Джадт Тони

После войны. История Европы с 1945 года

Введение

Каждая эпоха — это сфинкс, который прыгает в пропасть после того, как его загадка разгадана.

Генрих Гейне

Обстоятельства (на которые некоторые совершенно не обращают внимания!) на самом деле придают каждому политическому принципу его особую окраску и различия.

Эдмунд Берк

События, мой дорогой, события.

Гарольд Макмиллан

Впервые я решил написать эту книгу, когда делал пересадку на Вестбанхофе, главной конечной станции венской железной дороги. То был декабрь 1989 года, благоприятное время. Я только что вернулся из Праги, где драматурги и историки Гражданского форума Вацлава Гавела сносили коммунистическое полицейское государство и выбрасывали сорок лет «реализованного социализма» на свалку истории. За несколько недель до того была неожиданно разрушена Берлинская стена. И в Венгрии, и в Польше все занимались непростым вопросом о том, что же делать после коммунизма: старый, еще несколько месяцев назад всемогущий режим уходил в небытие. Коммунистическая партия Литвы провозгласила свою независимость от Советского Союза. В такси, по дороге к вокзалу, австрийское радио передавало первые репортажи о восстании против клановой диктатуры Николае Чаушеску в Румынии. Политическое землетрясение крушило застывшую топографию послевоенной Европы.

Эпоха завершилась. Родилась новая Европа: это было ясно всем. Но по мере того как старый режим отходил в прошлое, многие из укоренившихся взглядов подлежали переоценке. То, что некогда считали постоянным и даже неизбежным, стало казаться вполне временным. Противостояние во время «холодной войны», разрыв между Востоком и Западом, соревнования между «коммунизмом» и «капитализмом», отдельные и не связанные между собой истории благополучной Западной Европы и сателлитов Советского Союза на Востоке — все эти различия больше невозможно было толковать как результат идеологической необходимости или железной политической логики. Они были случайными последствиями истории — и история пыталась от них избавиться.

Будущее Европы представало в совершенно ином свете — собственно, как и ее прошлое. Во временной ретроспективе период с 1945 по 1989-й теперь казался не рассветом новой эпохи, а скорее промежуточным этапом: послевоенные годы, вынесенные за скобки; незавершенные дела конфликта, который закончился в 1945 году, но оставил по себе послесловие, длившееся пол столетия. Привычная и упорядоченная история того, что случилось в прошлом, навсегда изменилась. В тот морозный декабрь мне казалось очевидным, что историю послевоенной Европы надо переписать.

Время было благоприятное, и место тоже. Вена 1989 года была палимпсестом сложного, пересекающегося прошлого Европы. В первые годы двадцатого века Вена и была Европой: плодородным, острым, обманчивым центром культуры и цивилизации на пороге апокалипсиса. В промежутках между войнами Вена, превратившаяся из славной имперской метрополии в обнищавшую, съежившуюся столицу крошечного захудалого государства, неуклонно сползала с благодатного пути, превратившись в провинциальный форпост нацистской империи, которой большинство ее граждан с энтузиазмом присягали на верность.

После разгрома Германии Австрия попала в западный лагерь и получила статус «первой жертвы» Гитлера. Этот вдвойне незаслуженное счастливое стечение обстоятельств позволило Вене обелить свое прошлое. Австрийская столица — «западный» город, окруженный советской «восточной» Европой — приобрела новую идентичность как форпост и образец свободного мира. Для своих бывших подданных, оказавшихся в ловушке в Чехословакии, Польше, Венгрии, Румынии и Югославии, Вена означала «центральную Европу»: воображаемое сообщество космополитической цивилизованности, которое европейцы каким-то образом затеряли в течение столетия. В предсмертные годы коммунизма городу суждено было стать чем-то вроде станции пересадки, обновленным местом встреч и отъездов для восточных европейцев, бегущих на Запад, и западников, строящих мосты на Восток.

Вена в 1989 году, таким образом, была хорошим местом, откуда можно было «думать» о Европе. Австрия воплощала в себе все самодовольные атрибуты послевоенной Западной Европы: капиталистическое процветание, подкрепленное богато обеспеченным государством благосостояния; социальный мир, гарантированный благодаря рабочим местам и льготам, щедро распределяемым между всеми основными социальными группами и политическими партиями; внешняя безопасность, обеспеченная негласной защитой западного ядерного зонта, — в то время как сама Австрия оставалась «нейтральной». Между тем, за реками Лейта и Дунай, всего в нескольких километрах к востоку, лежала «другая» Европа, полная унылой нищеты и тайной полиции. Расстояние, разделявшее их, прекрасно отражалось в контрасте между напористым, энергичным Вестбанхофом Вены, откуда бизнесмены и отдыхающие садились в изящные современные экспрессы до Мюнхена, Цюриха или Парижа, и мрачным, неприветливым Зюдбанхофом: убогим, грязным, подозрительным сборищем нищих иностранцев, прибывающих грязными старыми поездами из Будапешта или Белграда.

Точно так же, как две главные железнодорожные станции города невольно признавали географический раскол Европы — одна обращена оптимистически, выгодно на запад, другая небрежно уступает восточному призванию Вены, — так и сами улицы австрийской столицы свидетельствовали о пропасти молчания, отделяющей спокойное настоящее Европы от ее дискомфортного прошлого. Внушительные, уверенные в себе здания, выстроившиеся вдоль большой Рингштрассе, напоминали о бывшем императорском призвании Вены — хотя само Кольцо казалось каким-то слишком большим и грандиозным, чтобы служить обычной артерией для пассажиров средней европейской столицы, — и город по праву гордился своими общественными зданиями и гражданскими пространствами. В самом деле, Вена очень любила вспоминать о былой славе. Но относительно более недавнего прошлого она была решительно сдержана.

А наиболее молчаливым город был о евреях, некогда населявших немало его центральных домов и сделавших большой вклад в живопись, музыку, театр, литературу, журналистику и идеи, которые воплощала Вена на пике своей славы. И жестокость, с которой венских евреев изгоняли из их домов, вывозили на восток от города и выжигали из его памяти, была ответом на вопрос, почему в нынешней Вене царила виноватая тишина. Послевоенная Вена, как и послевоенная Западная Европа, была величественным сооружением, возведенным на неописанном прошлом. Большая часть тех событий произошла на землях, подконтрольных Советскому Союзу. Именно поэтому о них так быстро забыли (на Западе) или заставили замолчать (на Востоке). После возвращения Восточной Европы прошлое было не менее недосказанным, но теперь о нем непременно надо было говорить. После 1989 года ничто — ни будущее, ни настоящее, ни тем более прошлое — не могло быть таким, как прежде.

Следовательно, решение написать историю послевоенной Европы пришло в декабре 1989 года, однако я не брался за его воплощение на протяжении многих лет. Вмешались обстоятельства. Оглядываясь назад, могу сказать, что это было к лучшему: многие вещи, которые сегодня стали немного понятнее, тогда еще были окутаны туманом. Открылись архивы. На место неизбежного беспорядка, которое сопровождает любые революционные изменения, пришла упорядоченность, и теперь можно было различить хотя бы некоторые из далекоидущих последствий переворота 1989 года. Отголоски землетрясения 1989 года еще долго давали о себе знать. Когда я в следующий раз был в Вене, город пытался обустроить десятки тысяч беженцев из соседних Хорватии и Боснии.

Три года назад Австрия оставила свою старательно выпестованную послевоенную автономию и вошла в Европейский Союз, чье появление как игрока на европейской арене стала прямым следствием восточноевропейских революций. Приехав в Вену в октябре 1999 года, я увидел, что Вестбанхоф весь обклеен плакатами в поддержку Партии свободы Йорга Хайдера. Несмотря на свое нескрываемое восхищение «славными воинами» армии нацистов, которые «выполняли свой долг» на восточном фронте, он получил на прошлогодних выборах 27% голосов, сыграв на чувстве тревоги своих соотечественников и непонимании ими тех изменений, которые претерпел их мир за последнее десятилетие. После почти полувека покоя Вена, как и остальная Европа, вновь вошла в историю.

Эта книга рассказывает историю Европы со времен Второй мировой войны, и поэтому она начинается в 1945 году. «Stunde nul», как этот год называется в Германии, или «час ноль». Но, как и все остальное в двадцатом веке, его история омрачена тридцатилетней войной, начавшейся в 1914 году, когда европейский континент начал свое сползание к катастрофе. Первая мировая война стала ужасной бойней для всех ее участников — в боях погибла половина мужского населения Сербии от 18 до 55 лет, — однако, закончилась ничем. Вопреки распространенному в то время мнению, Германия не потерпела поражения ни в войне, ни в результате послевоенного урегулирования: иначе ее восхождение к почти тотальному доминированию в Европе после каких-то 25 лет было бы сложно объяснить. На самом деле цена победы союзников была большей, чем цена поражения Германии, которая так и не выплатила долги Первой мировой войны, а значит, по ее окончании стала сравнительно сильнее, чем в 1913 году. «Немецкая проблема», возникшая в Европе со взлетом Пруссии за одно поколение до того, осталась нерешенной.

Маленькие страны, появившиеся в 1918 году после распада старых территориальных империй, были бедны, нестабильны и уязвимы. А еще — презирали своих соседей. В межвоенный период в Европе было полно государств-«ревизионистов»: Россия, Германия, Австрия, Венгрия и Болгария — все они потерпели поражение в Великой войне и ждали возможности получить территориальные компенсации. После 1918 года не произошло ни восстановления международной стабильности, ни установление баланса сил между государствами: был только перерыв из-за истощения. Военное насилие не прекратилось. Вместо этого оно превратилось в составляющую внутренней политики — националистический дискурс, расистские предубеждения, классовое противостояние и гражданскую войну. Европа в 1920-х и особенно в 1930-х годах вошла в сумеречную зону между жизнью после одной войны и грозным предчувствием другой.

Внутренние конфликты и межгосударственные противостояния в межвоенные годы усугублялись — и в определенной степени были спровоцированы — сопутствующим упадком европейской экономики. На самом деле тогдашняя экономическая ситуация в Европе претерпела тройной удар. Первая мировая война исказила рынок труда в государствах, разрушила торговлю, уничтожила целые регионы, а также привела к банкротству государств. Многие страны, прежде всего в Центральной Европе, так и не преодолели ее последствий. Тех, кому это удалось, потом снова потянуло вниз во время Великой депрессии 1930-х годов. Дефляция, банкротства предприятий и отчаянные попытки защититься от внешней конкуренции увеличенными тарифами, привели не только к невиданным до сих пор уровням безработицы и потерянных производственных ресурсов, но и к коллапсу международной торговли (в течение 1929-1936 лет торговля между Францией и Германией упала на 83%), а также мучительной международной конкуренции и склокам. После этого началась Вторая мировая война. О ее беспрецедентном влиянии на мирное население и национальные экономики государств идет речь в главе 1 этой книги.

Все эти удары вместе должны были уничтожить цивилизацию. Масштаб катастрофы, которую навлекла на себя Европа, был совершенно очевидным даже для его современников. Некоторые, как из лево-, так и из праворадикального лагеря, считали самоубийство буржуазной Европы возможностью побороться за что-то лучше. Тридцатые годы были, как сказал англо-американский поэт Оден, «низменным, нечестным десятилетием», но одновременно и временем долга и политической веры, кульминацией которого стали иллюзии и потерянные жизни гражданской войны в Испании. Тот период стал лебединой песней радикальных взглядов XIX века, вложенных теперь в насильственные идеологические практики еще более мрачных времен: «Какое невероятное влечение нового человеческого порядка чувствовалось в межвоенную эпоху, и как же обидно было оно упущено» (Артур Кестлер).

Поэтому в свете событий, предшествовавших неожиданному выздоровлению Европы после 1945 года, соблазн изобразить историю этого выздоровления в самоуспокаивающих, даже лирических тонах вполне понятен. Именно в таком ключе и написано большинство историй послевоенной Европы, а особенно напечатанные до 1989 года. Размышления европейских государственных деятелей о своих достижениях в эти десятилетия имели ту же тональность. Сам факт того, что после катаклизмов тотальной войны отдельным государствам континентальной Европы удалось выжить и возродиться; что государства не имели претензий друг к другу и постепенно распространялись институциализированные формы внутриевропейского сотрудничества; что после тридцатилетнего экономического упадка происходил устойчивый рост и «нормализация» богатства, оптимизма и мира — все это не могло не вызвать несколько преувеличенной реакции. Восстановление Европы было «чудом». «Постнациональная» Европа усвоила горький урок недавней истории. Из пепла насильственного, самоубийственного прошлого, словно Феникс, восстал миролюбивый идиллический континент.

