 1307 году он признался, но под угрозой пыток. Рено де Прованс, тридцати шести лет, также получил образование и не давал признательные показания добровольно, как и двое других, из Оверни и Руэрга.

Заслушивание свидетелей началось 11 апреля. Некоторые из них обвиняли орден, но большинство защищали его. 23 апреля Пьер де Болонь даже выступил с энергичной контратакой, осуждая "быстрый, жестокий, неожиданный, враждебный и несправедливый" характер атаки на тамплиеров: "С разрушительной яростью все братья ордена в королевстве Франция были внезапно арестованы, ведомы на заклание, как овцы, и, внезапно лишившись имущества и всего, что им принадлежало, посажены в суровые тюрьмы; и из-за различных и разнообразных пыток многие из них умерли, многие братья стали калеками навеки, и многим потом пришлось оболгать себя и орден". Другие были обмануты ложными обещаниями: "Им давали читать письма скрепленные королевской печатью, в которых речь шла о сохранении им жизни и здоровья при любом наказании; они скрупулезно гарантировали им хорошее содержание и большие ежегодные пожизненные доходы; они всегда говорили им в качестве преамбулы, что порядки существующие в ордене всеми полностью осуждаются." Обвинения, говорил Пьер де Болонь, абсурдны. Многие дворяне, иногда высокого происхождения, принадлежали к тамплиерам до самой смерти: можем ли мы поверить, что они были "достаточно глупы и безумны, чтобы вступить и остаться в ордене ради потери своей души"? Четверо защитников становились все более дерзкими. Они потребовали, чтобы показания свидетелей держались в тайне; они начали напрямую нападать на людей короля, а на самого короля — косвенно; все больше тамплиеров прибывало из провинций для защиты ордена. Обвинители вынуждены были обороняться, и члены папской комиссии начали испытывать беспокойство, несмотря на консультации юриста, выступавшего в поддержку правительства, который оправдывал нападки на орден и восхвалял Филиппа Красивого, "защитника веры и поборника Церкви", который "показал раны Церкви Христа, чтобы она могла исцелить их и изгнать гнилую плоть из тела Церкви". Но это была пустая риторика, которая не могла скрыть того факта, что в начале мая ситуация складывалась в пользу тамплиеров.

И где же был король в этот решающий момент? В Мон-Сен-Мишель, где он совершал второе паломничество, проехав через Лизье и Фалез, где он был 30 апреля. В аббатство Мон-Сен-Мишель он передал драгоценные реликвии из дворцовой часовни: шипы из тернового венца Христа, частицу древа креста и большую покрытую золотом его статую для главного алтаря. Было ли это благочестивое путешествие связано с судебным процессом? Невозможно знать наверняка, но, зная этого человека, это вполне можно допустить. Затем на сцену неожиданно вышел Филипп де Мариньи, новый архиепископ Санса. У него был радикальный способ положить конец спорам и проволочкам, похожий на старый прием Симона де Монфора против катаров: убейте их всех, и Бог узнает своих. Он отличался по форме, но суть оставалась прежней. Давайте перейдем к суду.

В начале мая он созвал в Париже собор епархии Санс, чтобы вынести решение о судьбе тамплиеров этой области, чьи епархиальные комиссии завершили слушания. Папа фактически указал, что индивидуальная судьба тамплиеров может быть решена провинциальными соборами, в то время как судьба ордена зависит от папской комиссии. Филипп де Мариньи намеренно играл на этой двойной юрисдикции: тамплиеры его провинции подтвердили свои признания перед епископальными комиссиями, и поэтому должны были быть помилованы. Но вскоре после этого они вызвались защищать орден перед папской комиссией. Архиепископ посчитал, что они рецидивисты, вернувшиеся к своим заблуждениям, и поэтому их следует казнить. Узнав о том, что собор в Сансе готовится вынести приговор, представители ордена 10 мая составили обращение к папской комиссии с просьбой вмешаться. Президент этой комиссии, архиепископ Нарбоннский Жиль Айселин, оказался в очень щекотливой ситуации. Относительно умеренный, в прошлом проявлявший определенную независимость в королевском Совете, он в то же время был человеком, очень близким к Филиппу Красивому, и не хотел рисковать, вступая с королем в противоборство. Король поддержал инициативу архиепископа Санса, если не приказал ему сам, потому что его раздражали задержки в этом деле: Папа только что отложил на год созыв Вьеннского собора, который должен был открыться только в октябре 1311 года. Жиль Айселин, понимая несправедливость процедуры, предпочел увернуться и уподобился Пилата: он отказался рассматривать просьбу об апелляции, заявив, что у него нет времени, "сказав, что он должен праздновать или слушать мессу".

На следующий день, 11 мая, он отсутствовал на заседании комиссии, которая возобновила слушания как ни в чем не бывало. Тогда стало известно, что 54 тамплиера собираются казнить. Комиссия послала двух человек, чтобы попросить архиепископа отложить казнь. Он отказался их выслушать, и 12 мая 54 тамплиера были заживо сожжены в поле у ворот Сент-Антуан. Впоследствии были сожжены еще четыре, а затем девять в Санлисе. Продолжатель Гийома де Нанжи пишет, что "никто из них — исключений не было — не признал ни одного из приписываемых им преступлений, напротив, они упорствовали в своих отрицаниях, всегда говоря, что их предают смерти без причины и несправедливо, что многие могли наблюдать не без большого восхищения и безмерного удивления".

Эффект от этой казни был мгновенным. Оборона ордена рухнула. Папская комиссия возобновила свою работу 13-го числа, но свидетели были в ужасе. Первым заговорил пятидесятилетний брат Аймери де Вилье-ле-Дюк, охваченный паникой: "Вчера, — сказал он, — я видел, как пятьдесят четыре моих брата везли в телегах, чтобы сжечь заживо, потому что они не признались в этих преступлениях; я слышал, что их сожгли. Ах, если бы решили сжечь меня, я слишком боюсь смерти, я не вынесу этого! Я бы признался под присягой, перед вами и перед кем-либо еще, во всех преступлениях, вменяемых ордену; я бы признался, что убил Бога, если бы меня спросили! Ах, я прошу вас, умоляю вас не раскрывать ничего из этого людям короля. Я слишком боюсь, что если они узнают об этом, то предадут меня тем же пыткам, что и моих братьев…".

Главный защитник тамплиеров, Пьер де Болонь, сбежал и скрылся. Его местонахождение было неизвестно. 19 мая 44 брата явились в комиссию и отказались от защиты ордена: "Да, мы предлагали себя перед вами для защиты нашего ордена. Но сейчас мы намерены выйти из игры. Мы уходим. Мы отказываемся от защиты ордена". В этих условиях комиссия могла только прекратить свою работу. 30 мая она приостановила производство по делу.

Оно возобновилось 3 ноября, но ситуация была уже другой: присутствовали только три члена комиссии. Айселин, назначенный новым хранителем печати, был слишком занят своими новыми обязанностями; епископ Байе уехал в Авиньон; Жан де Монтлор сказался больным; что касается епископа Лиможа, то ему дали понять, что "по определенным причинам не следует продвигаться вперед в этом деле до проведения большого совета короля". Новая попытка состоялась 17 декабря. На этот раз пропали защитники тамплиеров: Пьер де Болонь был в бегах, Рено де Прованс исчез; двое других, обескураженные, назвав себя "неграмотными мирянами", отказались от своих обязанностей. С тех пор комиссия не имела особого значения. Однако она продолжал слушания до начала июня 1311 года и заслушала 215 свидетелей, 198 из которых признали свою вину, и каждый из них говорил в свое оправдание, что он согрешил "из-за своей простоты", "по глупости и простодушию", из-за "плохого совета". В результате поисков в Тампле была найдена "голова", на самом деле реликварий, содержащий "кости головы маленькой женщины про которые некоторые говорили, что это голова одной из одиннадцати тысяч девственниц".

Король явно торопился покончить с этим делом. Он также взаимодействовал с иностранными правителями, чтобы стимулировать их энтузиазм. Но большинству этого энтузиазма явно не хватало. В Англии Эдуард II обещал "действовать против тамплиеров, как подобает их преступлениям, хотя ничего не должно быть сделано во вред нашей короне или нашему королевству", но пытки были слишком мягкими, чтобы получить убедительные признания. В Арагоне, где король Хайме II наконец решился на штурм крепостей ордена, слушания были недолгими. Даже в маленьком королевстве Майорка, состоявшем из Балеарских островов, графств Руссильон, Серданья и сеньории Монпелье, которое находилось в тесной зависимости от королевства Франции, не было получено ни одного признания. Несмотря на давление со стороны Филиппа IV и Жиля Айселина, который как архиепископ Нарбонны был митрополитом епископа Эльна, последний медлил и утверждал, что болен. В Кастилии и Португалии также не было найдено ничего убедительного. В Италии, где Папа прямо приказал применять пытки в Ломбардии и Тоскане, во Флоренции мучительно и с запозданием были получены шесть признаний. В Неаполитанском королевстве власти старались, но полученные результаты были не очень серьезными. 4 июня 1310 года командор Джованни да Нардо, допрошенный архиепископом Бриндизи и обладавший своеобразным чувством юмора, дал ответ, смешав скатологию и эсхатологию. По его словам, при поступлении ему пригрозили, что если он не помочится на крест, то его бросят в сортир наполненный экскрементами, но поскольку, не зная, что ритуал посвящения включает в себя сеанс мочеиспускания, он "помочился перед тем, как войти, и не смог, даже заставить себя, выпустить две капли". Неизвестно, находили ли инквизиторы это забавным. В Германии атмосфера была менее фривольной, но результаты были не лучше. Они зависели от позиции различных властей: архиепископ Трира оправдывал орден, а архиепископ Магдебурга был более ревностным гонителем. Наконец, на Кипре не было получено ни одного признания, что вынудило Климента V в августе 1311 года распорядиться о новом судебном разбирательстве, на этот раз с применением пыток, результат которого неизвестен.

Поэтому в конечном итоге массовые признания были сделаны только во Франции. 26 мая 1311 года члены папской комиссии написали Папе письмо с просьбой разрешить закрыть слушания. Получив согласие последнего, члены комиссии встретились с Филиппом Красивым в Понтуазе 5 июня, доложили о своей работе и, "по просьбе короля", процедура была закрыта. Протоколы были переписаны в двух экземплярах: один остался на хранении в монастыре Сент-Мари в Париже, а другой был отправлен Папе в Авиньон. Вьеннский собор, назначенный на октябрь, должен был решить судьбу ордена тамплиеров.

XV.

Время неразберихи и торга (1310–1311)

Одновременно с делом тамплиеров, которое разыгрывалось в основном в Париже, в марте 1310 года в Авиньоне открылся другой судебный процесс, над Бонифацием VIII. Гийом де Ногаре был главным и неумолимым архитектором этого действа, перед лицом неохотно соглашающегося Папы. Филипп Красивый сначала поддерживал Ногаре, затем, под влиянием Мариньи, смягчил свою позицию. В течение года, с марта 1310 года по лето 1311 года, между королем и Папой проходили тонкие переговоры, в ходе которых крупные дела использовались как разменные монеты друг против друга. Между Парижем и Авиньоном разыгрывалась великая шахматная партия. Король, консультируемый Ногаре и Мариньи, мнения которых расходились, вел искусную игру и добился выгодных компромиссов как по вопросу ордена тамплиеров, так и по вопросу Бонифация, используя также угрозу, исходящую от императора Генриха VII.

Посмертный суд над Бонифацием VIII

Папа обещал на встрече в Пуатье в 1308 году начать расследование по обвинению Бонифация VIII в ереси, но он намеревался отложить его до неопределенного времени. Следствие над одним из предшественников, когда главные свидетели еще живы, было рискованной операцией. Поэтому Климент V использовал свою излюбленную тактику: промедление. Прежде всего, необходимо было дождаться, пока он обоснуется в Авиньоне, что было сделано только в марте 1309 года. Шли месяцы, и в конце лета решение еще не было принято. Но король и Ногаре не ослабили своего напора. С начала 1309 года Филипп IV попросил Наполеоне Орсини найти свидетелей обвинения в Италии. 7 февраля Наполеоне написал, что отправляет их во главе с Ринальдо да Супино в Авиньон, но в пути им преградил путь отряд бонифацианцев. Дебаты предстояли непростые.

13 сентября 1309 года Климент V, побуждаемый королем к действию, объявил в консистории, в булле Redemptor noster, что он созовет в Авиньон всех желающих свидетельствовать, на 16 марта 1310 года, что дало (или потеряло, в зависимости от точки зрения) еще шесть месяцев. Вскоре после этого, 18 октября, он вызвал к себе обвинителей: короля Филиппа IV, его брата Людовика д'Эврё, Гийома де Плезиана и графа Жана де Дрё. Ногаре, центральная фигура, все еще отлученный от церкви, не был упомянут, но, тем не менее, именно он возглавил миссию в Авиньон, в то время как король послал своего представителя. Папа еще раз тщетно пытался добиться передачи всего дела себе, что фактически привело бы к его закрытию.

Поэтому судебный процесс открылся 16 марта 1310 года в доминиканском монастыре в Авиньоне, в то время как в Париже папская комиссия продолжала свои слушания по делу тамплиеров. Климент V председательствовал в суде либо лично, либо при посредничестве двух назначенных им кардиналов, которые были на стороне Филиппа IV: Этьена де Суизи и Беренгара Фредоля. Обвинителей, или oppositores, было пятеро: один священник, Ален де Ламбалль, секретарь короля и магистр с 1285 года, будущий епископ Сен-Брие, и четыре рыцаря: Гийом де Плезиан, Пьер де Галар, Пьер де Блано и Гийом де Ногаре. 20 марта Ногаре и Плезиан потребовали, чтобы старые и больные свидетели были выслушаны без промедления, пока они не умерли.

Все судебные акты,  обвинительные статьи и показания свидетелей были опубликованы в 1995 году в замечательном критическом издании Жана Косте: Boniface VIII en procès (Суд над Бонифацием VIII). Благодаря этому фундаментальному труду, ход заседаний суда прекрасно известен. Свидетели, тщательно отобранные Ногаре, в подавляющем большинстве выступили в пользу обвинения, и на них было оказано давление: в мае Климент V пригрозил отлучением тем, кто препятствовал свободе передвижения свидетелей и даче показаний.

На первой сессии, проходившей с 5 апреля по 17 мая, были заслушаны 24 свидетеля, в том числе 11 священнослужителей и 13 мирян. Их заявления в основном касались периода, предшествовавшего избранию Бенедетто Каэтани. Жан Косте подвел итог высказываниям, в которых его обвиняли. Говорят, что он сказал, что:

— Законы христиан и Мухаммеда имеют не божественное, а человеческое происхождение.

— Они имеют чисто сдерживающее значение: заставляют людей вести себя хорошо и жить в мире.

— Христианская вера, по-видимому, уступает другой, о чем свидетельствуют следующие моменты:

— Бог един в трех ипостасях — абсурд.

— Беременность и роды девственности — невозможны.

— Воплощение Сына Божьего — нелепость.

— Хлеб есть тело Христа — как можно в это поверить?

— Воскрешение мертвых — кто и когда-либо был свидетелем этого?

— Существование загробной жизни — кто когда-либо возвращался оттуда?

— Только фантазеры верят в чудеса.

— Господи, сделай мне самое худшее на том свете, до которого мне нет дела.

— Так я считаю и думаю, так думает и тот, кто не из vulgus (толпы).

Подозрительные и разоблачительные обвинения

Список еретических изречений из уст Папы впечатляет, и его дополняют еще несколько высказываний в том же духе, например: душа человека умирает вместе с телом и ничем не отличается от души животных; никто не будет воскрешен; рай существует в этом мире только для богатых, а ад для бедных; если Христос не смог спасти себя, то как он может спасти других; грех плоти не более серьезен, чем потирание рук. Стоит отметить, что независимо от того, произносил ли Бонифаций VIII такие слова или нет, сам факт их произнесения доказывает, что в средние века, в начале XIV века, можно было рассматривать эти гипотезы, которые, взятые вместе, являются убеждениями современного атеиста или, по крайней мере, деиста, скептика или агностика. Это полностью опровергает утверждение о том, что, как утверждал Люсьен Фебвр, менталитет средневековья и Ренессанса исключал любую возможность неверия. Слова, приписываемые Бонифацию VIII, выражают именно те идеи, которые должен был перенять Вольтер.

Действительно ли Папа высказал эти идеи — это другой вопрос. Тот факт, что в 1310 году можно было рассматривать такую возможность, уже является фактом первостепенной важности. Давайте рассмотрим некоторые из свидетельств. Вот, например, монах Джакомо из Паломбары. Он утверждал, что встретил кардинала Каэтани в Санта-Бальбине и услышал, как тот во время богословской дискуссии с некоторыми из своих друзей сказал: "Дураки, дураки, какого рая вы хотите? Верите ли вы, что существует рай, верите ли вы, что человек воскреснет после смерти? Не верьте, потому что рая нет! Никто не будет воскрешен, потому что когда человек умирает, душа умирает вместе с телом. Глупцы те, кто верит, что кости не постигнет та же участь, что и плоть; сходите на кладбище и вы увидите, как это возможно". Затем, говоря о Евхаристии: "Есть глупцы, которые верят, что, произнося определенные формулы, можно превратить хлеб в истинное тело Христа, но это неправда, поскольку это тесто, и каждый может есть его, поскольку это тесто". Наконец, говоря о сексуальной морали: "Поддаваться желаниям плоти, спать с женщинами или мужчинами не более грешно, чем потирать руки".

По словам другого очевидца, Каэтани любил обсуждать с врачами бессмертие души. Говорят, что он слышал, как тот сказал в беседе с врачом из Парижа в замке Сисмано, недалеко от Тоди: "Когда умирает тело, умирает и душа; никто не воскресает после смерти, потому что, когда человек умирает, душа умирает вместе с телом". Свидетель Флориан Убертини сообщил, что некий Витале рассказал ему, что Каэтани, когда он был каноником в Тоди, говорил так: "Вы дураки, вы идиоты, вы хотите пойти и посмотреть на кусочек теста в руках священника: он так же мало является телом Христа, как и я являюсь телом Христа, это всего лишь тесто. Дева Мария после родов была такой же девственницей, как и моя мать, у которой было много детей".

Лелло де Томассоне рассказывал, что в семнадцать лет он был сапожником и его пытался соблазнить кардинал; молодой человек протестовал, и Каэтани сказал ему, что "уступать желаниям плоти не более грешно, чем потирать руки". Монах из Сан-Грегорио-аль-Челио рассказал, что видел, как Папа раздел сына Джакомо да Пиза и держал его "между ног"; он также содомировал отца последнего и нескольких детей, а также женщин. Нотто Бонакурчи и Гульельмо де Кальтаджироне утверждали, что "они могли видеть в постели Папы жену первого свидетеля, а позже — его дочь; последняя призналась, что он использовал ее не как женщину, а как мальчика".

Берардо де Сориано, член ордена Святого Франциска, якобы, видел, как Папа занимался магией в своем саду, разговаривал с демонами после того, как начертил круг, перерезал горло петуху и читал формулы из книги. Обвинения в колдовстве и демонологии также выдвигал кардинал Пьетро Колонна, который сообщает, что после избрания Целестина V, Каэтани, как говорят, вызвал своего демона, чтобы потребовать у него объяснений: "Почему ты разочаровал меня? Я полностью отдал себя тебе, и [ты] обещал, что я буду избран Папой, но Папой стал другой". На что демон, как говорят, ответил "слабым детским голосом": "Почему ты беспокоишься? Если бы все было так, вы не смогли бы стать Папой [сегодня]. Воистину, это благоприятно, чтобы папство было передано тебе нами, чтобы ты стал истинным и законным Папой, что мы обеспечим тебе в скором времени: будь же весел". Согласно Никколо Пагано, высокопоставленному сановнику Сан-Джованни Маджоре в Неаполе, Каэтани отказался сопровождать Целестина V после его избрания, сказав: "Иди со своим святым, я не хочу идти; дьявол не разочарует меня снова из-за него". И, говоря о предполагаемой святости Целестина, он, как говорят, сказал: "Пусть Бог даст мне в этом мире то добро, которое он для меня приготовил, потому что я забочусь о будущем, как о проклятии. Души людей ничем не отличаются от душ зверей; они живут не больше, чем звери". Когда отец Никколо запротестовал, он спросил его: "Сколько раз ты видел, как воскресают мертвые? Вы видели, как воскрес ваш отец или ваш брат?"

Берардо де Сориано доложил Бонифацию, что люди обвиняют его в симонии и разврате, на что тот, как говорят, ответил: "Почему для кардинала грех принимать симонию, и разве грех совершать прелюбодеяние и то, что требует природа? Очевидно, что человек не совершает никакого греха, делая это, это не больший грех, чем опорожнение кишечника и мочеиспускание".

Наконец, трое из 24 свидетелей обвинили Бонифация в том, что Целестин V был убит. Никколо Пагано, сказал, что был поставлен в известность об этом "религиозными и духовными лицами"; Джакомо из Паломбары, заявил, что слышал, как Папа сказал своему брату: "Позаботься об этом, потому что пока жив Целестин V, я не буду Папой". Берардо из Сульмоны показал, что Бонифаций прилюдно сказал своему племяннику Пьетро III Каэтани: "Почему ты не убил Целестина V? Не приходи ко мне больше, пока не убьешь его".

Что нам делать с этими обвинениями? Большинство из них отметаются своей неправдоподобностью, например, разговоры с демонами или отданный при свидетелях приказ убить Целестина. Что касается еретических или богохульных высказываний, то большинство историков считают, что они на самом деле являются опрометчивыми высказываниями, вырванными из контекста, излишествами речи при ведении дискуссий, где обсуждались "за" и "против". Бонифаций, как мы видели, обладавший жестоким, высокомерным и властным характером, любил демонстрировать свое риторическое мастерство в спорах, где он использовал провокационные высказывания. Давайте будем объективны: Папа был именно тем, что мы сегодня понимаем под термином "болтун", термином, который, вероятно, не испугал бы его, так что давайте не будем более папистами, чем сам Папа. Пример: Наполеоне Орсини нашел свидетелей, которые присутствовали на дебатах в Неаполе между Бенедетто Каэтани и одним клириком о соответствующих достоинствах вер Христа и Мухаммеда. Каэтани, после того как он сказал, что ни один из них не является божественным, утверждает превосходство Христа из-за абсурдностей, содержащихся в вере в него: Бог, который одновременно триедин, воплощение, евхаристия, воскрешение мертвых, девственница, которая рожает. Комментируя эти свидетельства, последний биограф Бонифация VIII, Агостино Паравичини Бальяни, пишет: "Каэтани, как и в других случаях, произносил утверждения, выходящие за разумные пределы благоразумия, даже с определенной словесной жестокостью. Можно даже подумать, что он использовал сложные формулы или поразительные образы, близкие к парадоксу, ради удовольствия, возможно, даже желая подражать великим риторам древности. Но как можно себе представить, что Бенедетто, вероятный кандидат в преемники Целестина V, об отречении которого ходили упорные слухи, мог совершить ошибку, публично и столь категорично отрицая основные догмы христианской религии?" Таково же мнение Гийома де Тиелло, для которого «Бонифаций, как и многие другие мелкие схоласты, похоже, использовал диалектику только для того, чтобы играть с ней, это было скорее упражнение в виртуозности жонглирования словами, чем поиски мудрости. Говоря банально, опираясь на свои знания и владение академическим методом, в то время, когда и то, и другое было доступно лишь немногим, Бенедетто Каэтани развлекался тем, что "поражал" свою аудиторию самыми противоречивыми аргументами. Однако мне кажется весьма сомнительным, что он был "вольнодумцем"; напротив, он должен был придерживаться всех догм христианства. Но, сознавая свое превосходство, он стремился показать, что у него нет "веры угольщика"». Это было опасным занятием в то время, когда ортодоксальность была очень серьезным делом.

21 мая Папа Римский, который собирался провести лето в Малауцене и в приорстве Грозо, недалеко от Вейсон-ла-Ромен, прервал слушания. Обеспокоенный тем, что дело Бонифация находится в плачевном состоянии, он 23 мая попросил Карла Валуа тайно предложить своему брату, чтобы суд был передан в руки только церкви. Филипп Красивый отказался и в начале августа написал два письма Папе. Он выразил свое недовольство: процесс не продвигается; несколько свидетелей уже умерли; сторонники Бонифация терроризируют свидетелей и даже убили некоторых из них; распространяются поддельные папские письма. Папа ответил 23 августа: "Я делаю все, что могу, я неустанно работаю над этим процессом, днем и ночью, я не знаю ни о каком плохом обращении со свидетелями, а фальшивые письма были сожжены". Однако он признает, что были случаи безвременной смерти свидетелей, например, Раймонда Жоффруа, генерала францисканцев с 1289 по 1295 год. Он умер около 20 августа; однако он находился в Авиньоне с 14 апреля. Почему же его не допросили раньше?

Неразбериха и торг

С 17 августа по 9 сентября в монастыре Грозо, где Папа находится с 27 июля, были заслушаны показания 14 свидетелей. На этот раз показания касались почти исключительно ереси. Затем с 9 сентября произошел еще один перерыв. Но 1 ноября в Рокмор прибыла важная делегация, посланная Филиппом Красивым, в составе Гийома Бонне, Жоффруа дю Плесси, Жана де Форже и Алена де Ламбалля. Она была принята Папой 10 числа. Послы выразили недовольство короля, который считал, что его честь была попрана защитниками Бонифация VIII. Они также затронули другие незавершенные дела, которые мешают друг другу. Король явно пытался использовать дела тамплиеров, фламандцев и императора, чтобы повлиять на ход суда над Бонифацием, и, наоборот, использовать угрозу осуждения Бонифация для получения удовлетворения в других сферах. Это был сильный козырь, к которому следует добавить вопрос о крестовом походе, который все использовали в качестве политического шантажа и разменной монеты.

Какова была ситуация с другими делами в ноябре 1310 года? Что касается тамплиеров, то папская комиссия только что возобновила работу по опросу свидетелей в Париже, но после казни, совершенной архиепископом Санса, сопротивление тамплиеров было сломлено. Оставалось оказать давление на Папу Римского с целью роспуска ордена и распределения имущества. Это задача возлагалась на будущий собор.

Что касается Фландрии, то ситуация по-прежнему находилась в тупике. Еще в 1308 году Латилли, а затем и подручные Плезиана добились от Папы, в обмен на туманный проект крестового похода, что он будет угрожать фламандцам отлучением "по факту", если они не будут соблюдать пункты Атисского договора, и они могут быть освобождены от этого только по просьбе короля. В июне 1309 года Папа повторил эту угрозу. Однако изменения, внесенные в некоторые пункты договора, которые должны были смягчить его, на самом деле способствовали задержке его применения: например, обязательство о 3.000 паломничеств, которые должны были совершить жители Брюгге, было преобразовано в выплату компенсации; но у Брюгге не было для этого достаточно денег; поэтому они попросили другие города внести свой вклад в выплату, и граф Роберт де Бетюн поддержал их. Гент и Ипр отказались платить за своих соперников из Брюгге и обратились к королю, который вызвал Робера де Бетюна к себе. Новое осложнение возникло в Авиньоне в апреле 1310 года: как раз в тот момент, когда фламандские представители собирались ратифицировать свое предварительное согласие с отлучением "по факту", фламандский представитель в Авиньоне, Даниэль де Тильт, обвинил Гийома Плезиана в том, что в 1309 году юристы подписали соглашение, отличающееся от того, которое было зачитано публично. После этого Папа решил отменить свои угрозы отлучения от церкви. В августе Ангерран де Мариньи лично прибыл в Авиньон, но не сумел убедить Папу изменить свое решение. Король был недоволен: угроза отлучения от церкви была важным средством давления на фламандцев, и ее восстановление было одним из вопросов, поставленных на обсуждение его делегацией в ноябре 1310 года.

И еще был сложный и запутанный вопрос о короле римлян, Генрихе Люксембурге. Генрих был избран вместо Карла Валуа, что не вызвало недовольства Папы, который хотел немного ослабить влияние Капетингов, в то время как Филипп IV пытался устроить хорошее шоу, но был разочарован. Но избрание королем римлян было лишь первым шагом: Генрих — назовем его Генрих VII — должен был затем короноваться императором Священной Римской империи в Риме, а это было непросто: на его пути стояли гвельфские города Ломбардия и Тоскана, а также разнообразные политические ловушки. Генрих хотел, чтобы коронация состоялась как можно скорее. Обычно коронацию проводил Папа, но Папа до сих пор не был намерен возвращаться в Италию. Генрих заявил, что готов согласиться на коронацию папским легатом. Но когда? Гибеллины в Италии хотели, чтобы это произошло как можно скорее, чтобы укрепить свои позиции против гвельфов. Филипп Красивый, напротив, не спешил: титул императора придал бы Генриху Люксембургу дополнительный вес в христианском мире и мог стать препятствием для реализации некоторых его проектов. Поэтому он оказал давление на Папу, чтобы тот как можно дольше откладывал коронацию. Вполне вероятно, что задержка Климента V с признанием избранного короля римлян была первым признаком этого давления: Генрих был избран 27 ноября 1308 года, а Папа признал избрание 29 июля 1309 года, восемь месяцев спустя. Затем он предложил 2 февраля 1312 года в качестве даты коронации в Риме, что отсрочило коронацию на два с половиной года. Генрих VII отказался и предложил дату 30 мая 1311 года. Ситуация зашла в тупик. Если бы Генрих хотел короноваться раньше, ему пришлось бы проложить себе дорогу силой.

Филипп IV пытался тянуть время. Он попросил Мариньи оказать давление на Папу, в то время как Папа пытался убедить короля, что быстрая коронация станет фактором, способствующим политической стабильности в Европе и организации крестового похода. Но была и другая сторона: в Неаполе король Роберт Анжуйский, которого Папа короновал 3 августа 1309 года в Авиньоне, был враждебен Генриху, который требовал, чтобы тот лично прибыл в Рим, чтобы принести ему оммаж за графства Прованс и Форкалькье. Роберт же попросил руку дочери Генриха со значительным приданым в качестве цены за то, что он перейдет на сторону Генриха.

В июне 1310 года Филипп Красивый и Генрих Люксембург попытались достичь соглашения. В Париже состоялась конференция между их представителями. Представителем Генриха VII был не кто иной, как Жан де Намюр, брат графа Фландрии, который был вассалом империи за некоторые из своих владений: таким образом, фламандский вопрос присутствовал в переговорах между королем Франции и королем римлян. Представителями Филиппа Красивого на Парижской конференции были его двоюродный брат Людовик де Клермон и Пьер де Латилли. Первый был внуком Людовика Святого и только что унаследовал синьорию Бурбон. Это был довольно молодой человек тридцати лет, сдержанный, умный, умеренный и преданный королю. Второй был менее знатен, но столь же предан королю и гораздо более жесток. Жесткая хватка Латилли следовала за уговорами Клермона, и 26 июня 1310 года было достигнуто соглашение: Генрих VII признает Филиппа де Пуатье, второго сына Филиппа Красивого, пфальцграфом Бургундии; в обмен Филипп де Пуатье признает, что пфальцграфство Бургундия (Франш-Конте) является имперским леном, и поэтому он вассал Генриха. Как вассал, он должен был сопровождать Генриха в путешествии в Рим на императорскую коронацию, а после принести ему оммаж. Для Папы это было выгодным соглашением, но Филипп Красивый отказался его ратифицировать: все, что могло помешать коронации Генриха VII императором, было для него хорошо. Однако осенью 1310 года Генрих VII перешел Рубикон: во главе армии он пересек Альпы и вторгся в Италию с целью достичь Рима.

Такова была невероятная неразбериха, в которую были ввергнуты европейские правители, когда 10 ноября 1310 года делегация, посланная Филиппом Красивым, предстала перед Папой в Авиньоне и поставила все вопросы на обсуждение. Между Филиппом Красивым и Климентом V шел великий торг, уступка за уступкой, а на заднем плане были разногласия между Мариньи и Ногаре, каждый из которых продолжал гнуть свою линию.

Булла Rex gloriae (27 апреля 1311 года): суд над Бонифацием закрыт

Представителем Папы был кардинал Пьер де ла Шапель-Тайлефер, один из его друзей: они вместе изучали право в Орлеане. Кардинала также знал и ценил король: бывший архиепископ Тулузы, он поддерживал позицию короля против Бернара Саиссе. Он предложил посланникам короля Жоффруа дю Плесси и Гийому Бонне следующую сделку: король откажется от суда над Бонифацием VIII, а в обмен Папа прекратит поддержку Генриха VII. Папа мог бы даже рассмотреть вопрос о восстановлении угрозы отлучения от церкви в отношении фламандцев. Это предложение было поддержано Ангерраном де Мариньи, для которого дипломатические вопросы были важнее дебатов о ереси Папы, который был мертв уже семь лет.

Мариньи фактически работал в этом направлении с конца 1308 года. В декабре того же года он вместе с графами Валуа, Эврё и Сен-Поль подписал письмо к Папе с требованием отлучить фламандцев от церкви ipso facto. Летом 1310 года он совершил поездку в Авиньон, о чем свидетельствует запись в протоколе Палаты счетов: "Счет Ангеррана де Мариньи за его поездку в Лион и оттуда к Папе, в 1310 году". Он вел переговоры с представителями гвельфов, противников Генриха VII, и прежде всего с Папой, который высоко ценил Мариньи. Целью было убедить Климента V восстановить положение, согласно которому фламандцы должны были быть отлучены от церкви за несоблюдение Атисского договора, а отлучение могло быть снято только по просьбе короля. Папа отказался и объяснил это в письме от 23 августа, которое он передал Мариньи для короля, но эта встреча позволила камергеру убедить себя в том, что для того чтобы заставить Папу уступить в этом вопросе, следует отказаться от судебного процесса против Бонифация VIII. Именно в этом он пытался убедить короля, несмотря на противодействие Ногаре.

Однако прекращение следствия против Бонифация не должно было быть истолковано как доказательство недобросовестности короля. Поэтому, начиная с ноября 1310 года, процедура приняла другой оборот. Она была направлена на демонстрацию добросовестности Филиппа Красивого, который был предупрежден надежными источниками, в частности кардиналами, о ереси и неправомерных действиях Папы. На основании доклада, сделанного ему послами по возвращении из Авиньона в январе 1311 года, король 14 февраля написал Папе письмо, которое было отложено и датировано 14 апреля, в котором он поручил Клименту V урегулировать дело Бонифация, negocium bonifacianum. Об чем неоднократно просил Папа. В своем письме Филипп Красивый объясняет, что он действовал ради блага Церкви. По его словам, он был вынужден просить о созыве собора для суда над Бонифацием из-за накопившихся доносов. Поэтому он отправил своих представителей во главе с Ногаре, чтобы сообщить Папе о своем призыве к созыву собора. Но они попали в засаду, и поэтому Ногаре пришлось в сопровождении вооруженных людей отправиться в Ананьи. Там он встретил другие вооруженные группы, которые и совершили насилие над Папой, несмотря на его противодействие. Затем начался суд, но поскольку он затягивался, король сказал, что все пойдет быстрее, если Папа возьмет дело в свои руки, о чем он его и попросил. Именно эту версию Филипп Красивый излагает в своем письме, которое снимает с него и Ногаре всякую вину за насилие и грабежи в Ананьи. В конце король упоминает о возможности отмены суда: "Что касается обвинения, выдвинутого против Бонифация при его жизни, по поводу того, был ли он законным Папой, по поводу его ереси и других преступлений, в которых его обвиняют, давайте же перейдем к посмертному суду над ним или откажемся от этого".

Делегация во главе с Мариньи доставила письмо в Авиньон, где папа для проформы 14 апреля открыл расследование super zelo regis Francie, (о рвении короля Франции), чтобы удостовериться в его доброй воле. Легко представить, что результат был известен заранее. Папе предстояло заслушать 12 свидетелей, тщательно отобранных из числа сторонников короля. Поскольку Филипп фактически отказался от суда над Бонифацием, Климент был обязан оказать ему эту услугу. Среди свидетелей были четыре итальянских кардинала, которые были ярыми врагами Бонифация: Джакомо и Пьетро Колонна, Наполеоне Орсини, Ландольфо Бранкаччо, и четыре французских кардинала, которые также были сторонниками королевского дела: Жан Лемуан, епископ Арраса, кардинал с 1294 года, Этьен де Суизи, бывший хранитель печати с 1303 по 1307 год, кардинал с 1305 года, Беренгар Фредоль, епископ Безье, родом из Монпелье, советник короля, доктор права, кардинал с 1305 года, и Николя де Фреовиль, который был родственником Ангеррана де Мариньи и бывшим духовником короля, кардиналом с 1305 года. Здесь же находился епископ Байе Гийом Бонне и Жоффруа дю Плесси, королевский юрист.

Выслушав этих людей, "не вызывающих подозрений", Папа сказал, что убежден в доброй воле короля. Ангерран де Мариньи добавил свои собственные показания 23 апреля, в которых он рассказал, что Филипп IV однажды признался ему, что надежные люди и даже кардиналы сказали ему, что Папа Бонифаций — еретик и содомит; он даже показал ему письма одного кардинала и спросил, понимает ли он, что это значит; играя в наивность, Мариньи ответил отрицательно, и тогда король все ему объяснил. На основании этого анекдота некоторые сделали вывод, что Мариньи не знал латыни, что, очевидно, неверно.

Поэтому очевидно, что король был "движим справедливым рвением" и не совершил никакой ошибки, обратившись к собору, чтобы судить Папу. Поскольку теперь он просил освободить его от этого дела и передать его Папе, последний с необычайной быстротой обрисовал последствия в булле Rex gloriae от 27 апреля 1311 года. Он снял отлучение с Гийома де Ногаре "по необходимости", а также с Скьярра Колонна и Ринальдо да Супино, и объявил о папском намерении возобновить и продолжить судебный процесс. Булла была отправлена королю Франции вместе с шестью другими письмами. В первом сохраняется отлучение тех, кто расхитил папскую казну в Ананьи; во втором Папа оставлял за собой право отлучать французов, которые в будущем будут обвинять Бонифация; в третьем он брал на себя такое же обязательство в отношении тех, кто станет отрицать рвение короля; в четвертом подтверждал отпущение грехов Ногаре при условии, что он примет участие в следующем крестовом походе, а тем временем совершит несколько паломничеств; в пятом предусматривал то же самое в отношении Ринальдо да Супино, Пьетро да Дженаццано и Стефано Пикалотти; в шестом подтверждал привилегии, предоставленные жителям Ананьи после освобождения Папы. 4 июня король в Понтуазе ратифицировал все эти акты.

Теоретически, судебный процесс над Бонифацием должен был продолжаться под руководством Папы. 26 мая Папа даже назначил комиссию для получения новых показаний по этому вопросу, но это никого не обмануло: все знали, что дело было похоронено. Некоторые хронисты, такие как Джованни Виллани, Пипинус и Мартин де Троппау, утверждали, что этот вопрос поднимался на Вьеннском соборе, но в официальных актах об этом нет никаких следов. Просто 6 мая 1312 года, во время заключительной консистории собора, Климент V для проформы объявил, что процедура будет продолжаться. Это был последний намек.

В то же время эпизод с нападением на Папу в Ананьи был снят с повестки. Осуждены были только те, кто расхищал папскую казну, но поскольку их имена не назывались, мера была чисто формальной. Ногаре отпустили грехи, и он больше не совершал паломничества. Однако это решение было для него горьким: мало того, что Бонифаций VIII никогда не будет осужден как еретик, как он того хотел, но тот факт, что советник короля был прощен, подразумевало его вину. Более того, по мнению некоторых, "индульгенция" Папы была куплена. Об этом говорит Жоффруа Парижский:

Так он получил отпущение грехов

От Папы, которого так презирал

Как говорят, он был прощен

Не ради Бога, а ради денег.

Тот факт, что послы короля предложили 100.000 флоринов папской палате для покрытия расходов на судебное разбирательство, действительно предполагает некую подобную договоренность. Решение в любом случае стало успехом прагматизма Ангеррана де Мариньи, главного архитектора компромисса. Он также получил личные привилегии в виде папских булл, даровавших ему и членам его семьи многочисленные милости.

Успехи Мариньи: империя, Фландрия, Англия

Освободившись от неудобных вопросов о ереси и безнравственности давно умершего Папы, Мариньи мог посвятить себя дипломатическим делам, которые были действительно важны для него. В 1311 году он сыграл ключевую роль в отношениях с Генрихом VII и фламандцами. По отношению к Генриху VII он проводил гибкую, извилистую и двуличную политику, преследуя двойную цель: как можно дольше отсрочить коронацию короля римлян, что придало бы последнему дополнительный стимул искать соглашения с королем Франции, и добиться ратификации Парижского договора от июня 1310 года, союзного договора, который гарантировал мир с Империей и владение пфальцграфством Бургундия Филиппом, вторым сыном короля. Мариньи удалось достичь этих двух целей в 1311 году после ряда маневров, за поворотами которых трудно уследить.

Генрих VII в начале января только что пересек Альпы и направлялся в Рим. Дорога туда была полна препятствий, и ему потребовалось полтора года, чтобы достичь своей цели. 6 января он был в Милане, где короновал себя короной Лангобардского королевства. С этого момента начались затруднения. Мастерство Мариньи, а значит и Филиппа Красивого, заключалось в том, что все переговоры с Генрихом VII проходили при посредничестве Папы, чья медлительность была известна, и с которым можно было торговаться. Так, 14 февраля король дал полномочия своим представителям в Авиньоне заключить договор, соглашение и принести присягу от его имени для ратификации Парижского договора, а 28 февраля Климент V направил к Генриху VII своих капелланов Роберта Салернского и Гуго-Жеро, архидиакона Ауге. Мариньи, который был в Авиньоне в марте, сначала прибег к заверениям в дружбе по отношению к королю римлян: французы, сказал он, хотят, чтобы его императорская коронация состоялась как можно скорее, и они никогда не говорили Папе ничего, что противоречило бы его интересам. В то же время Климент V направляет французскому и римскому королям образец ратификации Парижского договора. Генрих VII, не доверял этому и не прореагировал. Тогда Мариньи прибег к шантажу: он дал знать папским посланникам к  Генриху VII, что может договориться с гвельфскими городами о противодействии проезду короля римлян, и действительно, аббат Сен-Медар де Суассон, посланный Филиппом IV в Авиньон, установил контакт с представителями Лукки. В то же время отказ от судебного процесса против Бонифация VIII позволил получить полную благосклонность Папы, который поддержал просьбу французов.

На этот раз маневр возымел эффект. Генрих VII в Кремоне 8 мая ратифицировал Парижский договор, точнее, фрагменты Парижского договора, которые он выбрал из копии, присланной Папой. Не обратив на это никакого внимания, последний попросил Филиппа Красивого ратифицировать свою копию, что тот и сделал 14 июня, после чего отправил Гийома де Плезиана доставить ее в Авиньон. Там, при обмене двумя документами, один из которых был подписан Генрихом VII, а другой — Филиппом IV, Плезиан понял, что документ, подписанный Генрихом VII, не соответствует подписанному Филиппом, поэтому он попросил Папу вернуть договор, подписанный королем Франции. Папа отказался, чтобы избежать дипломатического разрыва, но попросил Генриха VII прислать ему полный текст договора, подписанный и соответствующий оригиналу. Король римлян находился в Брешии, и, несмотря на трудности, с которыми он столкнулся, и давлению со стороны Папы, он ратифицировал полную версию договора 23 сентября, но отправил ее только несколько месяцев спустя. Все еще сдерживая свое продвижение к Риму, он провел зиму в Генуе. Мариньи, наконец, одержал победу: Генрих все еще не был коронован и подписал договор, от которого не было никакой пользы.

С фламандцами Мариньи взял дело в свои руки, причем в более жестокой форме, поскольку здесь он имеем дело с людьми, которых можно не щадить, не такими как потенциальный император и Папа, а с вассалом короля и мятежными городами, которые отказываются принимать договор. В начале лета Мариньи отправился во Фландрию в сопровождении мастера арбалетчиков Пьера де Галарта и маршала Жана де Гресса, что уже предвещало недружественный характер визита. Он с глазу на глаз встретился с Людовиком, графом де Невер, который представлял своего отца Роберта де Бетюн, графа Фландрии. Камергер просто потребовал отречения последнего: либо он отдавал графство своему сыну Людовику де Невер, который отдавал его королю в обмен на землю и деньги, либо он отдавал графство в качестве приданого Жанне Фландрской, которая должна была выйти замуж за Филиппа д'Эврё, племянника короля, либо он отдавал его своему сыну, который должен был жениться на сестре Филиппа д'Эврё. Людовик де Невер, имевший репутацию непостоянного и развратного человека, не был впечатлен и отказался от всех трех решений. Попытка запугивания провалилась, было решено собраться в сентябре в Турне на публичную конференцию.

Ангерран де Мариньи прибыл в Турне во главе роскошной процессии из нескольких десятков сержантов, клерков и нотариусов и был официально принят эшевенами. В то же время Карл Валуа, брат короля, находился в городе по частным делам со скромной свитой. Оскорбленный пышностью камергера, он затаил обиду. Мариньи нажил себе опасного врага, но ему нечего было бояться, пока король был жив.

Конференция началась с очень жарких обменов мнениями. Людовик де Невер обвинил короля в том, что тот благоволит графу Эно в его ссоре с графом Фландрии. Мариньи, обращаясь к Роберту де Бетюн, ответил: "Сир граф, вы не должны удивляться союзу между королем и покойным графом Эно, и его наследником, против Монсеньера Ги, вашего отца, и его детей. Упомянутый Монсеньер Ги, ваш отец, будучи вассалом короля Франции, царствующего поныне, и являющегося верховным сеньором всего графства Фландрии, заключил без всякой причины, союз и конфедерацию против короля, своего господина, с королем Англии, который в то время был его врагом и находился в открытой войне с королем Франции. Он принял последнего на земле Фландрии. Он оказывал помощь и поддержку этому королю Англии и нескольким другим, которые были известными и открытыми врагами короля Франции и находились в состоянии войны с ним".

Затем перешли к главному вопросу: применению Атисского договора. Граф Фландрский сказал, что он недоволен суровостью этого договора, и заявил, что он не потерпит "никакой грубости". Для Мариньи это было слишком. На что вы жалуетесь? Король был слишком добр к вам, ведь он мог бы конфисковать графство и отрубить головы всей семье: «Сир граф, ни вы, ни ваш сын граф де Невер не должны оспаривать или осуждать дела и поступки короля Франции представляя их в дурном свете, и вы не должны давать народу повода верить этому. Ни вы, ни кто-либо другой не может сказать о короле ничего, кроме как "все хорошо" и "все преданы". Он оказал вам столько милостей, что вам лучше признать их, а не бросать ему вызов. Он держал в темнице, по своему желанию, вашего отца, вас и других ваших родственников, лишенных свободы и имущества, и мог по справедливости лишить вас головы и жизни, или подвергнуть какому-нибудь другому наказанию, которое ему было угодно, за ваши великие злодеяния и злодеяния ваших братьев и всего вашего народа».

Затем Мариньи хотел продолжить, но Роберт де Бетюн и Людовик де Невер не собирались оставлять все как есть. Протестуя против излишних выражений камергера, они прервали его, предположив, что он не выражает мысли короля: "Я считаю, что слова господина Мариньи не были ни повелением короля, ни его волей". Следует ли рассматривать эту попытку отмежевания короля от своего советника как еще один признак слабости Филиппа Красивого по отношению к своему окружению, его неспособности направлять и контролировать своих советников? Это было бы не очень умно со стороны фламандцев, которые стремились прежде всего апеллировать от камергера к государю. Это было напрасно, так как Филипп Красивый не отрекся ни от одного из своих советников.

Мариньи заявил, что у него есть запечатанные документы подписанные графом Фландрии, доказывающие его измену. Людовик де Невер заявил, что это подделки, на что Мариньи язвительно ответил: "Ни король, ни его совет не были вашим канцлером!" Затем, когда представители городов заявили, что, несмотря на суровость договора, они будут его соблюдать, камергер сказал: "Мир был не суров, а благонравен и милостив. Это должно быть ясно всем в стране, учитывая причиненное вами зло".

Поскольку конференция не достигла значительного прогресса, было решено провести повторную встречу в октябре. 15-го числа Мариньи вернулся, на этот раз в сопровождении стражи, коннетабля и адвоката короля. Напряжение ощутимо возросло. Граф Фландрии и его сын отказались въехать в Турне без королевских гарантий безопасности. Французская сторона заявила, что это требование оскорбительно, ведь королевского вызова вполне достаточно, кроме того, Мариньи прислал им конвой от своего имени и двух сержантов. Этого недостаточно, твердили Роберт де Бетюн и Людовик де Невер. Французы отвечали, что если они не приедут, то королевская делегация будет действовать без них. А поскольку отсутствующие всегда виноваты, заседание превратилось в обвинительный акт против Роберта де Бетюн. Мариньи и его коллеги объяснили делегатам городов, что граф несет ответственность за все несчастья Фландрии: он откладывал заключение мира, взимал королевский налог и оставлял его себе, нарушил свое слово, довел графство до разорения. Пусть бюргеры без колебаний обжалуют его решения; пусть помнят, что "они по-прежнему обязаны суверену и его возвышенной светлости королю, ибо нет во Фландрии ни одного бедняка, для которого, если бы граф захотел сделать ему зло и если бы он пожаловался королю, король не подверг бы графа справедливости и праведности". А если он не захотел бы повиноваться, то король и все его королевство принудят графа силой оружия. В заключение Роберт де Бетюн и Людовик де Невер были призваны предстать перед королевским судом на следующий праздник Сретения (февраль 1312 года). Чтобы продемонстрировать решимость короля, Мариньи реорганизовал администрацию и финансы Дуэ, города, который был передан королю в 1305 году в качестве залога исполнения договора, тем самым продемонстрировав, что он действительно находится под французской опекой, причем на постоянной основе.

Во фламандском деле, как и в деле Генриха VII, Филипп Красивый пользовался активной поддержкой Папы, благодаря торгу по поводу суда над Бонифацием, который оказался особенно эффективным козырем. Это также позволило добиться хотя бы благожелательного нейтралитета Климента V в сложных отношениях с королем Англии. Филипп Красивый был в курсе событий по ту сторону Ла-Манша, о чем свидетельствуют хартии, хранящиеся в Британской библиотеке. В частности, он следил за развитием событий в борьбе между королем и его баронами, в центре которой находился Пирс Гавестон. В марте 1310 года бароны назначили представителей, "ординариев", с целью искоренения злоупотреблений и контроля над королевской властью. Ситуация в Шотландии вызывала все большее беспокойство. Роберт Брюс укрепил свою власть и провел парламент в Сент-Эндрюсе. В сентябре Эдуард созвал свою армию к Бервику. Для него поход в Шотландию был способом сбежать, в компании Гавестона, от повседневных проблем. Экспедиция, начавшаяся в сентябре, была неудачной: шотландцы уклонялись от сражения, и король вернулся в Бервик, где продлил свое пребывание настолько долго, насколько это было возможно. Однако в июле 1311 года ему пришлось вернуться в Лондон, где он был вынужден принять реформаторские постановления, подготовленные баронами, одна из статей которых требовала постоянного изгнания Гавестона. Гавестон, говорилось в приказе, "поступил неправильно и дал неправильный совет нашему господину королю, склонил его к неправильным и обманным действиям". "Он завладел товарами по всему королевству и отправил их за границу; он узурпировал королевскую власть и достоинство, управляя государствами короля и короны, к разорению короля и его народа, и, прежде всего, отдалил сердце короля от его вассалов". Как "доказанный враг короля и его народа", он должен быть "полностью изгнан из королевства Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса и из всех владений нашего господина короля, за море и за океан, навсегда и никогда не возвращаться". Он должен покинуть Дувр не позднее 1 ноября 1311 года. Если после этой даты он будет обнаружен на любой из территорий короля, с ним будут обращаться как с врагом короля и его народа.

Эдуард вынужден был уступить. На самом деле Гавестон удалился 3 ноября и скрылся на некоторое время. Вполне вероятно, что герцог Брабантский предоставил ему убежище, как того и просил король. Но Эдуард был полон решимости во что бы то ни стало добиться возвращения своего любимица. 13 октября он написал Филиппу Красивому письмо с просьбой о безопасном проезде для Гавестона, и в то же время он отправил племянника Гавестона, Бертрана Кайо, в Авиньон, чтобы попросить Папу ходатайствовать о возвращении фаворита. Маловероятно, что Климент V, который был занят на соборе, стал бы вмешиваться. Но чтобы подстраховаться, король Франции арестовал Кайо, так что у него не было возможности поговорить с Папой. Последний биограф Эдуарда II, Сеймур Филлипс, в 2010 году обнаружил следы этого вмешательства Филиппа Красивого, который, таким образом, внимательно следил за своим зятем. Более удивительно, но документы это подтверждают, что королева Изабелла, жена Эдуарда и дочь Филиппа, предложила Гавестону финансовую помощь, взятую из доходов с графства Понтье, чтобы помочь ему жить во время его изгнания. Неизвестно, было ли это благотворительным жестом или желанием сделать изгнание своего соперника постоянным, обеспечив ему достойный уровень жизни?

По следам Людовика Святого: гражданский мир и чеканка золотых монет

Когда, наконец, в октябре 1311 года открылся Вьеннский собор, Филипп Красивый занимал сильную позицию во всех внутренних и внешних делах. Генрих VII застрял в Северной Италии и был вынужден ратифицировать Парижский договор; Эдуард II находился во власти своих баронов и был разлучен со своим фаворитом, граф Фландрии был вызван в суд пэров; тамплиеры отказались от защиты, и их ликвидация была лишь вопросом времени; дело против Бонифация было передано Папе, но король был полностью оправдан и получил максимальную выгоду от этого. Политика пререканий и торга принесла свои плоды, и Мариньи, который был главным ее архитектором, пожинал плоды.

В 1311 году король также пытался установить порядок, мир и справедливость в королевстве, снова следуя христианской модели своего деда. Одной из самых сложных задач королевской власти в этот переходный для феодальной монархии период было принуждение воинственного дворянства к порядку путем запрета частных войн. Это была долгосрочная задача, поскольку с момента падения Римской империи и образования варварских королевств в V и VI веках обязанность защищать честь семьи с оружием в руках была частью дворянской этики, о чем сам Филипп Красивый вспоминал в письме к Папе в 1308 году: "Согласно обычаю нашего королевства, который нелегко отменить, господам, особенно из провинции Реймс, разрешается вести войну друг против друга, привлекать своих родственников и союзников в свою партию и даже искать помощников за пределами королевства. Следует опасаться, что враги государства будут устраивать беспорядки во Франции под предлогом помощи одной из партий".

Именно церковь впервые попыталась сократить практику частных войн, учредив Божий мир и Божье перемирие еще в одиннадцатом веке. В XIII веке королевская власть присоединилась в этим усилиям, в частности, во время правления Людовика Святого. В 1296 году Филипп Красивый впервые запретил практику частной войны, первоначально во время внешних конфликтов: королю требовались все силы его вассалов для ведения войны. Ссорясь между собой, дворяне ослабляли его армию, тратили силы и имущество. В 1304 году он распространил действие запрета на мирное время, и были предприняты реальные усилия для исполнения этих решений: было подано несколько судебных исков. В 1308 году король дошел до того, что попросил Папу узаконить похищение женщин, чтобы избежать частной войны: граф Суассон похитил дочь сира де Даржи и женился на ней, хотя она была помолвлена с Аубером де Ангест, сыном советника короля. Существовала опасность войны между семьями Суассон и Ангест. В том же году, по словам продолжателя Гийома де Нанжи, король арестовал бургундских дворян за ведение частной войны в графстве Невер.

30 декабря 1311 года Филипп Красивый торжественно запретил все частные войны в королевстве. Этот запрет был подтвержден указом от 29 июля 1314 года, в то время, когда шла подготовка к новой войне во Фландрии. В то же время король также пытался положить конец практике рыцарских турниров, которая способствовала культу насилия, в обществе, где на всех уровнях доминировала жестокость. Турниры, эти большие спортивные игры, позволявшие людям продемонстрировать свою храбрость и силу, выиграть призы и подготовиться к войне, были абсолютно частой практикой: во времена знаменитого Вильгельма Маршала, абсолютного чемпиона, в начале XIII века их проводили в среднем раз в две недели, и даже если целью не было убийство, участники втягивались в игру, и она могла стать очень смертоносной. На турнире в Нойсе в 1240 году было зафиксировано 60 смертей . И в этом случае церковь первой взяла на себя инициативу, запретив турниры еще в 1130 году на Клермонском соборе, а затем в 1179 году на Латеранском соборе, в частности, потому, что они препятствовали крестовому походу.

На протяжении всего своего правления Филипп Красивый принимал энергичные меры против турниров, издавая ордонансы в День всех святых 1296 года, 5 октября 1304 года, в январе, апреле, сентябре 1305 года, декабре 1312 года, 29 июля и 5 октября 1314 года, "из-за, — говорится в этих ордонансах, — большого убытка и гибели лошадей, а иногда и людей, которая на турнирах и поединках часто случается в нашем королевстве". Предусмотренные наказания были суровы: "Кто нарушит запрет, будет осужден без права апелляции и посажен в тюрьму, туда куда мы захотим его отправить, в течение целого года и без отпуска; и что лучшие из всех домов, которые у него есть, будут снесены и сравнены с землей". 10 января 1303 года король попросил графов Эно, Люксембурга и Брабанта и епископов Камбрэ и Льежа не позволять французским рыцарям приезжать на турниры на их территории. В королевстве чиновники короля должны были арестовывать тех, кто являлся на турниры, им запрещалось предоставлять жилье, еду и лошадей, а также продавать им оружие и доспехи. В 1308 году король даже попытался запретить "любое ношение оружия", написав бальи Санса: "Чтобы наши подданные могли жить в мире под нашим правлением, мы запрещаем бальи допускать в свои бальяжи, вооруженных люди, какой бы власти или государства они ни были, запрещаем ходить с оружием или устраивать собрания вооруженных людей, мы хотим и приказываем, чтобы их оружие было отобрано, а их лошади и упряжь и все их прочее имущество было помещено под арест; и если случится, что кто-нибудь из них взбунтуется и не подчинится, мы приказываем вам, действовать как можно строже, чтобы все округа и все коммуны и университеты городов, которые вы можете быстро мобилизовать, были призваны и поведены вами на бунтовщиков, и чтобы упомянутые бунтовщики подчинились вам; и чтобы наша честь была защищена и сохранена".

Эти решения иллюстрируют стремление короля насадить в королевстве строгую христианскую мораль в соответствии с его идеалом святости, строгой чистоты, в традициях Людовика Святого. Конечно, этот идеал был в значительной степени утопичен в области дворянской этики: запрет баронам XIII века носить оружие и участвовать в турнирах был совершенно иллюзорным. В 1310 году на турнир в Монсе в Эно собралось 200 рыцарей со всего королевства, а в 1313 году кардинал Николя де Фреовиль, папский легат, запретил под страхом отлучения "все турниры, и поединки, и особенно тех государей, которые в своих землях будут их терпеть". Но это не имело никакого эффекта и 6 октября 1314 года королю все же пришлось пригрозить любителям турниров годичным тюремным заключением, разрушением их замков и конфискацией годового дохода.

Главным результатом этой борьбы против важнейшего элемента феодальной традиции стало возмущение дворянства против короля. Запрет на проведение турниров стал еще одной причиной недовольства, помимо участившихся случаев вмешательства в дела баронов королевской власти в виде легистов, что рассматривалось как ограничение феодальных свобод. Лиги баронов 1314 года были выражением этого недовольства. Недовольство выражалось даже в королевской семье. Брат короля, Карл Валуа, сам был любителем турниров, он организовал один из них в Сент-Уэне, на котором присутствовал и Филипп IV, а в 1314 году последний уступил просьбе своих сыновей и разрешил проводить трехдневные турниры во время праздников перед Великим постом.

Еще одной сизифовой задачей, которую преследовал государь в 1311 году, было наполнение бочки Данаид, которой являлась королевская казна. В десятый раз были использованы старые методы конфискации и манипуляций. Но что еще можно было конфисковать? Евреи изгнаны, тамплиеры сидят в тюрьме. Остались только итальянские банкиры, менялы и купцы, объединенные под общим названием "ломбардцы". В июле 1311 года, под предлогом нового запрета на вывоз денег из страны, им было приказано покинуть королевство к ноябрю. Их обвинили в том, что они "пожирают" подданных короля "своим ростовщичеством", "нарушают обмен денег" и "нарушают постановления". Их попросили выплатить долги перед отъездом. Что касается их должников, то они должны были выплачивать свои долги ломбардцам королевским чиновникам.

Это был не первый раз, когда власти пытались прижать ломбардцев: частичные конфискации уже имели место в 1291, 1292, 1303 и 1309 годах. Ломбардцы были идеальной мишенью: будучи иностранцами, практикующими выдачу денежных ссуд под проценты, они не пользовались большой симпатией среди населения и их изгнание вряд ли вызвало бы серьезное недовольство. Их деятельность, конечно, была полезна для экономики, и сам король часто прибегал к их услугам, например, во времена братьев Бише и Муше, которые выдали ему 200.000 турских ливров в 1297 году. Но два брата умерли в 1307 году, и с тех пор положение ломбардцев ухудшилось. Однако вопрос был в том, что выгоднее для казначейства: собирать регулярные налоги с их финансовых и коммерческих операций, заставлять их платить экспортные лицензии, что обеспечивало устойчивый, но ограниченный доход, или конфисковать все их активы и изгнать их, что давало большую сумму в краткосрочной перспективе, но ликвидировало источник налогов на годы вперед. Учитывая срочность потребности, было выбрано второе решение. На самом деле, многие ломбардцы остались в стране отделавшись штрафом.

Другим аспектом были денежные манипуляции. В 1311 году стоимость золота была повышена по отношению к серебру, которого становилось все меньше, до такой степени, что "белые" монеты больше не чеканились. Все "серебряные" монеты теперь являлись "черными" монетами, которые содержали лишь небольшую долю драгоценного металла. Эти монеты назывались "буржуа". Внизу шкалы новых монет находился "май буржуа" в 0,40 грамма; выше — "простой буржуа", или "малый буржуа", в 1,112 грамма сплава при доле чистого серебра 299 пробы; затем "большой буржуа", или "двойной буржуа", в 1,359 грамма сплава при доле серебра 479 пробы. Затем мы переходим непосредственно к золотой монете, агнельдору, весом 4,136 грамма, который стоил 240 денье, тогда как "двойной буржуа" стоил 2,5. Это как если бы в наше время между монетой в один евро и купюрой в 100 евро не было бы разновидностей денег — монет или банкнот. Чеканка в 1311 году  агнельдора, или "золотого ягненка", красивой монеты, на которой изображен пасхальный ягненок, несущий длинный крест, была для Филиппа Красивого мерой скорее идеологической, чем экономической: это снова была попытка следовать по стопам Людовика Святого. Король хотел показать, что он восстановил добрую монету святого короля, точно так же, как он добивался восстановления порядка, мира и справедливости, которые якобы царили во времена его деда. Ордонанс о введении агнельдора гласил: "Наша золотая монета, которая называлась и будет называться агнельдором, времен Людовика Святого, нашего дражайшего деда, которую мы сейчас выпускаем, приравнивается к шестнадцати парижским су".

Жуанвиль, цензор Филиппа IV

В свите Филиппа Красивого был человек, который постоянно напоминал ему о его "дорогом дедушке": восьмидесятишестилетний сир де Жуанвиль, который все еще был жив и активен. В конце 1311 года король отправил его в поход на замок Дарни в Вогезах в отместку герцогу Лотарингии, который совершил акты насилия над городами, находящимися под опекой графа Шампани. Будучи сенешалем Шампани, Жуанвиль возглавил экспедицию.

Его отношения с королем были неоднозначными. У Филиппа Красивого было две веские причины уважать Жуанвиля. Во-первых он был доверенным лицом его почитаемого деда, активно участвовал в процессе его канонизации и присутствовал на официальной церемонии в 1297 году. Во-вторых, как владелец земель в Шампани, он был очень близок к королеве Жанне, которая попросила его написать житие Людовика Святого, работа над которым была завершена в 1309 году. Поэтому королю он напоминал о двух дорогих людях которых уже не было в живых, и Филипп IV несколько раз поручал Жуанвилю доверительные миссии. Например, в 1300 году его попросили сопровождать Бланку Французскую, сестру короля, в Гагенау, где она должна была встретиться со своим женихом, Рудольфом Габсбургом. Есть свидетельства его визитов ко двору, например, с 5 по 29 июля 1301 года или в феврале 1302 года.

Но уважительное отношение к нему короля, похоже, не было взаимным. В Vie de Saint Louis (Жизни Святого Людовика) Жуанвиль резко отзывается о Филиппе Красивом, чьи методы правления и политики он не одобряет. "Пусть король, царствующий сегодня, — пишет он, — прислушается, ибо он избежал такой же большой или даже большей опасности, чем мы; пусть он исправит свое плохое поведение так, чтобы Бог не нанес ему жестокого удара ни в его лице, ни в его делах". Вполне вероятно, что это предупреждение было направлено на дело тамплиеров, как и этот отрывок, где он объявляет, что будет "великое бесчестие для его [Святого Людовика] рода для тех, кто поступит неправильно, ибо им укажут и скажут, что святой король, от которого они произошли, не хотел бы совершить такой плохой поступок". Он также противопоставляет относительную разнузданность двора Филиппа IV благочестивой строгости двора Людовика Святого, о котором он говорит: "Я никогда не слышал, чтобы он произносил имя дьявола […] и это большой позор для королевства Франции и для короля, когда он терпит это". Из того, что мы знаем о характере и окружении Филиппа Красивого, не следует, что его двор вел разнузданную жизнь, хотя случай с его невестками заставляет задуматься. В любом случае, король, который делал все возможное, чтобы подражать своему деду, должно быть, был не очень доволен суждением Жуанвиля. Однако тосканский юрист Франческо да Барберино, который находился во Франции с 1309 по 1313 год, писал, что Жуанвиль был "очень старым рыцарем […], чье мнение пользуется большим авторитетом как у короля Франции, так и у других". В старости Жуанвиль идеализировал правление Людовика IX и чувствовал себя чужим при новом царствовании и стиле правления. Растущее значение легистов и более бюрократический и безличный характер новой монархии приводили его в замешательство. Однако он пережил Филиппа и умер во время правления правнука Людовика Святого 24 декабря 1317 года в возрасте девяноста трех лет.

17 мая 1311 года Филипп Красивый составил свое завещание. Ему было сорок три года. Даже в XIV веке этот возраст был слишком ранним для смерти. Если человек переживал опасный период младенчества и юности, который являлся смертельным для двух из трех детей, у него были все шансы, за исключением несчастных случаев, дожить семидесятилетия. Жуанвиль был живым доказательством этого. Но в случае с королем ставки были настолько высоки, что лучше было выразить последнюю волю и составить завещание заранее. Наследство не было проблемой, так как у Филиппа было трое здоровых сыновей, но оставалось еще проработать детали, а также определить благотворительные пожертвования.

Уладив свои личные дела, король во второй половине 1311 года подготовился к обсуждению важных дел на долгожданном Вьеннском соборе, который открылся в октябре.

XVI.

Вьеннский вселенский собор (октябрь 1311 — май 1312)

Вьеннский собор, который открылся 16 октября 1311 года, был собором Филиппа Красивого. В каком-то смысле это стало апогеем его правления, поскольку освятило не только его господство в европейской политике, но и превосходство мирской власти над духовной. Король Франции был тем, кто созвал собор и контролировал все аспекты и решения. Даже если он появлялся лишь на несколько дней, он внимательно следил за ходом собора, поселившись в нескольких километрах от него в Лионе. Фактически, он был единственным государем, который там побывал. Собор проходил на границе королевства Франция, под председательством Папы-француза, и включал большинство французских епископов; его решения подчинялись директивам Королевского Совета. Это был личный триумф французского короля.

Подготовка к собору: проволочки и организация

Вселенские соборы в Средние века проводились чаще, чем в современное время. Вьеннский собор стала четвертым за столетие, после Латеранского в 1215 году, Лионских в 1245 и 1274 годах, и третьим подряд, проведенным в долине Роны. Инициатива исходила от короля Франции через Гийома де Ногаре, который в марте 1303 года созвал собор вселенской церкви против ереси Бонифация VIII. По канонам право созыва собора принадлежало Папе, но комментаторы Decretum Gratiani признавали, что собор может быть созван, если глава Церкви впал в ересь. Как только делу созыва собора был дан ход, уполномоченные отправились по всему королевству Франция, чтобы заручиться поддержкой докторов, епископов, религиозных общин, а также кардиналов и иностранных государей. Поддержку получить было трудно, так как эта французская инициатива вызвала подозрения в гегемонистском стремлении со стороны Капетингов. Новый Папа, Климент V, лишь неохотно уступил под давлением. Ему удалось перенести, на год, дату созыва собора, первоначально запланированную на 1310 год. Поэтому в Европе энтузиазма не было, так как все понимали, что этот собор был навязан королем Франции и предназначался для ратификации его политики.

Сдержанность была заметна с самого начала. Климент V пригласил всех государей Европы, но ни один не прибыл. Короли Арагона, Кастилии, Португалии, Англии и Сицилии прислали большие делегации, но Генрих VII, все еще находившийся в Италии, якобы бойкотировал собор. Папа созвал около 230 архиепископов и епископов: по словам продолжателя Гийома де Нанжи, явились только 114, что подтверждается исследованиями современных историков, в частности Эвальда Мюллера, который насчитал 20 кардиналов, 4 патриархов, 29 архиепископов, 79 епископов и 38 аббатов. Эта явка далека от явки на предыдущий Лионский собор, где присутствовало 500 епископов. Треть из прибывших во Вьенну были французами. На протяжении всего собора присутствующие были охвачены эпидемией дипломатической лихорадки, поскольку многие прелаты были против децимов, которые должны были быть одобрены собором, и не хотели брать на себя ответственность за это. Однако у некоторых отсутствующих было уважительное оправдание — смерть. 7 декабря в Лукке умер кардинал-епископ Альбано Леонард Патрасс, 9 декабря за ним в могилу сошел кардинал Стефан ди Суизи, а кардинал Тускулума Беренгар Фредоль и кардинал Сабины Арно де Фальгьер были по настоящему и тяжело больны. Пророчество с плохим предзнаменованием даже предсказывало, что десять кардиналов умрут до Пасхи, не говоря уже о том, "кого я не смею называть", то есть, возможно, о сам Папа. Это предсказание сильно нагнетало атмосферу. Но помимо этих конкретных случаев, многие прелаты воздерживались от явки на собор, и Климент V, очень недовольный этим, 3 июля 1312 года объявил, что отстраняет их от служения за непослушание, не называя, однако, ни имен, ни дат.

Еще одной причиной для упреков стал выбор места проведения мероприятия. Город Вьенна с его примерно 7.000 жителей, был очень скромным местом для проведения вселенского собора. Стесненный в своих старых стенах, зажатый между высокими холмами и стремительной Роной, он представлял собой лабиринт узких улочек и нагромождение разнородных зданий вокруг руин римского театра, храма Августа, церквей Святого Петра, Святого Мартина и Святого Севера, аббатств Святого Андрея Верхнего и Святого Андрея Нижнего и собора Святого Мориса. Именно в последнем, который еще не был достроен, проводились пленарные заседания собора. Размещение Папы и его свиты, 114 епископов и кардиналов, около тридцати аббатов, сопровождаемых секретарями и слугами, а также десятков членов делегаций иностранных государей, в таком маленьком помещении в течение семи месяцев было непростой задачей. Не прошло и месяца после открытия Собора, как епископ Раймонд Валенсийский 9 ноября написал королю Арагона: "Мне здесь очень скучно, ибо в стране очень холодно, и по этой причине она не подходит для моего здоровья. Город небольшой, людей много, отсюда и сутолока. Люди также страдают от многих неудобств, но должны терпеливо их переносить". Терпение — вот что понадобилось этому епископу, ведь ему пришлось провести там всю зиму. Английский посол Генри Файкс, в свою очередь, жаловался на высокую стоимость жизни: "В Авиньоне на черный денье мы могли купить еды больше, чем здесь на стерлинг!"

Почему же Папа выбрал такое неудобное место? Помимо его личной привязанности к городу с престижным христианским прошлым, где он хотел бы короноваться, решающее значение имела политическая ситуация. Город находился на имперской территории, но от королевства Франция его отделяла только река Рона; он находился под совместной властью архиепископа Бриана де Ланьо и дофина Вьеннского Жана II. Место было тесное, но безопасное, со стенами, над которыми доминировал с севера замок Ла Бати.

Собор готовился несколько месяцев, его официальная программа состояла из трех или четырех пунктов: судьба ордена тамплиеров, крестовый поход, реформа церкви и, во вторую очередь, суд над Бонифацием VIII. Поскольку этот последний пункт был отменен Филиппом IV, король Франции в основном ждал решения относительно тамплиеров, в то время как Папу интересовал в первую очередь крестовый поход и реформаторы. Климент V, созывая собор, попросил, чтобы каждый епископ представил список реформ, которые считаются необходимыми в его епархии. Подобные cahiers de doléances (тетради с жалобами) собраны и классифицированы по церковным провинциям, и они дают поразительную картину множества злоупотреблений, совершаемых в среде духовенства и в отношениях между клириками и мирянами. Так, тетради провинции Санс содержат многочисленные жалобы на чиновников светской власти: произвольные аресты клириков, конфискация имущества умерших клириков, отказ разрешить церковным судам судить мирян, нарушение привилегий клириков, несоблюдение приговоров об отлучении. Особенно злобный документ был представлен собору епископом Менде Гийомом Дюраном. Племянник известного канониста Гийома Дюрана Старшего, прозванного "доктор-спекулятор" за его главный труд, Speculum juris (Зеркало закона), и бывший епископом Менде с 1286 по 1295 год, Гийом Дюран Младший, сменивший его с 1296 по 1330 год, был энергичным и мстительным прелатом, с которым Филипп Красивый уже был вынужден заключить договор в 1307 году по вопросу о разделе графства Жеводан. В 1309 году ему удалось получить треть имущества евреев, конфискованного в его епархии. Готовясь к собору, он написал обширную программу реформ, De modo generalis concilii celebrandi (О порядке проведения вселенского собора), которая не щадила никого. По его словам, реформа должна начинаться с самого верха: Папа и римский двор злоупотребляют своей властью, которая должна быть ограничена регулярным созывом собора каждые десять лет; Папа злоупотребляет "апостольскими положениями" и "резервами", чтобы одаривать льготами неспособным людей и членов своей семьи, что как мы видели, соответствовало действительности. Критика папского произвола включала также аллюзию на королевский произвол, направленную именно против Филиппа Красивого: "Для государства и его администраторов было бы хорошо и полезно, чтобы их власть была ограничена разумом, чтобы Папа не пользовался прерогативами своей власти без совета кардиналов, подобно тому, как короли и принцы ничего не делали, по крайней мере до этого времени, без совета сведущих лиц. Папа должен поступать таким образом, прежде всего, в случае любой уступки, противоречащей постановлениям соборов и действующему общему праву. А если бы речь шла о новых статутах, противоречащих постановлениям соборов и общему праву, то он принимал бы их только на вселенском соборе".

Гийом Дюран также нападал на своих коллег-епископов, которые, по его словам, были надменными и высокомерными, злоупотребляли правом проживания во время своих епископских визитов, слишком часто отсутствовали на своем месте, а иногда были невежественны. Приходские священники также получили свою долю критики — невежды, пьяницы, развратники, симонисты. Необходимо создать для них учебные заведения и, возможно, даже рассмотреть вопрос о разрешении священникам жениться, чтобы избежать скандалов. Что касается каноников, которые должны отвечать за службы в соборах, то они особенно заметны своим неподобающим поведением во время служб: одни спят, храпя, другие приходят и уходят, третьи рассказывают анекдоты.

Затем Гийом Дюран посвящает длинную главу злоупотреблениям светской власти, и в его словах содержатся прямые нападки на практику Филиппа Красивого: "Мало-помалу, непрерывным ходом своих посягательств, мирские владыки перетягивают все на себя. Как волк поедает ягненка по частям, так и государи постепенно пожирают церковную юрисдикцию. Государи считают себя компетентными в вопросах церковной юрисдикции, в основном во всех вопросах, где она затрагивает мирскую. Во владениях Церкви очень мало случаев, когда епископальная юрисдикция прямо или косвенно не нарушается светской властью". Представители светских властей не уважают церковные иммунитеты, они используют церковные здания для своих собраний, они не уважают богослужения. И, наконец, несоблюдение воскресного дня, беспорядок на воскресных мессах, насилие, сквернословие, прелюбодеяние.

Понятно, что доклад Уильяма Дюранта заставил многих содрогнуться: племянник "доктора-спекулятора" выступил в роли, обличителя злоупотреблений Папы, короля, епископов, священников, клириков, сеньоров и всех мирян, и реформатора, выступающего за радикальную реформу внутри Церкви. Однако его рвение натолкнулось на инертность собора, в котором доминировали более животрепещущие проблемы тамплиеров и крестового похода.

Климент V покинул приорство Грозо, у подножия Мон-Ванту, около 15 сентября 1311 года, достиг Роны в Донзере 18 сентября, и через Монтелимар и Валанс прибыл во Вьенну 30 сентября. Он проделал сто пятьдесят километров за 15 дней. Его обоз с имуществом опередил его и остановился в Шато-де-ла-Бати. Церемония открытия вселенского собора состоялась в городском соборе Сен-Морис 16 октября. Присутствующие получили долгожданный подарок: индульгенцию на двадцать лет, которая будет использована в счет их пребывания в чистилище. В своей вступительной речи Папа объявил три цели собрания: дело тамплиеров, проект крестового похода и реформа церкви. Было проведено всего три пленарных заседания: 16 октября 1311 года, 3 апреля и 6 мая 1312 года. В остальное время работа велась в комиссиях. Та, что занималась тамплиерами, состояла из 40–50 членов со всего христианского мира. Им были предоставлены акты предыдущих расследований. По словам епископа Анжера Гийома Ле Мейра, мнения разделились. Комиссия "крестового похода" рассмотрела различные проекты, включая проекты Раймонда Луллия, Гийома де Ногаре и Анри де Лузиньяна, короля Кипра. Комиссия по "реформам" классифицировала жалобы по "нациям".

Дебаты о тамплиерах

Таким образом собор приступил к работе. Как и следовало ожидать, внимание сразу же было приковано к делу тамплиеров. Папа хотел быстро уладить этот вопрос. С этой целью он поручил изучение расследования и показаний ограниченной комиссии во главе с Оттобоно Рацци, патриархом Аквилеи, поскольку, по его словам, "трудно и фактически почти невозможно" обсуждать эту проблему в пленарной комиссии — дебатам не будет конца. Видимо Папа решил, что убедить небольшую группу людей в необходимости упразднения ордена будет легче. Никто не сомневался, что за этим решением стоял Филипп Красивый, который руководил всем на расстоянии, как писал делегат короля Арагона: "Ничто не смеет быть решено без ведома короля Франции, и поэтому в конце концов делается только то, чего он хочет. Дела все больше и больше решаются прелатами, которые принадлежат к его дому и его Совету".

Однако в конце октября возникло непредвиденное осложнение: семь тамплиеров представшие перед комиссией заявили о своей готовности защищать орден. Они утверждали, что поблизости ждали еще по меньшей мере 1500 или 2000 человек, готовых подтвердить их заявления. Чуть позже прибыли еще двое. Папа приказал посадить их всех в тюрьму, но счел инцидент достаточно серьезным, чтобы предупредить Филиппа Красивого в письме от 4 ноября. Затем, заметив, что все большее число прелатов выражают свою поддержку тамплиерам, он созвал в начале декабря тайное заседание Большой комиссии и представил ей четыре вопроса. 1. Можно ли предоставить тамплиерам право на самозащиту? 2. Если да, то может ли право быть предоставлено тем, кто отказался от защиты ордена в октябре? 3. Или, если нет, можно ли позволить тамплиерам, рассеянным по всему христианскому миру, собраться вместе, чтобы выбрать защитников? 4. Если это невозможно, может ли Папа назначить защитников сам? Епископы подавляющим большинством голосов ответили, что ордену должны быть предоставлены защитники. Неудивительно, что единственными, кто возражал, были французские епископы, в том числе Гийом Ле Мэр, епископ Анжера, и архиепископы Санса (Филипп де Мариньи), Реймса (Робер де Куртенэ) и Руана (Бернар де Фарж).

И снова дело приняло нежелательный для короля оборот и рисковало выйти из-под контроля Папы. Цистерцианский аббат Шаалиса Жак де Терен, уравновешенный человек, мнение которого уважали, выразил свои сомнения в длинном и убедительном заявлении:

"Преступления, в которых обвиняют тамплиеров и в которых многие из них, как в королевстве, так и в других странах, в частности, главный магистр ордена, публично признались, безусловно, отвратительны: они должны внушать ужас каждому христианину. Если сказанное верно, то эти люди впали в постыдные и преступные заблуждения с двух точек зрения — веры и естественной морали […]. Как это могло произойти? Как в такой большой организации, включавшей в себя простолюдинов и дворян, принадлежащих к разным народам, говорящих на разных языках, но выросших и воспитанных в семьях верных христиан, вдруг исказился и погас свет веры? Как факел естественного закона мог быть погашен таким позорным и ужасным образом? Они вступили в этот орден, чтобы отомстить за оскорбления, нанесенные Христу, защитить или восстановить святые места, бороться с врагами веры: и как так быстро князь тьмы смог извратить их и изменить до такой степени?

С другой стороны, если все это ложь, то как получилось, что главные члены ордена, люди, обученные владению оружием и приученные бесстрашно сражаться, признались в таких мерзостях, таких ужасах перед всем Парижским университетом, и повторили эти признания перед суверенным понтификом, к смятению их ордена? Но тогда, если это правда, и если это правда для всех членов ордена, как получилось, что на провинциальных соборах в Сансе и Реймсе многие тамплиеры добровольно позволили сжечь себя, отказавшись от своих признаний, когда они знали, что могут избежать пыток, просто повторив эти признания? Именно это заставляет многих людей, с обеих сторон, сомневаться.

И еще одно: с момента открытия вселенского собора результаты расследований, проведенных в различных королевствах, были публично зачитаны, и по многим пунктам они противоречат друг другу. Пусть Тот, Кто знает все сердца и от Кого не ускользнет ни одна тайна, Жених Церкви, Иисус Христос, откроет полную и чистую истину в этом вопросе до окончания этого собора, чтобы Церковь была прославлена, очищена и умиротворена! Как только правда станет известна, пусть самое чистое и пылкое рвение короля приведет к разумному и благотворному результату; пусть суверенный понтифик, викарий Иисуса Христа, направит в разгар бури вверенный ему корабль так, чтобы избежать кораблекрушения и привести его в гавань вечного блаженства".

Учитывая, что подавляющее большинство участников собора выступало в поддержку тамплиеров или, по крайней мере, желало, чтобы им было предоставлено справедливое право на защиту, а также смятение Папы, все взоры теперь обратились к Филиппу Красивому, реакции которого опасались. Английский хронист Уолтер из Хеминбурга осуждает это давление: "Во время второй [сессии] был долгий спор о Храмовом ордене, должен ли он сохраниться или быть уничтожен де-юре. И почти все прелаты высказались в пользу тамплиеров, кроме французских, которые, опасаясь французского короля, который, как говорили, был причиной всего скандала, не осмеливались действовать иначе". 27 декабря английский посол Генри Файкс выразил страх, царивший среди участников, и его слова свидетельствуют об ужасной репутации короля: "По поводу дела тамплиеров возник большой спор, чтобы узнать, следует ли им по закону позволить представить свою защиту. Большинство прелатов, вернее, все они, кроме пяти или шести, входящих в Совет короля Франции, придерживаются этого убеждения. Папа был очень зол на прелатов из-за этого. Король Франции был зол в еще большей степени, он в был ярости и говорят скоро прибудет с большим эскортом. Это пугает нас, и мы дрожим от страха. Считается, что по этой причине собор будет как минимум отложен или даже хуже, если король не получит желаемого. Одним словом, можно надеяться, что Папа Римский переедет в другое место, особенно из-за неудобства этого места. Но неизвестно, что он намерен делать. Что касается других вопросов, которыми должен заниматься собор, то ничего не решено, все остается в подвешенном состоянии".

Прелаты действительно могли трепетать. Король был в ярости, это правда. Но он, как всегда, отреагировал как законник. Применение силы должно быть предусмотрено законом. Если он и придет навязать свою волю собору, то сделает это как представитель воли всего королевства. И чтобы королевство могло выразить эту волю, он созывает представителей трех сословий в Лион 10 февраля 1312 года. Теперь, когда в 1308 году он обнаружил, насколько полезным может быть это послушное собрание Генеральных штатов для придания большего веса его решениям, он был полон решимости использовать его снова. Выбор Лиона для проведения встречи легко объясним, он был расположен в нескольких километрах к северу от Вьенна, что позволяло быстро передавать новости между двумя собраниями, церковным и государственным, с целью, чтобы последнее оказывала эффективное давление на первое. Город полностью находился под контролем короля с 1310 года, когда он отправил своего сына Людовика с войсками против архиепископа, для восстановления порядка, который согласился признать себя вассалом Капетингов.

Заседание Генеральных штатов фактически состоялось только в середине марта. Тем временем Филипп Красивый вместе со своими советниками готовил решения, которые необходимо было принять, тайно общаясь с Папой. Он обосновался в этом регионе в феврале, приближаясь угрожающим образом: 10-го числа он был в Жиене, 24-го — в Клюни, 29-го — в Маконе, 9-го — в Лионе. 17 февраля он отправил во Вьенну важную делегацию, в которую входили его сын Людовик, графы Булони и Сен-Поля, Ангерран де Мариньи, Гийом де Плезиан и Гийом де Ногаре. В течение двенадцати дней эти личные советники короля вели тайные переговоры с Папой в окружении пяти французских кардиналов: Арно де Пеллегрю, Арно де Кантелупа, Арно Нувеля, Беренжера Фредоля и Николя де Фреовиля. Все происходило между французами, и Папа, оказавшись в изоляции, подвергся непреодолимому давлению. Длительность дискуссий тем более примечательна: Климент V признал ситуацию и пытался добиться уступок, особенно в отношении судьбы имущества тамплиеров. Папа также должен был принять во внимание другие мнения. Существовало четыре варианта: конфискация имущества королем; создание нового ордена, который бы унаследовал имущество тамплиеров; предоставление его церкви для финансирования крестового похода; передача госпитальерам. Кроме того, король Арагона хотел, чтобы имущество тамплиеров в его королевстве было передано ордену Калатравы. О содержании этих напряженных переговоров ничего не известно, но мы можем догадаться о них по письму, которое Филипп Красивый написал Папе из Макона 2 марта, через два дня после возвращения послов:

"В ходе этих расследований были обнаружены столь великие ереси и другие преступления, столь ужасные и отвратительные, что по этой причине орден должен быть упразднен. Поэтому, горя ревностью к христианской вере, и чтобы столь великое оскорбление Христа не осталось безнаказанным, мы ласково, благочестиво и смиренно просим Ваше Святейшество милостиво упразднить вышеупомянутый орден, создать новый военный орден, и передать ему, с их правами, почестями и должностями, имущество вышеупомянутого ордена […..] или, если он предпочтет, согласиться на передачу этого имущества другому из старых военных орденов, в соответствии с тем, что покажется ему наиболее выгодным для чести Бога и интересов Святой Земли".

Таким образом, принцип упразднения ордена был установлен, но король не упомянул о новом судебном процессе, который позволил бы ему мотивировать это упразднение признанием и осуждением "преступлений" тамплиеров, на что он надеялся до тех пор. Развитие ситуации сделало исход нового судебного разбирательства неопределенным. В любом случае, факты давно были известны, и давно пора было положить конец этому делу. Поэтому было бы достаточно простого постановления о упразднении ордена. Что касается имущества, то король отказался от его приобретения и оставил Папе право выбора: передать его госпитальерам или новому ордену. Поэтому происходил торг и уступки, и это, конечно, можно рассматривать как работу Мариньи, в то время как Ногаре хотел бы осуждения, официально мотивированного религиозными причинами.

8 марта Климент V ответил Филиппу Красивому: "Принимая во внимание вашу преданность Господу, мы признаем и желаем, чтобы в случае роспуска ордена его имущество со всеми правами и сборами было сохранено для обороны Святой земли, разумеется, с сохранением ваших собственных прав, а также прав ваших прелатов и баронов".

На следующий день король прибыл в Лион, где через несколько дней состоялось заседание Генеральных штатов. Документальных следов обсуждений не сохранилось, но содержание не вызывает сомнений: собрание просило упразднить орден тамплиеров из-за злоупотреблений, выявленных в ходе судебных процессов. Около 15 марта Мариньи вернулся в Вьенну для дальнейших переговоров с Папой, что говорит о том, что окончательное решение еще не было принято. Об этом говорят делегаты короля Арагона в письме от 17 числа, в котором они описывают свои расспросы епископов и кардиналов. Считается, что Папа сказал им, что он еще не знает, будет ли орден распущен, а затем добавил: "Он верит однако, что это произойдет". Арагонцы были уверены в этом, так как закончили свое письмо словами: "Похоже, что мы скоро увидим конец этой истории, так как, согласно тому, что мы слышали, король Франции будет в Вьенне завтра утром".

Прибытие короля (20 марта) и булла Vox in excelso (3 апреля)

Арагонцы были хорошо информированы, хотя Филипп Красивый вошел во Вьенну только через два дня, 20 марта, с демонстрацией силы, призванной произвести впечатление на зрителей. Короля сопровождали два его брата, Карл и Людовик, три его сына, Людовик, Филипп и Карл, его советники, делегаты от трех сословий королевства и многочисленные солдаты. Цель была ясна, показать что прибыл хозяин. И сразу же начались прямые переговоры с Папой. 22-го числа он созвал Большую комиссию, занимавшуюся делами ордена тамплиеров, и задал вопрос: будем ли мы предоставлять ордену защитников и начинать новый процесс, или же примем уже имеющийся результат как должное, что позволит нам объявить о роспуске ордена не по судебному приговору (non per modum definitivae sententiae), а по фактическому положению и путем постановления (per viam provisionis et ordinationis)? Большинством голосов комиссия выбрала второе решение как меньшее зло. Присутствие короля сыграло свою роль: епископы, теперь убежденные в неизбежности исхода, отказались от рискованного и безнадежного судебного процесса. Единственная оппозиция исходила от епископов провинции Таррагона и некоторых итальянцев.

Оставалось только провозгласить роспуск ордена на торжественном пленарном заседании. Для этого нужно было подождать несколько дней, так как празднование Пасхи было в самом разгаре. На дворе было 22 марта. На следующий день — Страстной четверг, а Пасха приходилась на 26 марта. 28 марта на соборе произошло еще одно событие, которое на несколько дней задержало провозглашение буллы о роспуске ордена: пока король и Папа обсуждали во Вьенне судьбу тамплиеров, Генрих VII в Италии продолжал свой трудный поход на Рим, чтобы короноваться как император. Его продвижение затрудняли препятствия, чинимые гвельфскими городами, и противодействие короля Роберта Неаполитанского, который находился в Риме и все еще отказывался приехать к Генриху VII и принести оммаж за графство Прованс. Около 20 марта Роберт написал Филиппу Красивому и отправил ему список обвинений против Генриха: он приказал убрать статую Карла I Анжуйского из Пьяченцы; он планировал выдать свою дочь Беатрису замуж за сицилийского короля Федерико III Арагонского; он назначил Людовика Савойского, тестя Аццо Висконти, сенатором Рима; он презрел знамя короля Неаполя и отменил конвенции с Генуей и Асти.

Король Франции получил это письмо в Вьенне 28 марта, передал его консистории и направил к Папе внушительную делегацию, чтобы поддержать позицию Роберта, внука Карла I Анжуйского, которому папство было столь многим обязано. В королевскую делегацию, возглавляемую Плезианом, входили три сына короля, его брат Карл и Мариньи — важные фигуры, перед которыми Климент V был вынужден отступить. Хотя он был довольно благосклонен к Генриху, он отказался от отправки принцу Иоанну, сыну Роберта, приказа об отходе из Рима, и обещал отговорить короля Сицилии от женитьбы на дочери короля римлян. Очевидно, что Папа не мог позволить себе расстроить короля Франции накануне завершения дела тамплиеров.

Наконец, в понедельник 3 апреля 1312 года в Вьеннском соборе состоялось общее заседание делегатов, собравшее всех его участников. Климент V сидел на помосте в хоре, справа от него находились Филипп Красивый, его брат Карл, граф Сен-Поль и другие бароны, а слева — сыновья короля, сын короля Сицилии, сын герцога Бретани и герцог Бургундии. Папа произнес большую речь, в которой вспомнил всю историю дела тамплиеров и пришел к выводу, что из-за преступлений и мерзостей, признанных воинами-монахами по отдельности, он может только распустить орден, но поскольку нет никаких доказательств против всего ордена как организации, он делает это не по приговору суда, а апостольским постановлением.

Соответственно, была зачитана булла Vox in excelso, в которой вновь кратко излагались процедуры, которые были выполнены, включая сомнения, отступления и расхождения, и делался вывод: "Действительно, согласно результатам проведенных расследований, вышеупомянутый орден не может быть осужден канонически как еретический окончательным приговором. Но с другой стороны, орден сильно опорочен приписываемыми ему ересями […], он стал очень подозрительным из-за признаний, сделанных большим числом его членов, в частности, его Верховным магистром, визитатором Франции и его главными прецепторами […], он сделал себя отвратительным и одиозным, до такой степени, что есть основания полагать, что никто больше не захочет в него вступать […]. Следовательно, мерой апостольского постановления, а не окончательным приговором, мы навечно распускаем, с одобрения святого собора, вышеупомянутый орден, его устав, его обычай и его название, прямо запрещая кому-либо вступать в упомянутый орден, принимать устав или выдавать себя за тамплиера. Если кто-либо нарушит это постановление, он ipso facto (по факту) подвергнется приговору об отлучении от церкви".

Это был конец ордена тамплиеров. Затем Климент V снова заговорил и перешел к другой теме: он объявил, что король Франции, который находился рядом с ним, обещал вместе со своими сыновьями, братьями и большим количеством сеньоров принять крест в течение года. Папа, похоже, немного поторопился, поскольку присутствовавшие на собрании арагонцы сообщили, что в подписанном документе, подтверждающем обещание короля, который был зачитан перед собранием, не упоминаются ни сыновья, ни братья; с другой стороны, было предусмотрено, что непредвиденные препятствия могут задержать исполнение проекта. Поэтому осторожность была в порядке вещей, и, предвидя непредвиденное, король не стал сильно рисковать. С другой стороны, финансирование было весьма предсказуемым: Папа предоставил королю взимание децима на шесть лет. Королевская дипломатия работала хорошо, и если по какой-либо случайности крестовый поход не состоялся бы, деньги всегда можно было использовать для войны с фламандцами, если не с мусульманами. Наконец, Папа великодушно предложил всем присутствующим, которые ранее исповедовались, тридцатилетнюю индульгенцию.