Как и большинство мифов, такой достойный образ Европы во второй половине ХХ века не лишен толики правды. Однако многого он не учитывает. Восточной Европе — от австрийской границы до Уральских гор, от Таллинна до Тираны — он не подходит. Ее послевоенные десятилетия были действительно бескровными сравнению с тем, что им предшествовало, но только благодаря незваному присутствию Красной армии: это был мир тюремного двора под прицелом танковой пушки. А если страны-члены Советского блока и вступали в международное сотрудничество, которое отдаленно напоминало аналогичную динамику на Западе, это было только потому, что Москва силой навязывала «братские» институты и взаимосвязи между ними.

Историю двух половин послевоенной Европы нельзя рассказать отдельно друг от друга. Наследие Второй мировой, а также предвоенные десятилетия и война вдобавок поставили правительства и граждан стран и Западной, и Восточной Европы перед сложным выбором относительно того, как больше никогда не повторить прошлых событий. Одним возможным вариантом, сначала очень популярным в обеих частях, было возвращение к радикальным программам народных фронтов 1930-х годов. Восточная Европа не могла избежать определенных кардинальных изменений. О возврате к бесславному прошлому не было и речи. Но что тогда должно прийти вместо него? Возможно, коммунизм и стал ошибочным решением, но проблема, которую он пытался решить, была вполне настоящей.

На Западе перспектива значительных изменений медленно развеялась, не в последнюю очередь благодаря американской помощи (и давлению). Привлекательность программ народных фронтов, а заодно и коммунизма поблекла: и то, и другое было рецептом для тяжелых времен, а на Западе, по крайней мере после 1952 года, времена уже не были такими тяжелыми. Поэтому в грядущие десятилетия о сомнениях в первые послевоенные годы забыли. Но вероятность (даже высокая) того, что события будут развиваться иначе, в 1945 году казалась очень реальной. Именно для того, чтобы не допустить возвращения старых демонов (безработицы, фашизма, германского милитаризма, войны и революции), Западная Европа выбрала тот новый путь, которые мы все теперь знаем. Постнациональная, социально защищенная, объединенная мирная Европа не была произведением оптимистичного, амбициозного и дальновидного проекта, как это мечтательно представляют сегодняшние евроидеалисты. То было смутное дитя тревоги. В тени истории ее руководители осуществляли социальные реформы и строили новые институты ради профилактики, чтобы не повторить прошлого.

Это легче уяснить, если вспомнить, что власть Советского блока, по сути, олицетворяла аналогичный проект. Там также пытались создать препятствие для политического отступления, хотя в странах под властью коммунизма это должно быть достигнуто не через социальный прогресс, а путем физического принуждения. Недавнюю историю переписали — а граждан заставляли забыть, — предполагая, что социальная революция под предводительством коммунизма устранила не только недостатки прошлого, но и условия, которые к ним привели. Как мы увидели, это утверждение также было мифом или, в лучшем случае, не более чем полуправдой.

Но коммунистический миф также невольно свидетельствовал о важности (и трудности) того, каким образом будет урегулировано обременительное наследство в обоих половинах Европы. Первая мировая война разрушила старую Европу. Вторая мировая создала условия для новой Европы. Но на всю Европу в течение многих десятилетий после 1945 года бросали тень призраки диктаторов и войн недавнего прошлого. Этот опыт объединял послевоенное поколение европейцев и отличал их от американцев, для которых уроки ХХ века были совершенно другими и в целом более обнадеживающими. Это обязательная точка отсчета для всех, кто хочет понять европейскую историю с 1989 года и понять изменения, которые произошли после.

В своем труде о взгляде Толстого на историю, Исайя Берлин обозначил различие между двумя направлениями интеллектуального мышления, цитируя известные строки стихотворения древнегреческого поэта Архилоха: «Лиса знает много чего. Еж — только одно, но самое важное». По определению Берлина, эта книжка — точно не «еж». На страницах этой книги я не предлагаю одной великой теории о современной истории Европы, не выкладываю одного всеобъемлющего тезиса или единого всеобъемлющего повествования. Из этого, однако, не следует, что я считаю, будто история Европы после Второй мировой войны не имеет определяющих контуров. Напротив, имеет, и не один. Словно лиса, Европа «знает много чего».

Прежде всего, это история ослабления Европы. Государства, которые ее составляли, после 1945 года больше не могли претендовать на международный или имперский статус. Два исключения из этого правила — Советский Союз и, в определенной степени, Великобритания, — были лишь полуевропейцами даже в собственных глазах, и в любом случае под конец временного промежутка, о котором здесь идет речь, сами существенно ослабли. Большинство других стран континентальной Европы были унижены поражением и оккупацией. Европа не могла самостоятельно избавиться от фашизма, как и не способна была без внешней помощи сдерживать коммунизм. Послевоенную Европу освободили — или заточили? — посторонние. Только благодаря значительным усилиям и через много десятилетий европейцы смогли вернуть контроль над собственной судьбой. Лишенные своих заокеанских территорий, бывшие морские империи Европы (Великобритания, Франция, Нидерланды, Бельгия и Португалия) на протяжении этих лет вернулись к своему европейскому ядру, направив внимание внутрь, на саму Европу.

Во-вторых, в течение последующих десятилетий ХХ века произошел упадок «больших нарративов» европейской истории — великих исторических теорий XIX века с присущими им моделями прогресса и изменения, революции и трансформации, которые питали политические проекты и общественные движения, и разорвали Европу на части в первой половине следующего века. Эту историю можно постичь только с панъевропейской перспективы: угасание политического запала на Западе (за исключением маргинализированного интеллектуального меньшинства) сопровождалось — по совсем другим причинам — потерей политической веры и дискредитацией официального марксизма на Востоке. В какой-то недолгий момент в 1980-х действительно начало казаться, что правые интеллектуалы могут возродить еще один проект XIX века демонтажа «общества» и отказаться от государственной политики ради рынка без ограничений и минималистичного государства; но этот порыв прошел. После 1989 года в Европе не было всеобъемлющего идеологического проекта с правого или левого крыла политического спектра — за исключением обещания свободы, которая для большинства европейцев уже стала реальностью.

В-третьих, запоздало и в значительной мере случайно на смену прежним амбициозным европейским идеологиям прошлого пришла скромная «европейская модель». Рожденная из эклектического сочетания социал-демократического и христианско-демократического законодательства и крабообразного институционального расширения Европейского сообщества и его преемника Союза, она была специфически «европейским» способом регулирования социального взаимодействия и межгосударственных отношений. Европейский подход распространялся на все — от ухода за детьми до международного права — и означал нечто большее, чем обычные бюрократические практики Европейского Союза и его членов. В начале XXI века он стал путеводной звездой и примером для желающих присоединиться к нему, а также глобальным вызовом для Соединенных Штатов и конкурентной привлекательности «американского образа жизни».

Это совершенно неожиданное превращение Европы из географического понятия (к тому же весьма проблематичного) в ролевую модель и магнит, одинаково привлекательный и для людей, и для стран, происходило медленно и постепенно. Европа не была «обреченной на величие». Ее появление в таком качестве точно никто не мог предусмотреть ни в обстоятельствах 1945 году, ни даже в 1975-го. Эта новая Европа точно не была заранее продуманным совместным проектом: никто не собирался ее создавать. Но когда после 1992 года выяснилось, что Европа таки заняла это новое место в международном порядке, ее отношения, в частности с США, предстали в новом ракурсе — как для европейцев, так и американцев.

Четвертая тема, вплетенная в историю послевоенной Европы, — ее сложные и нередко ошибочно оцененые отношения с Соединенными Штатами Америки. Жители Западной Европы хотели привлечь США в европейскую политику после 1945 года, однако в то же время возмущались этим привлечением и тем упадком, который наступил для Европы. Более того, несмотря на присутствие США в Европе, особенно после 1949 года, обе стороны «Запада» оставались очень отличными друг от друга. В Западной Европе отношение к «холодной войне» существенно отличалось от той панической реакции, которую она вызвала в Штатах. Так что, как мы впоследствии убедимся, дальнейшую «американизацию» Европы в 1950-1960-х годах часто преувеличивают.

Конечно, восточные европейцы смотрели на Америку и ее особенности совсем иначе. Однако и в этом случае было бы ошибкой переоценивать влияние примера Соединенных Штатов на Восточную Европу до и после 1989 года. Критические голоса диссидентов с обеих сторон Европы — например, Раймона Арона во Франции или Вацлава Гавела в Чехословакии — осмотрительно подчеркивали, что не считают Америку моделью или примером для их обществ. И хотя молодое поколение восточных европейцев после 1989 года стремилось некоторое время либерализовать свои страны на американский лад, с ограниченными государственными услугами, низкими налогами и свободным рынком, мода не принялась. «Американское время» Европы остался в прошлом. Будущее «маленьких Америк» Восточной Европы принадлежало непосредственно Европе.

Наконец послевоенная история Европы — это история, омраченная молчанием. Европейский континент некогда был хитросплетением родственных и связанных между собой языков, религий, сообществ и наций. Многие из ее городов — особенно маленькие городки на перекрестке древних и новых имперских границ, такие как Триест, Сараево, Салоники, Черновцы, Одесса или Вильнюс — стали действительно мультикультурными обществами еще раньше, чем появился этот термин. Католики, православные, мусульмане, евреи и люди других вероисповеданий и национальностей — все они были близкими соседями. Эту старую Европу не стоит идеализировать. То, что польский писатель Тадеуш Боровский назвал «невероятным, почти гротескным плавильным котлом людей и национальностей, который опасно булькает в самом сердце Европы», время от времени будоражили умы мятежи, резня и погромы — но все это происходило на самом деле и смогло оставить след в живой памяти.

Впрочем, между 1914 и 1945 годами ту Европу сравняли с землей. На ее месте, поеживаясь, встала новая, более упорядоченная Европа, которая во второй половине ХХ века имела не так много полутонов. После войны, оккупации, изменения границ, выселений и геноцида, почти каждый теперь жил в собственной стране, среди своего народа. В течение сорока лет после Второй мировой войны европейцы Западной и Восточной Европы жили в герметичных национальных анклавах, где религиозные или этнические меньшинства, которым удалось выжить (как евреи во Франции), представляли малую толику от общего населения и были тщательно интегрированы в ее господствующую культуру и политическую жизнь. Только Югославия и Советский Союз — империя, а не страна, и в каждом случае, как мы уже отмечали, только частично европейская — были не похожи на эту новую, однородную Европу.

Но, начиная с 1980-х годов и, прежде всего, с распадом Советского Союза и расширением ЕС, Европу снова ждало мультикультурное будущее. В частности, беженцы, временные работники, жители бывших европейских колоний, которых имперская метрополия манила перспективой рабочих мест и свободы, а также мигранты, которые по собственной воле или под давлением обстоятельств оставили павшие или репрессивные государства на расширенных границах Европы, и превратили Лондон, Париж, Антверпен, Берлин, Милан и десятки других городов в космополитические столицы мира, нравилось им это или нет.

Это новое присутствие «других» жителей в Европе (около пятнадцати миллионов мусульман в ЕС его нынешнего состава, тогда как еще почти восемьдесят миллионов ожидают принятия в Болгарии и Турции) сделало явным не только нынешнее чувство дискомфорта в Европе из-за роста разнообразия, но и ту легкость, с которой «других» мертвых из прошлого Европы выбросили вон из памяти. После 1989 года стало понятнее, чем когда-либо, что стабильность послевоенной Европы опиралась на достижения Иосифа Сталина и Адольфа Гитлера. Во время войны совместно и при помощи коллаборационистов диктаторы создали демографическую пустошь, на которой закладывали фундамент нового, менее сложного континента.