Имущество и люди ордена (буллы Ad providam и Considerantes)

Однако оставались два вопроса, которые необходимо решить: что делать с имуществом тамплиеров и что делать с бывшими тамплиерами, теми, кто находился в тюрьме, и теми, кто в был в бегах? Что касается недвижимости, то потребовалось еще четыре недели тщательных обсуждений, прежде чем было принято решение. Французский король не стал дожидаться результатов дебатов. Он покинул Вьенну вскоре после этого, 3 апреля, с дополнительным подарком: Пьер де Савуа, архиепископ Лиона, официально уступил ему все свои права на город Лион и зависимые от него территории, как ниже, так и выше реки Саоны, в обмен на пенсию в 2000 ливров.

Имущество храма было весьма значительным. Если бы король не конфисковал его полностью, он бы хотел, чтобы оно было передано новому ордену монахов-воинов, руководство которым было бы поручено капетингскому принцу. Это имущество было конфисковано в октябре 1307 года по всему королевству Франция. Первоначально оно было переданы "под опеку", то есть под непосредственное управление королевских чиновников, но из-за неудобства такого управления весной 1309 года оно было сдано в аренду. Папа, со своей стороны, желал передать это имущество госпитальерам, чтобы доходы от него могли быть использованы непосредственно для организации борьбы с неверными, и Филипп Красивый в конце концов склонился к этой точке зрения на двух условиях: реформирование ордена госпитальеров и компенсация королю расходов на управление этим имуществом с 1307 года.

Но возникла трудность: неожиданно участники собора выступили против этого решения. Они хотели создания нового ордена, потому что госпитальеры, по их словам, уже были очень хорошо обеспечены. Папа пытался убедить епископов по отдельности, но с очень ограниченным успехом. Затем он созвал французских и итальянских прелатов и рассказал им о победе госпитальеров над турками, чтобы убедить их в необходимости поддержки ордена Госпиталя, который доказал свою эффективность. Затем он поставил их перед странной дилеммой: либо вы советуете мне отдать имущество госпитальерам, что я с радостью сделаю, либо вы против… и я сделаю это в любом случае! "Если епископы посоветуют, чтобы имущество ордена тамплиеров было обращено в пользу госпитальеров, это будет угодно Папе, чтобы он мог действовать по их совету; если нет, он сделает это, и он намерен сделать это, нравится им это или нет". Итальянцы ответили: "Ну! Пусть делает, что хочет!"

Именно так и поступил Климент V: 2 мая в булле Ad providam он объявил, что поскольку имущество ордена Храма предназначалось для интересов Святой земли и борьбы с неверными, он присоединит его к имуществу ордена Госпиталя Святого Иоанна Иерусалимского. Сюда входил "материнский дом тамплиеров, а также все остальные их дома, церкви, часовни, города, земли, с их правами, юрисдикциями, товарами, движимым и недвижимым имуществом […] за морями и под морями […]" короче говоря, все, чем тамплиеры владели в октябре 1308 года, когда они были арестованы во Франции. Эта мера должна была распространяться на весь христианский мир, за исключением королевств Кастилии, Арагона, Португалии и Майорки, где Папа оставил за собой право распоряжаться этим имуществом, ввиду особой ситуации, Реконкисты и уже значительной власти ордена госпитальеров.

В связи с этим решением, принятым Папой вопреки мнения собора, хронист Уолтер из Хеминбурга писал, что этот собор "не заслуживает называться собором, поскольку господин Папа сделал все по своей собственной власти, без ответа или согласия святого собора". По словам Джованни Виллани все решалось между Папой и королем. Король Франции, пишет он, "движимый жадностью, заключил тайные соглашения с Папой и заставил его пообещать уничтожить орден тамплиеров, обвинив их в многочисленных ересях; но говорят, что это было сделано прежде всего в надежде заработать на этом большие деньги и из-за вражды к магистру и ордену тамплиеров".

На самом деле, материальная выгода Филиппа Красивого от этого дела была весьма ограниченной. Тем не менее, король стремился получить как можно больше: он добился выплаты 200.000 ливров в качестве компенсации за убытки, понесенные в период, когда королевская казна находилась в Тампле, и за расходы на секвестр с 1307 года. Госпитальеры должны были выплатить эту сумму за три года, "и тогда упомянутый орден […] останется свободным навечно и полностью независимым". Только 28 марта 1313 года, почти через год после буллы Ad providam, Филипп приказал своим бальи и сенешалям передать имущество ордена тамплиеров госпитальерам, и это не всегда происходило без споров, которые продолжались еще долго после смерти короля. Филипп также добился от Папы обязательства реформировать орден госпитальеров.

А как же сами тамплиеры? Неизвестно, сколько их оставалось на конец собора. Многие умерли от старости или плохого обращения после 1307 года; многие скрывались. Судьба тех, кто остался, была определена 16 мая 1312 года буллой Considerantes dudum. Папа отложил суд над главными сановниками, Великим магистром Жаком де Моле,  командором Франции Гуго де Пейро, прецепторами Нормандии, Палестины, Аквитании, Пуату и Прованса. Остальных должны были судить провинциальные соборы в соответствии со следующими правилами: тем, кто признал свою вину, отпускали грехи; они могли продолжать жить в бывших командорствах, где получали пожизненную пенсию; те, кто не признал вину или отрекся от ранее данных признаний, подвергались каноническим наказаниям, то есть их либо сжигали, либо запирали на всю жизнь в тюрьму; те, кто бежал, должны были явиться в течение года, чтобы их судили. В противном случае их должны были считать еретиками и отлучать от церкви. В целом, те, кто признавался во всем, что им говорили, чувствовали себя гораздо лучше, чем те, кто имел мужество все отрицать, сопротивляясь пыткам. Известно много случаев, когда отпущенные на свободу тамплиеры спокойно жили на безбедную пенсию, в то время как многие упорствовавшие братья-рыцари, томились в тюрьмах, а другие и вовсе канули в лету.

Это дело тянулось слишком долго: прошло почти пять лет между арестом в октябре 1307 года и решением о судьбе ордена в мае 1312 года, если не принимать во внимание судьбу главных сановников ордена, которая была решена только в 1314 году. Филипп Красивый, вероятно, не предвидел такого развития событий: бесконечные судебные процессы, папские комиссии, бесконечные повороты, в которых участвовали Папа и все короли Европы, и в довершение всего — заседание вселенского собора! Для достижения своих целей ему приходилось передвигать небо и землю. Он бы, наверное, дважды подумал, прежде чем начать это дело, если бы мог предвидеть, что оно вызовет такую бурю.

Прежде чем закрыть дело тамплиеров, необходимо сделать несколько заключительных замечаний. Прежде всего обсудить, реальность преступлений, в которых обвиняли тамплиеров. Тот факт, что признания были получены под угрозой пыток, не обязательно означает, что они ничего не стоят. Но общепринятое мнение историков сегодня таково: "Тамплиеры виновны в том, что позволили этой скабрезной дедовщине развиться внутри ордена и не смогли ее искоренить". Госпитальеры, с другой стороны, смогли устранить недостатки, по крайней мере, теоретически! Так говорит Ален Демургер. Все, в чем обвиняли тамплиеров, происходило во время церемонии приема в орден, а именно второй ритуал, за закрытыми дверями, который не имел никаких последствий для остальной жизни братьев. Все, кто признался, что подвергался этим глупым обрядам, заявили, что никогда не следовали им. Все сходится на том, что речь идет об имбецильной дедовщине, сочетающей унижение и братание, имеющей место и сегодня, как например при поступлении в Grandes Ecoles (Большие школы) Франции, способе, безусловно, одиозном, глупом и детском, закрепить свою принадлежность к определенной "элите". "Незаконные действия не являлись основой кощунственной церемонии приема, а скорее перегибами, применявшимися в конце традиционного и вполне законного обряда", — пишет Барбара Фрейл. Эти тайные обряды не были такими уж тайными: над ними иногда подшучивали, как вспоминает один из свидетелей, Этьен де Нери. Когда один из его родственников объявил, что собирается вступить в орден тамплиеров, ему сделаны иронически заметили: "Значит, завтра ты собираешься поцеловать задницу командора?" Похоже, что следователи по делу тамплиеров не были шокированы признаниями членов ордена об обряде вступления. У госпитальеров тоже была своя дедовщина, но она включала только унижения светского характера.

Но как же Филипп Красивый относился к этому вопросу? Для человека двадцать первого века, живущего в эпоху подозрительности, полностью разочарованного речами и делами политических лидеров, их лицемерием и ложью, трудно поверить в искренность короля, когда он утверждал, что действует из чистого очищающего благочестия. И все же! Начиная с XIX века, большинство историков склоняются к мысли, что его основной мотивацией была финансовая: уничтожение ордена стояло в одном ряду с изгнанием евреев и ломбардцев, принудительными займами и другими денежными манипуляциями вечно нуждающегося в деньгах государя, отчаянно пытавшегося сбалансировать свой бюджет. Так почему же ему было не заняться госпитальерами, которые были еще богаче? И прежде всего, как мы можем не удивляться той легкости, с которой король отдал имущество ордена? Ведь он держал его в своих  руках, и вдруг, почти без сопротивления, согласился на его передачу госпитальерам. Должны ли мы предположить, что это был лишь отвлекающий маневр, и что он уже планировал позже напасть и на них, и таким образом овладеть всем богатством совокупно? Не было ли его требование реформировать орден госпитальеров подготовкой к будущему нападению на орден, когда 24 августа 1312 года он написал, что его необходимо "сделать угодным Богу, церковным и светским людям, не опасным и как можно более полезным для помощи Святой земле"? Его безвременная смерть два года спустя не позволяет ответить на этот вопрос, но после опыта многочисленных проблем и потрясений, вызванных делом тамплиеров, маловероятно, что Филипп Красивый намеревался повторить эксперимент против ордена госпитальеров.

Ликвидируя орден тамплиеров, действовал ли он скорее с политической целью, преследуя цель по объединению и централизации страны в интересах королевской власти, которая была единственным хозяином в королевстве, подчиняя клириков и мирян, в ущерб наднациональным организациям, таким как Римская церковь и зависящие от нее ордена? Сегодня историки все чаще отдают предпочтение этому объяснению. Это соответствует духу окружавших его легистов и, вероятно, является правдоподобным. Эти два мотива — желание захватить собственность ордена и желание укрепить национальный характер монархии — вполне могли сосуществовать. Но опять же, почему бы затем не заняться госпитальерами или даже нищенствующими орденами?

По сути, даже если эти две мотивации отсутствовали, нам кажется, что самой глубокой причиной уничтожения ордена тамплиеров остается религиозная причина. Филипп Красивый, вероятно, был искренен, когда обвиняет орден в ереси. Этот король-пуританин легко убеждался в нечистоте других людей, будь то Папа, евреи, ломбардцы, епископы, тамплиеры или его собственные невестки. Ногаре находился рядом, чтобы убедить его в этом: именно он подтолкнул короля к действиям против Бонифация VIII и инициировал гонения на орден. У Филиппа Красивого и Ногаре не было чувства юмора, особенно когда речь идет о священном: они не верили в истории о дедовщине, они были слишком серьезны для этого. Нельзя играть с богохульством, святотатством, ересью или содомией.

Собор и призрак крестового похода

Второй важной темой на повестке дня Вьеннского собора был крестовый поход. И здесь снова возникает вопрос об искренности вовлеченных в обсуждение сторон. Ибо все говорили, что хотят крестового похода, но никто не желал действовать; всегда находилось что-то другое, что нужно сделать в первую очередь. Главная, если не единственная, привлекательность этой превосходной идеи похода на Иерусалим заключалась в том, что волшебная фраза "крестовый поход" позволяла взимать налог — децим — со всего духовенства. По крайней мере, так считал Жоффруа Парижский, и не он один. Собор, говорил он, ссылаясь на крестовый поход, был предназначен только для того, чтобы "привлечь кресты и стопки", то есть стопки золотых монет:

Чтобы набить пустые кошельки;

И радоваться, что они заполнены.

Я считаю, это причиной собора

Чтобы привлечь кресты и стопки,

Но затем все будет растрачено,

На другие дела и нужды.

Со своей стороны, продолжатель хроники Мартина Брабантского пишет, что Папа "притеснял Церковь различными способами и под предлогом похода в Святую Землю добыл много золота, которое затем полностью поглотил дьявол". А по словам английского хрониста, "Папа выдавал индульгенции для похода в Святую землю, он собрал много денег, но для Святой земли все это было бесполезно".

Тем не менее, как отмечает Жозеф Леклерк в своей истории Вьеннского собора, "никогда не было столько теоретиков священной войны, как в начале четырнадцатого века". Существовали многочисленные планы крестового похода, одни из которых были посвящены стратегии, другие — логистике. В составлении таких планов отметились: Пьер Дюбуа, францисканец Фиденцо Падуанский, Карл II Хромой, венецианец Марино Санудо, армянский принц Хетум, Раймонд Луллий и Великий магистр госпитальеров Фульк де Вилларе. Собору были представлены четыре таких проекта. Послание Генриха II Лузиньяна, короля Кипра, было привезено Симоном Кармадинским и каноником Анконы Яковом Казиастасским. Он рекомендовал подготовить почву, отправив сильную эскадру, и сосредоточить основные усилия на Египте. Гийом Ле Мэр, епископ Анжера, подсчитал, что потребуется десять или двенадцать лет подготовки, чтобы проповедовать крестовый поход, выдавать индульгенции, собирать средства, снаряжение и людей. В действительности, он выразил серьезные сомнения в том, "что время для освобождения Иерусалима когда-нибудь наступит".

Гораздо более уверенным, но совершенно утопичным являлся план Раймонда Луллия, о котором мы уже говорили. Почти восьмидесятилетний человек, он захотел присутствовать на соборе и для этого совершил трудное путешествие из Парижа в Вьенну осенью 1311 года, во время которого он нашел время написать поэму из 1200 стихов Lo Consili (К Собору) и диалог между клириком и мирянином Disputatio clerici et Raymundi phantastici. Когда он прибыл в Вьенну, то представил собору свое сочинение Ad acquirendam terram sanctam (Чтобы овладеть святой землей). Его великой идеей было обращение мусульман через проповедь, что подразумевало создание кафедр восточных языков в Риме, Париже и Толедо. Но до этого мусульманские территории должны были быть захвачены: побережья опустошены, Сирия разорена, Египет, Марокко и королевство Гранада оккупированы. Затем следовало разослать миссионеров, и покорив мусульман риторикой, диалектикой и схоластическими силлогизмами, массово обратились их христианство.

Комиссия собора по "крестовому походу" также рассмотрела проект Гийома де Ногаре, который выступал за объединение орденов монахов-воинов и подготовку большой экспедиции во главе с королем. Для достижения этой цели необходимо было использовать имущество ордена тамплиеров, повысить децим и собирать пожертвования — всем этим должно было управлять королевское казначейство.

Начиная с середины января 1312 года, Папа консультировался с участниками собора о крестовом походе по странам: немецкие и английские прелаты дали свое согласие, но у их государей в это время были другие заботы, такие как получение императорской короны для Генриха VII, спасение фаворита, сопротивление баронам и покорение шотландцев для Эдуарда II. Итальянцы также согласились при условии, что экспедиция пройдет через Константинополь. Испанцы, в согласии с Хайме II Арагонским, хотели сначала напасть на королевство Гранада. Что касается французских епископов, то они отказались высказывать свое мнение до того, как узнают мнение короля, что весьма показательно. Филипп IV прибыл в Вьенну 20 марта и дал свое согласие, а все прелаты королевства приняли решение в пользу сбора децима для крестового похода. Это позволило Папе, как мы видели, объявить 3 апреля, что Филипп Красивый и вся его семья обязуются подготовить крестовый поход в течение года. Для этой цели ему был предоставлен шестилетний децим, к которому письмом от 10 июня Папа добавил свой собственный децим на полтора года, который он передал королю, а вскоре после этого продлил на четыре года. Таким образом, благодаря собору Филипп Красивый получил право облагать налогом все духовенство Франции в течение одиннадцати лет, не отчитываясь за использование средств. Это стоило отказа от имущества ордена тамплиеров.

Однако это не означает, что король действовал недобросовестно. Он серьезно думал о крестовом походе: он не забывал Людовика Святого. Но это была экспедиция такого масштаба, что требовалось сначала решить другие проблемы, в частности, проблему Фландрии. И это произошло не раньше конца его царствования. Более того, его ближайшее окружение изменилось, а вместе с ним и приоритеты: Ногаре, который был сторонником крестового похода, умер в 1313 году, а Мариньи, который был противником этого дорогостоящего безрассудства, усилил свое влияние, подтолкнув короля к отказу финансировать снаряжения галер для Папы. Филиппу оставалось только мечтать о крестовом походе… и собирать деньги, которые должны были его финансировать.

Завершение работы собора (6 мая 1312 года)

Король был менее заинтересован в третьей теме обсуждавшейся на соборе — реформе церкви, которая также затрагивала вопрос о взаимоотношениях между клириками и мирянами в королевской администрации. Это связано с тем, что здесь суверен в большей степени находится в положении обвиняемого. Жалобы были связаны с растущим вторжением светской власти в церковную сферу под влиянием королевских легистов. В то время церковная и гражданская сферы были настолько переплетены, что малейшая попытка внести ясность неизбежно вызывала споры. Однако легисты были настойчивы, и это привело к появлению новых практик, которые церковные власти считали злоупотреблениями. Собранные в епархиях жалобы касались узурпации апелляций из церковных судов в светские суды, препятствования осуществлению церковной юрисдикции, нарушения церковных иммунитетов и расхищения церковного имущества лицами, осуществляющими королевские и опекунские права. Но собору оставалось только составлять перечень злоупотреблений: что еще он мог сделать, кроме как пожаловаться Папе, у которого не было ни желания, ни средств противостоять королю? Никаких конкретных мер в этой области принято не было.

Такое же бессилие было проявлено в отношении моральной реформы клириков, канонов и римского двора. Сетования на бродяжничество монахов, невежество, рассеянность, накопительство, симонию, разврат многих клириков привели лишь к благочестивым пожеланиям. "Моральный уровень духовенства упал очень низко, — отмечает Гийом Ле Мэр, — до такой степени, что во многих местах священники считаются мирянами даже более мерзкими и презренными, чем евреи". Это говорит о многом! Были приняты постановления, регламентирующие одежду клириков на службах (Gravi nimirum turbatio), размер, покрой и цвет их облачений (Quoniam), запрещающие им заниматься ремеслами мясника и трактирщика (Diocesanis locorum) и осуждающие доктринальные ошибки, приписываемые нищенствующим орденам (Ad nostrum), которые склонны были считать, что, достигнув определенного уровня духовности, можно позволять себе все. Проблема освобождения от религиозных орденов вызвала оживленные дебаты. Это был застарелый вопрос, который периодически возникал на протяжении всей истории Церкви: епископы не могли терпеть, когда религиозные организации в их епархиях выходили из-под их контроля и позволяли себе бросать вызов властям, защищая отлученных от церкви, допуская тайные браки, узурпируя права и десятину. Гийом ле Мэр, епископ Анжера, и Эгидий Римский, архиепископ Буржа, возглавляли борьбу против этих "независимых", которых энергично защищал Жак де Терен, цистерцианский аббат Шаалиса.

Однако некоторые внутренние проблемы были все же решены, например, разногласия между францисканцами: булла Exivi de paradisio была попыткой примирения между духовным течением, которое, следуя трудам лангедокца Пьера Жана Оливи, умершего в 1298 году в Нарбонне, выступало за абсолютную бедность, и остальными членами ордена. Булла Fidei catholicae, со своей стороны, разрешила вопрос доктрины, который разделял богословов в течение тридцати лет, подтвердив, что рациональная и интеллектуальная душа действительно является "формой", в схоластическом смысле этого слова, тела: "Всякий, кто отныне осмелится утверждать, защищать или упорно утверждать, что рациональная и интеллектуальная душа не является сама по себе и по существу формой тела, должен считаться еретиком".

6 марта 1312 года состоялось торжественное закрытие собора. Король к тому времени уже две недели как уехал. В соборе, после мессы, Папа подвел итоги, суммировал указы и вскользь затронул вопрос, который не поднимался в публичных дебатах: посмертный суд над Бонифацием VIII. Вероятно, именно во время тайных переговоров, которые он вел с королем за кулисами собора, они договорились закрыть этот вопрос. Для проформы Климент V в последний раз зачитал эдикт, приглашая тех, у кого есть показания по этому делу, так или иначе, явиться в апостольский трибунал. Поскольку никто являться не собирался, дело было закрыто. После прочтения Te Deum и Sanctus, благословения и объявления новой индульгенции на тридцать лет, собор закончил свою работу. Все моли разъезжаться по домам.

Анализируя результаты семимесячных обсуждений, можно сказать, что гора родила мышь, очень маленькую мышь, поскольку единственное конкретное решение, которое действительно было применено, было известно еще до открытия: упразднение ордена тамплиеров и передача его имущества госпитальерам. Епископы лишь ратифицировали, правда проявив определенный норов, волю папы и короля. Все остальные решения остались мертвой буквой. Вьеннский собор в конечном итоге был собором Филиппа Красивого: именно он инициировал его, руководил им и добился того, чего хотел. Все, что от него для этого потребовалось, — краткое появление на соборе: он пришел, он увидел, он победил. По мнению историка собора, иезуита Жозефа Леклерка, "Филипп Красивый не созывал Вьеннский собор, как это делали римские христианские императоры в древности. Но все говорит о том, что он, путем ряда маневров, навязал эту идею Клименту V. Даже если ему не удалось таким образом осуществить все свои планы по делу Бонифация VIII и тамплиеров, его личное вмешательство серьезно нарушило свободу дискуссий и решений собора. В этом вопросе Вьеннский собор не являлся преемником предыдущих вселенских соборов. Не будучи отрицаемым теоретически, примат Папы и независимость епископального органа сдерживались намеренными действиями короля Франции".

Год славы (Генрих VII, Фландрия, Англия)

После 6 мая члены собора разъехались по своим епархиям. Папа покинул Вьенну 11 мая и вернулся в приорство Грозо 19 мая. Даже в таком коротком путешествии произошло происшествие. Солдат из папского эскорта убил жителя Валанса. Все больше болея, Климент V провел лето в Грозо, а осенью вернулся в Авиньон, страдая от проблем с желудком и кишечником.

Он получил известия из Италии, которые не побудили его вернуться в Рим. Генрих VII наконец-то прибыл в Вечный город, примерно в то время, когда закончился собор. Но ему пришлось остановиться на левом берегу Тибра: правый берег удерживал принц Иоанн Анжуйский, сын Роберта, короля Неаполя, который не позволил Генриху переправиться через реку в Ватикан, где должна была состояться императорская коронация. Филипп Красивый написал римлянам письмо, в котором побуждал их выступить против Генриха. Последний, после полуторагодичной экспедиции, потерял три четверти своей армии и был бессилен. Поэтому он предложил папскому легату короновать его на левом берегу, в Латеране. Но легат не захотел: папская булла давала ему мандат на проведение коронации только на правом берегу, в Ватикане. Поэтому он обратился к Папе за инструкциями, но Папа не ответил. Проходили дни. Так не могло продолжаться вечно. Наконец, присутствующие в Риме кардиналы попросили двух легатов, Никколо Альбертини и Арно де Фальгьера, провести коронацию в Латеране, что и было сделано 29 июня 1312 года, несмотря на протесты каноников собора Святого Петра.

Генрих VII был страшно унижен. Вместо ожидаемого апофеоза он оказался коронован на левом берегу двумя простыми легатами, даже не сумев войти в Ватикан, и это после мучительной полуторагодичной военной кампании, чтобы силой открыть путь в Рим. Через три недели он начал отступление на север и решил отомстить за то, что над ним так посмеялись: он попытался взять Флоренцию, город гвельфов, но был вынужден отказаться от этого после шестинедельной осады. Затем он объявил о браке своей дочери Беатрисы Люксембургской с сыном арагонского короля Сицилии.

Филипп Красивый мог только радоваться бедам Генриха VII. 1312 год был для него благоприятным. Дело тамплиеров было закончено, как и дело Бонифация VIII, и ситуация во Фландрии, казалось, повернулась в его пользу. Мы помним, что граф Роберт де Бетюн и его сын Людовик де Невер были вызваны в суд, чтобы ответить за неисполнение Атисского договора. Людовик де Невер предстал перед парламентом в конце декабря 1311 года, но он выступил в качестве обвинителя, а не обвиняемого. Он протестовал против того, как с ним обращались, и требовал вернуть ему графства Невер и Ретель. Королевский адвокат Рауль де Пресль обвинил его в лжесвидетельстве, и Людовик де Невер был заключен в тюрьму Море. Ангерран де Мариньи, по словам Жоффруа Парижского, особенно угрожал Людовику, говоря, что ему повезет, если он сохранит свою голову, и что в любом случае он будет находиться в тюрьме до окончательного приговора.

Это была простая попытка запугивания, поскольку уже шли разговоры о поиске заложников для освобождения Людовика. Тем временем 2 января 1312 года Людовика де Невер перевели в Париж, и разместили в отеле, где он был достаточно свободен, чтобы найти способ сбежать 6 января, во время вечерней попойки с друзьями на которую были приглашены охранники, и побег не стал проблемой. Разъяренный король пригрозил Роберту де Бетюну вызовом в суд пэров, что могло привести к конфискации графства. В то же время, в середине января, он отправил Мариньи в Турне, чтобы встретиться Людовиком де Невер. Встреча состоялась в монастыре Сен-Мартен, и, согласно Chronique des Pays-Bas (Хронике Нидерландов), обмен мнениями был весьма оживленным: Людовик де Невер проявил презрение к камергеру и спросил его, даже не поприветствовав: "Где король или его представитель, который упрекнет меня в моем поступке?" Мариньи ответил: "Я прошу Вас ответить, почему вы находясь под стражей без каких-либо притеснений, нагло сбежали?" Тогда Людовик де Невер дал волю своему гневу: "Мерзавец, за свои поступки я дам отчет только королю, и то если захочу!". Затем Мариньи вернулся в Париж, а в начале февраля Людовик де Невер был осужден судом пэров как преступник и лишен своих графств Невер и Ретель.

Судьба его отца, графа Роберта де Бетюн, еще не была решена. Для этого король дождался окончания Вьеннского собора, который занимал его внимание с марта по май. Решающая встреча состоялась в июле. Филипп Красивый заранее отправил армию в Аррас с целью запугать графа. Затем последний предстал в Понтуазе перед государем и судом пэров. Более благоразумный, чем его сын, он смирился, признал свою вину и извинился. Был достигнут компромисс: король отказался от уже уменьшенной вдвое ренты в 20.000 ливров, на которую были обречены города Фландрии по Атисскому договору, а взамен получил замки городов Лилля, Дуэ и Бетюна, которые уже служили залогом исполнения договора. Этот договор, подписанный 11 июля 1312 года, был выгоден королю: в обмен на отказ от теоретической ренты, выплата которой постоянно ставилась под сомнение, он получил три прекрасных промышленных города, полных налогоплательщиков. Он также сделал благородный жест: вернул Кассель Роберту и заставил своего брата Карла Валуа отказаться от претензий на Намюр. Он также поручил Гуго Палиарту и Пьеру де Галарт провести демаркацию границ между Фландрией и графством Эно. После этого возобновил выезды на охоту: в июле-августе он находится в Вексене, путешествуя по полным дичи лесам вокруг Лоншам-ан-Лайона и на землях Мариньи.

Закончился год радостными новостями, король узнал, что его дочь Изабелла, королева Англии, беременна, и что Пирсу Гавестону, фавориту короля Эдуарда, только что отрубили голову. С января Филипп Красивый внимательно следил за супружеской и политической жизнью своего зятя. Ослепленный страстью к Гавестону, он потерял всякое благоразумие: 16 января 1312 года Эдуард объявил, что отвергает требования о реформах, которые навязали ему бароны, 18 января он заявил, что отозвал из ссылки Пирса Гавестона, который присоединился к нему в Йорке, а 20 января вернул ему его земли и титул графа Корнуолла. Это была глупость, которая могла стоить ему короны. Эдуард, казалось, потерял всякое чувство реальности и готов был на все, чтобы спасти своего возлюбленного Гавестона: он запретил Гавестону сдаваться баронам, даже если они захватят и убьют короля; он говорил, что готов обратиться за помощью к своему врагу Роберту Брюсу, чтобы защитить своего возлюбленного; и он посылал Томаса Кобхэма и Генри Кентерберийского к своему тестю, королю Франции, в надежде, что тот вступится за него перед баронами. Ради этого он готов был отказаться от Аквитании!

Бароны, уставшие от экстравагантности короля, преследовали его на севере королевства, и 19 мая им удалось захватить Гавестона. Запертый в замке Уорик, он был предан смерти 19 июня в нескольких милях от него. Его голова была отправлена главе баронов, графу Ланкастеру, в качестве доказательства его смерти, а затем пришита к остальному телу, которое было похоронено в Оксфорде. Англия была на грани гражданской войны. После казни Гавестона бароны разделились, некоторые из них присоединились к королю, у которого теперь была другая цель: отменить навязанные ему реформы, ограничивающие его власть. Для этого он полагался на монархическую и семейную солидарность: 6 августа он отправил графа Пембрука и Генри де Бомона во Францию с заданием склонить Филиппа Красивого на свою сторону. Оба английских лорда были также французскими сеньорами: Пембрук был сеньором Монтиньяка и других земель в Пуату и женат на Беатрисе, дочери французского коннетабля Рауля де Клермона; Генри де Бомон был младшим сыном Людовика де Бриенн, виконта Бомона в Мэне. Филипп Красивый был тем более склонен к посредничеству в пользу своего зятя, что препятствие в лице Гавестона было устранено, и ему сообщили, что Изабелла находится на шестом месяце беременности и судя по всему, отцом ребенка был Эдуард II. Поэтому король Франции был вынужден поддержать своего зятя, который сражался против мятежных вассалов, чего не потерпит ни один законный государь. Он отправил двух своих клириков, Уильяма де Ново Кастро и Раймонда Субирана, в Англию, чтобы они присоединились к Эдуарду в Фавершеме 17 августа. 13 сентября к ним присоединился единокровный брат короля, Людовик д'Эврё, семейный дипломат. Английские бароны с недоверием отнеслись к вмешательству французского короля в их дела, поскольку знали, что в таких обстоятельствах короли поддерживают друг друга: именно так поступил Людовик Святой в 1264 году, подписав Амьенский мир в пользу Генриха III.

Эдуард также обратился за помощью к Папе Римскому: 29 августа в Англию прибыли два папских посланника с миссией восстановления мира и полномочиями отменять ордонансы. С этими могущественными союзниками король начал переговоры с баронами, которые проходили в Лондоне. Представители Филиппа Красивого сыграли важную роль в этих переговорах, составив возражения на ордонансы, Prima Tractatio ad Pacem Confirmandam и Rationem baronum (Главные требования для утверждении мира с баронами). Они сделали это в стиле французских легистов, доказывая, что ордонансы недействительны, поскольку предъявившие их не были законно избраны, что они превысили свои полномочия, что требования противоречат Magna Carta (Великой Хартии) и коронационной клятве, и что Людовик IX и Климент V уже осудили подобные ордонансы. Все эти юридические аргументы не имеют никакого значения в этом королевстве, — ответили бароны, — это не Франция, Англия управляется не писаными законами, а древними обычаями. Договор был окончательно заключен 20 декабря, скреплен печатями в присутствии Людовика д'Эврё и двух папских посланников, Арно Нувеля, кардинала-священника Сен-Приска, и Арно д'О, епископа Пуатье, будущего кардинала Альбано. Преследование сторонников и противников Гавестона было прекращено, об ордонансах не было упомянуто, что скорее было благоприятно для английского короля.

Эдуард был благодарен королю Франции, а тот, как никогда ранее, чувствовал себя арбитром европейской политики. Казалось, что, без него ничего не решается. Связи между двумя королями укрепились после рождения первого ребенка Эдуарда и Изабеллы, будущего Эдуарда III, в Виндзоре 13 ноября 1312 года. Крестины, которые праздновались 16 числа, стали поводом для дипломатического инцидента: Людовик д'Эврё, брат Филиппа Красивого, который был одним из крестных родителей, настоял на том, чтобы новорожденному дали имя французских королей: Филиппа или Людовика. Английские бароны настаивали, что ребенок должен носить имя Эдуард. По иронии судьбы, этот маленький Эдуард стал бичом и для своего отца, свергнутого в 1327 году, и для французов, униженных при Кале и Креси в 1346 году.

Но в то время оба королевских двора были в восторге от этого события. Королевская чета Эдуард II и Изабелла, казалось, стала "нормальной". Молодая королева, которой было всего двадцать лет, вела королевский образ жизни, имея свой двор на 200 человек, гардероб и впечатляющую коллекцию драгоценностей. 20 октября, за месяц до родов, она составила завещание — полезная мера предосторожности в те времена, когда беременность была сопряжена с высоким риском. В нем было указано, что графство Понтье и сеньория Монтрей, подаренные ей мужем, будут управляться в течение трех лет после ее смерти ее душеприказчиками. Наличие копии этого завещания во французских архивах заставляет профессора Сеймура Филлипса полагать, что "оно было составлено по предложению и, возможно, настоянию французских посланников, чтобы обеспечить выполнение условий сохранности приданого Изабеллы после ее смерти". Гипотеза является вполне правдоподобной: Филипп Красивый, как хороший юрист, хотел контролировать все возможные варианты.

Ему было уже сорок четыре года, и именно этот молодой дед в это особенно благоприятное завершение 1312 года, стал поистине центральной фигурой в европейской политике.

XVII.

Свет и тени конца царствования

(1313–1314)

Для Филиппа Красивого 1313 год стал переходным. 11 апреля он лишился одного из своих главных советников, хранителя печати Гийома де Ногаре. В течение некоторого времени его влияние снижалось, в то время как влияние Мариньи росло. Ногаре, чье имя неразрывно связано с нападением на Папу в Ананьи, был страстным сторонником борьбы против Бонифация, против Саиссе, против тамплиеров, легистом, полностью преданным королю, уничтожителем ереси и нечистоты в духовенстве. Его навязчивое стремление к идеалу цезаропапистской монархии, несомненно, в конце концов королю надоело и привело к смене курса в сторону политического реализма, воплощенного Мариньи: Бонифаций не был осужден, тамплиеры были осуждены только административным решением. Идеолог и человек принципов, Ногаре отслужил свой срок и король был вынужден заключить договор с прагматиками. Но Филипп так и не отрекся от него. Его смерть не привела к образованию вакуума, потому что он больше не занимал центрального места в политике. На посту хранителя печати его сменил Пьер де Латилли.

Незадолго до этого король лишился еще одного близкого друга, разделявшего цели Ногаре: своего духовника Гийома Парижского, который также был генеральным инквизитором и сыграл важную роль в суде над тамплиерами. Он умер в 1312 году, и его сменил на посту духовника короля другой доминиканец, Рено д'Обиньи, доктор теологии монастыря Шартр и настоятель монастыря Пуасси. При Филиппе Красивом должность духовника не была простой представительской функцией. Король, который был очень набожен, часто беседовал с ним; он одолжил ему копию Miroir (Зерцала) Винсента де Бове, которую подарил ему Гийом Парижский; он дарил ему подарки, назначил ему ежегодную пенсию в 200 ливров и сделал его одним из своих душеприказчиков. В том же году Филипп лишился своего капеллана, брата Жана де Ла Гранжа, которого заменил брат Жан де Гран-Пре, религиозный деятель из Валь-дез-Эколье.

Королевский визит в июне-июле 1313 года, престижный апофеоз для Филиппа IV

Бесспорно, великим событием 1313 года для Филиппа Красивого стало полуторамесячное пребывание Эдуарда II и Изабеллы в Париже, Понтуазе и Пуасси, с 1 июня по 15 июля. Была организована череда празднеств, парадов, церемоний, инаугураций, банкетов, клятв о участии в крестовом походе, переговоров, в которых король Франции выступал как полноправный хозяин и организатор. Никогда прежде он не председательствовал на таких долгих и грандиозных празднествах, организованных с такой помпой. Филипп Красивый, демонстрировал все великолепие своей столицы и своего нового дворца и утверждал свое превосходство в глазах всех присутствующих.

Именно по его приглашению англо-французская королевская чета прибыла во Францию 23 мая. Официальная причина была чисто праздничной: король должен был посвятить в рыцари трех своих сыновей, которые также являлись тремя братьями королевы Англии. Но за этим праздничным фасадом скрывались более серьезные мотивы: повод использовался для обсуждения аквитанской проблемы, а также финансов, Фландрии, крестового похода и отношений между Эдуардом и его баронами. Эти отношения оставались очень напряженными из-за взаимного недоверия, несмотря на подписанные соглашения и присутствие французских и папских эмиссаров. В Аквитании вновь вспыхнули старые споры. В Парижском парламенте рассматривались многочисленные апелляции аквитанских сеньоров, в частности, апелляция Аманье д'Альбре против Джона де Феррерса, бывшего сенешаля аквитанской Гаскони. В 1312 году ссора между этими двумя баронами переросла в локальную войну, в которой Феррерс был убит. В ноябре король Эдуард поручил епископу Эксетерскому подготовить его защиту перед Парижским парламентом, и 4 февраля 1313 года граф Пембрук и епископ Эксетерский Томас де Кобхэм были назначены послами с полномочиями организовать встречу на высшем уровне между двумя королями. 14 марта Пембрук договорился с советниками Филиппа Красивого, что два короля должны встретиться 20 мая в Амьене. Но через несколько недель, в конце апреля, граф Клермонтский, кузен Филиппа IV, прибыл в Лондон с новым приглашением для Эдуарда и Изабеллы: "Приезжайте ко мне в Париж на Пятидесятницу; три моих сына будут посвящены в рыцари, будут большие празднества, и Изабелла будет счастлива снова увидеть своих братьев". Приглашение было принято, несмотря на нежелание английских баронов, которые не были сторонниками соглашения между двумя государями и тщетно доказывали, что шотландцы все еще угрожают Англии.

23 мая Эдуард, Изабелла, графы Пембрук и Ричмонд, Генри де Бомон, Хью Деспенсер и свита из 220 человек отплыли из Дувра. 1 июня они прибыли в Париж, а в субботу 2 июня совершили торжественный въезд в  роскошно украшенный город. Это была впечатляющая процессия: три короля: Франции, Англии и Наварры, легат Папы, кардинал Николя де Фреовиль, вся французская королевская семья, главные советники, с Ангерраном де Мариньи в первом ряду, множество знатных господ и знатных дам в своих лучших нарядах. Гийом де Эно и герцог Бретани Иоанн особенно блистали пышностью своих одежд. Филипп Красивый сделал все правильно. Эдуард и Изабелла были прославлены, "весь город собрался и выбежал встречать их", — говорит летописец. В ту субботу король устроил большой банкет. На следующий день, 3 июня, в день Пятидесятницы, король Франции показал гостям свой новый дворец на Иль-де-ла-Сите, реконструкция которого в самом современном готическом стиле была только что завершена. Затем все отправились в Нотр-Дам, где три сына короля были посвящены в рыцари вместе с двумястами другими молодыми людьми из лучших дворянских семей, включая Роберта д'Артуа. Произошла редкая в истории церемония: короли Франции и Англии надели на короля Наварры рыцарские шпоры.

Затем последовали шесть дней празднеств. Король даже организовал для дам закрытый пир в Лувре, на котором председательствовали его дочь Изабелла и невестка Маргарита Бургундская, королева Наварры. Филипп IV, Эдуард II, Людовик Наваррский, Карл Валуа и Людовик д'Эврё по очереди давали банкеты. Банкет Эдуарда проходил на лугах, окружавших аббатство Сен-Жермен, где остановилась английская королевская чета. Были установлены палатки, весь день горели факелы, гостей обслуживали камердинеры верхом на лошадях, а поскольку его зять был еще беднее его самого, Филипп Красивый устроил этот праздник за свой счет. Эта маленькая экстравагантность обошлась ему в 2.000 ливров, 94 коровы, 189 свиньи, 380 баранов, 200 щук, 160 карпов и 80 бочек вина. В перерывах между блюдами проводились развлекательные мероприятия: модные английские певцы, такие как менестрель Уильям Крэддок, исполняли хиты своего репертуара; люди были в восторге от "замка любви", сделанного оружейником Людовика Наваррского. На следующее утро король Англии с трудом встал, и, заметив, что он опоздал, Жоффруа Парижский сообщил, что о нем в шутку говорили, что он валял дурака в постели со своей молодой женой.

Таких торжеств еще не было на памяти людей, и их главные были моменты запечатлены в миниатюрах рукописной книги, подаренной Филиппу Красивому. Это был перевод с кастильского языка на латынь, выполненный доктором Раймоном де Безье, сборника историй с участием животных, иллюстрирующих моральные уроки для принцев: Калила и Димма. На одной из шести миниатюр книги, хранящейся в Национальной библиотеке, изображены Филипп и Эдуард, принимающие Людовика Наваррского в свои объятия; на другой — Николя де Фреовиль, благословляющий трех королей, а на еще одной — короли получают от ангела святое знамя. На всех этих миниатюрах Филипп изображен немного выше, чем все остальные фигуры. Другая рукописная книга, также находящаяся в Национальной библиотеке, также связана с этим событием, это Apocalypse (Апокалипсис), который Филипп IV подарил своей дочери Изабелле, и на одной из иллюстраций которого изображены короли Франции и Англии во главе армии христианских государей, противостоящих драконам в битве Армагеддона.

Эти миниатюры отражают тот факт, что 6 июня в Нотр-Дам три короля и все присутствующие бароны приняли крест перед легатом Папы, доминиканцем Николя де Фреовилем, бывшим духовником Филиппа IV. В тот же день Людовик д'Эврё устроил праздник, который опять же оплатил его брат король. Был построен деревянный мост длиной 160 футов и шириной 40 футов, соединивший Иль-де-ла-Сите с Иль-Нотр-Дам, ныне соединенный с Иль-Сен-Луи, где на лугах были расставлены столы для пира. 7 июня Карл Валуа организовал праздник, за которым последовал грандиозный парад парижских гильдий перед дворцом на Иль-де-ла-Сите, за которым знать наблюдала из окон. 8 числа были зажжены факелы, которые горели днем и ночью, а народ участвовал в празднествах, танцевал, ел и пил вино бьющее из фонтана. Благодаря принятым мерам безопасности серьезных инцидентов не произошло. Затем государи и принцы отправились в Сен-Жермен-де-Пре. 9 числа Изабелла также приняла крест: она поклялась отправиться в крестовый поход вместе со своим мужем. На улицах горожане устраивали небольшие представления, живые миниатюры, иллюстрирующие библейские истории, Адама и Еву, Деву Марию с младенцем, а также Страшный суд, ад, похождения лиса Ренарта, диких людей. Вечером разразилась сильная гроза, которая нанесла некоторый ущерб, но не испортила народного ликования.

С 9 по 30 июня Эдуард и Изабелла оставались в Понтуазе, где проходили серьезные переговоры. Филипп Красивый, как великий повелитель, не довольствуясь тратой денег, которых у него не было, на пышные приемы, был щедр и в переговорах: он списал все штрафы, понесенные Эдуардом во время споров в Аквитании; дело Аманье д'Альбре было улажено подарком в 20.000 турских ливров, в обмен на который буйный барон согласился отозвать свои жалобы. Филипп также подтвердил свою жалованную грамоту от 1286 года, которая регулировала обращения аквитанцев в Парижский парламент. Говорили также о шотландцах, с которыми Эдуард согласился продлить перемирие на год, и о фламандцах: Филипп не настаивал на своем требовании военной помощи от Эдуарда в случае возобновления войны против графа, а в обмен король Англии согласился сосредоточить всю английскую торговлю шерстью на континенте в одном месте; этот "перевалочный пункт" должен был быть организован в 1314 году в Сент-Омере, в графстве Артуа, которое было лояльно королю.

Со 2 по 5 июля Эдуард и Изабелла отправились в Пуасси, место поклонения Людовику Святому, который там родился и в память о котором Филипп основал там доминиканский приорат. Там двух государей посетил посланник "императора монгол", францисканский епископ Вильгельм де Вильнев. Идея о союзе с монголами против турок была поднята снова, но в нее не очень-то верили. Во время пребывания гостей в Пуасси произошел серьезный несчастный случай: ночью вспыхнул пожар в гардеробе английской королевской четы, которая едва избежала смерти. Изабелла оказалась "обнаженной" на улице, как писал Жоффруа Парижский. Она получила ожоги, которые потребовали лечения в течение некоторого времени. Вскоре после этого венценосная чета уехала в Англию и прибыла в Лондон 23 июля.

Большие проблемы с финансами

Когда праздники прошли, оба короля вернулись к своим обычным проблемам. Оба получили пользу от большого государственного визита в июне-июле. Для Филиппа Красивого это был вопрос чистого престижа, поскольку он ослеплял своих гостей великолепием приемов; для Эдуарда это была более конкретная выгода, поскольку его положение в Англии укрепилось. Поддержка тестя позволила ему в октябре заключить соглашение с лидерами оппозиции, которое было подтверждено в декабре. Присутствие Людовик д'Эврё и Ангеррана де Мариньи в Лондоне в октябре-ноябре, безусловно, было одним из стабилизирующих факторов. В знак благодарности Эдуард ускорил передачу имущества бывших тамплиеров госпитальерам.

Но за тем, неизбежно, оба короля столкнулись с огромными финансовыми проблемами, которые были вызваны не только безумными расходами и расточительством на проведение парижских праздников. Казна Эдуарда находилась в тяжелом положении. Для ведения переговоров о займах он все чаще прибегал к услугам генуэзского купца и банкира Антонио Пессаньо, который в апреле 1312 года официально стал "купцом короля". Поскольку он также имел родственные связи с семьей Фиески, одним из знатных генуэзских семейств, занимавшихся управлением папскими финансами, ему удалось договориться с Папой о крупном займе в 160.000 флоринов. Но поскольку этот заем был выдан под залог доходов с герцогства Аквитанского, требовалось согласие короля Франции. С этой целью Эдуард отправился в Булонь 12 декабря 1313 года в сопровождении графа Пембрука и Хьюго Диспенсера. Он встретился с Филиппом в Монтрейе и уже 20-го числа вернулся в Англию. Эдуард также смог собрать децим, который принес ему 18.500 фунтов, что помогло бы финансировать войну против шотландцев.

А еще, во время своего пребывания в Париже в июне 1313 года, Эдуард, также через Пессаньо, занял 33.000 ливров у Филиппа Красивого и 15.000 ливров у Ангеррана де Мариньи. Особенность государственных финансов, как в Средние века, так и сегодня, заключается в том, что казначейства, каждое из которых задолжало больше другого, всегда находят средства, чтобы одолжить друг другу деньги, которых у них нет. Как мог Филипп Красивый, который никогда не мог сбалансировать свой бюджет, одолжить такие суммы своему зятю? Финансовое положение французского короля в 1313 году было действительно отчаянным.