Этот неудобный узелок в гладкой повествовательной канве о европейском прогрессе на пути к черчиллевским «просторным, освещенным солнцем равнинам[1]» обычно не упоминали по обе стороны послевоенной Европы, по крайней мере до 1960-х, когда на это обстоятельство стали ссылаться в связи с уничтожением евреев немцами. За редкими спорными исключениями, истории других преступников и других жертв — замалчивались. История и память Второй мировой войны были преимущественно закодированы в знакомом наборе моральных противопоставлений: добро против зла, антифашисты против фашистов, движение Сопротивления против коллаборационистов и тому подобное.

После 1989 года, когда древнее табу было преодолено, стало возможным признать (иногда вопреки жесткому противостоянию и отрицанием) моральную цену возрождение Европы. Полякам, французам, швейцарцам, итальянцам, румынам и другим нациям теперь гораздо легче узнать (если они этого хотят), что на самом деле случилось в их стране лишь несколько коротких десятилетий назад. Общепринятую версию истории своей страны пересматривает даже Германия — с парадоксальными последствиями. Теперь, впервые за много десятилетий, обращают внимание на страдания и жертвы немцев: то ли от британских бомбардировщиков, то ли русских солдат, или чешских депортаторов. Евреи, как снова и снова осторожно замечают некоторые уважаемые деятели, были не единственными жертвами...

Хорошо или плохо то, что ведутся такие дискуссии, — вопрос спорный. Не является ли все это общественное воспоминание признаком политического здоровья? Или иногда более рассудительно, как это слишком хорошо понимал де Голль, — просто забыть? Это вопрос поднят в послесловии. Сейчас я хотел бы лишь заметить, что эти последние спазмы смутных воспоминаний не стоит воспринимать (как их порой воспринимают, особенно в Соединенных Штатах, когда противопоставляют современным вспышкам этнических или расовых предубеждений), как зловещее свидетельство «первородного греха» Европы — неспособности учиться на преступлениях прошлого, постоянной угрожающей склонности вернуться в 1938 год.

Европа не возвращается к своему тревожному военному прошлому. Наоборот, она его покидает. Сегодня Германия, как и остальные страны Европы, более сознают свою историю ХХ века, чем когда-либо в предыдущие пятьдесят лет. Но это не значит, что ее вновь в нее затягивает: потому что эта история никогда и не проходила. В этой книге мы постараемся показать, что над послевоенной Европой нависает длинная и тяжелая тень Второй мировой войны. Однако признать это в полной мере было бы невозможно. Молчание относительно недавнего прошлого Европы — необходимое условие для построения ее будущего. Сегодня, после мучительных дебатов практически в каждой европейской стране, кажется вполне уместным (и в любом случае неизбежным), что немцы наконец смогут открыто подвергнуть сомнению благонамеренные каноны официальной памяти. Возможно, нам это не очень понравится. И даже может стать недобрым предвестником. Но это, определенным образом, конец. После шестидесяти лет от смерти Гитлера война, которую он развязал, и ее последствия уходят в историю. Послевоенная эпоха в Европе длилась очень-очень долго, но она наконец подходит к концу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

После войны: 1945-1953

I. Наследие войны

Европейский мир не падал медленно; это другие цивилизации развивались и терпели крах, тогда как европейскую цивилизацию взорвали тротилом.

Герберт Уэллс, «Война в воздухе» (1908)

Проблемы, которые появились после войны, никто ранее не мог даже представить, не то что пережить. Никогда раньше люди не знали такого разрушения, такого коллапса жизненного уклада.

Энн О'Хэйр Маккормик[2]

Всюду люди жаждали чуда и исцеления. Война отбросила неаполитанцев в Средневековье.

Норман Льюис, «Неаполь 1944-го»

Европе после Второй мировой войны предстояла перспектива полной нищеты и запустения. Фотографии и документальные фильмы того времени показывают жалкие потоки беспомощных гражданских лиц, бредущих через разбомбленный ландшафт разрушенных городов и бесплодных полей. Осиротевшие дети одиноко бродят мимо групп измученных женщин, копающихся в кучах битых кирпичей. Бритые головы депортированных и узников концлагерей в полосатых пижамах безучастно смотрят в камеру, голодные и больные. Даже трамваи, неуверенно движущиеся по поврежденным путям с помощью периодически возникающего электрического тока, кажутся контуженными. Все и вся — за заметным исключением сытых союзных оккупационных сил — кажутся измотанными и истощенными.

Этот образ нужно будет уточнить, если мы хотим понять, как тот же самый разрушенный континент смог так быстро восстановиться в последующие годы. Но он передает существенную истину о состоянии Европы после поражения Германии. Европейцы чувствовали себя безнадежно, они были измотаны — и не зря. Европейская война, начавшаяся с вторжения Гитлера в Польшу в сентябре 1939 года и закончившаяся безоговорочной капитуляцией Германии в мае 1945 года, была тотальной войной. Она охватывала как гражданских лиц, так и солдат.

Действительно, в странах, оккупированных нацистской Германией, от Франции до Украины, от Норвегии до Греции, Вторая мировая война была в первую очередь гражданским опытом. Формальные военные действия ограничивались началом и концом конфликта. Между ними шла война оккупаций, репрессий, эксплуатации и уничтожения, в которой солдаты, штурмовики и полицейские распоряжались повседневной жизнью и самим существованием десятков миллионов порабощенных народов. В некоторых странах оккупация продолжалась большую часть войны; повсюду она приносила страх и лишения.

В отличие от Первой мировой войны, Вторая война — война Гитлера — была почти универсальным опытом. И длилась она долго — почти шесть лет для тех стран (Англия, Германия), которые участвовали в ней от начала до конца. В Чехословакии она началась еще раньше, с нацистской оккупации Судет в октябре 1938 года. В Восточной Европе и на Балканах она даже не закончилась поражением Гитлера, так как оккупация (советской армией) и гражданская война продолжались еще долго после расчленения Германии.

Оккупационные войны, конечно, не были неизвестны в Европе. Отнюдь нет. Народные воспоминания о Тридцатилетней войне в Германии XVII века, во время которой иностранные наемные армии жили за счет страны и терроризировали местное население, все еще сохранялись три столетия спустя в местных мифах и сказках. В тридцатые годы испанские бабушки пугали своенравных детей Наполеоном. Но опыт оккупации во время Второй мировой войны отличался особой интенсивностью. Отчасти это было связано с особым отношением нацистов к подданным.

Прежние оккупационные армии — шведы в Германии XVII века, пруссаки во Франции после 1815 года — жили за счет страны, только время от времени нападая на местных жителей и убивая их. Но народы, попавшие под немецкое господство после 1939 года, были либо поставлены на службу Рейху, либо обречены на уничтожение. Для европейцев это был новый опыт. За океаном, в своих колониях, европейские государства обычно заключали договоры или обращали в рабство местное население ради собственной выгоды. Они не гнушались пытками, увечьями или массовыми убийствами, чтобы принудить своих жертв к повиновению. Но начиная с XVIII века эти обычаи были в значительной степени неизвестны самим европейцам, по крайней мере к западу от рек Буг и Прут.

Именно во время Второй мировой войны впервые была мобилизована вся мощь современного европейского государства с главной целью завоевания и эксплуатации других европейцев. Чтобы бороться и выиграть войну, англичане эксплуатировали и грабили свои собственные ресурсы: к концу войны Великобритания тратила на военные нужды более половины своего валового национального продукта. Нацистская Германия, однако, вела войну — особенно в последние годы — с существенной помощью разграбления экономик своих жертв (во многом так же, как Наполеон после 1805 года, но с несравненно большей эффективностью). Норвегия, Нидерланды, Бельгия, Богемия-Моравия и, в особенности, Франция внесли значительный невольный вклад в немецкие военные усилия. Их шахты, заводы, фермы и железные дороги были направлены на обслуживание немецких потребностей, а население было вынуждено работать на германском военном производстве: сначала в своих странах, а затем и в самой Германии. В сентябре 1944 года в Германии насчитывалось 7 487 000 иностранцев, большинство из которых находились там против своей воли, и они составляли 21% рабочей силы страны.

Нацисты жили так долго, как могли, за счет богатства своих жертв — настолько успешно, что только в 1944 году немецкие гражданские лица сами начали ощущать влияние ограничений и дефицита военного времени. К тому времени, однако, военный конфликт приближался к ним, сначала в результате бомбардировок союзников, а затем с одновременным наступлением союзных армий с востока и запада. И именно в этот последний год войны, в течение относительно короткого периода активных военных действий на западе от Советского Союза, произошло самое страшное физическое разрушение.

С точки зрения современников, влияние войны измерялось не в терминах прибылей и убытков промышленности или чистой стоимости национальных активов в 1945 году по сравнению с 1938 годом, а скорее в видимом ущербе, нанесенном их ближайшему окружению и их общинам. Именно с них мы должны начать, если хотим понять травму, лежащую за образами отчаяния и безнадежности, которые привлекли внимание наблюдателей в 1945 году.

Очень немногие европейские города любого размера пережили войну невредимыми. По неофициальному согласию или по счастливой случайности древние и современные центры нескольких знаменитых европейских городов — Рима, Венеции, Праги, Парижа, Оксфорда — никогда не становились мишенью. Но в первый год войны немецкие бомбардировщики сровняли с землей Роттердам и уничтожили промышленный английский город Ковентри. Вермахт уничтожил множество небольших городов на своих путях вторжения через Польшу, а затем Югославию и СССР. В ходе войны жертвами блицкрига люфтваффе стали целые районы центрального Лондона, особенно бедные кварталы вокруг доков в Ист-Энде.

Но наибольший материальный ущерб был нанесен беспрецедентными бомбардировочными кампаниями западных союзников в 1944 и 1945 годах и безжалостным наступлением Красной Армии от Сталинграда до Праги. Французские прибрежные города Руан, Гавр и Кан были разрушены американскими ВВС. Гамбург, Кельн, Дюссельдорф, Дрезден и десятки других немецких городов были опустошены ковровыми бомбардировками с британских и американских самолетов. На востоке 80% белорусского города Минска было разрушено к концу войны; Киев на Украине превратился в дымящиеся руины; в то время как польская столица Варшава систематически поджигалась и взрывалась, дом за домом, улица за улицей, отступающей немецкой армией осенью 1944 года. Когда война в Европе закончилась — когда Берлин пал перед Красной Армией в мае 1945 года, приняв в последние четырнадцать дней 40 тысяч тонн снарядов — большая часть немецкой столицы превратилась в дымящиеся холмы из щебня и искореженного металла. Семьдесят пять процентов ее зданий были непригодны для жилья.

Разрушенные города были самым очевидным свидетельством опустошения, и они стали служить универсальной иллюстрацией ужасов войны. Поскольку большая часть ущерба была нанесена домам и многоквартирным зданиям, и в результате так много людей остались без крова (по оценкам, 25 миллионов человек в Советском Союзе, еще 20 миллионов в Германии — 500 000 из них только в Гамбурге), усыпанный щебнем городской пейзаж был самым непосредственным напоминанием о только что закончившейся войне. Но он был не единственным. В Западной Европе транспорт и связь были серьезно нарушены: из 12 000 железнодорожных локомотивов в довоенной Франции к моменту капитуляции Германии в рабочем состояниинаходилось только 2800. Многие дороги, железнодорожные пути и мосты были взорваны — отступающими немцами, наступающими союзниками или французским Сопротивлением. Две трети французского торгового флота было потоплено. Только в 1944-45 годах Франция потеряла 500 000 домов.

Но французы, как и англичане, бельгийцы, голландцы (которые потеряли 219 тысяч гектаров земли, затопленной немцами, и по состоянию на 1945 год владели 40% своего довоенного железнодорожного, дорожного и канального транспорта), датчане, норвежцы (которые потеряли 14% от довоенного капитала в ходе немецкой оккупации), и даже итальянцы — всем им, можно сказать, повезло, хоть они этого и не знали. Истинные ужасы войны были пережиты на востоке. Нацисты относились к западным европейцам с некоторым уважением, хотя бы для того, чтобы лучше их эксплуатировать, и западные европейцы ответили на комплимент, сделав относительно мало для того, чтобы сорвать или противостоять военным усилиям Германии. В восточной и юго-восточной Европе оккупационные немецкие войска были беспощадны, и не только потому, что местные партизаны — особенно в Греции, Югославии и Украине — вели против них беспощадную, хотя и безнадежную борьбу.

Таким образом, на Востоке материальные последствия немецкой оккупации, советского наступления и партизанской борьбы были совершенно иного порядка, чем на Западе. В Советском Союзе в ходе войны было разрушено 70 000 деревень и 1700 городов, а также 32 000 заводов и 40 000 миль железнодорожного пути. В Греции было потеряно две трети жизненно важного торгового флота страны, треть лесов, а тысячи деревень уничтожены. Между тем немецкая политика установления платежей по оккупационным расходам в соответствии с немецкими военными потребностями, а не с платежеспособностью Греции, породила гиперинфляцию.

Югославия потеряла 25% своих виноградников, 50% всего скота, 60% дорог страны, 75% железнодорожных мостов, каждое пятое из своих довоенных жилищ и треть своего ограниченного промышленного богатства — вместе с 10% своего довоенного населения. В Польше три четверти железнодорожных путей стандартной колеи были непригодны для использования, а одна ферма из шести была выведена из строя. Большинство городов страны едва могли функционировать (хотя только Варшава была полностью разрушена).

Но даже эти образы, какими бы драматичными они ни были, передают лишь часть картины: мрачный физический фон. Однако материальный ущерб, понесенный европейцами в ходе войны, каким бы ужасным он ни был, был ничтожен по сравнению с человеческими потерями. Подсчитано, что примерно тридцать шесть с половиной миллионов европейцев, погибли в период между 1939 и 1945 от связанных с войной причин (эквивалент всего населения Франции в начале войны). К ним не причисляют ни людей, которые в те годы умерли естественной смертью, ни детей, не зачатых и не рожденных из-за войны.

Общее число погибших ошеломляет (приведенные здесь цифры не включают японских, американских или других неевропейских погибших). Против нее даже неприемлемый уровень смертности во время Первой мировой кажется мизерным. Ни один другой конфликт в истории не убивал так много людей за такое короткое время. Но самое поразительное — это число мирных жителей, не участвовавших в боевых действиях, среди погибших: не менее 19 миллионов, больше половины. Число погибших среди гражданского населения превысило военные потери в СССР, Венгрии, Польше, Югославии, Греции, Франции, Нидерландах, Бельгии и Норвегии. Только в Великобритании и Германии военные потери значительно превосходили гражданские.

Оценки потерь гражданского населения на территории Советского Союза сильно разнятся, хотя наиболее вероятная цифра — свыше 16 миллионов человек (примерно вдвое больше советских военных потерь, из которых 78 тысяч пали в битве только за Берлин). Число погибших среди гражданского населения на территории довоенной Польши приближалось к 5 миллионам; в Югославии — к 1,4 миллиона; в Греции — к 430 000; во Франции — к 350 000; в Венгрии — к 270 000; в Нидерландах — к 204 000; в Румынии — к 200 000. Среди них, и особенно заметными среди польских, голландских и венгерских потерь, были около 5,7 миллиона евреев, к которым следует добавить 221 000 цыган.

Причинами смертности мирного населения были массовые уничтожения и лагеря смерти — от Одессы до балтийского побережья, болезни, недоедание и голод (как искусственно созданный, так и по другим причинам); расстрелы заложников — от руки Вермахта, Красной армии и многочисленных партизанских отрядов; расправы и репрессии мирных жителей, бомбежки, обстрелы, бои в городах и селах на Восточном фронте в течение всей войны и на Западе — со времени высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года; спланированные казни колонн беженцев и смерти от истощения среди заключенных-рабочих на военном производстве и в трудовых лагерях.

Наибольшие военные потери понес Советский Союз, который, как полагают, потерял 8,6 млн. мужчин и женщин с оружием в руках; Германия, с 4 млн. жертв; Италия, которая потеряла 400 000 солдат, моряков и летчиков; и Румынии, около 300 000, большинство из которых погибли в боях на советском фронте. Однако, относительно численности населения, наибольшие военные потери понесли австрийцы, венгры, албанцы и югославы. Принимая во внимание все случаи смерти — как гражданских лиц, так и военных — Польша, Югославия, СССР и Греция пострадали больше всего. Польша потеряла примерно пятую часть своего довоенного населения, включая гораздо более высокий процент образованного населения, намеренно предназначенного для уничтожения нацистами. Югославия потеряла одного человека из восьми от довоенного населения страны, СССР — из 11, Греция — из 14. Чтобы подчеркнуть контраст, Германия понесла потери в размере 1/15; Франция 1/77; Великобритания 1/125.

Советские потери, в частности, включают военнопленных. В ходе войны немцы захватили в плен около 5,5 миллионов советских солдат, причем три четверти из них — в первые семь месяцев после нападения на СССР в июне 1941 года. Из них 3,3 миллиона умерли от голода, холода и жестокого обращения в немецких лагерях. В 1941-45 годах в немецких лагерях для военнопленных погибло больше русских, чем за всю Первую мировую войну. Из 750 000 советских солдат, взятых в плен при взятии Киева немцами в сентябре 1941 года, только 22 000 дожили до поражения Германии. Советы, в свою очередь, взяли 3,5 миллиона военнопленных (в основном немецких, австрийских, румынских и венгерских), большинство из которых вернулось домой после войны.

Учитывая эти цифры, неудивительно, что послевоенная Европа, особенно Центральная и Восточная, испытывала острую нехватку мужчин. В Советском Союзе число женщин превышало число мужчин на 20 миллионов, и для исправления этого дисбаланса потребовалось бы не одно поколение. Советское сельское хозяйство теперь сильно зависело от женского труда во всех его видах: не только не было мужчин, но почти не было лошадей. В Югославии — благодаря немецким репрессиям, в которых были расстреляны почти все мужчины старше 15 лет, — было много деревень, где вообще не осталось взрослых мужчин. В самой Германии двое из каждых трех мужчин, родившихся в 1918 году, не пережили гитлеровской войны: в одной общине, для которой у нас есть подробные данные — берлинском пригороде Трептов — в феврале 1946 года среди взрослых в возрасте 19-21 года было всего 181 мужчина на 1105 женщин.

О существенном численном превосходстве женщин, особенно в послевоенной Германии, уже говорилось немало. Униженный статус немецких мужчин — низведенных из суперменов гитлеровских вымуштрованных армий до оборванной толпы запоздало вернувшихся пленных, ошеломленных встречей с поколением закаленных женщин, которые волей-неволей научились выживать и обходиться без них, — не выдумка (немецкий канцлер Герхард Шредер — всего лишь один из многих тысяч немецких детей, выросших после войны без отцов). Райнер Фассбиндер использовал этот образ послевоенной немецкой женственности в фильме «Замужество Марии Браун» (1979), где одноименная героиня использует свою внешность и циничную энергию в своих интересах, несмотря на мольбы матери не делать ничего, «что могло бы повредить вашей душе». Но если «Мария» Фассбиндера несла на себе бремя горького разочарования более позднего поколения, то настоящие женщины Германии 1945 года столкнулись с более непосредственными трудностями.

В последние месяцы войны, когда советские войска продвигались на запад, в Центральную Европу и Восточную Пруссию, миллионы мирных жителей — в основном немцев — бежали от них. Джордж Кеннан, американский дипломат, так описал эту сцену в своих мемуарах: «Катастрофа, постигшая этот район с вступлением советских войск, не имеет аналогов в современном европейском опыте. Там были значительные участки, где, судя по всем имеющимся свидетельствам, после первоначального перехода советских войск в живых не осталось ни одного мужчины, женщины или ребенка из числа коренного населения… Русские... зачистили туземное население в манере, не имевшей аналогов со времен азиатских орд».

Главными среди жертв были взрослые мужчины (если таковые остались) и женщины любого возраста. Клиники и врачи сообщили, что за три недели, последовавшие за вступлением Красной армии в город, советские солдаты изнасиловали 87 тысяч венских женщин. Несколько большее число женщин в Берлине было изнасиловано в ходе советского штурма города, большинство из них в течение недели 2-7 мая, непосредственно предшествовавшей капитуляции Германии. Обе эти цифры, безусловно, занижены, и они не включают в себя бесчисленное количество нападений на женщин в деревнях и городах, которые лежали на пути советских войск в их продвижении в Австрию и через западную Польшу в Германию.

Поведение Красной Армии едва ли было секретом. Милован Джилас, близкий соратник Тито в югославской партизанской армии и в то время ярый коммунист, даже поднял этот вопрос перед самим Сталиным. Ответ диктатора, записанный Джиласом, показателен: «Знает ли Джилас, который сам является писателем, что такое человеческое страдание и человеческое сердце? Неужели он не может понять солдата, прошедшего через кровь, огонь и смерть, если тот развлекается с женщиной или берет мелочь?»

В своей абсурдной логике Сталин отчасти прав. В Советской армии не было отпусков. Большая часть его пехоты и танкистов отвоевывали свою территорию на протяжении трех ужасных лет в бесконечной череде боев и маршей через Россию и Украину. В ходе своего продвижения они видели и слышали многочисленные свидетельства немецких зверств. Обращение вермахта с военнопленными, мирными жителями, партизанами и вообще со всеми, кто попадался ему на пути, — сначала гордое наступление на Волгу и к воротам Москвы и Ленинграда, потом горькое, кровавое отступление — оставило свой след на лице страны и в душе народа.

Когда Красная Армия наконец достигла Центральной Европы, ее измученные солдаты столкнулись с другим миром. Контраст между Россией и Западом всегда был велик — царь Александр I когда-то пожалел, что позволил русским увидеть, как живут европейцы, — и он стал еще острее во время войны. В то время как немецкие солдаты сеяли опустошение и массовые убийства на Востоке, сама Германия оставалась процветающей — настолько, что ее гражданское население очень мало понимало материальные издержки войны до самого конца конфликта. Германия военного времени была миром городов, электричества, продовольствия и одежды, магазинов и потребительских товаров, довольно сытых женщин и детей. Контраст с его собственной опустошенной родиной, должно быть, казался непостижимым простому советскому солдату. Немцы сделали с Россией ужасные вещи; теперь настала их очередь страдать. Их имущество и их женщины были там, чтобы взять. С молчаливого согласия своих командиров Красная Армия была выпущена на свободу против гражданского населения вновь завоеванных немецких земель.

На своем пути на запад Красная Армия насиловала и грабила (эта фраза в кои-то веки жестоко уместна) Венгрию, Румынию, Словакию и Югославию, но немецкие женщины страдали гораздо больше. Между 150 000 и 200 000 «русских младенцев» родилось в оккупированной Советским Союзом зоне Германии в 1945-46 годах, и эти цифры не учитывают бесчисленное количество абортов, в результате которых многие женщины умерли вместе со своими нежелательными плодами. Многие из выживших младенцев присоединились к растущему числу детей, теперь осиротевших и бездомных: человеческие обломки войны.

Только в Берлине к концу 1945 года было потеряно около 53 000 детей. Квиринальские сады в Риме стали на короткое время печально известны как место сбора тысяч искалеченных, изуродованных и невостребованных детей Италии. В освобожденной Чехословакии было 49 000 осиротевших детей; в Нидерландах — 60 000; в Польше, по оценкам, было около 200 000 сирот, в Югославии, возможно, 300 000. Мало кто из младших детей был евреем — те еврейские дети, которые пережили погромы и истребления военных лет, были в основном мальчиками-подростками. В Бухенвальде при освобождении лагеря были найдены живыми 800 детей, в Бельзене — всего 500, некоторые из которых даже пережили марш смерти из Освенцима.

Пережить войну — это одно, пережить мир — совсем другое. Благодаря раннему и эффективному вмешательству вновь сформированной Организации Объединенных Наций по оказанию помощи и восстановлению (UNRRA) и оккупационных союзных армий удалось избежать крупномасштабных эпидемий и бесконтрольного распространения инфекционных заболеваний — память об азиатском гриппе, который пронесся по Европе после Первой мировой войны, была еще свежа. Но ситуация была достаточно мрачной. В течение большей части 1945 года население Вены питалось 800 калориями в день; в Будапеште в декабре 1945 года официально предусмотренный рацион составлял всего 556 калорий в день (дети в детских садах получали 800). Во время голландской «голодной зимы» 1944-45 годов (когда часть страны уже была освобождена) недельный рацион питания в некоторых регионах оказался ниже суточного, рекомендованного Союзными экспедиционными силами для своих солдат; погибло 16 000 голландских граждан, в основном стариков и детей.