Отсутствие драгоценного металла, особенно серебра, парализовало чеканку "белых" денег. Правительство усилило давление, чтобы выскрести все до дна; была реквизирована драгоценная посуда, но ее было мало; экспорт серебра был запрещен; коммерческий курс серебряной марки был установлен на высоком уровне, 54 турских су, в надежде привлечь в страну серебро, но этот курс оставался фиктивным, поскольку не было возможности его применить. Между "черными" монетами и золотыми агнельдорами не было никакой денежной прослойки, и текущая торговля страдала от этого отсутствия "белых" денег промежуточной стоимости. Поэтому Мариньи обратился к экспертам, спросил совета у специалистов, флорентийца Пепе Бонаприза, лимузенца Пьера Шеф-де-Руа, а также письменно запросил мнения и совета буржуа примерно сорока городов. Ответы были неутешительными. Буржуа Тура, Труа, Орлеана и Пуатье, например, просто предложили продолжить движение в том же направлении:

"Нам кажется, что было бы хорошо, если будет угодно нашему королю и его благородному Совету, выпустить черные монеты, которыми можно было бы наполнить страну, каковые монеты были бы равны по стоимости тем, которые сейчас в ходу, или как можно ближе, то есть эквиваленту монет золотой и серебряной чеканки, которые в настоящее время ходят по всему королевству, таким образом, чтобы все монеты, которые ходят по всему королевству, могли быть обращены в эти черные монеты, чтобы народ не был обременен".

"Пусть все золотые монеты, кроме денье в агнельдора, будут обращены в этот денье по той цене, которая будет угодна нашему господину королю и его благородному совету. И, сделав это, в королевстве воцарился бы добрый мир, в котором было бы только две монеты, а именно: золотой денье и черные монеты, в которые конвертировались бы все остальные. И тогда народ будет богат, а если народ богат, то и государь богат".

Дальнейшие консультации в августе и ноябре 1314 года не дали никаких результатов. В 1313 году было приказано принудительно изъять десятую часть драгоценной посуды жителей сенешальства Нима, а в 1314 году буржуа, опрошенные Мариньи, предложили конфисковать четверть драгоценной посуды всех частных лиц. Но, как пишет Жан Фавье, "после стольких поборов у кого она еще осталась?" Ответ на этот вопрос мог быть только один ― у Церкви. Церковь накопила десятки тонн золотых и серебряных священных блюд, дароносиц, реликвариев, потиров, кивориев, подсвечников, посохов и крестов, хранившихся в сокровищницах соборов. Но никто в то время не заявил, что необходимо изъять эти предметы. Средневековый менталитет еще не был готов к конфискации священного имущества. Собрание нотаблей в ноябре 1314 года призвало к изготовлению турских грошей и белой монеты, но не указало, где можно найти серебро для этого.

Нехватка наличности не способствовала сбору налогов, который встречал все более сильное сопротивление, вплоть до того, что правительство вынуждено было отступить. Так, в 1313 году, когда король хотел повысить ренту с вассалов, предусмотренную обычаем по поводу посвящения в рыцари его старшего сына, бароны возразили, что только прямые вассалы облагаются этим исключительным налогом. Сбор не принес и трети того, что ожидалось.

В том же году, когда новые трения с Фландрией заставили короля созвать армию, и он хотел собрать финансовую помощь на военную службу, протесты усилились. Города ссылались на различные предлоги для освобождения их от новых поборов. Когда в августе стало известно, что война не состоится, правительство, к всеобщему удивлению, объявило, что уже собранные суммы будут возвращены.

И король, который, повелевал

И требовал по всему королевству

Собрать деньги на эту войну

Вдруг решил разослать приказ

Чтобы ничего не изымалось, но возвращено

Что было изъято. Так было сказано

И так приказал король

И это было сделано, как я полагаю.

Начало ли правительство опасаться последствий взимания непопулярных налогов? Можно даже задаться вопросом, какова была последовательность событий: налогоплательщики получили возмещение, потому что дипломатии удалось избежать войны, или войны удалось избежать, потому что сопротивление налогообложению парализовало сбор налога? Если это так, то это означает, что Филипп Красивый в конце царствования был вынужден изменить свою политику из-за бюджетных ограничений. Мы ведем переговоры, потому что не можем позволить себе вести войну. В любом случае, денежные и фискальные проблемы были причиной растущей нервозности населения в 1313–1314 годах, о чем сообщает продолжатель Гийома де Нанжи: "Эти изменения вскоре вызвали громкий ропот горожан, потому что они были источником больших потерь и убытков для них, особенно для купцов, которые были обмануты относительно этих монет в нескольких местах, и особенно под Парижем, хитростью людей, отвечавших за исполнение постановления".

Поиск денег становился все более трудным для королевской казны. Все старые рецепты были исчерпаны. Не было больше евреев, не было больше ломбардцев,  не было больше тамплиеров, принудительные займы больше не поступали, монетные манипуляции стали все более трудновыполнимыми и ухудшали ситуацию больше, чем улучшали, итальянские банки все более неохотно давали кредиты, особенно после смерти Бише и Муше, а доходы с земельных владений, как известно, были недостаточны для нужд растущего государства с администрацией, состоящей из все большего числа людей. Феодальная монархия, переживающая кризис, двигалась в тупик, поскольку возникающая новая монархия, монархия легистов, требовала гораздо более высоких доходов. Феодальная монархия, по сути, была основана на обычных услугах и прямом натуральном обмене, от человека к человеку. Новой монархии требовалась денежная экономика, и ей нужны были большие налоговые поступления, чтобы брать под контроль все более крупные сферы жизни страны. Для того чтобы расширить полномочия короля, как того хотели легисты, необходимо было иметь средства для содержания государственных чиновников, как гражданских, так и военных. У Филиппа Красивого не было таких средств, и он должен был скорректировать свою политику.

Шантаж крестовым походом

К счастью, были и церковные децимы. В обмен на обещание организовать крестовый поход Папа разрешил взимать 10-процентный налог с доходов от церковного имущества за вычетом всех расходов. Филипп получил эту привилегию на шесть лет на Вьеннском соборе, а вскоре после этого продлил ее на более чем десять лет. Первый суммы поступили 22 июля 1313 года, что было весьма удачно, поскольку государственный визит Эдуарда стоил больших денег. Деньги для крестового похода использовались на все, кроме крестового похода и конечно, и речи не было о их возврате. Епископы отвечали за сбор налога в своих епархиях, который они выплачивали королевским уполномоченным, Жоффруа дю Плесси, аббату Сен-Дени и епископу Осерра. Но даже этот налог не прошел без сопротивления.

Но в любом случае, необходимо было поддерживать миф о готовящемся крестовом походе. Если Филипп Красивый еще немного верил в это, то только в довольно отдаленном будущем, которое Мариньи старался отложить как можно дальше. Для камергера крестовый поход был затеей из другой эпохи, неуместной финансовой тратой на химерическую и ужасно рискованную цель, как показали два неудачных опыта Людовика Святого: в первый раз он оказался пленником, а во второй раз вообще умер. Более того, крестовый поход мог вернуть власть и влияние столь ненавистным ему крупным феодалам во главе с Карлом Валуа. Но если сам крестовый поход был вреден, то идея крестового похода была превосходна. Это позволяло ему собирать децимы и было аргументом, разменной монетой, которой камергер умело пользовался. Шантаж крестовым походом позволил получить от Папы многое: в частности, деньги и дипломатическую поддержку. Нет денег — нет крестового похода; нет мира во Фландрии — нет крестового похода. Что касается денег, мы уже говорили, как в конце 1313 года Мариньи и король отказались финансировать снаряжение галер для Папы, но добились, помимо децима, предоставления Климентом V важного займа. В конце собора они поручили Пьеру Барьеру сообщить Папе, что они вполне готовы исполнить обет крестового похода, но для этого необходимо сначала уладить такие вопросы, как прием короля Англии, посвящение в рыцари принцев, дела аквитанской Гаскони и особенно Фландрии. Ибо не может быть никакого крестового похода, пока во Фландрии не установится мир. И чтобы это произошло, папский легат, кардинал де Фреовиль, должен был принять активное участие в переговорах, оказывая давление на графа Фландрии. Действительно, нескончаемый фламандский конфликт разгорался с новой силой. Предыдущий договор, казалось бы, решил проблему, но вспыльчивый сын графа Роберта де Бетюн, Людовик де Невер, не согласился с этим решением, которое отрезало три кастелянства от графства. Он повсюду провозглашал свое недовольство, призывал жителей Брюгге отказаться от разрушения крепостных стен, а 14 апреля 1313 года в церкви доминиканцев в Генте он сделал заявление, которое в то же время было провокацией: голословно заявив, что его печать была приложена к договору в Атиссе обманом и без его согласия. Людовик де Невер отверг договор — с опозданием на восемь лет — и обратился за поддержкой к Папе и императору. Заочно осужденный парламентом как преступник, он продолжил кампанию против короля, который в свою очередь призвал графа Фландрии и представителей городов на встречу в Аррасе под эгидой папского легата.

Поскольку последний был не кто иной, как Николя де Фреовиль, бывший духовник Филиппа Красивого и двоюродный брат Ангеррана де Мариньи, возникли сомнения в его беспристрастности. Папа выбрал его именно по этой причине, написав в доверенных ему верительных грамотах: "Мы выбрали вас, потому что знаем, как дорога и приятна королю ваша персона, знаем ваши добродетели и то, что в различных случаях, как трудных, так и важных, вы оказывали услуги Святому Престолу, плоды которых мы видим и вкушаем с удовлетворением".

Аррасская конференция открылась 20 июля 1313 года. Французскую делегацию возглавлял сам король, который, как обычно, не выступал, предоставив своим советникам руководить дебатами. И эти советники были важными личностями: Ангерран де Мариньи, Жиль Айселин, Людовик д'Эврё, Людовик де Клермон, Ги де Сен-Поль, Гоше де Шатийон, Пьер де Галарт, Тома де Морфонтен. С фламандской стороны, за графом Робертом де Бетюн, стояли его сын Роберт де Кассель, его брат Жанн де Намюр и представители городов, в том числе делегаты от Ипра, адвокат Пьер Ангиль и эшевены Андре Бротерлам и Гийом Вагенар. Король принял меры предосторожности: перед встречей он созвал армию в Перонн, готовый вмешаться в случае провала переговоров, а Эдуард II, который только что вернулся в Англию после июньско-июльских празднеств в Париже, приказал блокировать фламандские берега и арестовать фламандских купцов в своем королевстве.

Роберт де Бетюн, подвергаясь невыносимому давлению, не имел реального пространства для маневра. Поэтому, когда его, как вассала, попросили послать феодальный контингент из 600 человек в королевскую армию, собравшуюся против него, он счел это за гранью допустимого и ушел, заявив: "Король поступает неразумно!"

Начало было плохим. Роберт был обижен тем, что король не обращался к нему напрямую, а посылал своих советников. Он решил сделать то же самое и послал своих поверенных к королю. Король отослал их прочь, а графа призван явиться лично; ведь он не был равным королю, а являлся его вассалом, призванным дать отчет перед людьми своего сеньора. Армия у границ графства, угрожающий легат, король, который относится к нему с презрением, а его торговля блокирована англичанами — что мог сделать в этой ситуации Роберт де Бетюн, кроме как сдаться? Поэтому "переговоры" прошли очень быстро. Города, даже Брюгге, согласились снести свои укрепления; граф поклялся в мире, отдал Кортрейк в качестве гарантии и оставил своего сына Роберта де Кассель в качестве заложника. 22 июля все было кончено.

Хроника сообщает, что перед отъездом трое рыцарей короля, личности которых неизвестны, отвели Робера де Бетюна в сторону и дали ему дружеский совет: пусть он выберет себе хороших советников, уволит плохих, выплатит компенсации и позаботится о разрушении крепостных стен, и все будет хорошо. Если нет…: "Если у него в совете, какого бы состояния он ни был, есть тот кто советует против заключения мира или кто, по развращенности или по другой прихоти, хотел бы поддержать здесь кого-либо, кто препятствует миру, пусть он удалит его из своего совета и накажет его так, чтобы другим был пример и чтобы его позор был известен всем. […] Пусть он велит повсюду торжественно оглашать, чтобы никто не дерзал говорить недобрые слова о короле или о тех, кто принадлежал к его партии. Пусть он накажет тех, кто поступает наоборот, так, чтобы остальным это было примером".

После этого король отправился на охоту в Фонтенбло, где 29 июля в его присутствии были отпразднованы два брака: его племянника Филиппа, сына Карла Валуа, с Жанной Бургундской, и его племянницы Екатерины, дочери Карла Валуа, с Филиппом, принцем Таранто. Легат докладывал Папе о результатах конференции, которые позволяли снять угрозу отлучения с графа Фландрии. Мастер арбалетчиков, Пьер де Галарт, вступил в Кортрейк, армия была распущена, а поскольку боевых действий не было, налогоплательщикам, оплатившим созыв армии, вернули деньги. Король был доволен тем, что восстановил свою власть во Фландрии, где он отщипнул для себя несколько стратегически важных мест: Лилль, Дуэ, Бетюн, Кассель, Кортрейк, к которым добавилась сеньория Мортань, уступленная наследниками Марии де Мортань, супруги воскресшего Жана де Вьерзона.

Папа также был удовлетворен. С установлением мира во Фландрии появилась надежда на следующий крестовый поход. Климент V все больше и больше становился союзником Филиппа Красивого. После упразднения ордена тамплиеров он только что сделал еще один подарок королю Франции: 5 мая 1313 года в соборе Авиньона он провозгласил канонизацию Целестина V, что было еще одним способом осудить Бонифация VIII. Ногаре оценил бы этот жест, если бы не умер за несколько дней до этого. Канонизация была непростой, она стала результатом процесса, начатого в 1306 году под давлением Филиппа Красивого, и последующих торгов. Король хотел канонизации Целестина как мученика, что явно обвинило бы Бонифация. Но Филиппу пришлось согласиться на канонизацию Целестина как исповедника, в обмен на роспуск тамплиеров. Дискуссии по вопросу канонизации были бесконечными. Папа назначал комиссию за комиссией; каждое "чудо", приписываемое отшельнику Пьетро дель Морроне (Целестину V), становилось предметом распрей, не имеющих ничего общего с верой: члены Священной коллегии систематически занимали позицию в соответствии со своими чувствами к Бонифацию VIII. Андре Вошез в своем большом исследовании La Sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Age (Святость на Западе в последние века Средневековья) пишет: «Каждое из чудес, рассматриваемых комиссиями, изучалось по очереди, и всем присутствующим кардиналам предлагалось ответить на два вопроса: "Является ли это чудом?" и "Достаточно ли оно доказано?". Отметим, что некоторые члены Священной коллегии всегда отвечали утвердительно, например, Колонна, что неудивительно для ярых противников Бонифация VIII, в то время как другие, например, Ричардо Петрони из Сиены, защищавший Бонифация на Вьеннском соборе, отвечали отрицательно». По каждому чуду результат голосования был очень близким, но сторонники Филиппа Красивого были более многочисленны, поэтому 14 чудес из 19 предложенных, были признаны как подлинные. Целестин V был все-таки канонизирован большинством голосов по причинам, далеким от его религиозных заслуг.

Смерть императора (24 августа 1313 года)

В конце июля 1313 года, после Аррасской конференции, Папа и король Франции могли рассчитывать на более спокойное будущее. Папа, здоровье которого стремительно ухудшалось, находился то в Ле Грозо, то в Шатонеф, то в Монте, недалеко от Карпантраса, где его племянник граф Ломань купил для него небольшой замок. Король пропадал на охоте. И вдруг, в начале сентября, пришло известие о смерти императора Генриха VII в Италии, недалеко от Сиены. Вакансия на корону римского короля снова была открыта, к великой радости германских избирателей, которые ожидали для себя щедрых даров от будущих кандидатов. Но для Папы и короля это означало новые неприятности.

После трудной коронации в Риме Генрих VII направился в Тоскану, нападая на города гвельфов. В марте 1313 года он был в Пизе. 26 апреля он заочно приговорил короля Неаполя Роберта к смерти за государственную измену, конфисковал его земли и поручил королю Сицилии завоевать Неаполитанское королевство. Затем Филипп Красивый побудил Климента V к ответным действиям: 12 июня Папа пригрозил отлучением каждому, кто предпримет что-либо против Неаполитанского королевства, находящегося во владении Святого Престола. Император в ярости направился на юг, чтобы лично руководить вторжением в Неаполитанское королевство. Но смерть застала его 24 августа недалеко от Сиены.

Несколько кандидатов на корону римского короля заявили о своих претензиях: Иоанн Люксембург, король Чехии, сын Генриха VII, австрийский герцог Фридрих Габсбург, Людовик Баварский и Людовик де Невер, сын графа Фландрии. Похоже, что Филипп Красивый вынашивал идею выдвинуть своего кандидата — своего второго сына, Филиппа, графа Пуатье и Бургундии, двадцатилетнего молодым человека. Мариньи отговорил его: предприятие было дорогостоящим и слишком рискованным. После провала Карла Валуа на предыдущих выборах и неудач Генриха VII, положение короля римлян и путь к имперской короне казались полными препятствий. Первое — это стоимость операции по избранию. Германские избиратели голосовали за того, кто предложил наибольшую цену, но конкуренция была жесткой, а казна была пуста. По этой причине Мариньи высмеял кандидатуру Людовика де Невер, который был финансово не в состоянии конкурировать с другими кандидатами. В письме к брату Симону Пизанскому, представителю Людовика де Невер, камергер высмеивает его претензии: у вас нет шансов, поэтому "не трудитесь обращаться ко мне так легкомысленно, как вы это сделали".

Не состоявшаяся Фландрская война (1314)

Тем не менее, учитывая напряженную ситуацию во Фландрии, избрание Людовика де Невер королем римлян могло бы стать катастрофой. Поэтому Мариньи стал подстрекать фламандцев к неповиновению, чтобы отвлечь внимание Людовика де Невер. Раздувая угли, он разжег пожар во Фландрии: по крайней мере, это был пожар, который можно было сдерживать и контролировать. Так, в начале 1314 года он создал напряженность между Брюгге, Ипром и Гентом, объявив, что два последних должны финансово участвовать в выкупе за отмену паломничества для искупления Брюггской заутрени и поддержав торговцев против нотаблей. Затем, в начале июня, он тайно встретился с Людовиком де Невер в Хелшине и Симоном Пизанским в Аррасе.

Граф Роберт де Бетюн был приперт к стенке. Последовательная сдача позиций привела к тому, что в глазах фламандцев он потерял репутацию. После новых инцидентов, в частности, отказа бальи Касселя предстать перед королевским судом за то, что он заклеймил французского сержанта в деревне между Фландрией и Артуа, графа вызвали в Париж, но он нашел предлог, чтобы не приехать, и 26 июня 1314 года опубликовал протест, который был равносилен объявлению войны: обвиняя короля в обмане, отказе от своих обязательств, различных мошенничествах и даже в том, что из-за него его отец, Ги де Дампьер, умер в тюрьме. Роберт де Бетюн утверждал: "Король обманывает народ обещаниями и лестью, пытаясь таким образом отвлечь его от повиновения графу. Он требует, чтобы граф приказал городам разрушить их укрепления, а когда граф подчиняется, дает городам отсрочки и послабления, чем завоевывает расположение горожан и внушает им ненависть к графу. Эта политика использует конфликты и напряженность во Фландрии. Король следит за конфликтом. Он раздувает его! Он возбуждает народ против своего господина. Он натравил один город на другой, а торговцев на патрициев".

Логическим следствием этого заявления стало то, что фламандцы прогнали французов из Кортрейка и осадили Турне и Лилль. Война опять стала неизбежна. В июле Филипп Красивый созвал армию на сентябрь, и начал сбор налогов для военной кампании. Отношение Мариньи к этому кризису неясно. Он тайно переписывался с представителем Людовика де Невер, Симоном Пизанским, который в своих письмах пытался запугать Мариньи, заявляя, что фламандцам не терпится вступить в сражение. 30 июля Мариньи ответил ему с иронией, объяснив воинственный пыл фламандцев летней жарой; который не продлится долго, так как у Людовика де Невер нет средств ни для ведения войны, ни для подкупа немецких избирателей: "Я получил ваши письма и увидел из них, как люди Фландрии, дворяне и недворяне, пылки и имеют большее желание воевать, чем когда-либо, и это особенно потому, что они получили хорошие новости из Германии для вашего господина, монсеньера Людовика. Я хочу, чтобы ты знал, брат Симон, что твой господин и эти люди из Фландрии так пылки, потому, что стояла жара, как и должно быть в это время года! Я надеюсь, что придет время, ближе к середине августа, когда начнет холодать. Их пыл спадет, и они не будут так стремиться к войне, как сейчас".

25 июля король объявил о созыве большого собрание баронов, епископов и представителей епископальных городов на 1 августа во дворце Сите, которое, вероятно, планировалось с начала июля, чтобы получить финансовую помощь от буржуа. Именно во время этого собрания, по знаку Мариньи, король встал, чтобы посмотреть на тех, кто был готов поддержать его материально. Эта сцена поразила летописца:

"И тогда,  Ангерран заставил своего господина, короля Франции, подняться с места, чтобы посмотреть на тех, кто готов ему помочь. Тогда встал Этьен Барбетт, буржуа из Парижа, и выступил от имени упомянутого города, и поручился за всех, и сказал, что они готовы помочь королю, каждый в меру своих сил. […] И король поблагодарил его. И после сказанного Этьеном все горожане, пришедшие на собрание, заявили, что охотно помогут королю. И король поблагодарил их".

В августе четыре отряда французской армии продвинулись к Дуэ, Сент-Омеру, Турне и Лиллю. Один из них, под командованием Карла, третьего сына короля, 20 августа снял осаду с Турне; остальные возглавляли Карл Валуа, Мариньи и граф Марш. Затем прибыл сам Филипп Красивый и поселился в Орхисе. Чтобы произвести впечатление на фламандцев, три прелата были даже посланы на границу для провозглашения отлучения и запрета, как это было предусмотрено на случай невыполнения Атисского договора. Папа не мог противостоять этому: он умер 20 апреля.

Враждующие стороны встали лицом к лицу. Дело шло к новому большому полевому сражению. Однако Мариньи сумел договориться с Жаном де Намюр, братом графа, и добился снятия осады Лилля. В Орхисе проходили напряженные совещания французских командующих; Карл Валуа и сыновья короля, Людовик и Карл, хотели бы дать сражение, но Филипп Красивый, его брат Людовик д'Эврё и Ангерран де Мариньи выступали за переговоры. Переговоры прошли в Маркете, недалеко от Лилля. Мариньи играл там главную роль. 3 сентября он подписал соглашение с Жаном де Намюр, ратифицированное Карлом Валуа 6 сентября и королем 10 октября в Сен-Дени. По этой "конвенции Маркетта" Людовику де Невер возвращали графства Невер и Ретель, Роберта де Кассель освобождали из заложников. Королю возвращали Кортрейк, за ним же сохранялись Лилль, Дуэ и Бетюн. Были запланированы два брака: дочь Людовик де Невер Жанна выйдет замуж за сына Людовик д'Эвре, а старший сын Людовика де Невер, тоже Людовик, женится на дочери Людовик д'Эвре. Таким образом, будущий граф Фландрии стал бы прямым потомком Людовика Святого.

Скорость, с которой было заключено соглашение в Маркетте, многим показалась подозрительной, они считали, что Мариньи торопил события, чтобы фламандские купцы успели приехать 8 сентября и продать свои ткани на его ярмарке в Экуи, где он получал налоги от сделок. Однако это объяснение кажется несколько шатким. Более вероятно, что камергер хотел побыстрее покончить с этой проблемой, чтобы иметь возможность заняться конклавом, который с мая пытался избрать нового Папу: его кузен Николя де Фреовиль, казалось, имел хорошие шансы. Мы еще вернемся к этому вопросу.

Но непосредственным следствием соглашения в Маркетте стало то, что армия второй год подряд была распущена, так и не повоевав. Это безобразие, хором кричали дворяне и налогоплательщики. "Ничего не сделав, они были распущены из армии и вернулись без славы и почестей", — говорят Grandes Chroniques de France (Большие французские хроники). "Верните деньги!" — требовали буржуа. Но вопреки тому, что произошло в 1313 году, деньги не были возвращены. В ответ на протесты сбор налога был прекращен, но уже собранные суммы были прикарманены: 116.516 ливров из 350.000, которые должен был принести налог, что было достаточно неплохо для войны, которая не состоялась. Королевские финансы находились в таком состоянии, что король вынужден был решиться на эту новую аферу. Ему даже пришлось снова влезть в долги, заняв деньги у парижских буржуа, у архиепископа Филиппа де Мариньи, у мастера арбалетчиков Пьера де Галарта, у наследников графства Овернь, братьев Шоша, и у некоторых итальянских финансистов.

Проблемы королевской казны едва ли тронули возмущенных налогоплательщиков, которые нашли виновника, и  согласно Grandes Chroniques им был: Мариньи, "коадъютор и камергер королевства Франции". По словам продолжателя Гильома де Нанжи, "некоторые люди говорили, что эти поборы исходили не от него самого [короля], а были предложены ему советом нечестивцев". Говорили, что Мариньи был подкуплен фламандцами за 200.000 ливров, что неправдоподобно, но всемогущий камергер стал средоточием всей ненависти, тем более что с января 1314 года он был абсолютным хозяином финансов королевства. Декрет от 19 января реорганизовал казначейство, разделив его на две казны, со своими доходами. Одна располагалась в Тампле и использовалась для оплаты расходов королевского двора и центральной администрации; другая, в Лувре, и финансировала крупные строительные работы и войну. Именно Мариньи управляет ими. Ответственные казначеи должны были производить платежи только "в соответствии с порядком, который будет им дан распоряжением короля, подписанным им самим или сеньором Марриньи, и никак иначе". Кроме того, казначеи были "должны поклясться, что состояние счетов не будет известно никому, кроме монсеньера де Марриньи, и они не раскроют их в течении двух лет и как только король потребует этого, то они предоставят отчет обо всем ясно и абсолютно, в его присутствии или в присутствии одного из наших великих господ, которых король захочет туда направить, и что имена людей, у которых будут взяты займы, они не будут раскрывать до других времен". Это означает, что Мариньи был единственным человеком, наравне с королем, который знал реальное состояние финансов и мог распоряжаться выплатами. Сосредоточение такой власти в его руках могло вызвать к нему только ненависть и зависть.

Смерть Климента V и распад конклава

Однако Мариньи нечего было бояться, пока королем был Филипп Красивый, потому что последний никогда не отрекался от выбранных им советников. А поскольку королю было всего сорок шесть лет, Мариньи, которому было тридцать девять, мог надеяться на долгую и успешную карьеру. Тем не менее, ему было бы желательно получить дополнительную гарантию, например, стать кузеном Папы. Святой престол оставался вакантным с 20 апреля 1314 года. Смерть Климента V повлияла на Мариньи, как утверждал Жоффруа Парижский: "Marregni Enguerrant souventes fois en fu plorant" ("Ангерран Мариньи был в печали"). Эти два человека хорошо знали друг друга, высоко ценили друг друга и проводили одну и ту же политику, к большой выгоде Филиппа Красивого. Климент, здоровье которого всегда было очень хрупким, созвал консисторию 21 марта в Монто, недалеко от Карпантраса, где находилась папская курия. Там он опубликовал постановления Вьеннского собора, décrétales clémentines (клементинские декреталии). Затем, сильно ослабев, он пожелал вернуться на родину, в Бордо, чтобы умереть там. Он отправился в путь, но уехал не дальше Рокмора, на другом берегу Роны, где и умер 20 апреля в доме рыцаря Гийома Рикара. Его похороны состоялись в соборе Карпантраса, а останки были перенесены в аквитанскую Гасконь. Он оставил после себя память как о нерешительном Папе, покорном Филиппу Красивому, скупом и практикующем кумовство в невиданных до тех пор масштабах. В своем завещании, составленном в последний момент, он завещал 200.000 флоринов своим родителям, 300.000 — своему племяннику Бертрану, виконту де Ломань, 200.000 — на благочестивые дела, и только 70.000 оставил в папской казне.

Впервые две верховные должности христианства, папство и империя, были вакантны одновременно, и эта ситуация должна была сохраниться в течение нескольких месяцев. В Германии, где Филипп Красивый отказался выдвигать своего сына Филиппа в римские короли, и где целью французов было любой ценой избежать избрания Людовика де Невер, выборщики были разделены между Фридрихом Габсбургом и Людовиком Баварским, и это должно было закончиться очень плохо. 19 сентября четыре выборщика выбрали Фридриха; на следующий день остальные четыре выбрали Людовика. Между претендентами началась восьмилетняя война.

Борьба за Святой Престол была столь же яростной. Потребовалось не менее двух лет и трех месяцев, чтобы избрать нового папу, которого Филипп Красивый уже не увидел. С самого начала конклав, который открылся 1 мая 1314 года в Карпантрасе, был раздираем глубоким соперничеством между французами, гасконцами и итальянцами. Кардиналов было 23, в том числе 10 гасконцев, 7 итальянцев и 6 французов. Для избрания Папы требовалось большинство в две трети голосов, то есть 16, что предполагало согласие двух из трех сторон. Итальянцы предложили кандидатуру Гийома де Мандагу из Лангедока, хорошего юриста, довольно нейтрального и умеренного. Французы и гасконцы не хотели его видеть на папском престоле. Король Франции, очевидно, был очень обеспокоен этими выборами. Привыкший за девять лет к тому, что во Франции жил послушный французский Папа, что значительно облегчало решение крупных вопросов с помощью духовного оружия, Филипп Красивый имел очевидного кандидата: своего бывшего духовника, кардинала Сен-Сабина Николя де Фреовиля, который также был двоюродным братом его главного советника Ангеррана де Мариньи. Последний, очевидно, согласился, хотя он, вероятно, предпочел бы своего брата Филиппа, архиепископа Санса, как утверждает хронист Жан де Конде. Мариньи, говорит он,

Желаю архиепископа Санса

Сделать Папой, ведь он мой брат…

Тем не менее, необходимо было набрать минимум 16 голосов. Но кардиналы были разобщены. Между гасконцами и итальянцами усилились раздоры, и через три месяца они сошлись в рукопашную. На улицах Карпантраса произошло сражение. 24 июля гасконцы призвали виконта Ломани Бертрана де Го, племянника последнего Папы, который прибыл с гасконскими войсками, разграбил и разгромил город. Итальянские кардиналы и их сторонники, испугавшись, бежали, проломив стену за епископальным дворцом. Конклава распался.

Считалось, что такая ситуация не может продолжаться долго. Для возобновления выборов должны были быть выбраны новое место и дата. Но итальянцы не хотели ехать в Авиньон, а гасконцы не хотели в Лион, и никто не хотел в Карпантрас. Филипп Красивый около 15 августа предложил курии положиться на комиссию из трех кардиналов для выбора места встречи, "беспристрастную" комиссию, поскольку в ее состав входили итальянец, француз и… Николя де Фреовиль, которого, очевидно, считали человеком без подданства. Избрание последнего казалось все более вероятным, вплоть до того, что Андре Сапити, английский представитель в папской курии, посоветовал Эдуарду II голосовать за Фреовиля, чтобы он не казался избранным представителем только короля Франции, и чтобы, как Папа, он был благодарен Плантагенету.

Это был небольшой шаг в перед, но кардиналы все еще колебались. Гасконцы были не в восторге от Фреовиля. Дата возобновления конклава постоянно переносилась: то на 1 сентября, то на 1 октября. По этой причине Филипп Красивый и Мариньи стремились как можно быстрее завершить дела во Фландрии. После заключения мира в Маркетте, в сентябре король решил отправить посольство в папскую курию во главе с одним из своих сыновей и Мариньи, чтобы оказать давление на кардиналов. Посольство должно было доставить королевское письмо с предложением собрать конклав в Лионе и избрать Николя де Фреовиля, в противном случае…:

"Дружескими посланниками и письмами мы убеждали вас встретиться со всеми другими кардиналами в другом подходящем месте, в нашем королевстве или в другом месте, где вы сможете наслаждаться безопасностью и свободой, и чтобы вы незамедлительно занялись избранием Папы, как того требует необходимость Церкви и всего христианства.

Очевидно, что города Авиньон и Карпантрас были и остаются, по указанным причинам и из-за реальных трудностей, неприемлемы для итальянских кардиналов, и их отказ приехать туда следует считать обоснованным. Город Лион, предложенный, в частности, итальянскими кардиналами, где Римская Курия заседала и раньше и где было проведено несколько соборов, не представляет никакого риска для кардиналов подвергнуться давлению или насилию, и выборы могут пройти там в полной свободе и безопасности.

Чтобы принять решение в пользу этого города, пусть встретятся один от вас и один от итальянцев, вместе с братом Николя, кардиналом-священником […]. В самом деле, если бы вы провели выборы в Авиньоне или Карпантрасе, не обращая внимания на возражения остальных и в их отсутствие, то, несомненно, они согласились бы избрать Папой другого человека, который не был бы одним из наших друзей".

Неизвестно, возымело ли это письмо, предназначенное, в частности, французским кардиналам Беренгару Фредолю и Арно де Пеллегру, какой-либо эффект, и вообще состоялось ли запланированное посольство. Ведь в октябре внимание королевской власти было отвлечено на другие проблемы, еще более насущные, чем выборы Папы. В стране нарастали антифискальные протесты и недовольство среди дворянства, с образованием баронских лиг, что было очень тревожным событием после того, что только что произошло в Англии. Французские бароны угрожали уподобиться своим английским коллегам.

Несчастья Эдуарда: Бэннокберн (24 июня 1314 года)

Дело в том, что темные тучи сгущались над французской монархией с весны 1314 года. Парижские торжества в июне-июле 1313 года не должны вводить в заблуждение: будущее выглядело мрачным. Финансовые проблемы, фламандские дела, растущее недовольство, призрак нового голода, выборы Папы, война между двумя королями римлян. Даже климат постоянно ухудшался: с начала века зимы становились холоднее, весна и лето дождливыми, урожаи падали и становились недостаточными для королевства, которое достигло предела перенаселения. Разгорались страсти, появлялись слухи об Антихристе и апокалипсисе. Не впадая в романтические и романтизированные экстравагантности Жюля Мишле и  Мориса Дрюона, следует признать, что общая атмосфера 1314 года была мрачной. И не только для короля Франции. В Англии 24 июня Эдуард II потерпел унизительное и катастрофическое поражение при Бэннокберне от шотландцев. Теоретически, это должно было порадовать Филиппа Красивого, традиционного союзника шотландцев против английского соперника. Однако этот соперник был также его зятем, а после рождения принца Уэльского и государственного визита 1313 года между Парижем и Лондоном установилось сердечное взаимопонимание, подкрепленное солидарностью двух государей против своих баронов. Бэннокберн, ослабив Эдуарда, косвенно ослабил Филиппа Красивого, тем более что современники не преминули сравнить Бэннокберн и Кортрейк. В обоих случаях королевская армия, состоявшая из гордых рыцарей, была разбита пешим ополчением из простолюдинов, ремесленников в одном случае и свирепых крестьян в другом. Престиж монархии был серьезно подорван. Английский хронист, написавший Vita Edwardi Secundi (Жизнеописание Эдуарда Второго), явно помещает двух королей, так сказать, в одну корзину. О Бэннокберне, он писал: "Поистине, я думаю, что в наше время мы не знали поражения, нанесенного пехотой такой армии, за исключением того, когда цвет рыцарства Франции пал перед фламандцами при Кортрейке".

Болезненное воспоминание для Филиппа Красивого. Однако Эдуард в кои-то веки хорошо подготовил дело за которое взялся. Он покинул Бервик 18 июня со значительной армией в 20.000 человек, с 32 знаменосцами и 89 рыцарями, направляясь на север, чтобы встретиться с Робертом Брюсом, у которого было всего 6.000 пехотинцев, вооруженных длинными копьями, и 500 легковооруженных всадников. Битва, которая состоялась у подножия замка Стирлинг, продолжалась два дня. Поле боя было слишком узким для развертывания кавалерии, а лучники не были использованы должным образом, и не смогли уничтожить плотно сгрудившуюся фалангу шотландских пикинеров. Разгром был отмечен, среди прочего, зрелищным поединком между Генри де Богуном, племянником графа Херефорда, и Робертом Брюсом. Генри де Богун атаковал, опустив копье, Роберт уклонился и страшным ударом топора расколол голову Богуна надвое. Король Эдуард был вынужден бежать; он вернулся по морю в город Бервик, где его ждала Изабелла. Кампания длилась всего десять дней, но ее последствия были катастрофическими для репутации Эдуарда, которая и без того была плохой после дела Гавестона. Филипп Красивый, желая сохранить интересы своей дочери и баланс сил в Англии, подтолкнул Эдуарда к переговорам с Робертом Брюсом. Но между англичанами и шотландцами могло быть только перемирие.

В этих конфликтах королева Изабелла уже играла необычную роль для молодой государыни 22 лет. Умная, энергичная и авторитарная, она была известна как "Французская волчица" и была больше, чем посредником между своим отцом и мужем. В январе, когда возникли новые трудности в связи с обращением гасконцев к парламенту в Париже, Эдуард решил прибегнуть к личной дипломатии. Зная о привязанности Филиппа Красивого к своей дочери и ее дипломатических способностях, он отправил ее во Францию, чтобы она представила парламенту ряд петиций. Изабелла приплыла 28 февраля в Дувр во главе большой делегации, включая Генри де Бомона, графа Глостера. Для перевозки свиты королевы и ее гардероба потребовалось не менее 26 кораблей и 13 барж. По пути она остановилась 3 марта в Булони, чтобы сделать подношение в соборе, где она венчалась в 1308 году. Изабелла прибыла в Париж 16 марта 1314 года. Как раз вовремя, чтобы стать свидетелем казни Жака де Моле и Жоффруа де Шарне. Или, возможно, она приехала на несколько дней позже, поскольку неизвестно, произошло ли сожжение 11 или 18 марта. Продолжатель Гийома де Нанжи помещает его на понедельник после дня святого Григория, то есть 18 числа, тогда как Бернар Гуи помещает его на понедельник перед днем святого Григория, то есть 11 числа.

Конец Жака де Моле

Но точная дата казни не имеет большого значения. Это был трагический и хорошо известный эпилог дела тамплиеров. Во время упразднения ордена на Вьеннском соборе Папа фактически оставил за собой решение о  судьбе главных сановников ордена, которых было всего четверо: Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. Собор закончился уже два года назад, а они все еще находились в тюрьме. Пришло время положить этому конец. В конце декабря 1313 года Папа назначил трех кардиналов, Николя де Фреовиля, Арно д'О и Арно Нувеля, собрать в Париже прелатов и теологов в присутствии архиепископа Санса, который должен был огласить приговор заключенным ― видимо пожизненное заключение. Кардиналы прибыли в Париж в начале марта 1314 года. 11 (или 18) числа состоялось торжественное заседание на площади перед Нотр-Дам. Продолжатель Гийома де Нанжи описывает эту сцену следующим образом:

"Великий магистр ордена тамплиеров и три других тамплиера […] все четверо открыто и публично признались в преступлениях, в которых их обвиняли, в присутствии архиепископа Санса и некоторых других прелатов и сведущих в каноническом и божественном праве людей, собранных специально для этого дела по приказу Папы, епископа Альбано и двух других кардиналов, и которым было передано мнение собора. Поскольку они упорствовали в своих заблуждениях и, казалось, хотели упорствовать в них до конца, после зрелого обсуждения, по совету упомянутого собора, упомянутое собрание осудило их, на следующий день после праздника святого Григория, на площади Нотр-Дам на вечное заточение".

И тут произошло непредвиденное: в то время как Жоффруа де Гонневиль и Гуго де Пейро молчали, тем самым косвенно подтверждая свои признания и принимая приговор, Жак де Моле и Жоффруа де Шарне попросили слова: "И вот, когда кардиналы думали, что окончательно завершили это дело, вдруг двое из тамплиеров, а именно великий магистр ордена и приор Нормандии, стали упорно защищаться против выступавшего тогда кардинала и против архиепископа Санса и без всякого уважения снова начали отрицать все, в чем они признались ранее, что вызвало большое удивление у многих людей".

Это застало всех врасплох. Никто этого не предвидел. Историки до сих пор гадают, что могло заставить этих двух людей совершить такой поступок, который, как они знали, безвозвратно обрекает их на смерть как рецидивистов. Большинство считает, что Моле внезапно осознал степень своей вины: его молчание было причиной осуждения ордена, и, провозгласив правду, он надеялся искупить свою вину своей жертвой. Не говоря уже о том, что в семьдесят лет перспектива гнить до конца жизни в королевской тюрьме могла показаться хуже, чем костер. Конец все равно был близок а огонь сократит ожидание.

Застигнутые врасплох, кардиналы отложили принятие решения до следующего дня и передали пленников в руки прево Парижа. Филипп Красивый, находившийся в двух шагах от него во Дворце Сите, был немедленно проинформирован, срочно созвал нескольких советников и решил сразу же покончить с этим. Он не хотел рисковать новым поворотом в этом деле, которое тянулся уже десять лет. Он приказал немедленно привести приговор в исполнение: на острове посреди Сены, на южной стороне Иль-де-ла-Сите, на месте нынешних набережной Орфевр и площади Дофин, был спешно сооружен двойной костер. Там поздним вечером 11 (или 18) марта были заживо сожжены Жак де Моле и Жоффруа де Шарне, причем по их просьбе их лица были повернуты на восток. Сцена живописна и располагает к романтическим полетам фантазии о сумеречном средневековье из иллюминированых рукописей. Продолжатель Гийома де Нанжи более объективен: "Кардиналы передали их в руки прево Парижа, чтобы он стерег их до более подробного обсуждения на следующий день. Но как только эта новость достигла ушей короля, который в то время находился в своем дворце, он, посоветовавшись со своими людьми и не призывая клириков, благоразумно приказал сжечь их во время вечерни в тот же день на маленьком островке посреди Сены, расположенном между королевскими садами и церковью братьев-отшельников Святого Августина. Они взошли на костер с такой силой воли и решимостью, что вызвали восхищение и удивление у всех, кто их видел, своим презрением к смерти и уверенностью в своей невиновности".

Жоффруа Парижский немного более лиричен, но, будучи очевидцем события, он также настаивает на мужестве Моле и восхищении толпы:

Магистр, увидев готовый костер,

Разделся без страха

Я увидел его, когда он остался

Голым в в одной лишь рубашке

Стоял он свободно и гордо;

Нисколько не содрогаясь

Силой его подтолкнули

И привязали к столбу.

А он подчинился без страха.

Когда же вязали его руки веревкой,

То он сказал им: По крайней мере,

Позвольте мне сложить руки

И к Богу вознесите молитву

Ибо настало пора и время.

[…]

Это мое желание, и я молю вас

Пресвятой Девой Марией,

От которой родился наш Господь,

Поверните меня лицом на восток.

Его просьбу исполнили.

И так смерть забрала его

И все восхищались этим.

Настолько, добавляет Джованни Виллани, что "в ночь после мученической смерти упомянутого магистра и его товарища, их прах и кости были собраны монахами и другими церковными людьми как священные реликвии и отнесены в освященные места".

Виллани не присутствовал при казни, но он узнал эти подробности от своего отца, который тогда находился в Париже. Обстоятельства этой казни способствовали появлению слухов в духе того времени. Два тамплиера, заживо сожженные на закате, и протестующие против обвинения, с лицами, обращенными к башням Нотр-Дам, и произносящие угрозы в адрес тех, кто несет ответственность за их смерть, могли только подпитывать черные легенды мракобесного Средневековья. По словам Жоффруа Парижского, который, должно быть, находился недалеко от костра, чтобы услышать эти слова, Жак де Моле сказал:

Это скоро произойдет с теми,

Кто обрек нас на смерть.

Тем, кто несправедливо осудил нас:

Бог отомстит за нашу смерть.

Сеньоры, — сказал он, — знайте,

Чтобы все, кто преследовал нас

Будут горько страдать.

Поскольку Папа умер через месяц, а король — через семь месяцев, этого было достаточно, чтобы возник миф о том, что Великий магистр призвал обоих предстать перед Божьим судом.

Более прозаичным было то, что у монахов монастыря Сен-Жермен-де-Пре, который находился через дорогу, были другие заботы: крошечный остров Жавье, который представляет собой не более чем песчаную отмель вдоль Иль-де-ла-Сите, где был устроен костер, принадлежит им. Король, торопясь, не спросил у них разрешения на его использование. Монахи решили, что король воспользовался казнью, чтобы аннексировать эти несколько квадратных метров земли. Поэтому они потребовали и через несколько дней получили постановление парламента, в котором король признал, что не хотел причинить им вреда, сжигая "двух мужчин, которые когда-то были тамплиерами" на острове посреди Сены, "расположенном между нашим садом на одной стороне упомянутой реки и монастырем братьев ордена Святого Августина, на другой стороне реки".

Внутрисемейный скандал

Именно в разгар этой парижской суматохи дочь короля Изабелла прибыла с пачкой петиций от гасконских сеньоров обращавшихся к парижскому парламенту. В течение чуть более месяца она добилась от Филиппа Красивого нескольких уступок, в частности, права для апеллянтов отозвать свое обращение в парламент, если они сделают это без принуждения и если это не повредит интересам короля Франции. До этого, после подачи апелляции, она не могла быть отозвана, и процедура должна была продолжаться до вынесения приговора парламентом.

Во время своего пребывания Изабелла также была вовлечена, до сих пор неясно каким образом, в огромный скандал, связанный с супружеской изменой ее невесток. Возможно даже, что она открыла это королю. Жоффруа Парижский пишет, что Изабелла, "самая красивая женщина в королевстве и империи", "мудрая и благоразумная, насколько это возможно для женщины", была инструментом, "благодаря которому многое было открыто и явлено во Франции", без дальнейших уточнений. Более откровенен хронист середины XIV века Жан д'Утремез. Он рассказывает, что Изабелла подарила две сумочки своим невесткам, и однажды она увидела их у двух братьев с дурной репутацией, Филиппа и Готье д'Онэ. Она рассказала об этом своему отцу, что привело к раскрытию прелюбодеяния. Эта история была подхвачена другими хронистами. Проблема в том, что Жан д'Утремез писал спустя несколько десятилетий после случившегося и был склонен приукрашивать рассказываемые им истории.

Достоверно известно, что скандал разразился в апреле 1314 года. У Филиппа Красивого было три невестки: Маргарита Бургундская, двадцати четырех лет, жена Людовика, короля Наварры, старшего сына короля; Жанна Бургундская-Артуа, двадцати двух лет, жена Филиппа де Пуатье, второго сына; и Бланка Бургундская-Артуа, девятнадцати лет, жена Карла, третьего сына короля. Известно, что эти браки были заключены исключительно по политическим мотивам. Трое сыновей Капетингов, как и их отец, были довольно строгими людьми. Трем молодым женщинам было скучно, и в 1311 году Маргарита завела себе любовника Готье д'Онэ, молодого раздолбая и изрядного ловеласа. У него был брат, не лучше его, Филипп, который стал любовником Бланки, которой в то время было всего шестнадцать лет. Жанна, которая была умнее, знала об этих шашнях, но молчала.