В Германии, где среднее потребление взрослым составляло 2445 калорий в день в 1940-41 годах и 2078 калорий в день в 1943 году, оно упало до 1412 калорий в 1945-46 годах. Но это был всего лишь средний показатель. В июне 1945 года в американской зоне оккупации официальный ежедневный рацион «нормальных» немецких потребителей (за исключением привилегированных категорий работников) составлял всего 860 калорий. Эти цифры придавали печальное звучание немецкой шутке военного времени: «Лучше наслаждайтесь войной — мир будет ужасен». Но ситуация была не намного лучше в большей части Италии и несколько хуже в некоторых районах Югославии и Греции.[3]

Проблема заключалась частично в разрушенных фермах, частично в нарушенных коммуникациях и в основном в огромном количестве беспомощных, непродуктивных ртов, нуждающихся в питании. Там, где европейские фермеры могли выращивать продовольствие, они не хотели поставлять его в города. Большинство европейских валют ничего не стоили, и даже если имелись средства, чтобы заплатить крестьянам за еду в твердой валюте, последняя мало привлекала их — покупать было нечего. Таким образом, продовольствие действительно появлялось на черном рынке, но по ценам, которые могли платить только преступники, богатые и оккупанты.

Тем временем люди голодали и болели. Треть населения Пирея в Греции страдала от трахомы в 1945 году из-за острой недостаточности витаминов. Во время вспышки дизентерии в Берлине в июле 1945 года — в результате повреждения канализационных систем и загрязненного водоснабжения — на каждые 100 рождений приходилось 66 младенческих смертей. Роберт Мерфи, американский политический советник по Германии, сообщил в октябре 1945 года, что в среднем десять человек ежедневно умирали на железнодорожной станции Лертер в Берлине от истощения, недоедания и болезней. В Британской зоне Берлина в декабре 1945 года смертность детей в возрасте до одного года составляла один к четырем, в то время как в том же месяце было зарегистрировано 1 023 новых случая брюшного тифа и 2 193 случая дифтерии.

После того как весной 1945 года война завершилась, в течение многих недель серьезную опасность, особенно в Берлине, представляло распространение болезней из-за трупов, что разлагались на улицах. В Варшаве каждый пятый человек страдал туберкулезом. Чехословацкие власти в январе 1946 года сообщили, что половина из 700 000 нуждающихся детей в стране были заражены этой болезнью. Дети по всей Европе страдали от болезней лишений: особенно от туберкулеза и рахита, а также от пеллагры, дизентерии и лишая. Больным детям было не на что рассчитывать: для 90 000 детей освобожденной Варшавы существовала всего одна больница на пятьдесят коек. В остальном здоровые дети умирали от нехватки молока (миллионы голов европейского скота были убиты в боях по всей Южной и Восточной Европе в 1944-45 годах), и большинство из них страдали хроническим недоеданием. Младенческая смертность в Вене летом 1945 года была почти в четыре раза выше, чем в 1938 году. Даже на относительно благополучных улицах западных городов дети голодали, а еда была строго нормирована.

Проблема питания, жилья, одежды и ухода за измученным гражданским населением Европы (и миллионами заключенных солдат бывших держав Оси) усложнялась и усугублялась уникальным масштабом кризиса беженцев. Это было что-то новое в европейском опыте. Все войны искажают жизнь некомбатантов: разрушая их землю и их дома, нарушая коммуникации, вербуя и убивая мужей, отцов, сыновей. Но во время Второй мировой войны наибольший ущерб нанесла государственная политика, а не вооруженный конфликт.

Сталин продолжал свою довоенную практику перемещения целых народов по всей Советской империи. Более миллиона человек были депортированы на восток из оккупированной советскими войсками Польши, Западной Украины и Прибалтики в период с1939 по 1941 год. В те же годы нацисты также изгнали 750 000 польских крестьян на восток из западной Польши, предложив освободившуюся землю Фольксдойче, этническим немцам из оккупированной Восточной Европы, которые были приглашены «вернуться домой» во вновь расширенный рейх. Это предложение привлекло около 120 000 прибалтийских немцев, еще 136 000 из оккупированной Советской Польши, 200 000 из Румынии и других стран, которые, в свою очередь, будут высланы через несколько лет. Таким образом, гитлеровскую политику расовых перемещений и геноцида в завоеванных Германией восточных землях следует понимать в прямой связи с проектом нацистов по возвращению в Рейх (и расселению во вновь очищенной собственности их жертв) всех отдаленных поселений немцев, восходящих к средневековым временам. Немцы убирали славян, истребляли евреев и ввозили рабов как с запада, так и с востока.

В течение 1939-1943 годов Сталин и Гитлер разом лишили корней, переселили, изгнали, депортировали и рассеяли около 30 миллионов человек. Когда нацистская коалиция начала отступать, начался обратный процесс. Только что обустроенные немцы пополнили ряды осевших по всей Восточной Европе немецких сообществ, которые сломя голову бежали от Красной армии. К тем, кто благополучно добрался до Германии, присоединилась толпа других перемещенных лиц. Уильям Байфорд-Джонс, офицер британской армии, так описал ситуацию в 1945 г.:

Обломки и отбросы! Женщины, потерявшие мужей и детей, мужчины, потерявшие жен; мужчины и женщины, потерявшие дома и детей; семьи, потерявшие огромные фермы и поместья, магазины, винокурни, фабрики, мельницы, особняки. Были также маленькие дети, которые были одни, несли какой-то маленький сверток, с жалкой этикеткой, прикрепленной к ним. Они каким-то образом отделились от своих матерей, или их матери умерли и были похоронены другими перемещенными лицами где-то на обочине.

С востока пришли прибалты, поляки, украинцы, казаки, венгры, румыны и другие: одни просто бежали от ужасов войны, другие бежали на Запад, чтобы не попасть под власть коммунистов. Репортер «Нью-Йорк Таймс» описал колонну из 24 000 солдат-казаков с семьями, двигавшуюся через южную Австрию, «ничем не отличавшуюся в деталях от того, что художник мог бы нарисовать во время наполеоновских войн».

С Балкан бежали не только этнические немцы, но и более 100 000 хорватов из павшего в военное время фашистского режима Анте Павелича, спасаясь от гнева партизан Тито.[4] Кроме миллионов солдат Вермахта, захваченных союзниками, и солдат союзнических армий, только что освобожденных из лагерей военнопленных в Германии и Австрии, было много представителей других национальностей, которые воевали против антигитлеровской коалиции вместе с немцами или под их руководством: русские, украинцы и другие солдаты антисоветской армии генерала Андрея Власова; добровольцы Ваффен-СС из Норвегии, Нидерландов, Бельгии и Франции; помощники нацистских отрядов, работники концентрационных лагерей и другие наемники-добровольцы из Латвии, Украины, Хорватии и других стран. Все они имели серьезные основания искать убежища от советской мести.

А еще были только что освобожденные мужчины и женщины, которых нацисты пригнали со всего континента на работу в Германию. По всей Германии и на аннексированных территориях, на фермах и заводах их насчитывались миллионы, и в 1945 году это была самая многочисленная группа переселенцев, завезенных нацистами. Таким образом, вынужденная экономическая миграция была основным социальным опытом Второй мировой войны для многих европейских граждан, включая 280 000 итальянцев, насильственно вывезенных в Германию их бывшим союзником после капитуляции Италии перед союзниками в сентябре 1943 года.

Большинство немецких иностранных рабочих были доставлены туда против их воли, но не все. Некоторые иностранные рабочие, оказавшиеся в потоке поражения Германии в мае 1945 года, приехали сюда по собственной воле — как те безработные голландцы, которые приняли предложения работать в нацистской Германии до 1939 года и остались там.[5] Так же и советские остарбайтеры (которых в Германии в сентябре 1944 года насчитывалось свыше двух миллионов), даже если их завезли в Германию принудительно, не обязательно об этом жалели. Как после войны вспоминала одна из них, Елена Скрябина, «никто не жаловался, что немцы выслали их работать на немецком производстве. Для них всех это была единственная возможность вырваться из Советского Союза».

Другая группа перемещенных лиц, переживших концлагеря, чувствовала себя несколько иначе. Их «преступления» были самыми разнообразными — политическая или религиозная оппозиция нацизму или фашизму, вооруженное сопротивление, коллективное наказание за нападения на солдат вермахта или объекты, незначительные нарушения оккупационных правил, реальная или вымышленная преступная деятельность, нарушение нацистских расовых законов. Они выжили в лагерях, которые к концу войны были завалены трупами и где свирепствовали всевозможные болезни: дизентерия, туберкулез, дифтерия, брюшной тиф, сыпной тиф, бронхопневмония, гастроэнтерит, гангрена и многое другое. Но даже эти выжившие были в лучшем положении, чем евреи, так как они не были систематически и коллективно запланированы к уничтожению.

Евреев осталось немного. Из тех, кто был освобожден, 4 из 10 умерли в течение нескольких недель после прибытия союзных армий — их состояние было за пределами опыта западной медицины. Но выжившие евреи, как и большинство других миллионов бездомных в Европе, нашли свой путь в Германию. Германия была местом, где должны были располагаться союзные агентства и лагеря — и в любом случае Восточная Европа все еще была небезопасна для евреев. После серии послевоенных погромов в Польше многие из оставшихся в живых евреев уехали навсегда: только в период с июля по сентябрь 1946 года в Германию из Польши прибыло 63 387 евреев.

То, что происходило в 1945 году и продолжалось по меньшей мере год, стало беспрецедентным мероприятием по этнической чистке и перемещению населения. Отчасти это было результатом «добровольного» этнического разделения: выжившие евреи покидали Польшу, где они были небезопасны и нежелательны, или итальянцы, которые предпочли оставить Истрийский полуостров, чем жить под югославской властью. Многие этнические меньшинства, которые сотрудничали с оккупационными силами (итальянцы в Югославии, венгры в оккупированной Венгрией северной Трансильвании, ныне вернувшейся под власть Румынии, украинцы в западной части Советского Союза и т.д.) бежали вместе с отступающим вермахтом, чтобы избежать возмездия со стороны местного большинства или наступающей Красной Армии, и никогда не возвращались. Их отъезд, возможно, не был юридически санкционирован или инициирован местными властями, но у них был небольшой выбор.

Однако в других странах официальная политика действовала задолго до окончания войны. Немцы, конечно, начали это с изгнания и геноцида евреев и массового изгнания поляков и других славянских народов. Под эгидой Германии в период с 1939 по 1943 год румыны и венгры перемещались туда и обратно через новые пограничные линии в спорной Трансильвании. Советские власти, в свою очередь, организовали серию принудительных обменов населением между Украиной и Польшей; один миллион поляков бежал или был изгнан из своих домов на территории нынешней Западной Украины, в то время как полмиллиона украинцев покинули Польшу и были перевезены в Советский Союз в период с октября 1944 по июнь 1946 года. В течение нескольких месяцев то, что когда-то было смешанным регионом различных вероисповеданий, языков и общин, стало двумя отдельными, моноэтническими территориями.

Болгария передала Турции 160 000 турок; Чехословакия в соответствии с соглашением от февраля 1946 года с Венгрией обменяла 120 000 словаков, живущих в Венгрии, на такое же количество венгров из общин к северу от Дуная. Другие обмены такого рода происходили между Польшей и Литвой и между Чехословакией и Советским Союзом; 400 000 человек из южной Югославии были переселены на север, чтобы занять место 600 000 ушедших немцев и итальянцев. Здесь, как и в других местах, с населением не консультировались. Но больше всего пострадали немцы.

Немцы из Восточной Европы, вероятно, бежали бы на запад в любом случае: к 1945 году они были не нужны в странах, где их семьи жили в течение многих сотен лет. Вследствие подлинного народного желания наказать местных немцев за разрушительные последствия войны и оккупации, и эксплуатациии этого настроения послевоенными правительствами, немецкоязычные общины Югославии, Венгрии, Чехословакии, Польши, Прибалтики и западной части Советского Союза были обречены, и они это знали.

В любом случае у них не было выбора. Еще в 1942 году англичане в частном порядке удовлетворили чешские просьбы о послевоенном переселении судетских немцев, а в следующем году русские и американцы согласились на это. 19 мая 1945 года президент Чехословакии Эдуард Бенеш объявил, что «мы решили раз и навсегда покончить с германской проблемой в нашей республике».[6] Немцы (а также венгры и другие «предатели») должны были поставить свою собственность под государственный контроль. В июне 1945 года их земля была экспроприирована, и 2 августа того же года они потеряли свое чехословацкое гражданство. Почти три миллиона немцев, в основном из чешских Судет, были затем высланы в Германию в течение следующих восемнадцати месяцев. Примерно 267 000 человек погибло во время высылки. Если в 1930 году немцы составляли 29% населения Чехии и Моравии, то по переписи 1950 года их было всего 1,8%.

Из Венгрии было изгнано еще 623 000 немцев, из Румынии — 786 000, из Югославии — около полумиллиона и из Польши — 1,3 миллиона. Но гораздо больше немецких беженцев прибыло из бывших восточных земель самой Германии: Силезии, Восточной Пруссии, восточной Померании и восточного Бранденбурга. На Потсдамской встрече США, Великобритании и СССР (17 июля — 2 августа 1945 г.) было решено, выражаясь словами статьи XIII последующего соглашения, что правительства трех стран «признают необходимость передачи Германии немецкого населения или его элементов, остающихся в Польше, Чехословакии и Венгрии». Отчасти это было признанием того, что уже произошло, но это также представляло собой формальное признание последствий сдвига границ Польши на запад. Около семи миллионов немцев теперь окажутся в Польше, и польские власти (и оккупационные советские войска) хотели их выселить — отчасти для того, чтобы поляки и другие лица, потерявшие земли в восточных областях, ныне вошедших в состав СССР, могли, в свою очередь, переселиться на новые земли на западе.

Результатом стало признание де-юре новой реальности. Восточная Европа была насильственно очищена от немецкого населения: как и обещал Сталин в сентябре 1941 года, он вернул «Восточную Пруссию обратно в Славянство, где ей и место». В Потсдамской декларации было оговорено, что «любые перемещения должны осуществляться упорядоченным и гуманным образом», но в данных обстоятельствах это было маловероятно. Некоторые западные наблюдатели были шокированы обращением с немецкими общинами. Энн О'Хэйр Маккормик, корреспондент «Нью-Йорк Таймс», записала свои впечатления 23 октября 1946 года: «Масштабы этого переселения и условия, в которых оно происходит, не имеют прецедентов в истории. Никто, видя его ужасы своими глазами, не может сомневаться, что это преступление против человечества, за которое история потребует страшного возмездия».

История не потребовала такого возмездия. Действительно, 13 миллионов изгнанников были расселены и интегрированы в западногерманское общество с поразительным успехом, хотя воспоминания сохранились, и в Баварии, (куда многие из них уехали) эта тема все еще может вызывать сильные чувства. Для современных ушей, возможно, немного неприятно слышать, как немецкие высылки описываются как «преступление против человечности» через несколько месяцев после раскрытия преступлений совершенно иного масштаба, совершенных от имени тех же самых немцев. Но тогда немцы были живы и присутствовали, в то время как их жертвы — прежде всего евреи — были в основном мертвы и исчезли. По словам Телфорда Тейлора, американского обвинителя на Нюрнбергском процессе над нацистским руководством, написавшего много десятилетий спустя: «была решающая разница между послевоенными высылками и освобождением населения в военное время, когда изгнанники сопровождают изгнанных, чтобы обеспечить их содержание в гетто, а затем либо убивают их, либо используют в качестве принудительного труда».

В конце Первой мировой войны были придуманы и скорректированы границы, в то время как люди в целом остались на месте.[7] После 1945 года произошло, скорее, обратное: за одним большим исключением границы остались в целом нетронутыми, а люди были перемещены. Среди западных политиков существовало ощущение, что Лига Наций и положения о меньшинствах в Версальских договорах потерпели неудачу, и что было бы ошибкой даже пытаться воскресить их. По этой причине они довольно охотно соглашались на переселение населения. Если выжившим меньшинствам Центральной и Восточной Европы не удастся обеспечить эффективную международную защиту, то их следует направить в более благоприятные места. Термин «этническая чистка» еще не существовал, но действительность, несомненно, существовала — и она была далека от того, чтобы вызвать всеобщее неодобрение или смущение.

Исключением, как это часто бывало, стала Польша. Географическое переустройство Польши — потеря 69 000 квадратных миль своих восточных пограничных земель и компенсация в 40 000 квадратных миль относительно лучших земель с немецких территорий к востоку от рек Одер-Нейсе — имело драматические последствия для поляков, украинцев и немцев на пострадавших землях. Но в условиях 1945 года это было нетипично, и его скорее следует понимать как часть общей территориальной перестройки, которую Сталин навязал всему западному краю своей империи: возвращение Бессарабии от Румынии, захват Буковины и Подкарпатской Руси у Румынии и Чехословакии соответственно, поглощение Прибалтийских стран и сохранение Карельского перешейка, захваченного у Финляндии во время Зимней войны.

К западу от новых советских границ мало что изменилось. Болгария отвоевала у Румынии клочок земли в районе Добруджи; чехословаки получили от Венгрии (побежденной державы Оси и потому не имевшей возможности возражать) три деревни на правом берегу Дуная напротив Братиславы; Тито смог удержать часть бывшей итальянской территории вокруг Триеста и в Венеции-Джулии, которую его войска заняли в конце войны. В остальных случаях земля, захваченная силой между 1938 и 1945 годами, была возвращена, и статус-кво был восстановлен.

За некоторыми исключениями, результатом стала Европа национальных государств, более этнически однородных, чем когда-либо прежде. Советский Союз, конечно, оставался многонациональной империей. Югославия не утратила своей этнической сложности, несмотря на кровопролитные межобщинные бои во время войны. Румыния все еще имела значительное венгерское меньшинство в Трансильвании и бесчисленное количество — миллионы — цыган. Но Польша, население которой в 1938 году всего на 68% состояло из поляков, в 1946 году была в подавляющем большинстве населена поляками. Германия была почти полностью немецкой (не считая временных беженцев и перемещенных лиц). Чехословакия, население которой до Мюнхена составляло 22% немцев, 5% венгров, 3% карпатских украинцев и 1,5% евреев, теперь была почти исключительно чешской и словацкой. Из 55 000 чехословацких евреев, переживших войну, все, кроме 16 000, покинут ее к 1950 году. Древние диаспоры Европы — греки и турки на южных Балканах и вокруг Черного моря, итальянцы в Далмации, венгры в Трансильвании и на северных Балканах, поляки на Волыни (Украине), Литве и Буковине, немцы от Балтики до Черного моря, от Рейна до Волги и евреи повсюду — сморщились и исчезли. Рождалась новая, более «упорядоченная» Европа.

Большая часть первоначального управления перемещенными лицами и беженцами — сбор их, создание лагерей для них и обеспечение продовольствием, одеждой и медицинской помощью — была предпринята армиями союзников, оккупировавшими Германию, особенно армией США. Ни в Германии, ни в Австрии или Северной Италии, где также собирались беженцы, не было никакой другой администрации. Только армия обладала ресурсами и организационными возможностями для управления демографическим эквивалентом страны средних размеров. Для огромной военной машины, которая несколькими неделями ранее практически бросила все силы на войну с Вермахтом, это было беспрецедентное задание. Как выразился генерал Дуайт Эйзенхауэр (Верховный главнокомандующий союзников), докладывая президенту Гарри Трумэну 8 октября 1945 года в ответ на критику, направленную на обращение военных с беженцами и выжившими в концлагерях: «В некоторых случаях мы упали ниже стандарта, но я хотел бы отметить, что целая армия столкнулась со сложной проблемой адаптации от боевых действий к массовой репатриации, а затем к нынешней статической фазе, связанной с особыми социальными вызовами».

Впрочем, как только система лагерей заработала, ответственность за заботу и дальнейшую репатриацию или переселение перемещенных лиц все чаще стали переводить на вновь созданную UNRRA — Администрацию Организации Объединенных Наций по оказанию чрезвычайной помощи и восстановлению. UNRRA была основана 9 ноября 1943 года на Вашингтонской встрече представителей 44 будущих членов ООН, состоявшейся в преддверии вероятных послевоенных потребностей, и продолжала играть жизненно важную роль в послевоенной чрезвычайной ситуации. Агентство потратило 10 миллиардов долларов в период с июля 1945 года по июнь 1947 года, почти все они были предоставлены правительствами США, Канады и Соединенного Королевства. Значительная часть этой помощи шла непосредственно бывшим союзникам в Восточной Европе — Польше, Югославии и Чехословакии — и Советскому Союзу, а также администрации перемещенных лиц в Германии и других странах. Из бывших стран Оси только Венгрия получала помощь UNRRA, да и то не очень большую.

В конце 1945 года UNRRA управляла 227 лагерями и центрами помощи перемещенным лицам и беженцам в Германии, еще 25 — в соседней Австрии и несколькими — во Франции и странах Бенилюкса. К июню 1947 года в Западной Европе насчитывалось 762 таких подразделения, подавляющее большинство — в Западных зонах Германии. На своем пике, в сентябре 1945 года, число освобожденных гражданских лиц стран Объединенных Наций (т.е. не включая граждан бывших стран Оси), находящихся на попечении или репатриированных UNRRA и другими союзными агентствами, составило 6 795 000 человек, к которым следует добавить еще 7 миллионов в советской зоне оккупации и многие миллионы перемещенных немцев. По национальности самые большие группы были выходцами из Советского Союза: освобожденные заключенные и бывшие подневольные рабочие. Затем шли 2 миллиона французов (военнопленных, рабочих и депортированных), 1,6 миллиона поляков, 700 000 итальянцев, 350 000 чехов, более 300 000 голландцев, 300 000 бельгийцев и бесчисленное множество других.

Продовольственные запасы UNRRA играли жизненно важную роль в обеспечении Югославии продовольствием: без помощи агентства в 1945-47 годах погибло бы гораздо больше людей. В Польше UNRRA помогала поддерживать потребление продовольствия на уровне 60% довоенного уровня, в Чехословакии — на уровне 80%. В Германии и Австрии она разделила ответственность за обращение с перемещенными лицами и беженцами с Международной организацией беженцев IRO[8] устав которой был утвержден Генеральной Ассамблеей ООН в декабре 1946 года.

IRO также в значительной степени финансировалась западными союзными державами. В первом бюджете (1947г.) доля Соединенных Штатов составляла 46%, а к 1949 г. выросла до 60%. Великобритания внесла 15%, Франция-4%. Из-за разногласий между западными союзниками и Советским Союзом по вопросу принудительной репатриации IRO всегда рассматривалась СССР (а позже и Советским блоком) как чисто западный инструмент, и ее услуги, таким образом, ограничивались беженцами в районах, контролируемых западными оккупационными армиями. Более того, поскольку миссией организации была помощь беженцам, немецким перемещенным лицам также отказали в ее услугах.

Это различие между перемещенными лицами (предполагалось, что у них где-то есть дом) и беженцами (которые классифицировались как бездомные) было лишь одним из многих нюансов, которые были введены в эти годы. К людям относились по-разному в зависимости от того, были ли они гражданами союзника военного времени (Чехословакия, Польша, Бельгия и т.д.) или бывшего вражеского государства (Германия, Румыния, Венгрия, Болгария и т.д.). Это различие также использовалось при определении приоритетов репатриации беженцев. Первыми были обработаны и отправлены домой граждане союзных стран, освобожденные из концлагерей; затем последовали граждане союзных стран, которые были военнопленными, затем граждане союзных стран, которые были перемещенными лицами (бывшие принудительные рабочие во многих случаях), затем перемещенные лица из Италии и, наконец, граждане бывших вражеских государств. Немцы должны были оставаться на месте и интегрироваться в местные общины.