Это была ужасно опасная игра, потому что такой вид неверности в те времена был разрешен только мужчинам. Если у принца или короля была любовница, ее осыпали почестями и благами; если у принцессы или королевы был любовник, его предавали смерти. Ведь, помимо неравенства полов в средневековом обществе, измена принцессы ставила под угрозу чистоту королевской крови, что являлось национальной катастрофой в эпоху, когда добродетели рода считались наследственными, передающимися по крови. Если сын королевы окажется бастардом, отцом которого станет мужчина низшего статуса, это станет гибелью династии. С такими вещами не шутили. А Филипп Красивый еще меньше других был склонен к шуткам: будучи безупречным мужем, вдовцом, сыном и внуком образцовых мужей, пуританских нравов и строгой набожности, он не мог не ужаснуться тому, что узнал в Мобюиссоне. Мы толком не знаем как это произошло, но это произошло в апреле-мае. Узнать, что двое из трех сыновей ― рогоносцы, было очень унизительно для короля.

Жестокость реакции была соизмерима с оскорблением. Трое невесток оказались в тюрьме, а братья д'Онэ в течение нескольких дней были подвергнуты пыткам, безропотно признались и тут же были преданы смерти с жестокостью, поразившей даже добропорядочных людей, которые к казням относились равнодушно: "Их заживо истязали на площади для всеобщего обозрения. Их мужские половые органы отрезали [бросили собакам], а отрезав им головы, протащили к публичной виселице, где, содрав с них всю кожу, подвесили за плечи и суставы рук", — пишет продолжатель Гийома де Нанжи. И на этом дело не закончилось: десятки слуг, фрейлин, членов свиты принцесс, которые ничего не знали и не говорили и которых считали сообщниками, пытали, топили, вешали, в каком-то убийственном безумии раскрывая темную сторону психологии короля: он — очищающий и уничтожающий ангел, стирающий следы зла. Через два месяца после сожжения тамплиеров эти жестокие казни бросили зловещую тень на конец царствования: "Большое количество, как дворян, так и простолюдинов обоих полов, подозреваемых в соучастии или знании об упомянутом преступлении, были в подвергнуты пыткам; некоторые были утоплены, большое количество было тайно предано смерти". И, конечно, в дело вмешивается сверхъестественное — поползли слухи о колдовстве. Один доминиканец был привлечен к ответственности за использование "заклинаний, провоцирующих людей на зло".

Судьба принцесс еще не была решена. Жанна, виновная лишь в том, что не донесла на своих невесток, была заключена в замок Дурдан, а затем оправдана парламентом. Вскоре она вернулась к своему мужу Филиппу. С Маргаритой и Бланкой, напротив, обращались с особой строгостью: их заключили по отдельности в башне замка Шато-Гайар, обрили и одели в грубые рубища. Дело Маргариты было самое серьезное: она была женой наследника престола, а он, Людовик, король Наварры, должен был обязательно произвести на свет детей, чтобы обеспечить продолжение династии. Поскольку возобновление совместной жизни было исключено, как и развод, процесс воспроизводства был заблокирован до тех пор, пока Маргарита была жива. Несомненно, она могла быть официально казнена после суда. Но предпочтение было отдано другому методу: запертая в холодной, продуваемой сквозняками тюрьме в нормандской крепости, она прожила всего несколько месяцев. Бланка содержалась, в чуть менее строгом режиме и продержалась десять лет в Шато-Гайяр, а затем стала монахиней в Мобюиссоне.

Мы не знаем, в какой степени эта трагедия отразилась на сознании Филиппа Красивого. Его честь была задета из-за оскорбления трех его сыновей; впервые возник вопрос о продолжении династии, поскольку ситуация оказалась тупиковой; наконец, глубокая набожность короля не могла не привести его к мрачным размышлениям и усилению покаянных и аскетических настроений, поскольку такое несчастье, постигшее его семью, несомненно, было знаком божественного гнева, который необходимо было успокоить.

Баронские лиги (лето-осень 1314 года)

В дополнение к внутрисемейным несчастьям, которые, когда они затрагивали королевскую власть, являлись также и общественными несчастьями, существовали политические проблемы чрезвычайной серьезности. Летом 1314 года общее недовольство в королевстве достигло самой опоры власти — дворянства, которое стало объединяться в лиги, ставя государя в очень неудобное положение, напоминающее положение его зятя, Эдуарда II, перед лицом своих баронов.

Это недовольство дворян имело глубокие корни. Их положение неуклонно ухудшалось на протяжении полувека. Все более дорогой образ жизни при снижении доходов усиливал их протестное настроение. Все более совершенное и, следовательно, более дорогое военное снаряжение, растущее стремление к комфорту, вызывало большие расходы. Сеньории находились в кризисе, они были раздроблены дарениями и разделами между наследниками, доходы падали, ценность земельных владений снижалась, — все это заставляло дворян влезать в долги и ставить себя в зависимость от людей, которых они презирали: буржуа, ломбардцев, евреев. Даже у самых знатных сеньоров, таких как Карл Валуа, были десятки кредиторов. Чрезмерные долги вынуждали дворян закладывать поместья, продавать их, а самых мелких — опускаться в ряды крестьянства. Манипуляции с деньгами и сокращение денежного обращения в то время, когда денежная экономика стремилась заменить традиционную феодальную систему, основанную на обмене товарами и услугами, усиливали ощущение, что статус дворянства уничижается. Военная функция, смысл существования дворянского сословия, значительно снизилась: налоги на ведение войны заменили саму военную службу. Кроме того, две так и не начавшиеся кампании 1313 и 1314 годов заставили дворян-воинов почувствовать себя обманутыми и даже бесполезными. Не говоря уже о том, что после Кортрейка и Бэннокберна престиж и превосходство рыцаря в бою были поставлены под серьезное сомнение.

Вне войны прерогативы дворянина также уменьшались перед лицом чиновников королевской власти, легистов и их пособников, бальи и сенешалей, которые все больше и больше посягали на сеньориальные суды. Все более эффективная королевская администрация ограничивала свободу, или произвол, местных дворян над своими зависимыми людьми. Им даже запрещалось участвовать в традиционных развлечениях, таких как частные войны и турниры. А на вершине государства знатная аристократия была оттеснена от власти советниками из низших слоев общества, знатоками права. Герцоги и графы чувствовали, что их вытесняют эти новые люди, юристы и финансисты, которых они обвиняли в расхищении королевской казны и в незаконном обогащении. Их ненависть была направлена на Ангеррана де Мариньи, но через него и ему подобных мишенью становится король. Ему давали плохие советы, его окружали плохие люди, которые присваивали деньги из казны, но именно он выбирал этих советников.

Король, уже так много отнял.

Ни по божески ни по человечески.

Сначала забрал сотую часть,

А потом и пятидесятую часть,

И взял так много займов;

Не стыдясь Перед Богом.

И почему  вас терпят небеса

И позволяют притеснять народ

Поступать не по обычаю?

Вся Франция пылает гневом.

Король, но у тебя

По крайней мере, есть богатство

От тамплиеров, серебро и золото

Которое хранится в сокровищнице твоей.

От евреев и ростовщиков

И от ломбардцев - много денье.

От евреев и ростовщиков

Которые полностью оплатили;

Замужество дочери твоей.

Повсюду растет возмущение

Ни один их прежних королей

Царствовавших до тебя,

Не был так жаден до денег

Ты съел всех своих людей.

Теперь тебе совет говорит

Что уже нет ничего, и чему удивляться?

Им можно в этом верить.

Они ни сколько не заблуждаются,

И знают это очень хорошо

Когда говорят, что нет ничего

Ибо они скрыли это в сердцах своих

И все в их больших поместьях спрятано.

Роспуск армии в сентябре 1314 года без сражения и отказ вернуть уже полученные суммы собранные на войну вызвали первые возмущения дворян. Бургундские дворяне собрались в Боне, во главе с Жаном д'Осерром и некоторыми другими; в Дижоне 110 сеньоров и настоятелей 18 аббатств и 11 капитулов выступили в качестве представителей дворянства и даже городов. Дело было серьезным: заговорщики наметили себе план работы, программу встреч, приняли программу реформ, упрекали короля в несоблюдении клятвы при коронации:

Ему было сказано прямо

Что он нарушает клятву

Данную некогда в Реймсе

Когда он был коронован.

Движение распространилось на соседнюю Шампань, затем на Форез, Вермандуа, Бове, Понтье и Артуа. Лиги были организованы на провинциальной основе и опирались на все еще очень сильные местные обычаи. Эти местные обычаи, одновременно, являлись и силой, и слабостью движения. Сила была в том, что заговорщиками двигало сильное чувство принадлежности к местному сообществу, к провинциальной идентичности, основанной на давних обычаях и самобытном языке. Королевство по-прежнему представляло собой мозаику, мозаику из мелких территориально-административных единиц, между которыми было мало взаимопонимания. Например: несколько лет спустя, Папа Иоанн XXII, кагорец, учившийся в Орлеане, не мог понять письмо на французском языке, присланное королем, а епископ Вивье пригрозил лишить наследства своих племянников, если они будут говорить на французском вместо "языка, на котором я говорю с рождения и мой отец до меня". И в этом была слабость протестного движения: несмотря на попытку создания федерации 24 ноября на ассамблее, состоявшейся где-то между Шампанью и Бургундией, где мятежники пытались заключить соглашения о взаимопомощи, баронские лиги так и не объединились, и правительство смогло вести переговоры с каждой из них по отдельности. В этом и заключалась разница с восстанием английских баронов. Французские дворяне не смогли объединиться, чтобы навязать королю Magna Carta (Великую хартию вольностей). Некоторые крупные фьефы остались в стороне от протестного движения, например, Бретань, где новый герцог Иоанн III, сменивший Артура II в 1312 году, тем не менее, был в очень плохих отношениях с Филиппом Красивым, который позволял своим чиновникам все чаще вмешиваться в дела герцогства: в 1311 году он назначил своего клирика Рауля Руселе епископом Сен-Мало, а в 1312 году президента Парижского парламента Алена де Ламбаля епископом Сен-Бриека.

Однако создание и деятельность лиг в 1314 году очень обеспокоило короля. Оно выявило глубокий кризис в доминирующих слоях общества и предвещало серьезные проблемы, тем более что общая экономическая ситуация, как мы увидим, стремительно ухудшалась. Осенью 1314 года Филипп Красивый попытался погасить пожар, используя политику кнута и пряника. 1 ноября он приказал своим бальи составить списки мятежников, арестовать лидеров и направить их в парламент; в то же время, по крайней мере теоретически, были удовлетворены некоторые требования. 28 ноября, столкнувшись с масштабными протестами, взимание налогов было прекращено. А 29 ноября король умер.

Смерть короля (29 ноября 1314 года)

Внезапный конец почти тридцатилетнего царствования и сорокашестилетней жизни короля стал для всех шоком. Согласно продолжателя Гийома де Нанжи, причина смерти была загадочной, и хронист противоречит сам себе в одном предложении, говоря о "долгой болезни" и "большом удивлении", вызванном смертью короля, о котором не было известно, что "он был болен": "Филипп, король Франции, был поражен продолжительной болезнью, причина которой была неизвестна врачам и была для них и многих других предметом большого удивления и изумления; тем более, что его пульс и моча не говорили о том, что он болен или находится в опасности умереть".

На самом деле, перепроверяя различные источники, мы можем восстановить события следующим образом. В октябре король находился недалеко от Пон-Сент-Максанса, между Креилем и Компьеном, в долине Уазы, вероятно, на охоте. Он неудачно упал с лошади, что вновь открыло старую рану на его ноге, полученную в результате предыдущего несчастного случая на охоте. В рану попала инфекция. Перевезенный на лодке в Пуасси, Филипп Красивый лечился в доминиканском монастыре, но его состояние ухудшилось; 4 ноября у него начались сильные желудочные боли и высокая температура. Затем он попросил перевезти его в Фонтенбло, место своего рождения, что доказывает, что он почувствовал себя обреченным, поскольку в его состоянии путешествие из Пуасси в Фонтенбло было нелегким и нецелесообразным. 26 ноября, будучи прикованным к постели, он имел приватную беседу со своим старшим сыном Людовик. Это подтвердили Ив де Сен-Дени, а также Гийом Балдрих, посланник короля Майорки. 28-го числа он продиктовал дополнение к своему завещанию, исповедался и затем впал в кому, или, во всяком случае, потерял дар речи, и умер на следующий день в окружении своих детей, своего духовника Рено д'Обиньи, Ангеррана де Мариньи и многих знатных господ.

Смерть Филиппа Красивого была одной из первых королевских смертей, использованной так же, как смерть Людовика Святого, в целях монархической пропаганды. Рассказ о кончине Филиппа был составлен монахом Ивом де Сен-Дени в соответствии с ритуалом, призванным подчеркнуть благочестие короля, даже его святость, а также законную передачу власти. Это была идеологическая реконструкция, схема идеальной смерти короля: он исповедуется, просит прощения, причащается, принимает последние таинства, размышляет о двух коронах, терновом венце и короне короля, целует распятие и реликвии, отвечает на литании, дает последние рекомендации сыну, открывает ему секрет лечения золотухи и умирает, положив руки на крест. Программа немного тяжеловата для умирающего человека, который уже не может даже говорить. Неправдоподобность всего этого очевидна: как будто тайна лечения золотухи, которую он сотни раз произносил на публике, являлась секретом! И если бы это было так, было бы очень рискованно ждать до последнего момента, чтобы раскрыть его преемнику: внезапная смерть, и секрет будет утерян навсегда! Что касается слов раскаяния, то как можно поверить, что он сказал своему сыну, к которому он, как предполагается, обратился тайно, как утверждает Жан де Сен-Виктор: "Теперь я вижу, сын мой, что послушав дурного совета, я несправедливо наложил на многих людей поборы и часто прибегал к денежным манипуляциям?" Умирающего, в рассказах, заставляют сказать то, что мы хотели бы, чтобы он сказал, например, знаменитое "Я слишком любил войну" Людовика XIV. Гийом де Нанжи утверждает, что в последний день своей жизни он отменил чрезвычайный налог мальтот, "о котором он слышал и который ему очень не нравился", что равносильно утверждению, что Филипп Красивый даже не знал, что в его королевстве взимаются налоги, хотя он постоянно умножал их!

Тело Филиппа Красивого, привезенное в Париж, было забальзамировано в бернардинском монастыре, а сердце помещено в урну и отправлено в Пуасси. Похороны состоялись 2 декабря в Нотр-Дам, что кажется несколько поспешным: потребовалось менее трех дней на то, чтобы перевезти тело из Фонтенбло в Париж, провести бальзамирование, подготовить церемонию и приступить к погребению. На похоронах председательствовал архиепископ Санса Филипп де Мариньи. 3 декабря тело короля, облаченное в золотые одежды, церемониальный плащ, подбитый горностаем, корону на голове, скипетр в одной руке и руку правосудия в другой, было перевезено на повозке в Сен-Дени, за ним следовали принцы, бароны и делегация парижских горожан в черных одеждах и головных уборах. Усыпальницы для почившего короля заранее приготовлено не было: только в 1327 году его сын Карл IV изваял для него гробницу.

Накануне своей смерти Филипп Красивый в дополнениях к своему завещанию сделал различные подарки: пожизненную ренту в 200 турских ливров своему духовнику, 40 ливров брату Жану де Монфору, помощнику духовника, рукопись Miroir historial (Исторического мира) Винсента де Бове, а также личную Библию короля доминиканцам из Пуасси для использования духовниками королей Франции; он также назначил пять новых душеприказчиков.

На следующий день, 29 ноября, в день смерти короля, находившегося в коме, Ангерран де Мариньи скрепил печатью документ, который он поручил составить Жану Майяру. Это было действительно королевское решение, с подписью Philippe, par la grâce de Dieu, roi de France (Филипп, милостью Божьей, король Франции), обычным обращением Nous faisons savoir à touz presenz et à venir (Мы сообщаем всем настоящим и будущим), но поскольку король уже не мог говорить, приписка гласила Per dominum Marrigniaci (Утверждено господином Мариньи), вместо Per dominum regem (Утверждено господином королем). Это означает, что речь не идет о личной инициативе камергера: если никто не возражал против этого акта, значит, все знали, что он соответствует воле короля, выраженной, вероятно, незадолго до этого в Совете.

Итак, о чем же говорилось в этом декрете? Он касался второго сына короля, Филиппа, которому он передал графство Пуатье в качестве апанажа: "В будущем может случиться, что упомянутый Филипп или любой из его наследников или преемников, графства Пуатье, может умереть без наследника своих владений, о чем мы делаем распоряжение".

Иными словами, в случае, если упомянутый Филипп или любой из его наследников, граф Пуатье, умрет без наследника мужского пола, мы хотим и приказываем, чтобы графство Пуатье вернулось к нашему преемнику, королю Франции, и было присоединено к домену короля.

Другими словами, Филипп Красивый исключает женщин из наследования графства Пуатье: если у Филиппа будут только дочери, графство вернется в королевский домен. Многие историки видели в этом акте желание короля предложить, чтобы то же самое относилось и к королевской преемственности. И правда, это решение довольно странно: обычная практика, как в больших фьефах, так и в соседних королевствах, вполне допускала наследование по женской линии при отсутствии наследников мужского пола. Зачем было принимать эту меру в крайнем случае и только для Пуатье? Почему не для графства Марш, владения младшего сына короля ― Карла? Почему не для самого королевства, что позволило бы избежать кризиса 1328 года? Возможность отсутствия наследников мужского пола для короны в 1314 году была очень маловероятна, поскольку Филипп Красивый оставил трех молодых сыновей. Но они были разлучены со своими женами, которые находились в тюрьма; даже жена Филиппа Жанна в ноябре еще не была помилована. И ни у одного из трех принцев не было сыновей. Но зачем исключать женщин из наследования, которые, например, в Англии могли править? Можем ли мы предположить, что Филипп Красивый заглянул так далеко, что предвидел бездетную смерть трех своих сыновей, что сделало бы Изабеллу наследницей королевства Франции и, что сделало бы Эдуарда II ее мужа королем Франции и Англии? Но тогда, опять же, почему бы не применить правило мужского первородства и исключить женщин из наследования применительно к королевству? Почему это решение было принято только для Пуатье? Наиболее вероятным объяснением является то, что король просто хотел подготовить возвращение этого апанажа в королевский домен и предотвратить его переход в руки иностранного государя через брак, как это было в случае с Алиенорой Аквитанской, ставшей источником стольких проблем.

Таким образом, царствование закончилось знаком вопроса, а также ощущением незавершенности, в атмосфере неопределенности и кризиса. Для королевства в целом это царствование было переходным периодом, и сейчас настало время подвести итоги.

XVIII.

1285–1314: культурный и политический переход

Когда 29 ноября 1314 года король умер, не только Франция, но и вся Западная Европа оказалась на перепутье. Как мы знаем сегодня, королевство Франция стояло на пороге невиданных бедствий, которые сделают XIV век одним из самых страшных в ее истории: голод, Черная смерть, Столетняя война, гражданские войны, вторжения, военные катастрофы, распад монархии с династическим кризисом, один король — пленник, другой — сумасшедший. Франция находилась на грани хаоса.

Сумеречный период

Французы в 1314 году, очевидно, не знали этого. Но у них были причины для беспокойства, потому что было много тревожных признаков. Когда умер Филипп Красивый, общая политическая ситуация была самой неопределенной. Две высшие должности, по крайней мере, с точки зрения почета, папство и империя, были вакантны: кардиналы не могли договориться, а двое избранных королей римлян находились в состоянии войны друг с другом. На Востоке христиане были изгнаны из Палестины и Сирии; организация крестового похода зашла в тупик, турки наступали; в западном Средиземноморье продолжалось соперничество между Арагонскими и Анжуйскими династиями Неаполя; Италия была нестабильна как никогда, Рим уступил место Авиньону; Англия переживала кризис — униженный король, потерпевший поражение от шотландцев, столкнулся с восстанием баронов, а вскоре и своей жены. Во Франции король оставил трех сыновей, но престолонаследие было под угрозой, поскольку их жены находились в тюрьме. Королевство находилось в смятении: были введены новые налоги, а старые увеличены, захватнический характер королевской администрации сделал правительство крайне непопулярным; дворяне бунтовали; их лиги требовали возврата к феодальным свободам, то есть к сеньориальному произволу, и недовольство сосредоточилось на главном советнике короля Ангерране де Мариньи.

И появилась новая проблема, масштабы которой современники не осознавали: Франция была перенаселена. Она достигла пределов своей возможности прокормить население. На самом деле, это явление было общим и являлось результатом непрерывного роста населения в течение трех столетий, но оно достигло критической точки в конце XIII века и начале XIV века. С 1000 по 1340 год население Европы выросло с 24,7 млн. до 55,9 млн. человек, то есть на 126 %, среднегодовой прирост составил 2,41 %: "К 1300 году сельская местность Западной Европы, таким образом, была перенаселена, что грозило катастрофой в краткосрочной перспективе", — пишет Ги Фуркен, изучавший это явление в регионе Иль-де-Франс. В Вексенском регионе около 1300 года он отметил более высокую плотность населения, чем в 1800 году, с безошибочными признаками: сильное дробление земельных наделов крестьянских хозяйств, резкий рост цен на зерно и падение заработной платы. В 1328 году в Парижском регионе, за исключением Парижа, плотность населения превышала 60 жителей на квадратный километр. Расчистка земли, которая интенсивно велась в XII веке, прекратилась, поскольку достигла своих пределов, а новые земли, введенные в сельскохозяйственный оборот, были посредственного качества.

Повсюду наблюдалось одно и то же: людей становилось все больше. В период с 1249 по 1315 год население удвоилось в некоторых районах Прованса и утроилось в других местах; население Венгрии между 1000 и 1200 годами удвоилось; население Германии выросло с 3 или 4 миллионов в 1000 году до 12 или 15 миллионов в 1300 году, при этом возникла нехватка продовольствия; население Италии выросло с 5 до 10 миллионов жителей, сельская местность была перенаселена, плотность населения в Тоскане составляла от 100 до 200 жителей на квадратный километр, а рост городов достиг новых высот: в городе Прато количество домохозяйств между 1200 и 1300 годами выросло с 1200 до 4000, а в начале XIV века неоднократно возникал голод: 1322–1323, 1328–1330, 1339–1340, 1346–1347; в то время как население Испании росло чуть менее быстро, с 7 до 9 миллионов, Англии — с 1,3 до 3,8 миллионов. Среднегодовой прирост, между 1086 и 1348 годами, составил 4,2 %, с пиком в 19,74 % между 1296 и 1300 годами.

Тревожные признаки множились, иллюстрируя неумолимый мальтузианский механизм: население, которое растет быстрее, чем ресурсы, наталкивается на непреодолимые препятствия. Мир стал тесен, слишком тесен. Массовая расчистка земель привела к возделыванию все более бедных земель; производство больше не могло удовлетворить спрос; нехватка продовольствия становилась все более серьезным и частым явлением.

Чем же был обусловлен этот беспрецедентный рост? Вероятно, это было сочетанием благоприятных факторов, как резюмирует историк демографии Нейтхард Булст: "Можно предположить, что на пороге XI века между светскими и церковными владениями установилось определенное равновесие, которое, возможно, способствовало улучшению общей безопасности и безопасности семей в частности, что позволило повысить рождаемость и улучшить шансы детей на выживание. Безусловно, улучшение снабжения населения продуктами питания не могло не оказать благоприятного влияния на рост численности населения". В пищу употреблялось больше мяса и рыбы; относительное улучшение техники земледелия позволило получать более регулярные урожаи; лучше питаясь, люди были более устойчивы к болезням, и глобальные эпидемии исчезли; церковь лучше контролировала браки: в семьях, которые стали более стабильными, рождалось и выживало больше детей.

По мнению Мориса Берте, который очень подробно изучил ситуацию в Наварре, королевстве сына Филиппа Красивого Людовика, "к концу XIII века был достигнут предельный уровень плотности населения. Ни одному из продовольственных кризисов не удалось поглотить избыток населения. Каждый раз голод уносил большое количество жителей, но не улучшал продовольственную ситуацию в сельской местности, которая оставалась перенаселенной. Тем более, что голод снижал производительные способности выживших одновременно с временным снижением обеспечения людей продовольствием". Конечно, были и другие факторы, такие как определенное ухудшение климата, падение производительности сельского хозяйства из-за обеднения почв и несвоевременной расчистки земель, нехватка тягловых животных, которая в сочетании с истощением мужчин не позволяла интенсифицировать сельскохозяйственные работы, и усиление давления сеньориальных поборов. Но все это, помимо климата, являлось следствием того очевидного факта, что Европа в 1300 году была перенаселена по отношению к ее производственным возможностям. Таков же вывод Майкла Постана для Англии: к концу 13-го века предел пригодных для расчистки земель был достигнут, резервов больше не было. Он пишет: "К началу четырнадцатого века, а возможно и раньше, относительная скученность населения была достаточно велика, чтобы поднять уровень смертности до непомерного уровня". По мнению Жоржа Дюби, "повышение уровня смертности является окончательным и наиболее убедительным свидетельством чрезмерного демографического бремени, которое переполняло некоторые западные страны в конце XIII века". Для Южной Европы Анри Дюбуа говорит о "мальтузианском моменте". A. Фьеро пишет о Дофине: "Увеличившееся количество ртов, которые нужно было кормить, кажется мне первопричиной голода, который не переставал поражать Европу с 1315 года и далее". Подавляющее большинство историков согласны с этим наблюдением.

Мы уже упоминали о первых проявлениях голода в конце XIII века. Начиная с 1300 года, ситуация только ухудшилась: например, в Форезе голод отмечен в 1302, 1310–1311 годах. А в 1315 году случился страшный голод уже по всему королевству. С ее 16–17 миллионами жителей для того времени, Франция была перенаселена.

Что было еще хуже, так это ухудшение климата. В 1300 году Европа вступила в "Малый ледниковый период": "Точное начало Малого ледникового периода можно датировать (официально, если не произвольно) 1303 годом; когда началась серия суровых зим; сочетавшихся с дождливыми летними периодами до 1310 года", — пишет Эммануэль Леруа Ладюри. Зима 1305–1306 годов была особенно суровой. Хронисты отмечают умножение впечатляющих климатических катастроф: наводнений, торнадо, разрушительных штормов. Гийом де Нанжи и его преемник особенно чутко реагировали на эти метеорологические явления, сообщая о наводнении 1280 года в Париже, разрушившем мосты, о буре 1284 года ("В ночь перед праздником Святой девы Екатерины, подул ветер такой силы, что снес множество домов, монастырских шпилей, а также крепких и высоких деревьев в королевстве Франция"), ужасное наводнение Сены в 1296 году, засуха 1305 года, суровая зима 1305–1306 годов, разрушительная буря 1308 года в парижском регионе ("В субботу после Вознесения Господня, ближе к вечеру, в епархии Парижа была ужасная буря, выпал сильный снег, жестокость которого была усилена большими и тяжелыми камнями, которые падали одновременно с ветром. Урожай погиб вместе с зерном, а виноградники вместе с гроздьями; несколько деревьев были вырваны с корнем, а от силы ветра в тот день упал колокол в приходской церкви Шеврёз"), ураган 30 октября 1309 года, который потряс восточные своды базилики Сен-Дени.

А 31 января, в 13:24, произошло необычное затмение солнца, во время которого воздух приобретает шафраново-красный оттенок и это продлилось два часа. Хронист был напуган этим явлением, и описанная им сцена очень хорошо передает сумеречную атмосферу последних лет правления Филиппа Красивого. Как будто климат, атмосферные и астрономические явления действовали в унисон с тревожными политическими и религиозными событиями (сожжение тамплиеров, зверская казнь братьев д'Онэ, несчастья папства и империи), чтобы создать пред-апокалиптическую атмосферу, способствующую распространению религиозных пророчеств и росту иррационального мышления.

Рост иррационального мышления

После большого оптимизма и энтузиазма ученых и переводчиков Шартрской школы в XII веке и великих рациональных синтезов схоластов XIII века умы людей, казалось, были потрясены. Воображение превалировало над разумом, что всегда было тревожным признаком периода культурного кризиса или перехода. Рациональные идеи ставились под сомнение, и из темных глубин разума появились, в самых причудливых формах, мистицизм, колдовство, магия, пророчества, ереси, все формы психических расстройств и дисбаланс мышления.

В этот период западное христианство захлестнула волна мистицизма. Это течение было особенно сильным в Рейнской области, но не обошло стороной и Париж: доминиканец Экхарт был там магистром теологии в 1302 году, затем в 1311–1313 годах. В движение бегинок пришло много женщин, вдов или девушек, некоторые из них были источником бредового духовного настроения, которое беспокоило церковные власти. Так, 1 июня 1310 года на площади Грев в Париже была сожжена некая Маргарита из Эно, или Маргарита Поретанская, которая в своей книге Miroir des âmes simples (Зерцало простых душ) утверждала, по слова продолжателя Гийома де Нанжи, "что человек, полностью посвятивший себя служению Господу, может и должен во всем отдаться зову своей природы, и делать все что она потребует, без упреков и угрызений совести". В некотором смысле, это является преображением квиетизма: когда человек достигает определенного уровня духовности, физические расстройства, особенно сексуальные, больше не влияют на душу, и он может удовлетворять все свои инстинкты, не греша. Дело оказалось достаточно серьезным, чтобы генеральный инквизитор, в апреле, проконсультировался с докторами Университета. Надо сказать, что Маргарита Поретанская своим провокационным упрямством привела богословов в ярость. Ее книга была опубликована до 1296 года. С вдохновением и имитацией толкования Писания Маргарита провела различие между "низкой церковью", состоящей из обычных верующих, и "высокой церковью", состоящей из элиты духовных людей, которые ставят себя выше обычных моральных предписаний. Книга была сожжена по приказу епископа Камбрэ, а Маргарите было приказано отречься от своих взглядов. Вместо этого она разослала копии своей книги теологам и сумела заручиться поддержкой трех из них, включая авторитетного Жоффруа де Фонтена. Затем Маргарита попыталась заставить епископа Шалона отменить решение епископа Камбрэ. Но вместо этого ее отправили к инквизитору Верхней Лотарингии, который в свою очередь отправил ее к Филиппу де Мариньи, тогдашнему епископу Камбрэ. В 1308 году Маргарита оказалась в руках Гийома Гумберта Парижского, генерального инквизитора Франции. Во время последовавшего за этим длительного расследования она бросила вызов инквизиторам и, будучи уверенной в себе, отказалась от отречения. Доктора богословия, в количестве 21-го, высказали свое мнение по поводу нескольких предложений, взятых из ее книги, и пришли к выводу, что это является ересью. Большая толпа собралась, чтобы увидеть эту сцену; некоторые плакали, видя, что Маргарита проявляет признаки покаяния. В тот день парижане увидели два зрелища: после Маргариты был сожжен еврей, который перешел в католичество, а затем, как пишет продолжатель Нанжи, "вернулся, как собака на свою блевотину". В том же году некому Гиару де Крессонесар, повезло несколько больше: этот одухотворенный человек, одетый в звериную шкуру, утверждал, что он ангел, "посланный Богом в Филадельфию, чтобы оживить последователей Христа", ― писал тот же Хронист. Под угрозой сожжения на костре, он признался, что он не ангел, и отделался пожизненным заключением в темнице Шатле, за то что выдавал себя за ангела. Продолжатель Нанжи также сообщает о случае с Этьеном де Вербери из епархии Суассона, который был арестован за богохульство, но сумел убедить инквизиторов, что это была лишь пьяная болтовня.

Все эти и ряд других случаев свидетельствуют как о расстройстве умов, так и о все более усиливающихся репрессиях со стороны властей, обеспокоенных ростом этих отклонений. Случаи проявления мистицизма росли и множились. Матильда Магдебургская (†1294), бегинка, ставшая цистерцианкой, Мехтильда Хаккеборнская (†1299), Гертруда Великая (†1302), Дитрих Фрайбергский (†1310), Анджела Фолиньо (†309), чьи видения были записаны ее духовником в Livre des visions et des instructions (Книге видений и наставлений), — это только самые известные имена. Видения, пророчества, магия, колдовство, безумие, вера в сверхъестественное возникали повсюду, и разгоряченное воображение людей часто приводило к преступлениям, которые были вполне реальны. Гийом де Нанжи, чья хроника фиксирует различные события, как и события "большой" истории, рассказывает, как в 1299 году Ферри, епископ Орлеана, изнасиловал дочь некоего сеньора и был убит последним; как Симон, епископ Бове, поджег окрестности города в 1306 году; как в 1304 году нищенка из Меца "ложными и притворными откровениями и лживыми словами обманула короля Франции, королеву и вельмож, в то время, когда король готовился напасть на фламандцев"; как ее пытали, сожгли подошвы ног и заперли в Крепи, а затем освободили; как в 1294 году "граф Ачерра в Апулии, которому Карл, король Сицилии, доверил охрану своего графства Прованс, будучи уличенным в том, что он является отвратительным содомитом и предателем своего господина, был, по приказу самого короля, пронзен раскаленным железным дротиком от основания до рта, а затем предан огню".

Этот последний случай, предвосхитивший способ убийства Эдуарда II, иллюстрирует ожесточение властей против гомосексуализма в конце XIII ― начале XIV века. Эта растущая фобия являлась частью закономерности, свидетельствующей о росте иррациональных страхов. Как показал Джон Босвелл, если до XII века священнослужители проявляли большое снисхождение к педерастии, то в XIII веке произошел разворот, как под влиянием систематизации моральной теологии, которая клеймила маргинальные взгляды, так и под влиянием ассоциации между гомосексуализмом, ересью и исламом. Катары были очень терпимы в этой области; мусульман обвиняли в содомии, и в то же время она стала клеймом всех отклонений, дьявольским бичом, используемым для клеймения любого противника, подлежащего уничтожению. Дело тамплиеров явилось вопиющей иллюстрацией этого. Филипп Красивый, в своей моральной строгости, был очень чувствителен к этому аргументу.

Жизнеспособность Парижского университета

Этот рост иррациональных настроений был характерен в основном для народного мышления. Но расстройство охватило и интеллектуальную элиту. Правление Филиппа Красивого странным образом совпало с тем, что можно назвать первым европейским "кризисом совести", с 1280 по 1315 год, по отношению ко второму, 1680–1715 годам, ровно четыре века спустя, выделенному Полом Хазардом.

Чтобы убедиться в этом, достаточно было посетить Парижский университет, самый престижный в Европе. После великих схоластических синтезов XIII века, этих памятников рациональной мысли, этих "сумм" интеллектуальных, научных и теологических знаний, этих соборов диалектики, которыми являются труды Альберта Великого, Бонавентуры, Фомы Аквинского, Роджера Бэкона, Винсента де Бове, Роберта Гроссета, Гийома Оверньского, Александра де Галеса, наступила эпоха подозрений, критики и разрушения. Это не следует воспринимать в сугубо негативном смысле, напротив: эти прекрасные конструкции разума, которые являлись богословскими и философскими суммами XIII века, часто покоились на хрупком фундаменте, и у них были свои слабые места. Век Филиппа Красивого — это век сомнения в псевдоопределенности предыдущего периода. В этом движении, ведущем к номинализму, слишком часто видели упадок, тогда как на самом деле это был прогресс. После эпохи уверенности наступила эпоха сомнения, а сомнение — это прогресс, потому что оно разрушает престиж ложных истин.

Парижский университет, который формировался постепенно в течение последнего столетия, когда Филипп Август освободил профессоров и студентов от гражданской юрисдикции в 1200 году, а римская курия в 1215 году предоставила ему статус Universis magistris et scolaribus Parisiensibus (Парижских ученых и учителей), оставался крупнейшим интеллектуальным центром в Европе. Папы и короли даровали ему многочисленные привилегии в XIII веке, а Филипп Красивый, желая заручиться его поддержкой в борьбе с Бонифацием VIII или в деле тамплиеров, в 1295 году освободил магистров и студентов от налога на священнослужителей. Число студентов оставалось очень высоким, и престиж этого интеллектуального центра был проиллюстрирован основанием колледжей, что позволило знатным личностям увековечить свое имя в этом высшем учебном заведении. В университете появились: Наваррский колледж, основанный королевой Жанной, колледж Монтегю, основанный Жилем Айселином, и колледжи Жана Шоле и Жана Ле Муана, основанные одноименными кардиналами. Разделившись на нации, буйные студенты, как мы уже видели, не только нападали на буржуа и монахов Сен-Жермена, но и воевали между собой. Гийом де Нанжи сообщает, что в 1281 году "возникли такие разногласия между клириками Пикардии и английскими клириками, которые учились в Париже, что все думали, что учеба будет прервана; ибо англичане, разрушив дома пикардийцев, убили некоторых из них и заставили их бежать из Парижа".

Было ли это началом национального самосознания? В любом случае, похоже, что определенный провинциальный патриотизм, прочно укоренился. Например, бретонцы, которые в большом количестве приезжали учиться в Париж и Орлеан, такие как Ив Элори де Кермартин, будущий Сент-Ив, умерший в 1303 году, Ив Неделек, будущий генерал доминиканцев с 1318 года, или юристы Анри и Эвен Боик, группировались на определенных улицах и в определенных районах. Люди из одной группы смотрели на других свысока, оспаривали, презирали и оскорбляли их, чтобы создать себе репутацию. О бретонцах говорили, что они необразованные, глупые, отвратительные и пьющие. Через весь этот студенческий фольклор раскрывается многообразие французской феодальной мозаики.

Международный характер Парижского университета проявлялся и в преподавательском составе. Благодаря использованию латыни, на Левый берег приезжали преподавать учителя со всей Европы. Париж привлекал лучших интеллектуалов того времени. Так, во время правления Филиппа Красивого на факультете искусств в то или иное время преподавали такие мастера, как Бартоломей из Брюгге (1307), астроном и математик Кампан из Новары, который после 1292 года стал каноником Парижа, Ферран из Испании, Генрих Немецкий (1313), Анри из Брюсселя (1289), который стал ректором университета в 1316 году, римлянин Жак Гаэтани (около 1290), Жак из Льежа, Жан де Даси, каноник Сент-Женевьев до 1297 года, немец Жан Жосс де Марвиль из епархии Трира, итальянец Жан де Лана, Иоанн Сицилийский, Таддей Пармский, англичанин Уильям Алнвик, который стал магистром теологии в 1316 году, Иоанн Ватес Малинский (1289), ректор университета с августа 1290 года, Петер Датский, Мартин Датский, который сделал важную карьеру в Дании и в Риме, и умер в Париже 10 августа 1304 года; Томас Ирландский, уроженец Палмерстона в графстве Килдэр, магистр искусств до 1295 года и бакалавр теологии в 1306 году; Иероним Моравский, доминиканец из монастыря на улице Сен-Жак, автор трактата по музыкальной теории Tractatus de musica (Трактат о музыке). Конечно, были и французы, но они были не самыми многочисленными, например, Жоффруа де Мо, астроном, который был одним из комментаторов Ars brevis Раймунда Луллия в феврале 1310 года, Жерар де Ножан, магистр искусств в 1289 году, и ректор университета в июне 1292 года, Жак де Сент-Аманд, Жан д'Арбуа, Жан де Жандун, Лоран Орлеанский, бывший учитель Филиппа III, умерший в 1302 году, Томас ле Мизер, магистр искусств и медицины, каноник Арраса и врач Маго д'Артуа. Были и знаменитости, например, итальянец Арменго де Блез, родом из Пармы, врач, математик, переводчик, знавший арабский и иврит, был врачом Хайме II Арагонского и, возможно, Филиппа IV; этот племянник Арно де Вильнева также преподавал в Монпелье в 1299 и 1302 годах и умер около 1314 года; астроном и врач Филиппа IV Арнольд де Кинкемпуа, упоминавшийся с 1304 года и далее; знаменитый Жан де Мен, который всю свою карьеру провел в Париже в свите короля, которому он посвятил свой перевод Боэция,  а другой перевод — De re militari (О войне) —  посвятил Жану де Бриенн, графу д'Э.

Самым известным из магистров Парижского университета при Филиппе Красивом был шотландец Иоанн Дунс Скот, францисканец, который, как мы видели, в июне 1303 года был отправлен в изгнание за отказ подписать петицию, обращенную к собору. Но он вернулся в Париж в конце 1304 года, и именно в этом городе 18 ноября того же года генеральный министр францисканского ордена Гонсалве Испанский восхвалял "Тонкого доктора": "Я рекомендую вашей милости нашего очень дорогого брата […] Иоанна Скотуса, чья достойная жизнь, превосходные знания, очень тонкий гений и другие замечательные качества хорошо известны мне, отчасти из-за очень долгой общей с ним жизни, отчасти из-за его очень хорошей репутации". Став доктором в 1305 году, Дунс Скот преподавал в Париже в качестве магистра-регента в studium францисканского монастыря в 1306–1309 годах, затем был отправлен в Кельн, где и умер 8 ноября 1308 года.

Интеллектуальное брожение и сомнение

Интеллектуальная жизнь в Парижском университете при Филиппе Красивом была очень оживленной, а ожесточенные и плодотворные дебаты ознаменовали собой решающую и позитивную эволюцию схоластической мысли. Этот факт подразумевает удивительную свободу дискуссий и самовыражения в стенах университета, несмотря на строгий контроль со стороны церковных властей. Это кажущееся противоречие выражено в трактате Эгидия Римского Contra gradus 1278 года. Богослов, отстаивавший свободу экспертизы богословских трудов, писал, что "высказывания тех, кто указал нам пути истины, требуют экспертизы свободного цензора (!), а не злобного хулителя […]. Никому не должно быть запрещено думать иначе, если противоположное мнение может быть допущено без опасности для веры. И ученики не должны быть обязаны во всем следовать мнениям своих учителей, ибо наш интеллект находится в плену не в послушании людям, а в послушании Христу". Удивительные вещи: каждый волен пересматривать великие произведения и вопросы, если это не угрожает вере; каждый компетентный богослов должен быть "свободен" для "цензуры"; столкновение этих двух противоречивых терминов, вероятно, было жестоким, поскольку весь вопрос заключается именно в том, чтобы определить, в какой момент критика угрожает вере. Свободная "цензура" привела, например, к тому, что доминиканец Дюран де Сен-Пурсен выступил с резкой критикой томизма в своих Commentaires des Sentences (Комментариях к Сентенциям) в 1310 году, что открыло долгие споры в ордене доминиканцев: в 1313 году генеральный капитул Меца назначил комиссию, которая должна была указать на ошибки Фомы Аквинского. В то же время некоторые ордена навязывали своим членам официальную доктрину: в 1287 и 1290 годах капитул августинцев просил студентов и учителей быть "ревностными защитниками" трудов Эгидия Римского. Практика запрета и конфискации книг продолжалась: в 1285 году францисканцам было приказано конфисковать все книги Пьера Оливи; в 1287 и 1289 годах доминиканцы должны были передать своему начальству все труды по алхимии; в 1300 году Арно де Вильнев пожаловался, что ректор университета отказался вернуть ему его трактат об Антихристе.

И все же самые смелые мнения нашли способ свободно выразить себя благодаря практике disputatio (излагать) и quodlibet (все и вся). Эти упражнения являлись настоящими ораторскими поединками, которые оттачивали интеллектуальную ловкость участников, в духе полной свободы, напоминающей акробатику греческих софистов. Диспут был более структурирован: его организовывал преподаватель, который заранее объявлял, что в такой-то и такой-то день в такое-то и такое-то время под его руководством будет обсуждаться такой-то вопрос. Все студенты и бакалавры соответствующего факультета обязаны были присутствовать, но диспут являлся публичным, открытым для всех, и на нем могли присутствовать многие священнослужители и прелаты. После изложения темы преподавателем, бакалавры, затем студенты представляют свои возражения; в disputatio in studio sollempni (официальном обсуждении) каждый мог попросить слова, и обмен мнениями иногда бывал очень оживленным. Устав 1339 года гласил, что для того, чтобы положить конец невежливости и агрессивности, необходимо попросить слова, прежде чем высказаться, и что те, кто отказывается покинуть зал по требованию председателя, будут наказаны. В конце преподаватель собирал все аргументы и подводил итог, это и было определением, которое, по сути, являлось изложением доктрины, защищаемой преподавателем. Конечно, это была очень ортодоксальная доктрина, но во время дебатов можно было услышать мнения, которые были гораздо менее ортодоксальными.

Свободный диспут по каким-угодно вопросам заходил еще дальше. Это было похоже на интеллектуальный поединок, эквивалент рыцарского: дважды в год преподаватель мог объявить, что в такой-то и такой-то день в таком-то и таком-то месте он будет разбирать проблему, "поставленную любым человеком по любому вопросу" (de quodlibet ad voluntatem cujuslibet). Это было опасным занятием, которое мсье Глорье в своей работе La Littérature quodlibétique (Литература свободного диспута) описывает следующим образом: "В свободном диспуте каждый может поднять любую проблему. И в этом заключается большая опасность для преподавателя, который его ведет. Вопросы и возражения могут поступать со всех сторон, враждебные, любопытные или злобные — неважно. Его могут спрашивать из лучших побуждений, чтобы узнать его мнение; но его могут попытаться заставить противоречить самому себе или вынудить высказать свое мнение на скользкие темы, которые он предпочел бы не обсуждать. Иногда это будет любопытный незнакомец или беспокойный ум; иногда это будет ревнивый соперник или коллега, который попытается поставить его в неловкое положение. Иногда проблемы будут ясными и интересными, иногда вопросы будут неоднозначными, и преподавателю будет трудно уловить их точный объем и истинный смысл. Некоторые откровенно ограничатся чисто интеллектуальной сферой; другие будут преследовать в основном политические или порочащие скрытые мотивы… Поэтому от человека, желающего вести свободный диспут, требуется необычное присутствие духа и почти универсальная компетентность". Именно так можно было обсуждать такие смелые вопросы, как существование Бога, вечность мира, бессмертие души или девственность Девы Марии, отголоски которых можно найти в высказываниях, приписываемых Бонифацию VIII. Диалектическая ловкость преподавателя должна была позволять ему рассматривать все вопросы в ортодоксальной манере, но несомненно, что эти дебаты стимулировали критическое мышление и бросали вызов официальным доктринам.

И именно это произошло во времена Филиппа Красивого, когда теологические и научные основы прекрасного XIII века были сильно подорваны. Университет в то время переживал большой и плодотворный интеллектуальный подъем, и мы не можем согласиться с негативным суждением Жана Фавье, по словам которого: "Университет во времена Филиппа Красивого едва ли готовил что-то кроме посредственных теологов и плохих логиков". Интеллектуальный прогресс требует критики, вопросов и методичного сомнения, и именно это происходило в Университете в период с 1280 по 1315 год.

Знаменитое осуждение 219 предложений в 1277 году епископом Парижа Этьеном Темпье показывает разнообразие идей, уже циркулировавших в университетских кругах, всего через три года после смерти Фомы Аквинского. Действительно, среди осуждаемых предложений мы находим такие, как:

"Что будущее воскресение не должно признаваться философом, потому что невозможно исследовать эту вещь рационально (№ 18).

"Что теология основана на мифах" (№ 152).

"О том, что не следует беспокоиться о погребении" (№ 155).

"Что воздержание само по себе не является добродетелью" (№ 168).

"Что полное воздержание от дел плоти развращает добродетель и род" (№ 169).

"Что христианский закон имеет свои мифы и ошибки, как и другие религии" (№ 174).

"Что это препятствие для науки" (№ 175).

"Что счастье нужно найти в этой жизни, а не в какой-либо другой" (№ 176).