Возвращение французских, бельгийских, голландских, британских или итальянских граждан в страну их происхождения было относительно простым, и единственными препятствиями были логистические: определение того, кто имел право ехать туда, и поиск достаточного количества поездов, чтобы доставить их туда. К 18 июня 1945 года все, кроме 40ёёёё6ёёёё550 из 1,2 миллиона французских граждан, найденных в Германии при капитуляции месяцем ранее, вернулись во Францию. Итальянцы должны были ждать дольше, как бывшие граждане противника и потому, что у итальянского правительства не было согласованного плана репатриации своих граждан. Но даже они все были дома к 1947 году. Однако на востоке возникли два существенных осложнения. Некоторые перемещенные лица из Восточной Европы были технически апатридами и не имели страны, в которую могли бы вернуться. И многие из них не хотели возвращаться домой. Поначалу это озадачило западных администраторов. В соответствии с соглашением, подписанным в Галле, в Германии, в мае 1945 года все бывшие военнопленные и другие граждане Советского Союза должны были вернуться домой, и предполагалось, что они пожелают этого. Было одно исключение: западные союзники не признавали военного поглощения Сталиным прибалтийских государств, и поэтому эстонцам, латышам и литовцам в лагерях для перемещенных лиц в западных зонах Германии и Австрии предоставлялась возможность вернуться на восток или найти новое жилье на Западе.

Но не только прибалты не хотели возвращаться. Большое число бывших советских, польских, румынских и югославских граждан также предпочли остаться во временных лагерях в Германии, а не возвращаться в свои страны. В случае советских граждан это нежелание часто возникало из вполне обоснованного страха перед репрессиями в отношении любого, кто провел время на Западе, даже если это время было проведено в лагере для военнопленных. В случае прибалтов, украинцев, хорватов и других было нежелание возвращаться в страны, ныне находящиеся под коммунистическим контролем фактически, если не на словах: во многих случаях это нежелание было вызвано страхом возмездия за реальные или вменяемые военные преступления, но оно также было вызвано простым желанием убежать на запад в лучшую жизнь.

На протяжении 1945 и 1946 годов западные власти предпочитали игнорировать подобные чувства в целом и обязывать советских и других восточноевропейских граждан возвращаться домой, иногда силой. В то время как советские чиновники активно загоняли своих людей из немецких лагерей, беженцы с Востока отчаянно пытались убедить ошеломленных французских, американских или британских чиновников, что они не хотят возвращаться «домой» и предпочли бы остаться в Германии. Они не всегда были успешными: с 1945 по 1947 год западными союзниками было возвращено 2 272 000 советских граждан.

Были ужасные сцены отчаянной борьбы, особенно в первые послевоенные месяцы, когда русские эмигранты, которые никогда не были советскими гражданами, украинские партизаны и многие другие были окружены британскими или американскими войсками и вытеснены — иногда буквально — через границу в руки ожидающего НКВД.[9] К 1953 году было репатриировано в общей сложности пять с половиной миллионов советских граждан. Каждый пятый из них был расстрелян или отправлен в ГУЛАГ. Многих других отправили прямо в сибирскую ссылку или направили в трудовые батальоны.

Только в 1947 году принудительная репатриация прекратилась, с началом холодной войны и новой готовностью относиться к перемещенным лицам из советского блока как к политическим беженцам (50 000 чешских граждан, все еще находившихся в Германии и Австрии во время февральского коммунистического переворота 1948 года в Праге, немедленно получили этот статус). В общей сложности полтора миллиона поляков, венгров, болгар, румын, югославов, советских граждан и евреев таким образом успешно сопротивлялись репатриации. Вместе с прибалтами они составляли подавляющее большинство перемещенных лиц, оставленных в западных зонах Германии и Австрии, а также в Италии. В 1951 году Европейская конвенция по правам человека кодифицирует защиту, на которую имеют право такие перемещенные иностранцы, и, наконец, гарантирует им защиту от насильственного возвращения и преследования.

Однако оставался вопрос: что с ними будет? Сами беженцы и перемещенные лица в этом не сомневались. По словам Дженет Фланнер (Janet Flanner), написанной в «The New Yorker» в октябре 1948 года, «[Перемещенные лица] готовы пойти куда угодно на земле, кроме дома». Но кто возьмет их? Западноевропейские государства, испытывавшие нехватку рабочей силы и находившиеся в эпицентре экономического и материального восстановления, изначально были вполне открыты для ввоза определенных категорий апатридов. Бельгия, Франция и Великобритания особенно нуждались в шахтерах, строителях и сельскохозяйственных рабочих. В 1946-1947 годах Бельгия приняла 22 000 перемещенных лиц (вместе с их семьями) для работы в шахтах Валлонии. Франция приняла 38 000 человек для физического труда различных видов. Таким образом, Британия заполучила 86 000 человек, включая многих ветеранов польской армии и украинцев, воевавших в дивизии Ваффен СС «Галичина».[10]

Критерии приема были просты — западноевропейские государства были заинтересованы в сильных работниках физического труда и не стеснялись отдавать предпочтение прибалтам, полякам и украинцам на этих основаниях, независимо от их военного опыта. Одиноких женщин приветствовали в качестве домашней прислуги, но Министерство труда Канады в 1948 году отказало девочкам и женщинам, подавшим заявки на эмиграцию в Канаду для работы в качестве домашней прислуги, если были какие-либо признаки того, что они имеют образование после средней школы. И никто не хотел пожилых людей, сирот или одиноких женщин с детьми. Беженцев вообще тогда не встречали с распростертыми объятиями — послевоенные опросы общественного мнения в США и Западной Европе выявили очень мало сочувствия к их бедственному положению. Большинство людей выразили желание, чтобы иммиграция сократилась, а не увеличилась.

Проблема евреев была особенной. Поначалу западные власти обращались с евреями — перемещенными лицами так же, как и с любыми другими, загоняя их в лагеря в Германии вместе со многими их бывшими преследователями. Но в августе 1945 года президент Трумэн объявил, что все еврейские перемещенные лица в Американской зоне Германии должны быть обеспечены отдельными помещениями: по словам комиссии, которой президент поручил изучить проблему, ранее объединенные лагеря и центры были «явно нереалистичным подходом к проблеме». Отказ признать евреев таковыми приводит к тому, что... закрываются глаза на их прежние и более варварские преследования». К концу сентября 1945 года все евреи в Американской зоне находились под раздельным присмотром.

Никогда не возникало вопроса о возвращении евреев на восток — ни в Советском Союзе, ни в Польше, ни где-либо еще никто не проявлял ни малейшего интереса к их возвращению. Евреев также не особенно приветствовали на западе, особенно если они были образованными или квалифицированными в профессиях, не связанных с физическим трудом. Так они и остались, по иронии судьбы, в Германии. Проблема «размещения» евреев Европы была решена только созданием государства Израиль: между 1948 и 1951 годами 332 000 европейских евреев уехали в Израиль либо из центров IRO в Германии, либо непосредственно из Румынии, Польши и других стран, в случае тех, кто все еще оставался в этих странах. Еще 165 000 человек в конце концов уехали во Францию, Великобританию, Австралию и Северную или Южную Америку.

Там к ним присоединятся оставшиеся вынужденные переселенцы и беженцы времен Второй мировой войны, к которым добавится новое поколение политических беженцев из стран Восточной и Центральной Европы 1947-1949 годов. В целом за эти годы в США прибыло 400 000 человек, а в 1953-57 годах — еще 185 000. Канада впустила в общей сложности 157 000 беженцев и перемещенных лиц, Австралия приняла 182 000 (среди них 60 000 поляков и 36 000 прибалтов).

Необходимо подчеркнуть масштаб этого достижения. Некоторые люди, особенно некоторые категории этнических немцев из Югославии и Румынии, были оставлены в подвешенном состоянии, потому что Потсдамские соглашения не охватывали их случай. Но за полдюжины лет, работая на изуродованном, озлобленном и обнищавшем континенте, пережившем шесть лет ужасной войны и уже предвосхищавшем раскол холодной войны, военные правительства союзников и гражданские агентства ООН сумели репатриировать, интегрировать или переселить беспрецедентное число — многие миллионы — отчаявшихся людей со всего континента и десятков различных наций и сообществ. К концу 1951 года, когда UNRRA и IRO были заменены недавно созданной Верховной комиссией ООН по делам беженцев, в лагерях для перемещенных лиц в Европе осталось всего 177 000 человек — в основном стариков и немощных, потому что они никому не были нужны. Последний лагерь перемещенных лиц в Германии, в Френвальде в Баварии, был закрыт в 1957 году.

Перемещенные лица и беженцы Европы пережили не только всеобщую войну, но и целую серию локальных гражданских войн. Действительно, с 1934 по 1949 год Европа пережила беспрецедентную череду кровопролитных гражданских конфликтов в границах существующих государств. Во многих случаях последующая иностранная оккупация — будь то немцами, итальянцами или русскими — служила прежде всего для того, чтобы облегчить и узаконить осуществление довоенных политических планов и антагонизмов новыми и насильственными средствами. Оккупанты, конечно, не были нейтральными. Как правило, они объединяли свои силы с группировками внутри оккупированной страны для борьбы с общим врагом. Таким образом, политическая тенденция или этническое меньшинство, оказавшееся в невыгодном положении в политике мирного времени, смогли использовать изменившиеся обстоятельства для сведения местных счетов. Немцы в особенности были рады мобилизовать и использовать такие настроения не только для того, чтобы разделить и таким образом легче завоевать, но и для того, чтобы уменьшить трудности и затраты на управление и охрану завоеванных территорий: они могли полагаться на местных коллаборационистов, которые сделают это за них.

С 1945 года термин «коллаборационисты» приобрел характерный и уничижительный моральный оттенок. Но во время войны разделение и принадлежность часто несли в себе местный подтекст, куда более сложный и двусмысленный, чем предполагали бы простые послевоенные атрибуции — «сотрудничество» и «сопротивление». Так, в оккупированной Бельгии некоторые фламандцы, повторяя ошибку, которую они уже совершили во время Первой мировой войны, соблазнились обещанием автономии и шансом сломить власть франкоязычной элиты над бельгийским государством и приветствовали немецкое господство. Здесь, как и везде, нацисты охотно разыгрывали общую карту, пока это соответствовало их целям: бельгийские военнопленные, говорившие по-фламандски, были освобождены в 1940 году, когда военные действия прекратились, тогда как франкоговорящие валлоны оставались в лагерях на протяжении всей войны.

Во Франции и Бельгии, как и в Норвегии, сопротивление немцам было реальным, особенно в последние два года оккупации, когда нацистские попытки принудить молодых людей к принудительному труду в Германии заставили многих из них выбрать маки (партизаны) как меньший риск. Но только в самом конце оккупации число активных участников сопротивления превысило число тех, кто сотрудничал с нацистами из убеждений, продажности или личных интересов. Во Франции, по оценкам, вероятное число полностью вовлеченных мужчин и женщин было примерно одинаковым с обеих сторон, самое большее от 160 000 до 170 000. И главным их врагом чаще всего были они сами: немцев почти не было.

В Италии все было гораздо сложнее. Фашисты находились у власти уже двадцать лет, когда Муссолини был свергнут в результате дворцового переворота в июле 1943 года. Возможно, по этой причине местное сопротивление режиму было слабым; большинство активных антифашистов находились в эмиграции. После сентября 1943 года, когда страна официально стала «воюющей» на стороне союзников, оккупированный немцами север страны разрывался между марионеточным режимом — «Республикой Сало» Муссолини — и небольшим, но мужественным партизанским сопротивлением, сотрудничавшим с наступающими армиями союзников, а иногда и поддерживавшимся ими.

Но и здесь то, что было представлено обоими лагерями как «большинство здравомыслящих итальянцев, вовлеченных в конфликт с маргинальной группой кровожадных террористов в союзе с иностранной державой», на самом деле в 1943-45 годах было настоящей гражданской войной, в которой значительное число итальянцев участвовало с обеих сторон. Фашисты Сало действительно были небольшой группкой коллаборантов агрессора, но в то же время внутри страны они могли рассчитывать на существенную поддержку, отнюдь не меньшую, чем поддержку их самых ярых противников — партизан-коммунистов. Антифашистское сопротивление на самом деле был только одним из проявлений борьбы между итальянцами, чья память в послевоенные десятилетия стала удобно выборочной.