Этот список вопросов вызвал множество протестов и, не прекратив дебаты, лишь стимулировал их. Жоффруа де Фонтен потребовал исключить статьи, запрет которых препятствовал бы научному прогрессу, а также те, по поводу которых разрешается иметь иное мнение. Самые страстные споры во времена Филиппа Красивого касались взаимоотношений между философией Аристотеля и христианской догматикой. Фома Аквинский пытался создать гармоничный синтез, а Сигер Брабантский, следуя более светской интерпретации Аристотеля Аверроэсом, пришел к выводу, что в случае несовместимости можно принять двойную истину: истину по философии и истину по вере. Это была потенциально опасная позиция, которую осудил Этьен Темпье, но которая набирала силу. Наступление на томизм возглавили францисканцы и светские клирики, такие как Генрих Гентский, умерший в 1293 году, Джон Оливи, умерший в 1295 году, и Ричард Миддлтон, умерший в 1307 году. Одним из самых спорных вопросов в университете во времена Филиппа Красивого был вопрос о вечности мира: совместимо ли аристотелевское утверждение о вечности мира с библейским утверждением о сотворении мира? Но обсуждались и более анекдотичные проблемы: около 1300 года Парижский университет был взбудоражен диссертацией доминиканца Иоанна Парижского, который утверждал, что таинство Евхаристии легче объяснить "хлебопреломлением Христа", чем "освящением" хлеба. Хлебопреломление Христа или освящение хлеба? Доктора богословия спорили об этом важнейшем вопросе. Иоанн Парижский, призванный к отречению, отказался; епископ Парижа запретил ему проповедовать; Иоанн обратился к Папе, но умер до того, как его позиция была рассмотрена.

Но самой новаторской мыслью, выраженной в Парижском университете при Филиппе Красивом, была идея Дунс Скота. "Тонкий доктор" завершил главную работу своей жизни, которая в конечном итоге позволила освободить интеллект от иррациональных императивов религии. В полной оппозиции к томистскому синтезу он показал несовместимость разума и веры. Эмиль Брейе подытожил его подход следующим образом: "Его критика, таким образом, закрывает два пути, по которым мыслители Средневековья пытались установить связь разума и веры: путь святого Ансельма, который стремился осмыслить догмы с помощью философских понятий, и путь святого Фомы, который видел в вере стимул разума, способного с ее помощью подняться до обсуждения божественных вещей. В несвязанном мире Дунс Скота вера и разум стремятся изолироваться друг от друга, каждый в своей сфере". И это был первый шаг к агностицизму: "Хотя Дунс Скот признавал доказанность существования Бога, иногда кажется, что он сомневается в том, что человеческий разум может пройти путь от разумных существ до Бога, в силу одного лишь понятия бытия: приписать Богу жизнь, разум и волю невозможно, поскольку эти атрибуты немыслимы для нас, за исключением тленных или конечных существ; тогда Бог был бы без мысли и без жизни; и, с другой стороны, приписать ему творческую силу — значит лишить творения всякой действенности; тогда его существование подавляет существование творения. Мы видим, как первичность бытия толкает его, что бы он ни думал о нем, к агностицизму; утверждения о живом, творческом, провиденциальном Боге сохраняют уверенность, которую дает ему вера, но они не поддаются философской интерпретации: мы видим отказ от великой проблемы средневековья".

Подход Дунс Скота полностью подтверждает переходный характер периода правления Филиппа Красивого. Этот переходный период, заметен во всех областях и особенно важен в области интеллектуальной культуры. С Дунс Скота философия сделала первые шаги к номинализму, осуждаемому умонастроению, которое восторжествовало в университетах в конце Средневековья и открыло дверь в современность. Вера и разум несовместимы, принадлежат к совершенно разным, даже антагонистическим областям — иррациональному и рациональному. С другой стороны, в этой концепции мира можно изучать только конкретное: роды, категории, виды — это всего лишь имена, слова, которые человеческий разум использует, чтобы попытаться объяснить явления. Познаваемо только индивидуальное, конкретное: это основа как современной науки, так и философского скептицизма. Уильям Оккам, "непобедимый доктор", вскоре продемонстрировал это и прорезал беспорядок своей "бритвой". Он родился в 1285 году, в год, когда Филипп Красивый стал королем.

Последний прекрасно понимал важность позиций, занимаемых Парижским Университетом. Он призывал докторов Университета, советовался с ними и спрашивал их мнение в важнейших делах царствования, поскольку их решения были престижными. Именно поэтому он позаботился о том, чтобы ректор стал значительной фигурой. В начале царствования это был Филипп де Туари, магистр искусств и доктор теологии. Его преемник, Николя де Ноненкур, выходец из знатной семьи близ Дрё, был поддержан королем. Затем в 1288 году появился Берто де Сен-Дени, один из самых главных сторонников Филиппа Красивого против Бонифация VIII, но он был агрессивным человеком, которого ректор факультета искусств Жан Вейт в 1290 году обвинил в том, что он недостойно обращался с кандидатами на лицензию, оскорблял их, отсылал тех, кто ему не нравился, и позволял себя развращать. Папа открыл расследование по этому вопросу в 1292 году; он назначил его архидиаконом Реймса, епископом Орлеана в 1299 году, а умер он в 1307 году. Новый ректор, Пьер де Сент-Омер, был более миролюбив, но ему также приходилось демонстрировать авторитет в Университете, который был взбудоражен не только интеллектуальными дебатами, но и соперничеством между светскими и духовными лицами, которые занимали все больше кафедр, а также между "естественниками" и теологами, причем первых обвиняли в аверроизме.

Литература: любопытство и уныние

За пределами Университета, в котором занималось лишь ничтожное меньшинство латинистов, 90 % из которых были клириками, в городах, при дворе и в некоторых замках существовало определенное количество людей, которые были любителями поэзии, романов, путешествий и хроник. Эта среда, несомненно, ограничивалась группой богатых буржуа, купцов, финансистов и, прежде всего, юристов, а также несколькими дворянами и их непосредственным окружением. Конечно, эта среда была ограничена малой долей грамотных людей, а также дефицитом и непомерной ценой книг, но она была важна в силу своей социальной, экономической и даже политической значимости. Начиная с XI века, существовала литература, ориентированная на эти ограниченные круги. Сначала были шансоны жестов, затем придворные романы, имевшие большой успех в XII и XIII веках: Рауль де Камбрэ, Кретьен де Труа, артурианский цикл, "Тристан и Изольда" — для знати, в то время как буржуазия времен правления Людовика Святого могла наслаждаться лирической поэзией трувера Рютбефа или сатирическими рассказами о Лисе Ренаре.

В этой области общей литературы правление Филиппа Красивого также было периодом перехода, а не упадка, как об этом все еще слишком часто говорят. Творческий дух не исчез совсем, но проявлялся по-другому. Во-первых, использование простонародного языка в научных трудах, за пределами теологии и философии, стало более распространенным, что соответствовало растущему спросу со стороны общественности, чье любопытство было пробуждено. Популярность энциклопедий, путеводителей и других "зерцал" продолжала расти, и около 1300 года появилась "культурная публика", для которой множились переводы с латыни. Филипп Красивый и его окружение были непосредственно вовлечены в это движение, которому они придали решающий импульс, как ясно показал Жорж Дюби: "В Париже попытка сделать латинские тексты доступными для людей рыцарского воспитания и призвания началась в самом конце XIII века в окружении французского короля. Когда мы видим, как Жан де Бриенн адаптирует военный трактат Вегеция под многозначительным названием L'Art de chevalerie (Искусство рыцаря); когда мы видим, как для Филиппа Красивого переводят Consolation philosophique (Утешение философией) Боэция; для его жены — Сумму любовной риторики, написанную на латыни двумя поколениями ранее; а для его невестки — Métamorphoses (Метаморфозы) Овидия, мы можем увидеть тройную направленность начинающегося течения. Для короля — тексты священной морали; для вельмож — образцы рыцарства и технические трактаты по оружейному делу; для дам — сочинения о классической куртуазной любви.

С одной стороны, это были переводы, но с другой стороны имело место прямое использование французского языка, даже иностранцами, соблазнившимися возможностями этого романского языка, такими как флорентиец Брунетто Латини, умерший в 1294 году. Брунетто Латини во время своего вынужденного пребывания во Франции стал автором энциклопедии Le Livre du trésor (Книга сокровищ), в начале которой он объясняет, почему он выбрал этот язык: "Некоторые из итальянцев спрашивают, почему эти книги написаны на французском языке. Это было сделано по двум причинам: во-первых, потому что некоторые из нас живут во Франции, а во-вторых, потому что разговорная речь более приятна и более распространена среди всех людей". Брунетто Латини заявляет, что хочет обратиться к широкой публике, что означает наличие спроса.

Это подтвердил огромный успех Devisement du monde (Книги чудес света), рассказа о путешествии Марко Поло, написанного на французском языке Рустичелло из Пизы, который записал слова великого путешественника, пока они находились в тюрьме в 1298 году. В 1307 году в Венеции Марко Поло предложил копию брату Филиппа Красивого, Карлу Валуа. Книга была доверена рыцарю Тибо де Сепуа, посланному Карлом для переговоров о мобилизации венецианского флота для поддержки прав Карла Валуа на Константинополь. Посвящение гласит: "Марко Поло, побывавший во многих странах и описавший все, что он видел и слышал там и стремящийся донести увиденное и услышанное до всего мира, преподносит эту книгу прекрасному и величественному принцу монсеньору Карлу, сыну короля Франции и графу Валуа". Вполне вероятно, что Филипп Красивый знал о Devisement du monde и читал ее, или ему ее читали, так как это произведение сразу же снискало успех: Маго д'Артуа заказала иллюминированную копию уже в 1312 году, и было также обнаружено 80 переработок этой книги, датируемых примерно 1300 годом.

Интеллектуальное любопытство аристократической и буржуазной публики в конце XIII — начале XIV веков не ограничивалось энциклопедиями и путеводителями. Оно также сосредоточилось на истории. И здесь снова толчком послужило непосредственное окружение Филиппа Красивого: в 1309 году Жуанвиль представил свое Vie de Saint Louis (Жизнеописание Святого Людовика), написанное по просьбе королевы. А в 1297 году Гийом де Нанжи выступил с оригинальной инициативой: в 1292–1293 годах он предложил королю краткую историю королей Франции на латыни с изображением родословной на полях. Целью этой работы было предоставить королю упрощенные знания о своих предках, а также объяснить посетителям, которые приходили посмотреть на королевские гробницы в Сен-Дени, кто есть кто. Затем, понимая, что большинство "туристов" не понимают латынь, он перевел свою брошюру на французский язык в 1297 году, тем самым создав пояснительный путеводитель для экскурсии по гробницам династии Капетингов. Он объясняет цель своего сочинения так: "В связи с тем, что многие люди, и особенно высокородные мужи и вельможи, которые часто приходят в церковь монсеньора Сен-Дени Французского, где в усыпальнице покоится большое число доблестных королей Франции, желают узнать о рождении и происхождении их очень высокого рода и о чудесных деяниях совершенных ими во многих землях. Я, брат Гийом из Нанжи, монах упомянутой церкви Сен-Дени, перевел с латыни на французский язык по просьбе добрых людей, которые просили и требовали от меня этого, то, что я раньше написал на латыни".

Эта история показывает как интерес публики к усыпальнице в Сен-Дени и истории королей Франции, так и желание короля развить культ национальной династии. В 1312 году доминиканец Бернар Ги также составил на латыни каталог королей Франции, в котором он первым ввел нумерацию для королей носивших одно имя.

Гийом де Нанжи сыграл важную роль в этом национально-монархическом пропагандистском предприятии. Монах из Сен-Дени, умерший в 1300 году, он написал жизнеописание Людовика Святого (Gesta Ludovici IX), жизнеописание Филиппа III (Gesta Philippi III), завершенное до июля 1287 года, а затем сокращенную Chronicon universale (Всемирную хронику) со времени сотворения мира, которая является одним из основных источников знаний о правлении Филиппа Красивого и продолженная после 1300 года собратом-монахом из Сен-Дени.

При Филиппе Красивом развлекательная литература также претерпела значительную эволюцию, в частности, на рубеже веков очень бурно развивалась сатира. В сатирических сочинениях широко использовались животные, в традициях рассказов о похождениях Лиса Ренарта. Вот, например, Renart le Contrefait, сатира на Ангеррана де Мариньи, где рыжий, как камергер, лис, царствует вместо льва. Другое сатирическое животное — конь Фовель, также рыжеволосый. Roman de Fauvel (Роман о Фавеле) изображает коня, который правит вопреки здравому смыслу и узурпирует власть: "Сегодня я король и государь / И королевства, и империи". Автор романа, Жерве дю Бус, был капелланом Мариньи. Его язвительный юмор описывает мир, сошедший с ума, где господствует уродство, подлость и предательство. Это была пародия на все еще популярные шансоны жестов, в которой куртуазная любовь превращается в эротику, которая одновременно цинична, реалистична и аллегорична. Продолжение и конец Roman de la Rose (Романа о розе) Жана де Мена типичны для этого времени.

Жан де Мен (ок. 1250―1305), был тесно связан с парижской университетской средой, где он долгое время учился, и был значительной фигурой, роскошным буржуа, жившим в богатом доме рядом с отелем Турнель. Он часто бывал у знатных господ и, конечно, при дворе, поскольку король поручил ему перевести Consolation philosophique Боэция. Будучи человеком обширной культуры, как античной, так и христианской, он был автором многочисленных произведений, которые сделали его дальним предшественником гуманистов. Он действительно олицетворял новый дух, и нигде это не проявилось так ярко, как в Roman de la Rose.

Эта огромная аллегорическая поэма из 18.000 строк была написана в 1230-х годах Гийомом де Лоррисом как прославление куртуазной любви, неземной, сострадательной, почитающей женщин и превозносящей учтивость, которая заключается в сдержанности и владении чувствами. Жан де Мен вновь взялся за поэму примерно сорок лет спустя и написал ее продолжение в натуралистическом духе и с безудержным эротизмом, "гимн неисчерпаемому плодородию природы, страстный призыв беспрекословно подчиняться ее законам и безудержной сексуальности", — пишет Жак Ле Гофф. Совокупляться, совокупляться до изнеможения: "Ради Бога, сеньоры, […] усердно следуйте природе; я прощаю вам все ваши грехи, если вы будете хорошо следовать зову природы […]. Встряхнитесь, импровизируйте, двигайтесь, не позволяйте себе замерзнуть или оцепенеть, пускайте в ход все свои инструменты. Пашите, ради Бога, сеньоры, пашите и восстанавливайте свои родословные. Если вам приятно, разденьтесь, но не будьте слишком горячими или слишком холодными; поднимите лемехи обеими руками, крепко поддерживайте их руками и старайтесь крепко держать лемех в борозде […]. Запрягайте в ярмо волов с рогатыми головами и погоняйте их поводьями. И когда вы устанете пахать и придет время отдыха, остановитесь и отдохнув начнете снова".

Женщина, обесцениваясь, становится объектом удовольствия. Самое худшее, что можно сделать с мужчиной, это кастрировать его, потому что кастрат становится похожим на женщину, слабым, боязливым, порочным, злым: "Это большой грех — оскопление мужчины. Тот, кто совершает это преступление, лишается не только детородного органа, но и смелости и мужественного характера, которые являются прерогативой мужского пола, так как скопцы, несомненно, трусливы, порочны и злы, потому что у них женский нрав. Евнух дерзок и смел только в своей злобе, ибо женщины дерзки и склонны на адские поступки, и в этом сходны со скопцами".

Эти взгляды далеки от Тристана и Изольды, Артура и Гвиневры. На смену романтизму приходит натурализм. Более того, брак — это вредный институт, противоречащий природе: "Брак — это отвратительная связь […]. Природа не так глупа, чтобы родить Маротту только для Робишона, а Робишона ни для Мариетты, ни для Аньес, ни для Перретты; она создала нас, прекрасный сын, не сомневайся в этом, всех для всех". Свободная любовь, антиклерикализм, отказ от аскетизма и монашеских орденов, оспаривание иерархий и социальных условностей — это определенно конец эпохи Людовика Святого. Читал ли Филипп Красивый Roman de la Rose, в версии Жана де Мена? Мы не знаем. Почти наверняка он знал автора, но сомнительно, что великий пуританин оценил бы это подстрекательство к разврату.

Однако произведения Жана де Мен не были всей литературой своего времени. Она развивается, но скорее в сторону сатиры, насмешек, даже цинизма, чем в сторону протеста. Она дистанцируется от ценностей "прекрасного средневековья"; в ней чувствуется разочарование, вызванное мрачным окончанием века и первыми признаками грядущих катастроф, гораздо больше, чем призыв к земным наслаждениям. Рютбеф, вероятно, лучше выражает общее чувство, сообщая о своем бедственном положении королю:

Сир, я хочу, чтобы вы знали.

У меня нет хлеба насущного

В Париже я живу среди всех благ,

И нет ничего, что было бы моим.

Новая концепция власти, вдохновленная римским правом

Больше всего в правлении Филиппа Красивого хронистов, а вслед за ними и историков, поразили изменения в политической жизни. Ведь в отличие от эволюции культуры и менталитета, которая происходит медленно, незаметно, анонимно и, похоже, не направляется сознательной волей, изменение политического стиля происходит быстро, даже жестко, поддается анализу и является результатом деятельности конкретных людей.

Историки называют этих людей "легистами". Как мы уже видели, Филипп Красивый был окружен людьми, которые в большинстве своем окончили юридические факультеты и полагались на римское право в ущерб феодальному. Точнее, они объединили их в синтезе, который имел только одну цель: повысить эффективность королевской власти.

Легисты в процессе своего университетского обучения подвергались различным влияниям, все они шли в направлении укрепления понятия государства, и даже национального государства, воплощенного в личности короля. Это было влиянием аристотелианства, возрождение которого было впечатляющим в XIII веке. Для Аристотеля государство — это естественная реальность, которая может быть рационально объяснена и не нуждается в сверхъестественной санкции. Государство преследует цель, которая является одновременно материальной и моральной: обеспечение добродетельной жизни для своих членов; государь, олицетворяющий государство, поэтому несет ответственность за моральную чистоту своих подданных, не прибегая для этого к внешнему моральному вмешательству. Это было и влиянием латинского аверроизма, философской позиции, против которой выступали религиозные власти, но которая имела неоспоримую привлекательность для большого числа интеллектуалов. Эта философская тенденция, склонявшаяся к разделению разума и веры, имела политические последствия — возникла идея отделить сферу государства от сферы церкви: каждому свой удел, и король не обязан подчиняться Папе.

Было и влияние томизма: Фома Аквинский придает государству естественную легитимность. Государство — это не просто конвенциональный институт, ставший необходимым в результате первородного греха, это реальность, соответствующая нравственной природе человека, и поэтому обладающая этической легитимностью, даже если она остается второстепенным вопросом. Наконец было влияние римского права, распространенного Болонским университетом, а затем университетами Орлеана и Монпелье, которое развивало понятие государственной власти, imperium, наделяя суверена, независимо от его титула, легитимностью и властью, независимыми как от его подданных, так и от любой внешней силы.

На основе этих различных идей, которые продолжали развиваться во второй половине XIII века, юристы Филиппа Красивого, большинство из которых, как мы видели, были выходцами из южной Франции, где римское право оставило наибольшие следы, разработали концепцию королевской власти, которая была противопоставлена Папе, императору и феодализму. Конфликт с Бонифацием VIII позволил уточнить термины и разграничить сферы компетенции: король был единственным хозяином всех своих подданных, клириков и мирян, во всем, что касалось светских аспектов: порядка, собственности, доходов, налогообложения. Что касается императора, то знаменитая формула "король является императором в своем королевстве" являлась аргументом и наделяла государя всеми прерогативами imperium. Что касается феодализма, то идея легистов состояла в том, что король одновременно является вершиной вассальной пирамиды, верховным сюзереном, но в то же время он находился вне этой пирамиды, поскольку, будучи священной личностью, он получал свою власть непосредственно от Бога. Это не мешало ему использовать все механизмы феодального права, особенно в области финансовой и военной помощи от своих вассалов, а также обращения субвассалов к своему парламенту.

Таким образом, для своих юристов Филипп Красивый был, можно сказать, императором в своем королевстве, Папой в своей церкви и сюзереном всех вассалов Франции. Уже тогда, как недавно подчеркнул Ален Буро, можно было говорить о существовании настоящей "государственной религии". Филипп Красивый не был концом феодальной монархии, которой он в полной мере пользовался, и он еще не был абсолютным монархом: он находился в промежуточном положении, переходя от одного к другому.

Эта эволюция лишь частично осознавалась его советниками. Некоторые теоретики права, однако, ясно проанализировали ее, например, юрист Пьер Якоби в 1311 году в своей Pratique dorée des actions (Золотой практике действий). Якоби родился в Орийаке около 1270 г., учился в Монпелье, где преподавал право с 1310 г. Как теоретик государства, он определил его характеристики в плане независимости и преемственности, осторожно применял основные принципы римского права и рекомендовал монарху уважать феодальные и местные вольности. Он отмечал прогресс идеи Res publica, но подходил к нему реалистично и конкретизировано, что делало его типичным представителем переходного периода, в которой оказалась монархия его времени, с увеличением вмешательства государства во все сферы, что вызывало враждебную реакцию у дворянства.

На практике эта эволюция нашла отражение в некоторых замечательных инновациях. Одним из самых впечатляющих является частый созыв представительных собраний в качестве инструмента пропаганды и утверждения королевских решений. Целью было связать подданных с политическими решениями государя и публично продемонстрировать поддержку королевства тому, кто его олицетворял. Эти собрания различались по размеру и составу в зависимости от потребностей и обстоятельств. Неофициальные собрания, такие как собрание 24 июня 1303 года в садах дворца Сите, были своего рода политическим собранием, на котором ораторы в присутствии короля выдвигали свое мнение против определенного противника: Папы, а позже, в том же месте, тамплиеров. Собрания "экспертов", были призванны предложить решения технических проблем, по сути, как наполнить государственную казну, как в 1308 и 1314 годах. Созывались и более крупные собрания национального характера, иногда называемые Генеральными штатами королевства, собиравшие до тысячи человек со всей страны, как, например, в 1302, 1303 и особенно 1308 годах. На этих собраниях присутствовавший король всегда молчал; речи произносили советники — Флот, Ногаре, Плезиан, Мариньи, и под взглядом короля присутствующие одобряли решения возгласами.

Особое значение в этих собраниях имело присутствие представителей городов. Филипп Красивый был первым королем Франции, который проводил различие между тремя сословиями на официальных собраниях, в 1302, 1303, 1308, 1312, 1313, 1314 годах. Неизвестно, какие критерии использовались для выбора "городов" или "добрых городов", которые должны были быть представлены. В 1302 году их было 91, в 1308 году — 295, что означает, что города с населением едва ли в 1.000 человек присылали своих делегатов. В любом случае, это было признание появления буржуазии как важного игрока в экономической жизни, как "знатоков денег", "мудрецов", "экспертов в денежных делах", но также и как партнеров в политической жизни, которые должны были участвовать в принятии решений.

Это не помешало монархии, с другой стороны, ограничить муниципальные свободы, усилив вмешательство в городское управление. Этому есть множество примеров, таких как решения, касающиеся контроля над весами и мерами, например, в Тулузе в 1286 году. Все чаще за управление делами города отвечали сообщества купцов. Ордонанс 1313 года гласил: "Мы приказали и повелели, чтобы в каждом добром городе нашего королевства мастера ремесел собрали всех людей ремесел, и каждого ремесла в отдельности, и они бы собрались для того, чтобы люди каждого ремесла избрали двух prud'hommes (прюдомов, представителей)".

Эффективная королевская администрация

Правление Филиппа Красивого было отмечено впечатляющим упадком общинной системы. Растущие налоговые требования монархии ставили под угрозу муниципальные финансы, а буржуазия все больше уклонялась от занимания ответственных должностей, которые поэтому более или менее принудительно поручались некомпетентным людям, неспособным противостоять вмешательству королевских чиновников, которые были хорошими юристами и которым муниципальные власти не могли ничего противопоставить. Так, около 1300 года священник Жан де Рибемон написал мэру и присяжным Сен-Квентина, что отказывается защищать их интересы, поскольку их интересы представляет суконщик Гоберт, не способный ни на что, кроме крика: "Итак, вы думаете, что победите, если будете кричать и вопить, но это не так, потому что вы имеете дело с людьми, пользующимися всеми милостями суда". В 1291 году парламент приказал частично обанкротить город Нуайон; в Сансе самые богатые буржуа отказались от членства в коммуне, которая был обременена налогами и штрафами и была распущена при Людовике X; Компьень сделал то же самое в 1319 году; Прованс, из-за упадка ярмарок в Шампани, пережил серьезные проблемы в 1310 году; в том же году жители Корби смирились с роспуском своей коммуны и снова попали под иго аббатства, которое обложило их налогами; об этом случае повествует Шарль Пети-Дютайи в книге Les Communes françaises (Французские коммуны); город Сен-Квентине, возмущенный королевскими требованиями, пережил несколько восстаний, которые привели к роспуску коммуны в 1317 году; коммуна города Фалез также была распущена "из-за многочисленных эксцессов и злоупотреблений, совершенных мэром и горожанами", согласно указа Филиппа Красивого; в Аррасе восстание вспыхнуло в 1285 году, а расследование 1305 года показало, что город терроризировали и эксплуатировали богатый буржуа Матье Ланстье и авантюрист Жан Бопарис; в Амьене, где властвовали торговцы шерстью, эшевенаж и ратуша были упразднены в 1307 году; в Руане Филипп Красивый упразднил коммуну после восстания 1292 года; в Лаоне король принял такое же решение в 1295 году после бунта. Кассационная жалоба коммуны показывает последствия такого решения для города, это было настоящим унижением, с упразднением городских символов, права на колледж и всех привилегий:

"После расследования […] мы признали вышеупомянутых горожан, мэра, присяжных и эшевенов и других руководителей города Лаона виновными в вышеупомянутых делах, из-за чего […] постановлением нашего суда мы лишаем их всех прав общины и коммуны, […] и отбираем у них хартии, привилегии, все институты правосудия, юрисдикции, суда, эшевенов и должности присяжных, […] колокол, печать, общий свод правил и другие вещи, относящиеся к городу или сообществу […] полностью и навсегда, оставляя за собой право наказывать отдельных лиц упомянутого сообщества в соответствии с их провинностями и проступками, а также наказывать само сообщество денежным штрафом, который определит наш суд".

Города были не единственными, кто страдал от растущего влияния королевской власти. Мы видели это на примере дворянства, которое восстало в 1314 году. Само понятие рыцарства было призвано на службу королевской власти. Этот институт, появившийся с целью христианизации нравов благородных воинов, был обращен на службу королю, о чем свидетельствует формула посвящения в рыцари, найденная в Папской грамоте Гийомом Дюраном в 1295 году: "Прими этот меч во имя Отца, Сына и Святого Духа и используй его для своей защиты и защиты Святой Божьей Церкви, а также для смущения врагов креста Христова, христианской веры и королевской короны Франции". Сражаться за короля, здесь значит сражаться за веру.

И, конечно, духовенство не избежало неодолимого натиска людей короля, которые использовали все тонкости гражданского и канонического права, местные и феодальные обычаи, чтобы посягнуть на правосудие и церковную собственность: расширение обязанности принимать на постой на 31 епископство; осуществление права опеки над вакантными епископствами в 1284 и в 1292 годах; регулярный сбор децима; постоянные посягательства на церковное правосудие. Еще в 1286 году король жаловался Папе на случаи злоупотребления тонзурой, направленные на то, чтобы избежать гражданского правосудия. Он провел расследование злоупотреблений церковных судей, чтобы положить им конец и распространил право апелляции из церковных судов на королевские суды.

Конфликты вспыхивали регулярно, и жалобы, поданные епископами на Вьеннском соборе, свидетельствуют о масштабах проблемы. Несколько ордонансов были направлены на ограничение церковной юрисдикции более строгими рамками: в 1299 году для Мэна и Турени, в 1300 и 1302 годах для Нормандии, а также в 1302 году для Лангедока. В этих ордонансах превалировал принцип, согласно которого Ratione materiae (Материальная часть), любое дело о недвижимости, даже не феодальной, считалось относящимся к светской юрисдикции. Таким образом, реальные иски по имущественным или петиторным делам, даже если иск был между клириками или касался церковного имущества, должны были рассматриваться светским судом. С другой стороны, король оставлял за собой право конфисковать имущество священнослужителя, который является известным преступником, даже если он был отпущен церковным судьей.

"Ratione personae (Неприкосновенность личности), эта привилегия клириков признается, но клирики-преступники, пойманные на месте преступления, подпадают под юрисдикцию светских судов. Все эти положения санкционируются конфискацией мирского имущества церковных судей, которые их не соблюдают", — пишут Фердинанд Лот и Роберт Фотье.

18 марта 1303 года был опубликован большой ордонанс об общей реформе управления королевством, предусматривающий возврат к добрым обычаям прошлого, к уважению добрых обычаев времен Людовика Святого, но это не остановило начавшееся движение. Ордонанс предусматривал много хороших, красивых и разумных вещей, в частности, ограничение полномочий бальи и сенешалей, а также прево, которые должны были быть людьми честными и с хорошей репутацией, которые должны были предоставлять отчетность при уходе с должности, проверять сомнительные приказы и не иметь права занимать должность по месту своего рождения, чтобы избежать фаворитизма и сведения счетов. Ордонанс был составлен в чисто пропагандистских целях, без какой-либо реальной возможности для его применения.

Самое замечательное в работе административного аппарата Филиппа Красивого — это его эффективность. Персонал был небольшим, но с высокой мотивацией к действию. Все чиновники короля были мотивированы чувством гордости от служения монарху, олицетворявшему королевство, и это само по себе было новшеством, что объясняет то рвение, с которым они выполняли свои приказы. За весь период правления удалось идентифицировать около 1000 государственных чиновника Филиппа Красивого: 146 членов высшей администрации (советники парламента, казначеи, аудиторы, следователи, главные должностные лица королевского Дома), 125 обладателей средних и высших должностей, 200 высших провинциальных государственных чиновника (бальи, сенешали, магистраты, управляющие водами и лесами, мастера монет, генеральные получатели субсидий), 500 местных государственных служащих (прево, наместники Лангедока, местные судьи, королевские адвокаты, присяжные). В этом общем числе было 238 дворян, или менее четверти от общего числа: 53 в высшей администрации, 10 в средней администрации, 100 среди высших провинциальных чиновников, 75 среди местных чиновников. Клирики преобладали на среднем уровне (78 из 125), но они представляли только 50 % высшей администрации и очень незначительное меньшинство провинциальных чиновников (16 из 200). Секуляризация административного персонала очевидна.

Мы уже проследили карьеру самых важных советников: Флота, Ногаре, Плезиана, Мариньи. В провинциях высшие чиновники, часто из буржуазных семей, были предприимчивыми людьми, которые иногда изучали право, и не редко обладали многочисленными талантами, как, например, Одоар де Малодумо, занимавший должность сенешаль Нима и Босера во время ареста тамплиеров. Ранее он успел покомандовать флотом, а также городом Кале, был послом Роберта Брюса к Папе Римскому, после чего был назначен сенешалем.

Филипп Красивый с большим вниманием относился к подбору своих сотрудников, включая епископов, которых он рассматривал как помощников, чья роль была особенно важна в формировании общественного мнения и реализации королевских решений. Именно поэтому он стремился назначать на эти должности надежных и верных людей, которые поддерживали его в борьбе с Папой: Жиль Айселин в Нарбонне в 1290 году, Филипп де Мариньи в Камбрэ в 1306 году и в Сансе в 1309 году, Пьер де Беллеперш в Осерре в 1306 году, Пьер де Грес в Осерре в 1308 году, Рауль Гроспарми в Орлеане в 1308 году, Пьер де Левис в Камбрэ в 1309 году и многие другие.

Эффективная и централизованная власть

О преданности чиновников короля можно судить по их чрезвычайной эффективности в передаче инструкций. Мы отметили это в основном в связи с делом тамплиеров. Это была прекрасно охраняемая тайна, прекрасно скоординированная операция на всей территории страны, но то же самое можно сказать и в отношении каждого из вызовов на сословные собрания. Приказы были пунктуально переданы и исполнены, а вызванные люди явились вовремя, несмотря на расстояния и трудности пути. В 1309 году только после того, как 26 ноября король приказал бальи и сенешалям помочь членам ордена тамплиеров, желающим приехать в Париж для защиты ордена, многие решились на это, тогда как в течение предыдущих трех месяцев никто не осмеливался двинуться с места, несмотря на призыв папской комиссии. Все ждали разрешения или приказа от короля.

Эффективность — один из основных признаков правления Филиппа Красивого. Это проявлялось не только в передаче и исполнении приказов, но и на вершине власти, в центральном аппарате. Сердцевиной всего этого, конечно же, является сам король, чья личная роль, как мы увидим, остается очень сложной для оценки. Одно можно сказать точно: он всегда работает в тесном симбиозе с Советом. Совет собирался часто и иногда даже заседал днем и ночью, как в Пуасси 21 апреля 1313 года, согласно сообщению арагонских посланников: "Они совещались днями и ночами подряд в монастыре Пуасси". Разделение труда в Совете было четким: каждый советник занимался тем делом, за которое отвечал, и король всегда ждал присутствия советника, отвечающего за то или иное дело, и его объяснений, прежде чем приступить к рассмотрению вопроса и принятию решения.

Решение оформлялось канцелярией в письменном виде, и здесь снова на первый план выходит эффективность. Разрыв с практикой предыдущих царствований очевиден. Методы были усовершенствованы с практической целью. Архивы, которые до этого времени плохо хранились и, как отмечает Жак Ле Гофф, очень плохо сохранились со времен Людовика Святого, были приведены в порядок и проиндексированы, что позволило опубликовать их исчерпывающую информацию. Количество составленных актов значительно увеличилось, что свидетельствует о возросшей законодательной активности и стремлении к регулированию. В 1311 году число нотариусов в канцелярии достигло 23. Каждый из них подписывал составленные им акты и указывал внизу имена людей, которые их заказали. Канцелярия была хорошо отлаженной машиной, которая следовала четким правилам, и с этого момента король мог не обязательно присутствовать в том месте, где был составлен документ.

Важным новшеством явилось значительное увеличение доли актов, написанных на французском языке. Серж Лузиньян в своем недавнем исследовании Le Langue des rois au Moyen Age (Язык королей в Средние века) отмечает, что в 2.100 хартиях времен правления Филиппа Красивого латынь используется для территории языка langue d'oc, а французский преобладает в актах, предназначенных для территории langue d'oïl. Это было сделано с намеренной целью улучшить понимание. Так, ордонанс от 7 июля 1307 года, регулирующий торговлю продуктами питания, торговлю товарами первой необходимости, торговлю зданиями и отправление правосудия для Парижа, начинается на латыни с обычных формул, а затем переходит на французский язык, когда дело доходит до конкретных мер. Акты на французском языке по-прежнему составляют лишь 5 % от общего числа, но их особенно много в хартиях, адресованных членам королевской семьи и дворянам на службе короля: 16 из 32, адресованных Карлу Валуа, 23 из 56, адресованных Ангеррану де Мариньи, 15 из 24, адресованных семье де Шамбли. С другой стороны, все акты, составленные в юрисдикции Шатле, т. е. в основном договоры купли-продажи, 49 % из которых касаются Иль-де-Франс, написаны на французском языке.

Во главе канцелярии стоял человек, хранящий королевскую печать, которая использовалась для скрепления и удостоверения подлинности документов перед их отправкой. На печати Филиппа Красивого изображен король в величественном виде, восседающий на троне, подлокотники которого представляют собой головы львов; на голове короля открытая корона, в правой руке геральдическая лилия, а в левой — скипетр с навершием в виде той же геральдической лилии; лилии также украшают широкую вышитую тесьму обширного плаща, в который одет король; в круговой полосе, окружающей печать, написано: Philippus dei gracia francorum rex (Филипп божией милостью французский король). Вопреки сложившейся практике, хранитель печати не носит титул канцлера, хотя Ногаре и позволял себе подписывать письма словами le chancelier, которые он никогда не использовал в официальных документах. Назначение Пьера Флота хранителем печати в 1299 году стало еще одним новшеством: впервые эту должность занял непрофессионал. Флот был хранителем печати до своей гибели в 1302 году. Ногаре также был хранителем печати с 1307 года до своей смерти в 1313 году.

Именно во времена Пьера Флота было введено обязательное правило копировать все грамоты скрепленные печатью короля, которые с 1302 года стали храниться в Сокровищнице хартий. Ногаре даже потребовал, чтобы хранились по два экземпляра документов: один экземпляр для политического использования правительством, а другой — для использования канцелярией. Пьер де Бурж, "страж уставов", в некотором смысле является архивариусом Совета. Эта функция для него была определена в письме о назначении его преемника, Пьера д'Этампа, 27 апреля 1309 года: "Пусть он посмотрит, изучит, приведет в порядок и разложит по шкафам письма, уставы и привилегии, чтобы сохранить их наилучшим образом, чтобы ими можно было наиболее быстро и легко воспользоваться в случае необходимости".

Управление казначейством было более примитивным. Монеты и драгоценности монархии хранились в двух сундуках: один в Лувре, другой в Тампле, где на имя короля был открыт счет, на котором фиксировались поступления и расходы. С 1295 по 1303 год, вероятно, по просьбе Бише и Муше, казна целиком находилась в Лувре. В первой половине царствования ведение счетов все еще находилось в живописном беспорядке: некоторые "мастера", gens des Comptes (счетоводы), т. е. клерки из парижской буржуазии с некоторыми знаниями в области бухгалтерского учета, такие как Рено Барбу, Жоффруа Кокатри, Мишель де Бурдене, Жоффруа де Бриансон, Жан де Сен-Жюст, Санш де Ла Шармуа, занимались подсчетами в том самом зале, где проходил Совет, среди шума голосов, приходов и уходов государственных деятелей и епископов, которые не обращали никакого внимания на этих служащих, хотя сами зачастую были неспособны выполнить малейшее арифметическое действие. Поэтому работа бухгалтеров была затруднена до такой степени, что в октябре 1300 года король был вынужден ввести разграничение: "Если наши великие сеньоры хотят посоветоваться или выступить по другому вопросу, будь то казначейство или что-то еще, пусть они приходят в другую палату, чтобы не мешать бухгалтерии заниматься своими обязанностями". Члены Совета не могли войти в помещение, где работали чиновники Счетной палаты, до полудня. Именно таким прагматичным образом была создана Счетная палата. В новом дворце на Иль-де-ла-Сите помещение, отведенное для Счетной палаты, с 1303 года находилось напротив западного портала Сент-Шапель, рядом с канцелярией. Чиновники Счетной палаты проверяли документы, касающиеся королевских владений, счета бальи, сенешалей и сборщиков налогов, а также регистрировали документы, касающиеся монаршего достояния, ревностными хранителями которого они становились.

Во дворце Сите также занял свое место другой основополагающий институт — Парламент. Буквально "собрание, в котором говорят", что является настоящим плеоназмом, потому что невозможно представить себе молчаливое собрание, этот термин просто обозначал конкретное заседание секции Совета, посвященное правосудию. Эта фундаментальная прерогатива монархии все еще осуществлялась рудиментарным и прагматичным образом в XIII веке, что иллюстрируется знаменитым изображением Людовика Святого сидящего под дубом в Венсене. С огромным ростом числа обращений к королевскому правосудию, эти дела требовали все большее число советников на все большее количество дней, на шесть или семь месяцев в одну, затем на две сессии, начиная с 1303 года. Чтобы избежать сутолоки, функционирование этого института должно было быть организовано, определено и регламентировано, и здесь снова правление Филиппа Красивого стало решающим этапом. Чтобы избежать бесконечного ожидания для тяжущихся, были назначены определенные дни для приема и сортировки апелляций. Чтобы не загружать парламент тривиальными делами, были организованы регистры, в которые вносились приговоры, служащие основой для судебной практики. Были выделены специализированные секции: Палата расследований, состоявшая в 1290 году из четырех членов, а в 1307 году — из восьми, которая отвечала, как следует из названия, за расследование и раскрытие самых непонятных дел; Палата регистраций рассматривала апелляции, поданные в королевский суд, и принимала решение об их приемлемости; "Большая палата" выслушивала тяжбы и выносила решения. Специализированных магистратов еще не существовало: перед каждой сессией публиковался список 22 заседающих "магистров", половина из которых были клириками, а половина — мирянами, во главе с двумя знатными баронами и двумя высокопоставленными прелатами. В "кровавых" делах, связанных со смертной казнью, мировые судьи заседали единолично. Чтобы облегчить доступ к королевскому правосудию для подданных, находящихся далеко от Парижа, король в 1303 году решил, что каждый год в Тулузе будет проводиться сессия Парламента для территорий языка langue d'oc. Для нормандцев унаследованное от Плантагенетов Казначейство играло роль парламента, а в Шампани магистры из Парижа ежегодно приезжали для проведения "Больших дней" в Труа. Но все тяжущиеся стороны, у которых были для этого средства, хотели представить свое дело в Париже, из-за несравненного престижа этого суда, который придавал значительный вес его решениям. С 1300 года парламент занял новые просторные помещения во дворце Сите, на севере, вдоль Сены: "Большая палата", Палата регистраций и Палата расследований примыкали к башням-близнецам "Турнелль".

Благодаря этой растущей специализации, Совет, Казначейство, Канцелярия, Счетная палата и Парламент, объединенные во дворце, придали королевскому двору решительно современный вид. По мере укрепления этих администраций монархия Филиппа Красивого становилась все менее феодальной и все более национальной. Происходила централизация государства. Даже когда король был в отъезде, взяв с собой часть членов Совета, концентрация органов власти в Париже, и особенно во дворце Сите, была явлением чрезвычайной важности, которое должно было оставить след во всей истории Франции вплоть до сегодняшнего дня. Когда король находился во дворце, законодательная, исполнительная, судебная и финансовая власть была сосредоточена на нескольких сотнях квадратных метров в Иль-де-ла-Сите.

Эта крайняя централизация власти, усиленная близостью Университета, королевской усыпальницы в Сен-Дени и собора Нотр-Дам, усиливала ощущение Филиппа Красивого как воплощения целого единого королевства, которое можно сравнить с понятием нации, и даже святой нации. Как первый король, назвавший себя "христианнейшим", он был потомком священной династии Капетингов, избранных Богом для правления священной территорией — отечеством. В акте от 1312 года он утверждает: "Всевышний Господь Иисус, найдя в этом королевстве больше, чем в любой другой части света, прочную основу для святой веры и христианской религии, и учитывая, что там была самая большая преданность ему, его наместнику и его служителям, решил почтить его выше всех королевств и государств определенными прерогативами и особыми милостями". И добавляет, что "все обязаны сражаться и защищать родную землю, и это обязанность каждого из вас"; кроме того, все должны "платить то, что требует король на общую оборону".

Двор короля

Одной из особенностей средневековых монархий являлось существование параллельной власти — королевской канцелярии, функции которой иногда пересекались с функциями государственных учреждений. Король был двойственной фигурой: государственным деятелем, который управлял с помощью своего двора, состоящего из Совета, Канцелярии, Казначейства и Парламента, и частным лицом, окруженным службами, посвященными его персоне. Двор короля состоял из следующих помещений и служб: часовня, хранилище личной печати, личная казна, кабинет, пекарня, кухня, мясная лавка, фруктовая лавка, конюшня, амбар и псарня. В общей сложности это составляло большое количество людей: около 200 в начале правления, 300 в конце. Вместе с дворами королевы и королевских на службе государя и его семейства состояло более 600 человек.

Филипп Красивый, страстно любивший охоту, значительно расширил службу ловчих, которой почти не существовало на момент его воцарения: она выросла с 12 до 40 человек, включая 8 ловчих, 6 сокольничих, 16 псарей, а также лучников. Но главной частью Двора была палата короля, в которую в 1290 году входили шесть камердинеров (два цирюльника, один портной, три камердинера), два сторожа, шесть егерей, шесть ловчих, шесть портье, одна прачка, один печатник, один клерк, прикомандированный из Счетной палаты для осуществления платежей, десять виночерпиев, три команды из восьми сержантов, двух вооруженных телохранителей, и одного мастер арбалетчиков. Во время правления в это расписание было внесено несколько изменений, особенно в 1290 году, но общее количество персонала изменилось незначительно.

Во главе королевской палаты стоят камергеры. Обычно их было четыре или пять, но они составляли особую иерархию. Камергер Франции носил самый красивый титул, но его функции были скорее представительскими. Нам известно об одном ― Матье де Три, сире де Фонтене. С другой стороны, человек, которого неофициально называли "главным камергером", играл значительную роль, и это в основном связано с близкими личными отношениями, которые он имел с королем. Должность передавалась по наследству в одних и тех же семьях, Бувилей, Шамбли и Машо, а главный государственный деятель в конце правления, Ангерран де Мариньи, был оруженосцем Гуго де Бувиля. Должность Мариньи показывает, как могли пересекаться государственные дворовые службы. Камергеры занимались всем, что касалось размещения, обслуживания, безопасности короля, протокола приемов. Они же доводили до адресатов решения короля о смягчении наказания и милостях, записывали по диктовку письма когда не было необходимости посылать за нотариусом или личным секретарем. Не было никого более близкого к королю, чем его камергер: когда королевы не было дома, камергер ночевал в спальнее короля, рядом с его постелью. У него было место очень близкое к королевскому алькову. Роль королевского камергера была рассмотрена в работе Поля Лежугера De hospitio regis (Королевска свита). Таким образом, Ангерран де Мариньи, который был одновременно главным советником и главным камергером, имел преимущество в государственных и частных делах. Он также вел реестр доходов короля и ходатайствовал перед государем о помиловании, льготах, должностях и пенсиях, и эти обязанности для него, были очень прибыльными.

Примерно до 1300 года существовал "великий мэтр двора", или "суверенный мэтр двора", который должен был руководить всем, но эта функция, которую в начале правления занимал Арнуль де Виземале, была в основном почетной. Его окружали дворецкие, такие как Рено де Ройе, Бодуэн де Ройе, Гийом де Флавакур, Гийом д'Аркур, Марин дез Эссар, происходившие из знатных семей, а также хлебодар, виночерпий и другие, такие как Исамбар, Ансо де Шастенак, Роберт  де Мёдон.

У королевского двора была своя казна, которая пополнялась за счет доходов из королевского домена. Платежи, осуществляемые высокопоставленными лицами Двора, записывались проверялись в Chambre aux deniers (Финансовой палатой), аналогом Счетной палаты для частных расходов короля. Расходы в основном составляли подарки, пожертвования, вознаграждения, покупка одежды, лошадей и собак. Мы знаем имена нескольких людей получивших в конце царствования подарки, в виде пары перчаток: Жан де Даммартен, Санс де Шармуа, Рено Барбу и Жоффруа Кокатри. Драгоценности и ценные предметы короля хранились в Лувре под надзором камергера.

Таким образом, Двор играл роль второго правительства. Судебные, законодательные, финансовые и исполнительные функции выполнялись приближенными короля, которые одновременно входили в число королевской обслуги. Это была гибкая система, хорошо подходящая для короля находившегося  в постоянных разъездах. Тайну этого короля еще предстоит разгадать. Каким человеком на самом деле был Филипп Красивый?

XIX.

Филипп Красивый: король из железа или король из плоти?

Филипп Красивый остается загадкой. Он был загадкой уже при жизни. Хронисты и авторы его времени высказывали о нем неблагоприятные суждения, которые контрастировали с лестными портретами его деда Людовика Святого. Плохой образ Филиппа IV, который они нам оставили, во многом обязан этому сравнению, которое с самого начала искажала перспективу.

Филипп IV, жертва культа Людовика Святого

Действительно, как ясно показывает замечательная биография Людовика IX, написанная Жаком Ле Гоффом в 1996 году, образ святого короля — это выдумка клерикалов, которые создали мифическую фигуру, призванную воплотить идеал монархии. В противовес Фридриху II Гогенштауфену, воплощению антихриста, церковь воздвигла образ идеального короля, благоразумного человека, мудрого, благочестивого, справедливого, мужественного, чистого, аскета, поборника веры, погибшего как мученик во время крестового похода. Рассказы о его жизни были заказаны с целью канонизации, и сочинение Жуанвиля — это житие святого, агиография. Превозносились достоинства, стирались недостатки, и забывалось, что этот король совершал политические ошибки, что ему угрожали отлучением, что он был в плохих отношениях со своими баронами, что его экспедиции в Египет и Тунис были двумя крупнейшими и катастрофическими ошибками. Более того, в ретроспективе, с ухудшением экономических условий, перенаселением и голодом конца XIII и начала XIV веков, время Людовика Святого воспринималось как золотой век, идеальный период, который ушел навсегда. Давайте перечитаем последние строки книги Жака Ле Гоффа "Людовик IX Святой": «Когда они [подданные Филиппа Красивого] в самом конце ХIII — начале XIV века заметили, что кризис уже настал и обострился, личность и царствование Людовика Святого предстали им только более лучезарными, более благословенными, более достойными томления по ним. В чем-то отвечая реальности, а в чем-то являясь порождением приукрашивающей памяти, миф о золотом веке Людовика Святого продолжал складываться благодаря Людовику Святому. Трудностям настоящего противопоставлялись воспоминания о "(добрых) временах монсеньера Людовика Святого". Последний шанс Людовика Святого выставить себя великим человеком будет в его превращении в короля ностальгии. Но не топос ли, не общее ли место исторического чувства эта ностальгия по монарху прошлого, прошлого, обладающего авторитетом, в котором отказано настоящему? Так, в конце концов, существовал ли Людовик Святой?»

Если этот вопрос можно задать в отношении Людовика IX, то он столь же обоснован и в отношении его внука. Ведь образ Филиппа Красивого был построен в противовес образу Святого Людовика. Хронисты, начиная с Жуанвиля, не могут удержаться от сравнения и чернят Филиппа, чтобы обелить Людовика.

Сравнение с мифическим образом всегда является проигрышным для реального человека да и как можно равняться со святым? В этом смысле Филипп Красивый отчасти сам виноват в своем унижении. Он не переставал превозносить добродетели своего деда, брал его за образец, пытался копировать его, подражал ему; он добивался канонизации, он хотел показать, что является преемником доброго и великого Людовика, культ и мощи которого он распространял, полагая, что это будет полезно для него, тогда как, напротив, чем больше он увеличивал авторитет Людовика Святого, тем больше он уменьшал свой собственный в глазах современников. Чем больше век Людовика Святого казался золотым, тем больше век Филиппа становился железным. Людовик Святой — это "хорошие" деньги, хорошие обычаи, традиционные свободы, хорошие урожаи, отсутствие налогов, уважение к феодальным связям между людьми; Филипп — это обесценивание, "фальшивые" деньги, нарушение феодального права и свобод, налоговый гнет, нехватка продовольствия, холод, безличное и бюрократическое правление легистов. По крайней мере, говорит Жоффруа Парижский, Людовик IX и Филипп III "ничего не взяли из своего королевства, ничего не украли и не похитили". Подразумевается, что Филипп IV обкрадывал своих подданных. Вопреки его мнению, быть внуком святого не очень хорошо, потому что от сравнения можно только пострадать.

Негативный образ созданный хронистами

Современники-хронисты не были к нему добры и, похоже, отражали общее мнение его подданных. Филипп IV был непопулярен. Вскоре после окончания его правления в анонимном тексте под названием Le Livre de l'information des princes (Книга сведений о принцах), составленном в традициях "зерцал" — литературных произведений, в которых авторы пытались нарисовать образ идеального короля, давая ему советы по управлению, — говорится, не называя его имени, о государе, которого "все ненавидят", который тратит свое время на охоту и позволяет управлять собой своему камергеру, а последнего в итоге вешают. Кто не узнал бы Филиппа IV и Мариньи, который был повешен в Монфоконе 30 апреля 1315 года? Об этом же повествует трактат, посвященный Louys fils ainsne de Phelippe le Bel (Людовик, сын Филиппа Красивого), то есть Людовику X Сварливому, представляющий собой морализаторское сочинение, которое иногда приписывают Эгидию Римскому, но которое, вероятно, происходило скорее из францисканских кругов. Примечательно, что это сочинение очень сильно вдохновлено Policraticus (Поликратиком) Иоанна Солсберийского, моральным трактатом францисканца Дюрана из Шампани, исповедника королевы Жанны, и зерцалом, написанным другим францисканцем, Гибером из Турне, посвященным Людовику Святому, который предстает как антитеза злому королю Филиппу.

В трактате Le Livre de l'information des princes в четырех частях подробно описываются добродетели хорошего короля, его обязанности по отношению к своему королевству, его мудрость, его судебные функции. Хороший король должен действовать ради "общего блага"; он должен быть богатым, но не облагать налогами, и, прежде всего, он должен управлять лично, прислушиваясь к мнению своих советников, которые должны быть людьми высокого ранга, но послушными. Чтобы проиллюстрировать этот момент, в трактате приводится история о короле, который передал всю власть своим камергерам; все проходило через них, так что в конце концов короля возненавидели и сочли бесполезным: "Лен рассказывает о короле, который имел своих камергеров настолько близких к нему, что он советовался с ними обо всем и делал то, что они ему говорили и чего они хотели, так что честные мужчины и женщины королевства не имели доступа к королю и не могли сделать для короля ничего из того, что они должны был сделать, если только не через камергеров или их свиту. И если этот король оказывал какую-либо милость принцу или кому-либо другому, все представлялось так, что милость оказывалась камергерами и что все это сделано ими, а не королем, и что благодарить за это надо их, а не короля. Так что все, кто имел дело с королем, не надеялись решить свое дело иначе, как через этих людей; и таким образом камергеры сделали всех обязанными самим себе, а короля сделали бесполезным, ничтожным и не имеющим никакой ценности".

Этот трактат, рукопись которого хранится в Национальной библиотеке, посвящен критике, объектом которой был Филипп Красивый, особенно в конце его правления. Критика звучит со стороны хрониста Жана де Сен-Виктора, который в своих Memoriale Historiarum (Памятных историях) пишет, что "никто не мог говорить с королем, пока Ангерран не дал ему на это право". Жоффруа Парижский в своей Chronique métrique (Метрической хронике) изображает короля как бесшабашного охотника, притеснителя своих подданных и как марионетку управляемую своим камергером.

В этот год, когда я

Был посвящен в рыцари

Ангерран, названный выше

Покинул царство мира.

Королем Филиппом он был создан,

Никто не осмеливался ему перечить.

Все делалось по его желанию,

Все чего он советовал,

Король все исполнял.

Из всех кто был в правительстве

Не мог видеть короля Филиппа

Не мог с ним разговаривать,

Не будь на то его воля.

Единственный кто мог без помех

Не препятствуя желаниям короля

Возражать королю, был Энгерран.

С королем ничего нельзя было поделать.

А тот вел себя как король.

Этот упрек в том, что королем управляет его окружение, звучал чаще всего. Этот упрек адресован, конечно, лично королю, но он также позволяет возложить всю ответственность за причиненное зло на плохих советников. Король, говорит Жоффруа Парижский, позволяет грабить себя своей свите; он должен проснуться и вести себя как взрослый а не как ребенок:

Советники имеют собственную выгоду

А король принимая

Советы, которые выполняет,

Имеет с этого меньшую долю...

Но король больше не должен быть

Ребеноком; он должен сам определить

Кто дает ему хлеб или камень...

После поражения под Кортрейком критика Жоффруа Парижского становится все более язвительной: "вас обманывают ваши повара, которые заставляют вас принимать пузыри за фонари".

С самого начала царствования памфлет на латыни обвинял Филиппа в пренебрежении своими обязанностями, в том, что он окружает себя "злодеями", "ворами" и дерзкими людьми. В 1306 году хронист Гийом Гиар, который утверждал, что писал свою работу, находясь "утра до вечера" в Сен-Дени, чтобы проконсультироваться с архивами и проверить факты, которые он знал "слишком смутно", в своей великой исторической поэме La Branche des royaux lignages (Ветви королевского рода) заключил, что Филипп IV "отобрал так много, так много, что он никогда не будет почитаем". Искажая смысл слова "франк", авторы-современники пишут, что французы, потомки франков, должны быть свободны, и прежде всего от налогов, а вместо этого король низвел их до рабства, обложив поголовно всех податями. Жоффруа Парижский предсказывает: "Или мы все будем свободны во Франции, или наступит всеобщее озлобление".

Дурная слава Филиппа Красивого распространилась и за пределы страны. Особенно в Италии, которая была непосредственно затронута перипетиями его борьбы с Бонифацием VIII. Там король имел несчастье столкнуться со знаменитостью мировой литературы Данте Алигьери. Алигьери, который был вынужден отправиться в изгнание после визита Карла Валуа во Флоренцию, винил короля в некоторых своих несчастьях. Филипп IV появляется в "Божественной комедии", но, вопреки ожиданиям, он находится не в аду. Часть поэмы,посвященная описанию ада, была написана между 1304 и 1309 годами, слишком рано, чтобы включить в нее короля. Последний несколько раз появляется в чистилище (1308–1312) и на небесах (1316–1321), как страшный и одиозный персонаж. Он никогда не упоминается по имени, но аллюзии достаточно ясны. Он показан в образе гиганта, который в чистилище совокупляется с великой проституткой — Церковью, а точнее, с папской Курией:

Уверенно, как башня на скале,

На нем блудница наглая сидела,

Кругом глазами рыща по земле;

С ней рядом стал гигант, чтобы не смела

Ничья рука похитить этот клад;

И оба целовались то и дело.

(Божественная комедия. Чистилище. Песнь тридцать вторая, строфы 148-151. Перевод М.Л. Лозинского)

Филипп — это "новый Пилат", который нападает на Папу в Ананьи и разрушает орден тамплиеров:

Но я страшнее вижу злодеянье:

Христос в своем наместнике пленен,

И торжествуют лилии в Аланье.

Я вижу — вновь людьми поруган он,

И желчь и уксус пьет, как древле было,

И средь живых разбойников казнен.

Я вижу — это все не утолило

Новейшего Пилата; осмелев,

Он в храм вторгает хищные ветрила.

(Божественная комедия. Чистилище. Песнь двадцатая, строфы 85-91. Перевод М.Л. Лозинского)

Он — охотник и фальшивомонетчик, опустошающий Францию и погибающий от несчастного случая на охоте:

Там узрят, как над Сеной жизнь скудна,

С тех пор как стал поддельщиком металла

Тот, кто умрет от шкуры кабана.

(Божественная комедия. Чистилище. Песнь девятнадцатая, строфа 118. Перевод М.Л. Лозинского)

Последний пункт отсылает к апокрифическим рассказам о смерти Филиппа Красивого, включая рассказ Виллани: "говорят, что он был ранен в бедро кабаном, протащен по грязи, застряв в стременах". Кабан, нечистое животное, для одних олицетворял евреев, для других — фламандцев. Таким образом, это была форма мести людей, угнетаемых королем. Эта история появилась примерно в 1330–1340 годах в романе Perceforest (Персефорест), написанном для Вильгельма графа Эно. В романе король Гадигер представляет Филиппа Красивого, который встречает огромного кабана, барахтающегося в грязи. Он сражается с ним и в конце концов пронзает его голову мечом, но сам получает рану в бедро клыком животного и падает в грязь, и "королевство теряет свою честь". Затем его отвозят в замок, где ведьма выливает яд на его раны, сделав его бесплодным и вызвав смерть и это является предзнаменованием бедствий Франции и угасанием прямой ветви Капетингов. Филипп умирает, но перевоплощается в английского короля Эдуарда III, который является его внуком через Изабеллу, а значит, законным наследником королевства Франции.

Есть, однако, и благоприятные свидетельства современников о Филиппе Красивом. Тосканец Франческо Барберино, который находился во Франции по делам с 1309 по 1313 год был поражен его приветливостью. По его словам, король был очень доступным для поданных человеком, который позволял к себе обращаться людям из низших слоев населения: "Я видел, как он выслушивал жалобы трех мерзких негодяев (vilissimi ribaldi) и отвечал на них". Но это слишком мало для канонизации. Конечно, существуют дифирамбы от Гийома де Ногаре, который рисует лестный портрет Филиппа Красивого, портрет идеального короля, доброго, красивого, умного, мудрого, добродетельного, благочестивого, но зная, чем легист обязан королю, в это трудно поверить:

"Государь король происходит из рода королей Франции, которые все, начиная со времен короля Пипина, от которого, как известно, происходит упомянутый король, были религиозными, горячими поборниками веры и великими защитниками Святой Матери Церкви. Они уничтожили многих еретиков, терзавших Римскую церковь, но никто из них не мог так поддержать справедливое дело, как этот король. Он всегда был целомудрен в браке, и после него, смирен, скромен лицом и языком, никогда не гневался, никого не ненавидел, никому не завидовал и всех любил. Полный благодати, милосердия, благочестия и милости, всегда следующий истине и справедливости, никогда никого не критикующий, ревностный в вере, религиозный в своей жизни, строящий церкви и совершающий дела благочестия, красивый лицом и любезный в манерах, добрый даже ко всем своим врагам, когда они находились в его присутствии, его руками Бог осыпал больных явными чудесами".

Свидетельства дипломатической переписки

Этот отзыв о короле слишком хорош, чтобы быть правдой, и, кроме того, он касается только качеств частного человека. Это не означает, что все так плохо. Поэтому историки провели расследование, изучая сохранившиеся документы, в поисках истинной личности Филиппа Красивого. Но как можно надеяться пролить свет на человека, умершего 700 лет назад, не оставившего личных записей, не имеющего достоверного портрета, о котором современники сделали лишь несколько кратких, пристрастных и предвзятых замечаний? Сохранилось довольно большое количество официальных архивов, но эти документы, очень полезные для изучения работы власти и государственных институтов, политических и юридических вопросов и не позволяют нам составить представление о психологии и личностях действующих лиц.

Однако в 1978 году в журнале Revue historique (Историческое обозрение) Робер-Анри Ботье предпринял замечательную попытку использовать дипломатические архивы для того, чтобы сделать выводы о личности короля. Статья, являющаяся образцом метода, в точности соответствует своему названию: Diplomatique et histoire politique: ce que la critique diplomatique nous apprend sur la personnalité de Philippe le Bel (Дипломатия и политическая история: что рассказывает нам дипломатическая переписка о личности Филиппа Красивого). Автор, главным образом, через анализ формы документов, а не через их содержание, очень многое нам открывает.

Так, во времена правления Филиппа IV у нотариусов канцелярии вошло в привычку отмечать имя лица или ведомства, заказавшего документ. Если просьба исходила непосредственно от короля и таким образом выражала личную волю государя, нотариус указывал внизу: Per dominum regem, Rex precepit или De mandato regis (По приказу короля). Другие письма, даже если они озаглавлены именем короля и отправлены скрепленные большой печатью, заказывались хранителем печати, камергерами, духовником и т. д. Они выражают коллегиальное решение, решение Совета, и неизвестно, в какой степени король принимал в этом участие. Однако можно заметить, что практически все письма помеченные De mandato regis носят частный характер и лишены политического содержания. Это письма, отправленные членам королевской семьи, родственникам, придворным или в религиозные учреждения; это подарки, подтверждения обменов, покупок или продаж. На этих письмах также стоит маленькая красная сургучная печать — личная печать короля. Только около десяти политических или административных актов попадают в эту категорию, и все они датируются 1302 годом: военный союз с графом Эно (1297), два письма графу Фландрии (1295), указ о восстановление эшевенства в Лаоне (1297), акт об апелляциях Лаона (1296), мандат Ногаре на проведение расследования о привилегиях Эрви, в бальяже Труа (1301), мандат сенешалю Каркассона (1289), письмо о сумме в 6.000 ливров, полученной по случаю дел в Арагоне (1301).

Что это значит? Два момента: во-первых, король, похоже, лично занимался только частными делами, оставляя политические дела Совету; во-вторых, после Кортрейка король стал меньше заниматься делами. Однако Робер-Анри Ботье считает, что нужно быть осторожным, потому что "если король не появляется в документах часто, то это потому, что важные вопросы обсуждались в Совете, в присутствии короля и канцлера: поэтому решение, принятое Советом, и отраженное в документе, скреплялось большой печатью без малейших затруднений". Все равно хорошо было бы узнать, проводил ли король в Совете свою волю!

Пойдем дальше. Историк отмечает, что начиная с 1302 года Совет все чаще заседал вне присутствия короля: в то время как король постоянно находился в разъездах, Совет оставался в Париже. В письмах упоминаются "люди короля, находящиеся в Париже для его работы"; и "с конца 1303 г. акты, касающиеся субсидий, децимов, выплат доходов в казну, денежных реформ и полицейских мер, таких как запрет турниров и запрет всех собраний в Париже, выпускаются вне королевского присутствия". Таким образом, когда мы приписываем Филиппу Красивому все эти важные решения, принятые от его имени, вполне может быть, что они исходили не от него, и что он довольствовался тем, что позволил им произойти.

Давайте продолжим. После потрясения от Кортрейка, наступило потрясение после смерти королевы в 1305 году, которое, казалось, ознаменовало новое отчуждение короля от политической жизни. Филипп IV увеличил число паломничеств, пожертвований и подношений, о чем свидетельствуют хартии с личной печатью и словами Per dominum regem, Rex precepit. Король погрузился в набожность и аскетизм, подталкиваемый Ногаре, который, казалось, монополизировал власть, вплоть до того, что назвал себя канцлером: впервые в ноябре 1309 года  в королевском акте, вместо обычного упоминания per vos, указывающего на то, что он был заказан хранителем печати, было указано per cancellarium. Иностранные корреспонденты не ошиблись: в письмах от Папы, короля Арагона, Эймара Валенсийского Ногаре титулован  как канцлер. А арагонский посол, сообщая о смерти Ногаре своему королю, называет его: "G. de Nogareto, cancellarius domini regis" ("Г. де Ногаре, сеньор канцлер короля").

Король, пишет Робер-Анри Ботье, был тогда "помешан на чистоте нравов", что объясняет, почему, пренебрегая политическими делами, он неистовствовал против Бонифация, против тамплиеров, против своих невесток. Но "пока король все больше и больше погружался в сон (или кошмар) мистицизма, что происходило с политическими делами?" Они были делегированы советникам. Историк опирается здесь на свидетельства послов короля Арагона, чтобы показать, что король был не в состоянии принять решение в одиночку. Ему необходимо было присутствие советников с их осведомленностью. Так, в 1304 году, когда послы встретились с ним в Асньере, чтобы обсудить предполагаемый брак между одним из его сыновей и дочерью Хайме II, важный вопрос, который волновал его в первую очередь, он сказал им, что не может обсуждать его, потому что его советники находятся в Париже; он попросил их вернуться и ждать его там, и именно с советниками далее проходило обсуждение. В 1313 году он отказывается обсуждать вопрос о правах на долину Валь-д'Аран с послами, пока не приедут советники, отвечающие за это дело. И Робер-Анри Ботье заключает: «Из всех этих свидетельств, которые подтверждают то, что донесли до нас дипломатические документы, вырисовывается очень четкий образ принципиально молчаливого человека, отрешенного от дел этого мира, все больше и больше полагающегося на своих советников и особенно на "главных" из них: какое-то время на Флота, затем Ногаре и, наконец, Мариньи». По мнению этого историка, скрытный характер короля можно объяснить его трудным детством. Филипп лишился матери в двухлетнем возрасте, вырос среди интриг двора, где соперничали кланы его мачехи Марии Брабантской и фаворита отца, Пьера де Броссе, стал наследником престола после подозрительной смерти старшего брата, презирал слабого отца и почитал святого деда, женился в шестнадцать лет на тринадцатилетней девушке, вступил на престол после неожиданной смерти отца в крестовом походе. Диагноз Робера-Анри Ботье ясен: "Филипп Красивый никогда не интересовался делами: охота занимала большое место в его жизни с самого начала и до конца; Кортрейк пробудил его, но затем, особенно после смерти жены, он был охвачен пылкой верой, которая почти закрыла от него земные заботы. Он был замкнут, не умел и не стремился выражать свои мысли и позволил подчинить себя людям, которые умели и хотели это делать: Ногаре, пользовавшегося этим, без угрызений совести, настоящего Распутина, который мог по своему желанию возбудить мистическую страсть короля во имя веры, морали, чистоты церкви и ее лидеров; затем Мариньи, искусного оратора, дипломата с неумеренными амбициями".

Мнения историков: железо, плоть или мрамор?

Однако, не является ли это суждение несколько чрезмерным? Конечно, свидетельства дипломатической переписки убедительны; конечно, искусные ораторы Ногаре и Мариньи производят впечатление. Но информации содержащейся в дипломатической переписке недостаточно для определения личности государя. С другой стороны, детство Филиппа не является чем-то исключительным: принцы Средневековья обычно воспитывались в жестоких условиях и были обременены множеством политических интриг, но в результате они не становились невротиками; что касается Ногаре-Распутина, то это сравнение, пожалуй, немного неуместное.

Проблема в том, что нам ужасно не хватает фактических и надежных источников для понимания личности Филиппа. Немногочисленные хроники царствования чрезвычайно сухи. Они сообщают о событиях очень лаконично, без какой-либо психологических окраски. У Филиппа Красивого не было своего Жуанвиля. У него также не было процесса канонизации, что является исключительным источником с точки зрения количества записанных свидетельств, даже если их следует воспринимать с крайней осторожностью. Поэтому вполне понятно, что король вызывает самые противоположные суждения историков. Если остановиться на нескольких основных именах, то есть те, кто видел в нем авторитарного государя, контролирующего ситуацию и движимого непоколебимой волей к установлению сильной королевской власти, свободной от феодальных оков и основанной на законе; и есть те, кто считает его чистым созерцателем своего правления, инструментом, которым манипулируют его легисты, не интересующимся делами, которыми он не способен руководить, и посвящающим себя охоте и молитве. И так, король железа или король плоти?

К первой группе, прежде всего, относится историк XIX века, большой специалист по Филиппу IV, Эдгар Бутарич, автор книги La France sous Philippe le Bel (Франция при Филиппе Красивом), написанной в 1861 году. Он уже задавался решающим вопросом: "Был ли Филипп Красивый государем со слабым характером?" Ответ на этот вопрос представляет большой интерес. В отрицательном смысле, это делает короля ответственным за добро и зло, совершенные от его имени, поскольку его действия должны быть результатом решительной воли. В положительном смысле, это освобождает его от ответственности и ставит его в ряд тех королей, которые царствуют, но не управляют. Ответ Эдгара Бутарича однозначен: Филипп Красивый был "железным" королем, потому что "твердая воля, настойчивость, которую ничто не могло остановить, было тем, что могло свершить такие огромные начинания […]. Поэтому необходимо отвергнуть как распространенную ошибку мнение о том, что советники Филиппа Красивого несли ответственность за его действия". И в другом месте: "Далеко не будучи слабым духом, Филипп, кажется, был одновременно очень твердым и очень хладнокровным […]. Он был очень сдержан и мало говорил; было трудно выдержать его взгляд".

Подобным образом рассуждает немецкий историк Генрих Финке в 1904 году в своем исследовании Zur Charakteristik Philipps des Schönen (К характеристике Филиппа Красивого): "Отношение главы католической церкви к королю Франции, на мой взгляд, достаточно, чтобы отвергнуть как необоснованную концепцию ленивого и слабоумного Филиппа Красивого. Это означает, что Филипп несет ответственность за то, что произошло при его правлении; он может претендовать на славу, но должен взять на себя и вину, но не в том смысле, что все, что было сказано или сделано от его имени, а тем более в его время, должно было быть сказано или сделано им самим […]. Он принимал то, что приносилось ему извне, и добавлял к этому немного своего собственного духа. Он является не творческим инициатором, а всемогущим исполнителем".

Роберт Фавтье в 1940 году в томе L'Europe occidentale de 1270 à 1328 (Западная Европа с 1270 по 1328 год) Histoire générale (Всеобщей истории) Г. Глотца подтвердил и подчеркнул направление, начатое Финке. По его мнению Филипп Красивый был лишь косвенным инициатором великих начинаний царствования, при посредничестве выбранных им людей, но он был безжалостным исполнителем: "Филиппу Красивому действительно служили люди по его выбору […]. Филипп Красивый может нести ответственность за события своего правления. Вполне вероятно, что он не был инициатором всех мер, которые были приняты в его Совете, но эти меры были приняты людьми, которых он выбрал. Он не выступал против них; нет оснований полагать, что он не понимал их духа и масштаба". Что Роберт Фавтье также ясно почувствовал, так это религиозный характер вдохновения короля, "фанатика", а не "марионетки": "Приверженец монархической идеи, приверженец христианской религии, не терпящий никаких нападок ни на одну из этих концепций […]. Филипп верил своим легистам, как верил своим богословам. Он считал себя наделенным божественной миссией, вдохновленным Богом. Этот король, скорее, не марионетка, а фанатик догмы о верховной власти королей Франции".

В 2010 году Гийом де Тьеллои в своем исследовании Le Pape et le roi (Папа и король) решительно подтвердил тезис о Железном короле: «Если некоторые современники описывают его как легковерного или управляемого, то образ Филиппа Красивого, наделенного острым умом и несгибаемой волей, кажется мне более близким к реальности. На это указывают и обстоятельства: без энергии "железного короля" королевство сто раз погрузилось бы в анархию, столкнувшись с возмущениями против налогов, войнами или конфликтом с Бонифацием VIII. Более того, плавный переход власти от одного "главного министра" к другому — Флот, Ногаре или Мариньи — также поддерживает интерпретацию, согласно которой министры в своей деятельности были ограничены выполнением функций консультантов и исполнителей королевских приказов».

С другой стороны, некоторые историки защищали тезис о "короле-марионетке", например, Шарль-Виктор Ланглуа в Histoire de France (Истории Франции) Лависса в 1901 году. Однако делал он это с большой осторожностью, настаивая прежде всего на том, что у сторонников "железного короля" нет никаких доказательств того, о чем они говорят: «Нет никаких доказательств того, что Филипп Красивый в глазах своих современников выглядел энергичным и трудолюбивым человеком. А в отсутствие доказательств приходится заключить, что представление о нем как о "железном короле" совершенно произвольно, и что этот государь был ничем иным, как неуклюжим и бестолковым правителем».

Робер-Анри Ботье также говорит о неуклюжести и бестолковости короля, который потерял всякий интерес к политическим делам, чтобы посвятить себя охоте и набожности, оставив всю власть своим советникам и, в частности, всесильному фавориту.

Но есть и те историки, кто не поддерживает ни то ни другое. К ним относится Жан Фавье, автор как биографии Мариньи (1963 г.), так и биографии Филиппа Красивого (1978 г.). Он четко излагает условия двух альтернатив. Первая альтернатива "Король — Совет": "Совет действует […], это рабочий орган, который заседает, обсуждает и принимает решения. Король председательствует, советники высказывают свое мнение. Выносится решение утверждаемое королем". Вторая альтернатива "Король — Главный советник": "Либо король позволял своему главному советнику проводить собственную политику, либо он выбирал своего советника в соответствии с желаемой политической линией. Либо Мариньи положил конец политике Ногаре, либо король решил положить ей конец и выдвинул Мариньи как человека, наиболее способного проводить реалистичную политику". В итоге получается, ни "железный король", ни "король из плоти", но "король из мрамора". Жан Фавье, кажется, согласен с лапидарным суждением Бернара Саиссе, которым он начинает свою биографию Филиппа Красивого: "этот человек не является ни человеком, ни зверем, он — статуя". «Это высказывание, — комментирует Жан Фавье, — хорошо характеризует этого короля из мрамора и железа, короля, чья холодность происходящая от гордости или робости, — если не от того и другого — никогда не переставала поражать современников. […] Он практически лично не принимает участия в войнах, куда он охотно делегирует своего брата Карла Валуа и где принцы и коннетабли обычно занимают то место, которого заслуживают их ранг и достоинство. Столь же "активно" Филипп Красивый участвовал в политической борьбе и дипломатических переговорах. Как перед толпой, так и перед своими противниками, он позволял действовать тем, кого он для этого выбрал. Бернар Саиссе прекрасно подытожил впечатление, которое такое отношение могло произвести на тех, кто испытал на себе суровость короля: "Наш король похож на павлина, прекраснейшую из птиц, но совершенно бесполезную. Он умеет только смотреть на людей, и молчать"».

Общее впечатление, которое складывается из этих противоположных мнений, высказанных весьма компетентными историками, заключается в том, что в конечном итоге проблема, возможно, неразрешима, и что мы должны вернуться к тому, что писал Шарль-Виктор Ланглуа в 1901 году: «В современных трудах о Филиппе Красивом и его сыновьях нет ничего, или почти ничего, о личности королей. Поэтому мы должны смириться с тем, что никогда не узнаем, кем был Филипп Красивый; так как невозможно провести различие между теми, кто говорит: "Он был великим королем", и теми, кто говорит: "Он позволил всему случиться". Эта проблема неразрешима». Каждому свой, Филипп Красивый. Так каким же выводам придем мы?

Красивый, благочестивый и молчаливый король-сфинкс

Давайте начнем с фактов говорящих о его внешности. Они хорошо известны и довольно банальны. Первый, единодушно признанный современниками, заключается в том, что он красив, "прекраснейшая из птиц", говорит Бернар Саиссе. Можно даже сказать "очень красивый", — добавляет монах Ив де Сен-Дени. Высокий, мускулистый блондин с бледным лицом и гармоничными чертами лица, все хроники подтверждают это. Филипп получил свое прозвище "Красивый" еще при жизни, это был первый король Франции, отличавшийся своим выгодным внешним видом. До него были короли вошедшие в историю как "Смелый", "Толстый", но это вряд ли были лестные прозвища.

Конечно, нам хотелось бы иметь зримое подтверждение этой красоты короля. Но до нас не дошло ни одного его портрета. И даже если бы они были, вряд ли они показали бы нам истинное лицо Филиппа Красивого. До эпохи реализма было еще далеко. Однако Филипп IV стал первым королем Франции, чье изображение было изваяно при его жизни. В Париже было по крайней мере четыре его статуи: конная статуя из дерева с росписью, установленная в нефе Нотр-Дам после победы при Монс-ан-Певеле (1304 год); каменная статуя в нише на фасаде Наваррского колледжа вместе с супругой (после 1309 года); еще одна статуя в большом зале дворца Сите в компании 57 его предшественников со времен Меровингов. Жан де Жандун в своей Eloge de Paris (Похвале Парижу) в 1323 году восторгался выразительностью, если не сказать похожестью этих статуй. Наконец, четвертая статуя находилась у камина главного входа во дворец, который поэтому называли "порталом прекрасного короля Филиппа". Изображение этой статуи можно найти на картине Андре д'Ипре, датируемой примерно 1450 годом, Crucifixion du Parlement de Paris (Распятие Парижского парламента). Однако это изображение слишком условно, чтобы дать нам представление о внешности короля. Что касается надгробного изваяния в усыпальнице Сен-Дени, то оно датируется 1327 годом и является стереотипным. Поэтому мы должны поверить современникам на слово: Филипп IV был красив.

Если считать красивую внешность его главной характеристикой, до такой степени, что это прозвище стало почти неотделимым от его имени, в то время как другие короли обычно обозначались чертами характера, не будет ли это довольно сомнительным? Можно ли предположить, что если современники не смогли найти ничего лучшего для характеристики этого правителя, то, возможно, потому, что его личность была незначительной? Ведь он не был только красивым, но и молчаливым.

Второй, также единодушно признанный современниками факт: Филипп IV — великий молчун. Сравнение со статуей здесь полностью оправдано. Это иллюстрируется многочисленными эпизодами из жизни государя. Вот он в 1300 году стоит на ступенях своего дворца, куда к нему в качестве пленников привели графа Фландрского и его сыновей: "Король посмотрел на них, но не произнес ни слова". Вот он в 1303 году находясь в присутствии Бернара Делисье, который задает вопросы его собственному духовнику, Николя де Фреовилю, молчит и никак не реагирует. В 1307 году он встретился с Папой в Пуатье, чтобы обсудить насущные дела. Климент V ожидал долгих бесед, но, к его великому изумлению, король мимоходом сказал ему всего три слова. "Мы говорили об этом настолько долго, насколько хватило времени пересечь комнату", — разочарованно заметил понтифик. В следующем году Филипп был не более словоохотлив, когда Папа объяснил ему ситуацию и задал вопрос: "Разве это не так?" На всех собраниях, которые он созывает и на которых председательствует, король сидит как статуя; говорят его советники; он смотрит, слушает, говорит спасибо и уходит. Это повторяется несколько раз, как в садах дворца, так на собраниях Генеральных штатов 1308 года. Когда Папа задает ему вопрос о владениях ордена тамплиеров, король отвечает… что ответит позже. Когда арагонские послы пытаются поговорить с ним, он спрашивает их, можно ли решить вопрос в нескольких словах, и если да… их вызовут, чтобы они могли обсудить его с советниками. Когда архиепископ Сарагосский предложил провести конференцию между королями Франции и Арагона, Филипп Красивый ответил, что повестку дня сначала нужно уточнить через послов, чтобы государи не тратили время на бесполезную болтовню. В 1312 году он отправился на конференцию в Аррас… только не присутствовал на ней — выступали его советники, к большому неудовольствию графа Фландрского. Это повторилось и в 1314 году.

Конечно, каждый из этих эпизодов носит анекдотический характер. Но количество анекдотов, говорящих об одном и том же, равносильно фактической уверенности — Филипп Красивый был человеком молчаливым, скупым на слова и время. Но если он говорил очень мало и лаконично, то что это означало? Являлось ли это признаком глупости? Некомпетентности? Незаинтересованности? Или это намеренная позиция человека с очень сильным чувством королевского достоинства, который ведет себя так, чтобы произвести впечатление на своих собеседников и вызвать их уважение? Если, как сказал Шекспир, "краткость — душа остроумия", то Филипп IV обладал большим остроумием.

Третий неопровержимый факт заключается в том, что этот красивый, молчаливый король был чрезмерно набожен. И это тоже признается современниками единодушно. Внушительный список его пожертвований не является чем-то необычным, это было характерно для большинства французских королей, но частота его паломничеств действительно необычна. Некоторые святыни находились недалеко от его охотничьих угодий, например, Нотр-Дам де Шартр, где он побывал восемь раз, или от мест его пребывания, например, Нотр-Дам де Булонь, где он побывал семь раз. Но он не ленился совершать короткие визиты в места находящиеся довольно далеко, как в 1307 и 1310 годах в Мон-Сен-Мишель. Все, кто знал его, отмечали его набожность, одержимость моральной чистотой, культом реликвий, страстью к святости его деда. Его вера, несомненно, была глубокой, и его легко шокировали непочтительные высказывания о религии: легко понять, почему он был возмущен излишествами в выражениях, приписываемых Бонифацию VIII. К концу жизни он вел строгую, даже аскетическую жизнь, и в нем все больше проявлялась тенденция к пуританскому фанатизму, подтвержденная его духовниками. В этом человеке было что-то от Робеспьера, апостола определенной формы диктатуры добродетели. Можно ли из этого сделать вывод, что это сопровождалось определенной доверчивостью, даже наивностью, благодаря которой он легко поддавался влиянию? Вот что говорит об этом монах Ив де Сен-Дени: "Этот король был очень красив, достаточно начитан, приятен внешне, очень честного нрава, скромен, мягок, даже слишком мягок, точен в богослужении. Он избегал неприятных разговоров. Он практиковал пост, носил власяницу и вериги, по совету своего духовника. Простой и доброжелательный, он верил, что все люди движимы прекрасными намерениями; это сделало его слишком доверчивым, и его советники часто злоупотребляли этим". Другой монах из Сен-Дени, Вильгельм Шотландский, был согласен с этим. "Король, —  пишет он, — отличался мягкостью и скромностью, с ужасом избегал дурных разговоров, был точен в богослужениях, соблюдал предписанные Церковью посты, укрощал свою плоть с помощью власяницы". По его словам, это был простой, благочестивый и доброжелательный король, но строгий и слишком доверчивый к своим советникам.

На этом факты заканчиваются и начинаются предположения. Король очень красив, очень тих и очень набожен. Но этого недостаточно, чтобы назвать его великим королем.

Менталитет охотника

Поэтому давайте попробуем дать некоторые более тонкие дополнения. Филипп Красивый был относительно культурным государем. Мы знаем, что он читал Du Gouvernement des princes (О правлении государей ), написанное для него Эгидием Римским; что он попросил Жана де Мена перевести La Consolation de la philosophie (Утешение философии) Боэция, работу, которая была очень популярна в то время и которую он также читал, а также Miroir historiale (Зерцало историческое) Винсента из Бове, подаренное ему Гийомом Парижским. Эта работа была тем более дорога ему, что она была заказана Людовиком Святым. Это универсальная хроника, из которой Филипп IV черпал знания по истории, но также и моральные уроки. Урок истории, по мнению Винсента из Бове, заключался в том, что король, в частности, обязан наилучшим образом использовать отпущенное ему время на правление, чтобы привести народ к спасению. Он должен следить за тем, чтобы греховность была устранена из царства: "Приложите все усилия, чтобы грехи были удалены из вашей земли: мерзкие клятвы, телесные грехи, игры в кости, таверны и другие грехи". Филипп Красивый, овладевший латинским языком, вероятно, читал и другие произведения, или ему их читали. Его окружали ученые священники, в частности доминиканцы и францисканцы, такие как Гийом Парижский, который выступал в качестве воспитателя его детей, или Дюран Шампанский, духовник королевы и автор Speculum dominarum (Зерцало дам). Частые встречи с этими людьми способствовали развитию культуры достойного уровня.

Конечно, Филипп предпочитал охоту чтению. Его уже достаточно упрекали за это. Эта страсть, присущая человеку, переполненному энергией, являлась одновременно досугом, испытанием и убежищем, приспособленным к характеру, одаренному физической силой, упрямому, который преследует свои политические и религиозные цели, как преследуют врага, вплоть до уничтожения. Один из ключей к характеру Филипа Красивого — это менталитет охотника, который подразумевает метод, подготовку, чутье, неустанное преследование, без передышки и остановки. Филипп IV охотился на тамплиеров, как на диких кабанов. Для него охота — это не пустая трата времени, а школа жизни. Ему не нравилась война, исход которой был слишком неопределенным: проигранное за несколько часов сражение могло разрушить годы дипломатических усилий, как показал Кортрейк. Он не был лишен храбрости, но лично участвовал в сражении только один раз, при Монс-ан-Певеле. Если этого требовала честь, он готов был это сделать, но в полевых условиях он был более искусен в стратегическом отступлении, чем в безрассудном наступлении. Филипп Красивый — это методичный и вдумчивый ум, который хотел контролировать ситуацию, чтобы действовать наверняка. Отсюда длительная подготовка, многочисленные консультации, предшествующие акции. На войне слишком много параметров, которые невозможно контролировать; на охоте, наоборот, олень и кабан — это добыча, которая, если все было хорошо подготовлено, не могла уйти от охотника. В этом короле сидел хищник, он был предвосхищением "вселенского паука", которым станет Людовик XI.

Это объясняет его отказ принимать решения в одиночку, необходимость советоваться с советниками и просить их тщательно подготовить его дела. Странно, что его упрекали за такой образ действий, и что это было истолковано как признак робкого человека. Напротив, в его решениях и их реализации присутствует непреклонная решимость. Во всех великих начинаниях царствования проявляется смелость, отличающая его от большинства государей того времени, но смелость холодная, расчетливая, взвешенная: он осмелился бросить вызов Эдуарду I, Бонифацию VIII, ордену тамплиеров.

Но что, если эта дерзость в делах принадлежала не ему, а Флоту, Ногаре и Мариньи? Что, если он только следовал советам, а не командовал? Многие верили в это, даже в его собственное время, например, Пьер Дюбуа, заядлый раздатчик советов, который в 1305–1307 годах писал в книге De Recuperatione Terrae Sanctae (Восстановление Святой Земли), что король позволил слишком сильно влияния на себя своим советникам, и что он должен взять дело в свои руки: "Король-суверен […], доверивший свою персону и свое управление своим советникам, — говорил он, — потерял свою власть над дворянами, и он должен непременно попытаться приструнить своих вассалов".

В действительности, эти жалобы вызваны недовольством тех, кто их высказывает, и прибегает к известному вымыслу, что если дела идут плохо, то это потому, что королю дают плохие советы. И поскольку в эти трудные времена многое идет не так, как хотелось бы, это происходит потому, что Филиппу дают плохие советы, что он позволяет руководить собой злонамеренным людям, которые пользуются его слабостью, чтобы проводить свою личную политику. Более того, именно они выступают на собраниях вместо молчащего короля.

Такое представление ситуации не выдерживает критики. Термин "фавориты короля" очень неточен: Флот, Айселин, Ногаре, Плезиан и Мариньи — это главные советники, а не близкие друзья. Они ни в коем случае не являлись людьми, которые были выдвинуты на первый план по прихоти государя. За их плечами была карьера, в ходе которой они доказали свою компетентность, и если король полностью доверился им, вплоть до того, что позволил Флоту или Мариньи отправиться в поездку с государственной печатью, то только потому, что увидел в них способных людей, которым доверял и которые полностью разделяли его взгляды. Тот факт, что никто из них не попал в опалу, очень важен, поскольку все они одновременно находились на службе у короля: Ногаре возвысился, когда Флот был в зените, а Мариньи возвысился в период Ногаре. Но эти люди совсем не боролись между собой и не топили друг друга. Даже если у Ногаре и Мариньи были разные взгляды, они оба сохраняют свои позиции при дворе, потому что не они были главными в государстве. Король использовал их разнообразные таланты, поручал им разные миссии, и именно он в конечном итоге принимал решения, подобно тому, как Людовик XIV будет держать при себе одновременно Кольбера и Лувуа. Тот факт, что вокруг короля были советники с разными, даже несовпадающими взглядами, является доказательством того, что над ними был верховный арбитр. Более того, кто может представить, что эти советники могли начать такие масштабные и рискованные начинания, как дела Фландрии, Бонифация, евреев или тамплиеров? Это слишком важные инициативы, чтобы их могли начать подчиненные: это могла сделать только верховная власть. И когда нужно было принять решение, это делал король. Так, когда в конце правления, в 1314 году, Филипп Красивый принял решение о немедленной казни Жака де Моле и Жоффруа де Шарне, это решение, конечно же, принял не Ногаре, как ошибочно написал Жан Фавье, по той уважительной причине, что он был мертв уже более года. Нет, решение принимал король, и для этого ему не требовалось много слов, что было дополнительным признаком его власти.

Простота в личной жизни

Непререкаемый хозяин королевства, Филипп Красивый принял образ сфинкса, как по темпераменту, так и по глубокому убеждению, что он выполняет божественную миссию — короля Франции, воплощения избранного народа. Но это не означает, что он был недосягаем. В железном короле был и король из плоти, а бесстрастная оболочка лишь хорошо скрывала его сущность, которая была не лишена чувствительности. Его привязанность к ближайшим родственникам хорошо известна: абсолютная супружеская верность и глубокая скорбь по поводу смерти королевы Жанны, сыновнее уважение к отцу, годовщину смерти которого он отмечает каждый год, неизменное доверие к брату Карлу Валуа, несмотря на неоднократные неудачи последнего, заметная привязанность к дочери Изабелле, а также к трем сыновьям, с которыми он вел себя как авторитарный, но опекающий отец, и которых он брал с собой в большинство своих поездок. Его яростная реакция на измену невесток отчасти объясняется тем, что он разделял унижение Людовика, Филиппа и Карла.

Этот король-кочевник был беспокойным человеком, что иногда, как мы уже видели, создавало проблемы в решении политических дел: он иногда пропадал на два-три дня, пока послы или члены Совета пытались связаться с ним по важным и срочным делам. Однако его передвижения ограничивались равнинами Иль-де-Франса, Вексена, Валуа, Суассона и лесами, полными дичи. Он покидал эти области лишь в исключительных случаях, по политическим причинам: таковы поездки во Фландрию, Пуатье, Лион, Вьенну, Лотарингию, и лишь однажды в Лангедок, в 1303–1304 годах.

Его отношение ко времени озадачивает. Он не заботился о пунктуальности и мог затягивать свои охоты сверх разумного, задерживая тем самым рассмотрение некоторых дел, но в то же время требовал скрупулезного соблюдения сроков, часто очень ограниченных, когда назначал встречи и принимал решения о крупных национальных собраниях. Он жил в то время, когда города начали ценить время, чтобы зарабатывать деньги. К монастырскому течению времени, прерываемому религиозными службами и праздниками, к крестьянскому течению времени, подчиняющемуся движению солнца и смене времен года, теперь добавилось время буржуазии, искусственное, неизменное и непримиримое, подчиняющееся звону общественных часов на городских ратушах. На "больших часах" в Кане в 1314 году были начертаны следующие стихи:

В городе который приютил нас

Где мост нам служит аллеей,

Мы слышим бой часов

Установленных на радость людям.

Часы устанавливались не только для того, чтобы "радовать" простых людей, но и для того, чтобы обозначить ритм их работы, потому что все больше и больше для буржуазии время было деньгами. В Париже первыми часами были часы в новом дворце Филиппа Красивого, размещенные в квадратной башне, которой они дали свое название и где они находятся до сих пор. Жан де Мен создает в Roman de la Rose (Романе о Розе) образ человека, у которого

Часы отмеряют время.

Дома и на работе

Быстро крутятся шестеренки

В вечном движение.

Филипп Красивый не считал время на охоте, но во время пребывания в своих резиденциях, в частности, в Лувре и дворце Сите, он также следил за ходом часов. В описи казны, проведенной при Карле V, упоминается "серебряный хронометр, принадлежавший королю Филиппу Красивому, с двумя серебряными противовесами, наполненными свинцом". У короля было свое собственное "расписание" для повседневных дел, таких как, например, прием пищи, время которого объявлялось камердинерами по всему дворцу. Король ел в своей комнате, в небольшой компании, а "придворные, которых кормили при дворе", находились в большом зале. Перечень и количество тех кто имел на это право было строго регламентировано.

Таким образом, в своей личной жизни Филипп Красивый чередовал величайшую строгость и величайшую небрежность. Функционирование королевского двора было тщательно регламентировано: роль каждого человека, расписание церемоний, характер и количество товаров. В то время когда общество постоянно находилось на грани дефицита всего, важно было избегать расточительства, и маниакальная точность соблюдения правил является ярким тому подтверждением. Так, придворный "главный камергер должен получать четыре меры овса и 3 су 6 денье жалованья в день, а его содержание в год — 8 ливров. Каждый из остальных камергеров должен получать по три меры овса и по 3 су жалованья в день, и каждый из них имеет право столоваться при дворе, пользоваться кузницей двора для своих лошадей,  использовать свечи в соответствии со своими потребностями".

"Метр Пьер де Лаон, метр Пьер де Латилли, метр Филипп ле Конверс и монсеньор Жирар де Куртонн не будут столоваться при дворе, но им будет выдаваться содержание, когда они находятся при дворе, по 10 парижских су в день. А в суде они должны присутствовать только по двое, если не будет другого специального распоряжения".

Филипп Красивый вел простую жизнь. Легкодоступный для простого народа, который мог подойти к нему без труда, как отмечали арагонские послы, он был рачителен, даже бережлив, используя при этом серебряную столовую посуду. Но эти предметы не были для него важны, и было бы преувеличением сказать, что "король любил роскошь", как утверждал Жан Фавье. На самом деле, роскошь — понятие весьма относительное. На праздники дарили подарки: одежду, посуду, украшения, а также иллюминированные манускрипты. Однако ничего экстравагантного. Пышные торжества во время государственного визита Эдуарда II и Изабеллы в июне 1313 года были исключением, преследующим политические цели.

Итог царствования

Но были ли достигнуты эти цели? Какую общую оценку можно дать этому долгому и бурному царствованию? Было бы легко, учитывая драматические события, произошедшие сразу после смерти короля, сделать вывод, что произошел общий упадок. 1315 год был черным годом: помимо начала голода, подобного которому не наблюдалось уже три столетия, королевство сотрясали серьезные волнения. Людовик X унаследовал от своего отца мятежные баронские лиги, ненавистного народом камергера, которого поспешно повесили на Монфоконе, финансы в катастрофическом состоянии и обесценившуюся валюту. Династия вскоре пресеклась, а в Англии Изабелла и ее любовник Мортимер свергли Эдуарда II и убили его, проложив путь к правлению Эдуарда III, палача королевства Франция. Но Филипп Красивый не несет за это ответственности.

Если рассматривать основные вопросы царствования, то можно сделать неоднозначные выводы. Все закончилось компромиссами, а не явными победами: вопрос Аквитании не был решен, это даже стало одной из причин начала Столетней войны; не был решен и вопрос Фландрии; посмертный суд над Бонифацием VIII был отменен; тамплиеры были ликвидированы, но ценой долгой борьбы, и их имущество перешло к госпитальерам; крестовый поход не состоялся; Бернар Саиссе, Бернар Делисье, Гишар де Труа избежали королевского правосудия, а казна оставалась пустой.

Однако, несмотря на эти полунеудачи, Филипп IV заслуживает того, чтобы быть причисленным к королям, сформировавшим величие Франции. Потому что его правление — это часть долгосрочной перспективы. Яркие эпизоды только что упомянутых нами дел — это лишь потрясения, вызванные глубокой эволюцией: продвижением к утверждению национальной монархии. Когда он пришел к власти, королевство Франция все еще было феодальной монархией, управляемой прямыми человеческими отношениями и вассальными обязательствами. После его смерти они были отменены договорными требованиями римского права. Конечно, это был очень непопулярный путь развитие, но необходимый. Это было также медленное поступательное движение, которое продолжалось при Карле V, Карле VII и Людовике XI. Нельзя в одночасье перейти от феодальной пирамиды, запутанного клубка отношений, растущая сложность которого приводила к параличу власти и анархии, к современному централизованному государству. Именно тогда начался процесс, который привел к единой и неделимой Республике. Филипп IV был родоначальником якобинцев, и это, конечно, далеко не всем нравилось.

Он первым осознал важность понятия национальной территории, которую он попытался конкретизировать путем точного определения границ во время встречи с императором в 1299 году и укрепления единства целого посредством ряда аннексий, выкупов и присоединений, которые были не очень эффектными, но эффективными. Филипп Красивый не был великим завоевателем, не был он и великим собирателем земель, как его предок Филипп Август, но он взялся за заполнение пробелов, за терпеливое заполнение промежутков между кусочками большой мозаики, какой все еще было королевство Франция. Помимо Шампани, которую ему подарила супруга, в 1291 году он приобрел Божанси, а также пфальцграфство Бургундия; в 1293 году он купил у епископа Магелона фьеф Монпелье; в 1301 году область Барруа стала фьефом короны; в 1302 году он купил у графа Перигора виконтства Лимань и Овиллар; В 1305 году он приобрел Лилль, Дуэ и Бетюн; в 1307 году епископ Пюи уступил ему сюзеренитет над Бигорром; в 1308 году он присоединил к домену графства Ла Марш и Ангулем, которые пришли в упадок после смерти графа Гуго XII де Лузиньяна по прозвищу le Brun; в 1312 году он приобрел Лион, а в 1313 году конфисковал сеньорию Мортань и шателленство Турне.

На этой национальной территории Филипп намеревался быть единственным хозяином после Бога. Управленческие функции были сосредоточены в Париже, где дворец Сите стал своего рода административным городом, объединившим функции правосудия и финансов, а также канцелярии и Совета, даже когда король отсутствовал. Капетингская централизация страны сделала существенный шаг: высшие органы управления государством были отделены от физического лица государя. Когда король находится на охоте, административная машина продолжает функционировать, и она накрепко была привязана к самому большому городу Европы — Парижу. Король перемещался по стране, но столица теперь четко и окончательно была зафиксирована в Париже. Париж стал, политической, экономической, научной и судебной столицей, осуществляющей контроль над всем королевством и даже за его пределами. Париж привлекал тяжущихся в судах, студентов, профессоров, банкиров, купцов и послов; все крупные феодалы имели там резиденции; оттуда приходили приказы бальи и сенешалям, а также вызовы в парламент. Правление Филиппа Красивого значительно усилило роль Парижа, и это стало мощным фактором объединения королевства.

В царствование Филиппа Красивого также усилилась эффективность королевской власти, мастерство которой было продемонстрировано успехом крупных одновременно проведенных операций по всей стране: арест евреев и особенно тамплиеров. Приказы короля выполнялись пунктуально, за сотни километров от столицы и без задержек. Под действием легистов, преданных душой и телом служению суверену, воплощению государства, местные свободы урезались, а объединение территории, еще далекое от завершения, прогрессировало. Независимо от того, сожалели об этом или радовались, это был фактор силы для всей страны.

Прежде всего, Филипп Красивый пытался устранить внешнее вмешательство в дела королевства. В этом заключался смысл большей части его борьбы, особенно против навязчивого присутствия папских представителей. Король хотел иметь возможность по своему усмотрению облагать духовенство налогами, контролировать его поведение и суды. Все церковные блага в королевстве находились под контролем короля; что касается правосудия, то юрисдикция церковных судов постоянно сокращалась. Король был священной фигурой, наделенной чудодейственной силой и являлся истинным представителем Бога на земле. Он был представителем династии, избранной Богом, и во время своего правления был удостоен канонизации своего деда, в то время как папство того времени накапливало неудачи, ошибки, междуцарствия и даже моральные недостатки. Филипп Красивый видел шесть Пап (плюс еще шесть в молодости), и последний был французом, проживавшим в Авиньоне и относительно послушным его воле: как могло не сложиться впечатление, что он по меньшей мере равен понтифику и в любом случае полностью независим от него в светских делах? Термина "галликанизм" еще не существовало, но реальность уже была: король был хозяином Церкви Франции.

И поскольку он также был "императором в своем собственном королевстве", поскольку империя переживала кризис, поскольку Италию раздирали внутренние распри, поскольку иберийские королевства были еще слабы, соперничали и противостояли мусульманам Гранады, поскольку короля Англии сдерживали шотландцы и его собственные бароны, Филипп Красивый, несомненно, был доминирующей фигурой начала XIV века. Он не был ни великим воином, ни великим покровителем искусств, ни великим строителем; его достижения лежали в менее зрелищных, но более прочных и надежных областях институтов, политической и государственной практики. Именно поэтому его величие, затмило его красоту: Филипп IV был не Филиппом Великим, а Филиппом Прекрасным. Его красота не должна заслонять того факта, что он был прежде всего смелым и упорным строителем национальной монархии.

Хронология

1268

Рождение Филиппа Красивого в Фонтенбло.

1270

Смерть Людовика Святого.

Рождение Карла Валуа.

1276

Смерть принца Людовика, старшего брата Филиппа. Филипп становится наследником престола.

1279

Эгидием Римским, для воспитания Филиппа, написан трактат De regimine principum.

1282

Начало дела о канонизации Людовика IX.

1284

Филипп женится на Жанне Наваррской, наследнице Наварры и Шампани.

1285

Арагонский крестовый поход.

Смерть папы Мартина IV.

Избрание Гонория IV.

Пфальцграф Бургундии Оттон IV женится на Маго д'Артуа.

1285

5 октября ―  смерть Филиппа III. Воцарение Филиппа IV.

6 января ―  коронация Филиппа IV в Реймсе.

1286

Май ―  Эдуард I приносит вассальную присягу за Аквитанию.

1288

Февраль ―  избрание папы Николая IV.

1289

Май ―  Карл II Анжуйский коронован как король Неаполя и Сицилии.

Рождение Людовика, старшего сына Филиппа IV.

1290

Апрель ―  Встреча Филиппа IV и Санчо IV Кастильского в Байонне.

Легат Папы кардинал Бенедикт Каэтани находясь Париже, оскорбляет докторов университета.

Двойная девальвация монеты.

1291

28 мая ―  Взятие мусульманами Сен-Жан-д'Акр.

Смерть императора Рудольфа Габсбурга.

Избрание Адольфа Нассауского.

1292

Введение нового налога ―  мальтота.

Вымогательство денег у ломбардцев и евреев.

Антиналоговые бунты в Реймсе и Руане.

Договор о союзе между графом Фландрии Ги де Дампьером и Эдуардом I.

1293

Принудительные займы.

Морские сражения между нормандцами, англичанами и байоннцами.

Октябрь ―  Филипп призывает Эдуарда I предстать перед парламентом.

Рождение Филиппа, второго сына короля.

1294

Оккупация Аквитании французскими войсками.

Англо-фламандская коалиция против Филиппа IV.

Законы против судебных поединков.

Июль-декабрь ―  понтификат Целестина V.

24 декабря ―  избрание Бонифация VIII.

1295

Девальвация и введение золотой монеты.

Французско-арагонский договор.

Оттон IV уступает пфальцграфство Бургундия Франции.

1296

Февраль ―  Булла Папы Римского Clericis laicos.

Май ― смерть Пьетро дель Морроне (Целестин V).

Сентябрь ―  Булла Папы Римского Ineffabilis amor.

Памфлеты против Папы, в том числе "Диалог клирика и рыцаря".

Графа Фландрского вызывают в королевский суд.

1297

Январь-март ―  катастрофическое наводнение на Сене в Париже.

7 января ―  Союзный договор между Эдуардом I и Ги де Дампьером.

Апрель ―  примирение с Бонифацием VIII в вопросе о децимах.

3 мая ―  нападение семьи Колонна на папскую казну.

Июнь ―  Филипп Справедливый присутствует при осаде Лилля.

11 августа ―  канонизация Святого Людовика.

20 августа ―  Победа над фламандцами при Фюрне.

Перемирие в Виве-Сен-Бавоне.

1298

27 июня ―  Бонифаций VIII выступает арбитром между Филиппом IV и Эдуардом I.

1299

Июнь ―  Монтрейский договор между Филиппом IV и Эдуардом I

Брак Эдуарда I и Маргариты, сестры Филиппа IV.

Декабрь ―  Встреча Филиппа IV с императором Альбрехтом Габсбургом.

1300

Юбилейный год, провозглашенный Бонифацием VIII.

Вторжение Карла Валуа во Фландрию. Ги де Дампьер и его сыновья взяты в плен.

1301

Май-июнь ―  визит Филиппа IV во Фландрию.

Май-ноябрь ―  дело Бернара Саиссе.

Начало дела Бернара Делисье.

Карл Валуа в Италии.

5 декабря ―  Булла Папы Римского Ausculta filii, о конфликте юрисдикций.

1302

10 апреля ―  Собрание в Нотр-Дам против Бонифация VIII.

18 мая: ―  Брюггская заутреня.

25 июня ―  Папа Римский угрожает королю Франции.

11 июля ―  битва при Кортрейке.

Ноябрь ―  булла Папы Римского Unam Sanctam и собор французских епископов в Риме.

Договоры в пользу Папы или короля, составленные Эгидием Римским и Жаном Парижским.

1303

12 мая ―  речь Ногаре против Папы Римского.

14 июня ―  выступление плезианцев против Папы Римского.

24 июня ―  собрание в садах дворца Сите.

15 августа ―  Бонифаций публикует пять булл против Филиппа IV.

7 сентября ―  нападение на Бонифация VIII Ананьи.

11 октября ―  смерть Бонифация VIII.

Великое реформаторское постановление.

Манипулирование деньгами и взимание больших налогов.

Бунты против инквизиции в Лангедоке.

1304

Январь-февраль ―  Филипп IV путешествует по Лангедоку.

Март-июль ―  понтификат Бенедикта XI.

18 августа ―  победа Филиппа IV над фламандцами при Монс-ан-Певеле.

1305

2 апреля ―  смерть королевы Жанны.

Июнь ―  Атисский договор.

Июнь ―  избрание Климента V.

Ноябрь ―  Папская коронация в Лионе.

1306

Июнь ―  изгнание евреев из королевства и конфискация их имущества.

Денежная переоценка.

Декабрь ―  беспорядки в Париже против изменения монеты. Король осажден в Тампле.

1307

Май ―  встреча Филиппа IV и Климента V в Пуатье.

7 июля ―  смерть Эдуарда I. Воцарение Эдуарда II.

13 октября ―  арест тамплиеров.

Октябрь-ноябрь ―  допросы и признания тамплиеров.

22 ноября ―  булла Папы Римского Pastoralis praeeminentiae: Папа берет на себя руководство допросом тамплиеров.

Ногаре назначается хранителем печати.

Смерть Бише и Муше.

1308

25 января ―  брак Изабеллы и Эдуарда II в Булони.

Консультация Университета о тамплиерах.

5-15 мая ―  первое собрание Генеральное штатов королевства.

Май-июнь ―  встреча Филиппа IV и Климента V в Пуатье.

Август ―  булла Папы Римского Faciens misericordiam, устанавливающая процедуру суда над тамплиерами.

Август-октябрь ―  дело Гишара де Труа.

Ноябрь ―  избрание Генриха Люксембурга королем римлян.

1309

Допросы тамплиеров Папской комиссией и епархиальными комиссиями.

Май ―  смерть Карла II Анжуйского. Воцарение короля Роберта в Неаполе.

Новые денежные мутации.

Конфискация имущества у ломбардцев.

Папа переезжает в Авиньон.

1310

Следствие по делу Бонифация VIII.

Филипп де Мариньи казнил 54 тамплиеров.

1311

27 апреля: булла Папы Римского Rex gloriae: суд над Бонифацием VIII отменен.

Конференция в Турне.

Девальвация. Обесценивание золотого "агнельдора" и "черного буржуа".

Октябрь ―  открытие Вьеннского собора.

1312

Март ―  Генеральные штаты в Лионе и Филипп IV на Вьеннском соборе.

3 апреля ―  булла Папы Римского Vox in excelso: роспуск Ордена Храма.

Май ―  окончание Вьеннского собора.

Договоренность по Фландрии.

1313

11 апреля ―  смерть Гийома де Ногаре.

Май ―  канонизация Целестина V.

Июнь-июль ―  визит Эдуарда II и Изабеллы в Париж.

Июнь ―  открытие дворца на Иль-де-ла-Сите.

24 августа ―  смерть императора Генриха VII.

1314

Март ―  казнь Жака де Моле и Жоффруа де Шарне.

20 апреля ―  смерть Климента V.

Апрель ―  дело о прелюбодеянии королевских невесток.

Несостоявшаяся Фландрская кампания.

Осень ―  образование баронских лиг.

29 ноября ―  смерть Филиппа Красивого в Фонтенбло.

Карты

Фландрия при Филиппе IV Красивом

Новый дворец Сите (1313)

Париж во время Филиппа IV Красивого

Франция около 1300 года

Европа около 1300 года

Генеалогические таблицы

Династия Капетингов

Анжуйская династия Неаполитанского королевства

Династические связи Плантегенетов и Капетингов

Арагонская династия

Короли Наварры и графы Шампани

Династия графов Артуа

Династии графов Фландрии и Эно

Библиография

Источники

Baudouin (Adolphe),Lettres inédites de Philippe le Bel, Paris, 1887.

Beugnot (Arthur), Les Olim ou registres des arrêts rendus par la cour du roi, t. 2–4, 1274–1318, Paris.

Bougard (Pierre) et Gysseling (Maurice), L'Impôt royal en Artois (1295–1302), Louvain, 1970.

Boutaric (Edgar), Actes du Parlement de Paris, t. 2 (1299–1328), Paris, 1867.

— «Notices et extraits de documents inédits relatifs à l'histoire de France sous Philippe le Bel», dansNotices et extraits, XX, 1862.

Calendar of the Close Rolls preserved in the Public Record Office, Edward II, t. I et II, Londres, 1892–1893.

Carolus-Barré (Louis), Le Procès de canonisation de Saint Louis (1272–1297). Essai de reconstitution, Rome, 1994.

Chronique artésienne (1295–1304) et Chronique tournaisienne, éd. F. Funck-Brentano, Paris, 1899.

Chronique métrique attribuée à Geoffroi de Paris (La), éd. A. Diverrès, Paris, 1956.

Chronographia regum francorum, éd. H. Moranvillé, Paris, 1906.

Coste (Jean),Boniface VIII en procès. Articles d'accusation et dépositions des témoins (1303–1311), Rome, 1995.

Des Marez (Guillaume) et De Sagher (Emile),Comptes de la ville d'Ypres, 1267–1329, 2 vol., Bruxelles, 1909–1913.

Dubois (Pierre), De Recuperatione Terrae Sanctae, éd. C. V. Langlois, Paris, 1891.

Dupuy (Pierre), Histoire du différend entre le pape Boniface VIII et Philippe le Bel, roi de France, Paris, 1655.

Favier (Jean), Cartulaire et actes d'Enguerran de Marigny, Paris, 1965.

Fawtier (Robert), Registre du Trésor des chartes (règne de Philippe le Bel), Paris, 1954.

— Comptes du Trésor, Paris, 1930.

Finke (Heinrich),Acta aragonensia, 3 vol., Münster-Berlin, 1908–1923.

Funck-Brentano (Frantz), «Mémoire sur la bataille de Courtrai (1302, 11 juillet) et les chroniqueurs qui en ont traité, pour servir à l'historiographie du règne de Philippe le Bel»,Mémoires de l'Académie des Inscriptions et belles lettres, t. X, 1891.

Géraud (Henri), (éd.),Chronique latine de Guillaume de Nangis de 1113 à 1300, avec les continuations de cette chronique de 1300 à 1368, Paris, 1843.

— Paris sous Philippe le Bel d'après les documents originaux, Paris, 1837.

Gervais du Bus, Le Roman de Fauvel, éd. A. Langfors, Paris, 1914–1919.

Gilles de Rome, De ecclesiastica potestate, éd. R. Scholz, Weimar, 1929.

Grandes Chroniques de France (Les), éd. J. Viard, t. VIII, Paris, 1934.

Grandjean (Charles),Le Registre de Benoît XI, Paris, 1905.

Langlois (Charles-Victor), «Les papiers de Guillaume de Nogaret», dansNotices et extraits, XXXIV, 1909.

— Textes relatifs à l'histoire du Parlement depuis les origines jusqu'en 1314, Paris, 1888.

Lanhers (Yvonne),Table des registres de Clément V, Paris, 1948.

Le Muisit (Gilles),Chroniques et annales, éd. H. Lemaître, Paris, 1906.

Limbourg-Stirum (Thierry de),Codex diplomaticus Flandriae, 2 vol., Bruges, 1879–1889.

Livre de Guillaume Le Maire, publié par C. Port, dansCollection de documents inédits sur l'Histoire de France. Mélanges historiques, t. II, Paris, 1877.

Luce (Sébastien), «Catalogue des documents du Trésor des chartes relatifs aux Juifs sous le règne de Philippe le Bel», dansREJ, 1881.

Michaelsson (Karl),Le Livre de la taille de Paris l'an 1292, Göteborg, 1958;L'an 1297, Göteborg, 1962;L'an 1313, Göteborg, 1951.

Oursel (Raymond), Le Procès des templiers, Paris, 1955.

Péquignot (Stéphane), «Les nouvelles de France dans les chroniques du sud de l'Empire du règne de Philippe le Bel aux incursions armagnacques en Souabe (1285–1445)», dansBulletin de la Mission historique française en Allemagne, № 34, juin 1995.

Picot (Georges), Documents relatifs aux Etats Généraux et assemblées réunis sous Philippe le Bel, Paris, 1901.

Porta (Giuseppe), (éd.),Giovanni Villani. Nuova Cronica, Parme, 1991.

Recueil des chroniques de Flandre, 4 vol., éd. J. J. De Smet, Bruxelles, 1837–1865.

Recueil des historiens des Gaules et de la France, 24 vol., 1737–1904, t. XX, Guillaume de Nangis; t. XXI, Géraud de Frachet et Jean de Saint-Victor.

Regestum Clementis Papae V, 10 vol., Rome, 1886–1892.

Registres de Boniface VIII, éd. G. Digard, Paris, 1907.

Roman de Renart le Contrefait, 2 vol., éd. G. Raynaud et H. Lemaître, Paris, 1914.

Roucaute (Jean), Lettres de Philippe le Bel relatives au pays de Gévaudan, Mende, 1897.

Saint-Genois, Inventaire analytique des chartes des comtes de Flandre, Gand, 1843–1846.

Sève (Roger), Le Procès des templiers d'Auvergne, 1309–1311, Paris, 1986.

Thiolier (Jean-Claude), (éd.), Edition critique et commentée de Pierre de Langtoft. Le règne d'Edouard Ier, Créteil, 1989.

Viard (Jules), Journaux du Trésor de Philippe IV le Bel, Paris, 1940.

Vitae paparum avenionensium, 4 vol., éd. G. Mollat, Paris, 1914–1922 (œuvres de Bernard Gui et Barthélémy de Lucques).

Vuylsteke (Jules), Comptes de la ville et des baillis de Gand, 1280–1336, Gand, 1900.

Исследования и работы, посвященные Филиппу IV и его правлению

Arquillière (Henri X.), «L'appel au concile sous Philippe le Bel et la genèse des théories conciliaires»,Revue des questions historiques, LXXXIX, 1950.

Artonne (André), Le Mouvement de 1314 et les chartes provinciales de 1315, Paris, 1912.

Aubert (Félix), Le Parlement de Paris de Philippe le Bel à Charles VII (1314–1422), Paris, 1886.

Balasse (Céline), 1306, l'expulsion des juifs du royaume de France, Bruxelles, 2008.

Barber (Malcolm), The Trial of the Templars, Cambridge, 1978; trad. française,Le Procès des templiers, Presses universitaires de Rennes, 2002, et Tallandier, 2007.

— «The world picture of Philip the Fair», dansJournal of Medieval history, 8, 1982.

Baudon de Mony (Charles), «La mort et les funérailles de Philippe le Bel d'après un compte rendu à la cour de Majorque»,Bibliothèque de l'Ecole des chartes, LVIII, 1897.

Baumhauer (August), Philipp der Schöne und Bonifaz VIII in ihrer Stellung zur franz. Kirche, Fribourg, 1920.

Bautier (Robert-Henri), «Guillaume de Mussy, bailli, enquêteur royal, panetier de France sous Philippe le Bel»,Bibliothèque de l'Ecole des chartes, CV, 1944.

Béchon (René), Pierre Flote, chancelier de France, Riom, 1891.

Beck (Andreas), Der Untergang der Templer. Grösster Justizmord des Mittelalters?, Fribourg, 1993.

Bernard (Jacques), «Le népotisme de Clément V et ses complaisances pour la Gascogne», dansAnnales du Midi, LXI, 1949.

Bigwood (Georges), La Politique de la laine sous les règnes de Philippe le Bel et de ses fils, Bruxelles, 1937.

Borrelli de Serres (colonel), «Les variations monétaires sous Philippe le Bel et les sources de leur histoire», dansGazette numismatique française, 1902.

Boutaric (Edgar), La France sous Philippe le Bel, Paris, 1861.

Brown (Elisabeth), «The Prince is father of the King: the character and childhood of Philip the Fair of France», dansMedieval Studies, 1987.

Cazelles (Raymond), «Quelques réflexions à propos des mutations de la monnaie royale française, 1295–1360», dansLe Moyen Age, 1966.

Chenu (Marie-Dominique), «Dogme et théologie dans la bulleUnam Sanctam», dansRecherches de Science religieuse, XL, 1952.

Contamine (Philippe), La Guerre au Moyen Age, Paris, 1980.

— La Noblesse au royaume de France, de Philippe le Bel à Louis XI, Paris, 1997.

Debate on the Trial of the Templars (1307–1314) (The), Burgtorf (Jochen), Crawford (Paul F.), Nicholson (Helen J.) (éd.), Farnham et Burlington, 2010. Contient 28 études les plus récentes sur le sujet, dont, concernant plus particulièrement Philippe le Bel: La Torre (Ignacio de), «The monetary fluctuations in Philip IV's kingdom of France and their relevance to the arrest of the Templars»; Krämer (Thomas), «Terror, Torture and the Truth: the testimonies of the Templars revisited»; Provost (Alain), «On the margins of the Templars: the case of bishop Guichard of Troyes»; Streeter (Dale R.), «The Templars face the Inquisition: the papel commission and the diocesan tribunals in France, 1308–1311».

Demurger (Alain), Les Templiers: une chevalerie chrétienne au Moyen Age, Paris, 2005.

— Jacques de Molay. Le crépuscule des templiers, Paris, 2002.

Denton (Jeffrey H.), «Bernard Saisset and the franco-papal rift of December 1301», dansRevue d'histoire ecclésiastique, t. 102, 2007.

Diaudonné (Adolphe), «Les variations monétaires de Philippe le Bel», dansLe Moyen Age, 1905.

Digard (Georges), Philippe le Bel et le Saint-Siège de 1285 à 1304, 2 vol., Paris, 1936.

Douet d'Arc (Jean-Claude), «Note sur la mort de Philippe le Bel»,Revue des Sociétés savantes, 1876.

Favier (Jean), Philippe le Bel, Paris, 1978.

— Un conseiller de Philippe le Bel: Enguerran de Marigny, Paris, 1963.

— «Les légistes et le gouvernement de Philippe le Bel», dansJournal des savants,1969.

— «Enguerran de Marigny et la Flandre», dansRevue du Nord, XXXIX, 1957.

— «Les portraits d'Enguerran de Marigny», dansAnnales de Normandie, XV, 1965.

Fawtier (Robert), «L'attentat d'Anagni», dansMélanges d'archéologie et d'histoire publiés par l'Ecole française de Rome, LX, 1948.

— «L'aventure de la dame de Mortagne», dansComptes rendus de l'Académie des inscriptions et belles lettres, 1950.

— «Comment, au début duXIVe siècle, un roi de France pouvait-il se représenter son royaume?», dansComptes rendus de l'Académie des inscriptions et belles lettres, 1959.

Finke (Heinrich), Papsttum und Untergang des Templeordens, 2 vol., Münster, 1907.

Fourquin (Guy), Les Campagnes de la région parisienne à la fin du Moyen Age, Paris, 1964.

Funck-Brentano (Frantz), «Philippe le Bel et la noblesse franc-comtoise», dansBibliothèque de l'Ecole des chartes, XLIX, 1888.

Gilmour-Bryson (Anne), «L'elezione di Bertrand de Got (Clemente V) e l'incontro a Saint-Jean-d'Angely», dansRivista di storia della Chiesa in Italia, 53, 1999.

Given (James), «Chasing phantoms: Philip IV and the fantastic», dansHeresy and the persecuting society in the Middle Ages, Leiden, 2006.

Glénisson (Jean), «Les enquêteurs-réformateurs de 1270 à 1328», dansEcole nationale des chartes. Position des thèses, Paris, 1946.

Grunzweig (Armand), «Les incidences internationales des mutations monétaires de Philippe le Bel», dansLe Moyen Age, LIX, 1953.

Guénée (Bernard), «Etat et nation en France au Moyen Age», dansRevue historique, 237, 1967.

— «Les généalogies entre l'histoire et la politique: la fierté d'être Capétien en France au Moyen Age»,Annales ESC, 33, 1978.

Guerout, «Le palais de la Cité à Paris, des origines à 1417, essai topographique et archéologique», dansParis et Ile-de-France, Mémoires, 1949–1951.

Hauréau (Barthélemy), Bernard Délicieux et l'inquisition albigeoise, 1300–1321, Paris, 1877.

Hélary (Xavier), L'Armée du roi de France de Saint Louis à Philippe le Bel, Paris, 2012.

— Courtrai, 11 juillet 1312, Paris, 2012.

— «Délégation du pouvoir et contrôle des officiers. Les lieutenants du roi sous Philippe III et sous Philippe IV», dans L. Feller (dir.), Les Agents du pouvoir. Actes du colloque tenu à Marne-la-Vallée en juin 2002, Limoges, 2005.

Henry (Abel), «Guillaume de Plaisians, ministre de Philippe le Bel»,Ecole nationale des chartes. Position des thèses, 1892.

Herbomez (Armand d'), «Un épisode du règne de Philippe le Bel. L'annexion de Mortagne à la France en 1314», Revue des questions historiques, LIII, 1893.

Hervieu (Henri), Recherches sur les premiers états généraux et les assemblées représentatives pendant la première moitié duXIVe siècle, Paris, 1879.

Holzmann (Robert), Wilhelm von Nogaret. Rat und Grossiegelbewahrer Philipps des Schönen von Frankreich, Fribourg-en-Brisgau, 1898.

Housley (Norman), The Avignon Papacy and the Crusades, 1305–1378, Oxford, 1986.

Hugot (Gérard), La Bataille de Mons-en-Pévèle, 18 août 1304, Wahagnies, 1999.

Iancu (Danièle), (éd.), «Les Juifs du royaume de France et leur expulsion par Philippe le Bel», dansActes du colloque international de Montpellier, 2007.

Jordan (William Chester), Unceasing Strife, Unending Fear: Jacques de Thérines and the Freedom of the Church in the Age of the Last Capetians, Princeton, 2005.

Kriegel (Maurice), «La juridiction inquisitoriale sur les Juifs à l'époque de Philippe le Bel», dansLes Juifs dans l'histoire de France, premier colloque international de Haïfa, Leiden, 1980.

Krynen (Jacques), L'Empire du roi. Idées et croyances politiques en France,XIIIe-XIVe siècle, Paris, 1993.

La Clech (Sylvie), Philippe le Bel et les derniers Capétiens, Paris, 2002.

Lafaurie (Jean), Les Monnaies des rois de France, t. I: De Hugues Capet à Louis XII, Paris, 1951.

Lagarde (Georges de), La Naissance de l'esprit laïque au déclin du Moyen Age, 5 vol., Louvain, 2e éd., 1956–1962.

Lalou (Elisabeth), «Les assemblées générales sous Philippe le Bel», dansRecherches sur les états généraux de la France médiévale. Actes du 110e Congrès national des sociétés savantes, Montpellier, 1985.

— Itinéraire de Philippe IV le Bel (1285–1314), 2 vol., Paris, 2007.

Landry (Adolphe), Essai économique sur les mutations des monnaies de l'ancienne France de Philippe le Bel à Charles VI, Paris, 1910.

Langlois (Charles-Victor), «Geoffroi du Plessis, pronotaire de France», dansRevue historique, LXVII, 1898.

— «Les doléances des communautés du Toulousain contre Pierre de Latilly et Raoul de Breuilli, 1297–1298», dansRevue historique, XCV, 1907.

— «Une réunion publique à Paris sous Philippe le Bel, 24 juin 1303», dansBulletin de la Société d'histoire de Paris et de l'Ile-de-France, XV, 1888.

Lecler (Joseph), Vienne, t. 8 deHistoire des conciles œcuméniques, sous la dir. de G. Dumeige, Paris, 1964.

Leroux (Alfred), Recherches critiques sur les relations politiques de la France avec l'Allemagne de 1292 à 1378, Paris, 1882.

Le Roy Ladurie (Emmanuel),Histoire du climat depuis l'an mil, Paris, 1967.

Lestocquoy (Jean), Les Villes de Flandre et d'Italie sous le gouvernement des patriciens (XIe–XVe siècle), Paris, 1952.

Lizerand (Georges), Clément V et Philippe IV le Bel, Paris, 1910.

Loeb (Isidore), «Le rôle des Juifs de Paris en 1296–1297», dansREJ, 1880.

Lot (Ferdinand) et Fawtier (Robert), Histoire des institutions françaises au Moyen Age, 3 vol., Paris, 1958.

MacNamara (Jo Ann), «Simon de Beaulieu andClericis laicos», dansTraditio, XXV, 1969.

— Gilles Aycelin, the Servant of two Masters, Syracuse-New York, 1973.

Maillard (François), «Les traductions françaises du De regimine principumde Gilles de Rome», dansEcole nationale des chartes. Position des thèses, 1948.

Martin (Victor), Les Origines du gallicanisme, 2 vol., Paris, 1939.

Mate (Mavis), «A mint of trouble, 1279 to 1307», dansSpeculum, XLIV, 1969.

Menache (Sophia), Clément V, Cambridge, 1998.

— «Contemporary attitudes concerning the Templar's affair: propaganda's fiasco?», dansThe Journal of Medieval History, VIII, 1982.

— «A propaganda campaign in the reign of Philip the Fair, 1302–1303», dansFrench History,1990.

— «Philippe le Bel. Genèse d'une image», dansRevue belge de philologie et d'histoire, 62, 1984.

Mollat (Guillaume), «Les doléances du clergé de la province de Sens au concile de Vienne (1311–1312)», dansRevue d'histoire ecclésiastique, VI, 1905.

Müller (Ewald), Das Konzil von Wien, 1311–1312, seine Quellen und seine Geschichte, Münster, 1934.

Nahon (Gérard), «Contribution à l'histoire des Juifs en France sous Philippe le Bel», dansREJ, 1962.

Nicolas (David), Medieval Flanders, Londres, 1992.

Paravicini Bagliani (Agostino),Boniface VIII. Un pape hérétique?, Paris, 2003.

Paviot (Jacques), Bruges, 1300–1500, Paris, 2002.

Pegues (Franklin J.), The Lawyers of the last Capetians, Princeton, 1962.

Perrichet (Lucien),La Grande chancellerie de France, des origines à 1328, Paris, 1912.

Petit (Joseph), «U n capitaine du règne de Philippe le Bel, Thibaut de Chepoy», dansLe Moyen Age, 1897.

Phillips (Seymour), Edward II, Londres, 2010.

Pirenne (Henri), «La version flamande et la version française de la bataille de Courtrai», dansCompte rendu des séances de la commission royale d'histoire ou recueil de ses bulletins, Bruxelles, 1892.

Piton (Claude), Les Lombards en France et Paris, Paris, 1892.

Poirel (Dominique), Philippe le Bel, Paris, 1999.

Prestwick (Michael), Edward I, Londres, 1988.

Renan (Ernest), Etudes sur la politique religieuse du règne de Philippe le Bel, Paris, 1899.

Renouard (Yves), «Les papes et le conflit franco-anglais en Aquitaine de 1259 à 1337», dansMélanges d'archéologie et d'histoire publiés par l'Ecole française de Rome, 1934.

Richard (Jules-Marie), Une petite-nièce de Saint Louis: Mahaut, comtesse d'Artois et de Bourgogne (1302–1329), Paris, 1887.

Rigaudière (Albert), Penser et construire l'Etat dans la France du Moyen Age (XIIIe–XVe siècle) Paris, 2003.

Rigault (Abel), Le Procès de Guichard, évêque de Troyes (1308–1313), Paris, 1896.

Rivière (Jean), Le Problème de l'Eglise et de l'Etat au temps de Philippe le Bel, Louvain-Paris, 1926.

Rocquain (Félix), «Philippe le Bel et la bulleAugusta filii», dansBibliothèque de l'Ecole des chartes, XLIV, 1883.

Scholz (Richard), Die Publizistik zur Philipps des Schönen und Bonifaz VIII, Stuttgart, 1903.

Stauffenegger (Marie-Thérèse), «Le gouvernement d'Othon IV, comte de Bourgogne», dansMémoires de la Société pour l'histoire du droit et des institutions des anciens pays bourguignons, comtois et romands, XXV, 1964.

Strayer (Joseph Reese), The Reign of Philip the Fair, Princeton, 1980.

— Les Gens de justice du Languedoc sous Philippe le Bel, Toulouse, 1970.

— «Viscounts and viguiers under Philip the Fair», dans Speculum,XXXVIII, 1963.

— «Philip the Fair. A "Constitutional" king», dans Medieval Statescraft and the Perspective of History, Princeton, 1971.

— «Italian bankers and Philip the Fair», dans Medieval Statescraft and the Perspective of History, Princeton, 1971.

— «Consent to taxation under Philip the Fair», dans Studies in early French Taxation, Cambridge, 1939.

Théry (Julien), «Philippe le Bel en son royaume», dansHistoire, № 289, 2004.

— «Une hérésie d'Etat. Philippe le Bel, le procès des "perfides templiers" et la pontificalisation de la royauté française», dansMédiévales, t. 60, 2011.

Thieulloy (Guillaume de),Le Pape et le roi. Anagni, Paris, 2010.

Thomas (Louis), «La vie privée de Guillaume de Nogaret», dansAnnales du Midi, XVI, 1904.

Trabut-Cussac (Jean-Paul), L'Administration anglaise en Gascogne sous Henry III et Edward Ierde 1254 à 1307, Paris, 1972.

Van Werveke (Hans), «Les charges financières issues du traité d'Athis, 1305», dansRevue du Nord, XXXII, 1950.

Verbruggen (Jan-Frans), «Pierre de Coninc et Jean Breidel, tribuns brugeois au début duXIVe siècle», dansLe Moyen Age, 1970.

Viard (Jules), «La Cour (Curia) au commencement duXIVe siècle», dansBibliothèque de l'Ecole des chartes, LXXVII, 1916.

Vidal (Jean-Marie), Bernard Saisset, 1232–1311, Paris, 1926.

Wittner (Frédéric), L'Idéal chevaleresque face à la guerre. Fuite et déshonneur à la fin du Moyen Age, 2008.

Content

Жорж Минуа
Филипп Красивый

Введение

I. 1285 год: семнадцатилетний король

Проблемы внутри королевской семьи

Детство в тени Людовика Святого

Решающее влияние Эгидия Римского: De regimine principum (1279)

Томистское воспитание принца: вера и разум

1284: вступление в брак и посвящение в рыцари

Первый политический и военный опыт: Арагонский поход (1284–1285)

Молодость: достоинство или недостаток?

Благоприятная культурная и политическая обстановка в Европе

Эдуард I Английский и аквитанская проблема

Процветающее и мирное королевство Франция

II. Демонтаж прошлого (1285–1291)

Коронация 6 января 1286 года

Страсть к охоте

Король и его окружение

Значение легистов и южан

1286: присяга Эдуарда I и первые финансовые проблемы

Король Англии, Аквитания и сицилийско-арагонское противостояние (1287–1288)

1288: Первые стычки между Филиппом IV и Папой Римским

1289–1290: успехи короля Франции

Строптивый легат: Бенедетто Каэтани

1291: урегулирование текущих дипломатических вопросов

Финансовые проблемы и первые манипуляции с монетой

III. Создание нового порядка (1292–1294)

Отказ от крестового похода

Финансовая целесообразность и рост напряженности во Фландрии и Аквитании (1292–1293)

Разрыв с Эдуардом I. Филипп IV пользуется слабости Плантагенетов (1294)

Подготовка: две соперничающие коалиции

Филипп IV и социальное регулирование (1293–1294)

Продуманная политика территориальных приобретений

Навстречу войне: проблемы денег и рабочей силы

Папа-марионетка: Целестин V (июль-декабрь 1294 года)

Кардинал Бенедетто Каэтани

Отречение Целестина V и избрание Бонифация VIII (декабрь 1294 года)

IV. Война и Папа Римский: новые задачи Филиппа IV (1295–1296)

Оккупация Аквитании и тщетная попытка папского арбитража (1295)

Ситуация в Риме

Проблема Пьетро дель Морроне

Булла Clericis laicos (февраль 1296 года)

Ответ короля

Булла Ineffabilis amor (20 сентября 1296 года)

Памфлеты против Бонифация VIII (1296)

Давление на графа Фландрии

Англо-фламандский союз (7 января 1297 года)

V. 1297–1299: король утверждает себя в борьбе против духовных и мирских противников

На пути к примирению с Папой (январь-апрель 1297 года)

Противостояние Бонифация VIII и семьи Колонна

Осторожное отношение Филиппа IV к семье Колонна

Благосклонность папы: децимы и канонизация Святого Людовика (лето 1297 года)

Фландрская кампания (июнь-октябрь 1297 года)

Большие проблемы королевской казны

Папский арбитраж и королевский реализм (27 июня 1298 года)

Мания величия и экстравагантность Папы Римского

Договор в Монтрё (июнь 1299 года) и его последствия

Декабрь 1299 года: Филипп Красивый и франко-германская граница

VI. 1300: Юбилейный год или затишье перед бурей

Распространение веры в пророчества в конце XIII века

Арно де Вильнев, пророк, алхимик, врач и астролог

Юбилей 1300 года: оглушительный успех

Личный триумф Бонифация VIII

Странствующий король

Строительство дворца в Париже

Неоднозначная оценка первой половины царствования: король царствует, но не правит?

Непопулярная администрация

Хрупкая экономика

Перенаселенное королевство

Разросшийся Париж, 1300 года

Все еще феодальная монархия

Назначение Флота и возвышение Ногаре

Фландрия и Лангедок: буря усиливается

VII. Начало великого противостояния (1301 ― июнь 1302)

Поход во Фландрию и его последствия (1301)

Бернар Саиссе: следствие и арест (май-ноябрь 1301 года)

Дело Делисье

Карл Валуа в Италии

Булла Ausculta filii (5 декабря 1301 года) и королевский ответ

Собрание в Нотр-Дам (10 апреля) и жестикуляция Бонифация (19 апреля 1302 года)

Сарказм и угрозы Папы Римского (25 июня)

Эгидий Римский и доводы в пользу Папы Римского

Иоанн Парижский и доводы в пользу короля

Pro rege et patria (За короля и страну)

VIII. От Кортрейка до Unam Sanctam uneannus horribilis (1302)

Брюггская заутреня (18 мая 1302 года)

Армия Роберта д'Артуа

Фламандская армия и подготовка к битве

Битва при Кортрейке (11 июля 1302 года)

Интерпретации катастрофы

Всеобщая мобилизация: запрет и обратный запрет (лето 1302 года)

Неудачная кампания (сентябрь-октябрь)

Unam Sanctam, провозглашение универсального суверенитета Папы (ноябрь 1302 года)

IX. 1303 год: год пощечины в Ананьи

Человек года: Гийом де Ногаре

Речь Ногаре 12 марта и ответ Папы Римского

Решение других проблем

14 июня: речь Гийома де Плезиана в Лувре

Филипп IV и связи с общественностью: ассамблея 24 июня

Ответ Папы Римского и нарастание конфронтации (15 августа — 2 сентября)

Ананьи, 7 сентября 1303 года. Легендарная пощечина

Освобождение и смерть папы (сентябрь-октябрь 1303 года)

X. От Лангедока до Фландрии и от Бенедикта XI до Климента V (1303–1305)

Поездка в Лангедок (декабрь 1303 — февраль 1304)

Политика умиротворения Бенедикта XI (март-июль 1304 года)

Фландрская кампания. Монс-ан-Певель (18 августа 1304 года)

Смерть королевы Жанны (апрель 1305 года) и пуританская набожность короля

На сцене появляется Ангерран де Мариньи

Атисский договор (июнь 1305 года)

Новый Папа: Бертран де Го (Климент V)

Насыщенная событиями коронация (Лион, ноябрь 1305 года)

XI. Финансы и религия: изгнание евреев и угрозы тамплиерам (1306–1307)

Время планов и благочестивых желаний

De Recuperatione Terrae Sanctae Пьера Дюбуа (1306)

Вопрос о слиянии тамплиеров и госпитальеров

Еврейская проблема

Июнь 1306 года: изгнание евреев и конфискация их имущества

Оценка и причины операции: финансовые, религиозные и политические

Беспорядки в декабре 1306 года. Король осажден в Тампле

Встреча Филиппа IV и Климента V в Пуатье (май 1307 года)

Эдуард II, новый король Англии (7 июля 1307 года)

К аресту тамплиеров

XII. Тамплиеры: начало драмы (октябрь — декабрь 1307 года)

Орден бедных рыцарей Иерусалимского храма

Орден рыцарей-тамплиеров и его репутация

Арест тамплиеров во Франции (13 октября 1307 года). Пример, которому не последовали в Европе

Признания (октябрь 1307 года)

Допрос высокопоставленных лиц

Климент V проявляет инициативу (ноябрь-декабрь 1307 года)

Почему именно дело тамплиеров?

XIII. 1308: великие маневры между Филиппом IV и Климентом V

Королевские свадьбы (январь 1308 года)

Консультация университета и договоры против Папы (февраль-март)

Первая Генеральная Ассамблея (5–15 мая)

Встреча в Пуатье и давление на Папу (май-июнь)

Пуатье (продолжение): новые признания и созыв собора (июль-август)

Пуатье (конец): булла Faciens misericordiam (конец августа)

Дело Гишара де Труа (август-октябрь)

Хмурая осень: Фландрия, Германия, Англия

XIV. 1309–1310: продолжение дела тамплиеров и возвышение Мариньи

Трудоемкая подготовка к допросам

Слушания в Папской комиссии (1309)

1309 год, год разочарования для короля

Денежные заботы

Власть и богатство Ангеррана де Мариньи с 1310 года

Мариньи, "майордом" и "второй король"?

Взлеты и падения в обороне тамплиеров (1310)

XV. Время неразберихи и торга (1310–1311)

Посмертный суд над Бонифацием VIII

Подозрительные и разоблачительные обвинения

Неразбериха и торг

Булла Rex gloriae (27 апреля 1311 года): суд над Бонифацием закрыт

Успехи Мариньи: империя, Фландрия, Англия

По следам Людовика Святого: гражданский мир и чеканка золотых монет

Жуанвиль, цензор Филиппа IV

XVI. Вьеннский вселенский собор (октябрь 1311 — май 1312)

Подготовка к собору: проволочки и организация

Дебаты о тамплиерах

Прибытие короля (20 марта) и булла Vox in excelso (3 апреля)

Имущество и люди ордена (буллы Ad providam и Considerantes)

Собор и призрак крестового похода

Завершение работы собора (6 мая 1312 года)

Год славы (Генрих VII, Фландрия, Англия)

XVII. Свет и тени конца царствования (1313–1314)

Королевский визит в июне-июле 1313 года, престижный апофеоз для Филиппа IV

Большие проблемы с финансами

Шантаж крестовым походом

Смерть императора (24 августа 1313 года)

Не состоявшаяся Фландрская война (1314)

Смерть Климента V и распад конклава

Несчастья Эдуарда: Бэннокберн (24 июня 1314 года)

Конец Жака де Моле

Внутрисемейный скандал

Баронские лиги (лето-осень 1314 года)

Смерть короля (29 ноября 1314 года)

XVIII. 1285–1314: культурный и политический переход

Сумеречный период

Рост иррационального мышления

Жизнеспособность Парижского университета

Интеллектуальное брожение и сомнение

Литература: любопытство и уныние

Новая концепция власти, вдохновленная римским правом

Эффективная королевская администрация

Эффективная и централизованная власть

Двор короля

XIX. Филипп Красивый: король из железа или король из плоти?

Филипп IV, жертва культа Людовика Святого

Негативный образ созданный хронистами

Свидетельства дипломатической переписки

Мнения историков: железо, плоть или мрамор?

Красивый, благочестивый и молчаливый король-сфинкс

Менталитет охотника

Простота в личной жизни

Итог царствования

Хронология

Карты

Генеалогические таблицы

Библиография