В Восточной Европе дела обстояли еще сложнее. Словаки и хорваты воспользовались немецким присутствием, чтобы создать условно независимые государства в соответствии с заветными проектами довоенных сепаратистских партий. В Польше немцы не искали коллаборационистов, но дальше на север — в Прибалтике и даже в Финляндии — вермахт первоначально приветствовался как альтернатива оккупации и поглощению Советским Союзом. Украинцы особенно старались извлечь выгоду из немецкой оккупации после 1941 года, чтобы обеспечить свою долгожданную независимость, и земли восточной Галиции и западной Украины стали свидетелями кровопролитного гражданского конфликта между украинскими и польскими партизанами под знаменем как антинацистской, так и антисоветской партизанской войны. В этих условиях тонкое разграничение между идеологической войной, межобщинным конфликтом и борьбой за политическую независимость утратило свой смысл — не в последнюю очередь для местного населения, которое в каждом случае становилось главной жертвой.

Поляки и украинцы воевали или вместе против вермахта или Красной Армии, или против друг друга, в зависимости от момента и места. В Польше этот конфликт, который после 1944 года перерос в партизанскую войну против коммунистического государства, унес жизни около 30 000 поляков в 1945-48 годах. В оккупированной советскими войсками Украине последний партизанский командир Роман Шухевич был убит под Львовом в 1950 году, хотя спорадическая антисоветская деятельность продолжалась еще несколько лет в Украине и Эстонии в частности.

Однако именно на Балканах Вторая мировая война воспринималась прежде всего как гражданская война, причем исключительно кровопролитная. В Югославии значение обычных ярлыков — коллаборационист, сопротивляющийся — было особенно непрозрачным. Кем был Дража Михайлович, сербский лидер партизан-четников[11]? Патриот? Сопротивляющийся? Коллаборационист? Что же побуждает людей сражаться? Сопротивление оккупантам (немецким, итальянским)? Месть внутриполитическим врагам из межвоенного югославского государства? Межобщинные конфликты между сербами, хорватами и мусульманами? Про- или антикоммунистические цели? Для многих людей действовал не один мотив.

Так, режим усташей Анте Павелича в марионеточном хорватском государстве убивал сербов (более 200 000) и мусульман. Но роялистские партизаны Михайловича (в основном сербские) также убивали мусульман. Именно по этой причине, если не по какой-либо другой, мусульмане Боснии иногда сотрудничали с германскими армиями в их собственной обороне. Коммунистические партизаны Тито, несмотря на их стратегическую цель избавить Югославию от немецких и итальянских войск, посвятили время и ресурсы уничтожению четников — не в последнюю очередь потому, что эта цель была в пределах их досягаемости. Через десять лет после тех событий, успев разочароваться в результате противостояния между партизанами и четниками, в котором сам он сыграл героическую роль, Джилас писал: «Обе армии часами могли карабкаться скалистыми утесами на какое-то горное острие на высоте две тысячи метров посреди голодного, завоеванного края, что истекает кровью, чтобы спастись от смерти или уничтожить горстку своих соотечественников, часто соседей. Я подумал: так вот во что обернулись все наши мудрствования и представление о борьбе рабочих и крестьян против буржуазии».

Далее к югу Греция, как и Югославия, пережила Вторую мировую войну как цикл вторжения, оккупации, сопротивления, репрессий и гражданской войны, кульминацией которого стали пятинедельные столкновения в Афинах между коммунистами и поддерживающими роялистов британскими силами в декабре 1944 года, после чего в феврале 1945 года было согласовано перемирие. Однако в 1946 году снова вспыхнули бои, продолжавшиеся еще три года и закончившиеся изгнанием коммунистов из их опорных пунктов на гористом севере. Хотя нет никаких сомнений в том, что греческое сопротивление итальянцам и немцам было более эффективным, чем более известные движения сопротивления во Франции или Италии — только в 1943-44 годах оно убило или ранило более 6000 немецких солдат — вред, который оно принесло самим грекам, был еще большим. Партизаны КПГ (коммунисты) и правительство короля, базирующееся в Афинах и поддерживаемое западом, терроризировали деревни, разрушали коммуникации и разделяли страну на десятилетия вперед. К сентябрю 1949 года, когда боевые действия закончились, 10% населения остались без крова. Гражданская война в Греции была лишена многих этнических сложностей, характерных для сражений в Югославии и на Украине,[12] но в человеческом плане она стоила еще дороже.

Послевоенные последствия этих европейских гражданских войн были огромны. В простом смысле они означали, что война в Европе не закончилась в 1945 году с уходом немцев: одной из травматических особенностей гражданской войны является то, что даже после поражения враг остается на месте, а вместе с ним и память о конфликте. Но междоусобная борьба этих лет сделала кое-что еще. Вместе с беспрецедентной жестокостью нацистской, а затем и советской оккупации они разъели саму структуру европейского государства. После них уже ничто не будет прежним. В самом прямом смысле этого слова они превратили Вторую мировую войну — войну Гитлера — в социальную революцию.

Во-первых, последовательная оккупация территории иностранными державами неизбежно подрывала авторитет и легитимность местных правителей. Якобы автономный по названию, режим Виши во Франции — как и словацкое государство Йозефа Тисо или режим усташей Павелича в Загребе — был зависимым агентом Гитлера, и большинство людей знали об этом. На муниципальном уровне сотрудничающие местные власти в Голландии или Богемии сохраняли определенную степень инициативы, но только избегая любого конфликта с желаниями своих немецких хозяев. Далее на восток нацисты, а затем и Советы заменили существовавшие ранее институты собственными людьми и механизмами, за исключением тех случаев, когда им было удобно использовать местные разногласия и амбиции в своих интересах. По иронии судьбы, только в тех странах, которые были союзниками нацистов — Финляндии, Болгарии, Румынии и Венгрии — и таким образом предоставлены самим себе, сохранялась некоторая степень реальной местной независимости, по крайней мере до 1944 года.

За исключением Германии и центра Советского Союза, каждое континентальное европейское государство, вовлеченное во Вторую мировую войну, было оккупировано по меньшей мере дважды: сначала его врагами, а затем армиями освобождения. Некоторые страны — Польша, Прибалтика, Греция, Югославия — были оккупированы трижды за пять лет. С каждым последующим вторжением прежний режим рушился, его авторитет ослабевал, элиты сокращались. Результатом в некоторых местах стал чистый лист, все старые иерархии были дискредитированы, а их представители скомпрометированы. В Греции, например, довоенный диктатор Метаксас уничтожил старый парламентский класс. Немцы убрали Метаксаса. Затем немцы тоже были вытеснены, и те, кто сотрудничал с ними, оказались уязвимыми и опозоренными.

Ликвидация старых социальных и экономических элит была, пожалуй, самым драматичным изменением. Уничтожение нацистами европейских евреев было не только разрушительным само по себе. Это имело значительные социальные последствия для многих городов Центральной Европы, где евреи составляли местный профессиональный класс: врачи, юристы, бизнесмены, профессора. Позже, часто в тех же самых городах, была удалена и другая важная часть местной буржуазии — немцы. Результатом стала радикальная трансформация социального ландшафта — и появилась возможность для поляков, прибалтов, украинцев, словаков, венгров и других занять рабочие места (и дома) ушедших.

Этот процесс выравнивания, в результате которого коренные народы Центральной и Восточной Европы заняли место изгнанных меньшинств, был самым продолжительным вкладом Гитлера в европейскую социальную историю. Немецкий план состоял в том, чтобы уничтожить евреев и образованную местную интеллигенцию в Польше и западной части Советского Союза, низвести остальные славянские народы до неокрепостничества и передать землю и управление в руки переселенных немцев. Но с приходом Красной Армии и изгнанием немцев новая ситуация оказалась исключительно хорошо приспособленной к более радикальным проектам Советов.

Одной из причин этого было то, что в годы оккупации наблюдалась не только быстрая и кровавая социальная мобильность, но и полный крах законов и привычек жизни в правовом государстве. Ошибочно думать, что немецкая оккупация континентальной Европы была временем умиротворения и порядка под присмотром всеведущей и вездесущей державы. Даже в Польше, самой всесторонне контролируемой и репрессированной из всех оккупированных территорий, общество продолжало функционировать вопреки новым правителям: поляки создали для себя параллельный подпольный мир газет, школ, культурных мероприятий, социальных служб, экономических обменов и даже армии — все это было запрещено немцами и осуществлялось вне закона и с большим личным риском.

Но в том-то и дело. Жить нормально в оккупированной Европе означало нарушать закон: в первую очередь законы оккупантов (комендантский час, правила передвижения, расовые законы и т.д.), а также общепринятые законы и нормы. Большинство простых людей, не имевших доступа к сельскохозяйственным продуктам, были вынуждены, например, прибегать к черному рынку или незаконному бартеру только для того, чтобы прокормить свои семьи. Воровство — будь то у государства, у сограждан или из разграбленного еврейского магазина — было настолько распространено, что в глазах многих людей оно перестало быть преступлением. Действительно, когда жандармы, полицейские и местные мэры представляли интересы оккупантов и служили им, а сами оккупационные силы занимались организованной преступностью за счет отдельных гражданских лиц, обычные уголовные преступления превращались в акты сопротивления (хотя и часто задним числом после освобождения).

Прежде всего, насилие стало частью повседневной жизни. Высшая власть современного государства всегда основывалась на его монополии на насилие и готовности применить силу в случае необходимости. Но в оккупированной Европе власть была функцией только силы, развернутой без каких-либо ограничений. Любопытно, что именно в этих условиях государство утратило монополию на насилие. Партизанские отряды и армии боролись за легитимность, определяемую их способностью исполнять свои приказы на данной территории. Это было особенно очевидно в более отдаленных регионах Греции, Черногории и восточных границах Польши, где власть современных государств никогда не была особенно твердой. Но к концу Второй мировой войны она распространилась и на некоторые районы Франции и Италии.

Насилие порождает цинизм. Как оккупационные силы, нацисты и Советы ускорили войну всех против всех. Они отбивали охоту не только к верности умершему авторитету предыдущего режима или государства, но и к любому чувству вежливости или связи между людьми, и в целом они были успешными. Если правящая власть вела себя жестоко и беззаконно по отношению к вашему соседу — потому что он был евреем, или представителем образованной элиты, или этнического меньшинства, или попал в немилость режима, или вообще без всякой видимой причины, — то почему вы сами должны проявлять к нему больше уважения? В самом деле, часто было благоразумно пойти еще дальше и выслужиться перед властями, втянув в неприятности своего соседа.

Во всей оккупированной немцами (и даже неоккупированной) Европе до самого конца число анонимных сообщений, личных обвинений и откровенных слухов было поразительно велико. В период с 1940 по 1944 год в Венгрии, Норвегии, Нидерландах и Франции поступило огромное количество доносов в СС, гестапо и местную полицию. Многие были даже не ради награды или материальной выгоды. При советской власти — особенно в оккупированной Советами восточной Польше в 1939-1941 годах — якобинское поощрение осведомителей и (французская) революционная привычка подвергать сомнению лояльность других процветали безудержно.

Короче говоря, у всех были веские основания бояться друг друга. Люди с подозрением относились к мотивам других людей и быстро осуждали их за какие-то предполагаемые отклонения или незаконные выгоды. Не было никакой защиты сверху: действительно, власть имущие часто были самыми беззаконными из всех. Для большинства европейцев в 1939-45 годах прав — гражданских, юридических, политических — уже не существовало. Государство перестало быть хранилищем закона и справедливости; напротив, при гитлеровском Новом порядке правительство само стало главным хищником. Отношение нацистов к жизни справедливо печально известно, но их отношение к собственности, возможно, на самом деле было их самым важным практическим наследием для формирования послевоенного мира.

В условиях немецкой оккупации право собственности было в лучшем случае условным. Европейские евреи были просто лишены денег, товаров, домов, магазинов и предприятий. Их имущество было поделено между нацистами, коллаборационистами и их друзьями, а оставшаяся часть была отдана на разграбление местной общине. Но секвестр и конфискация выходили далеко за рамки евреев. Было доказано, что «право» обладания является хрупким, часто бессмысленным, покоящимся исключительно на доброй воле, интересах или прихоти тех, кто находится у власти.

В этой радикальной серии принудительных сделок с недвижимостью были как победители, так и проигравшие. Когда евреи и другие этнические жертвы исчезли, их магазины и квартиры могли быть заняты местными жителями; их инструменты, мебель и одежда были конфискованы или украдены новыми владельцами. Дальше всего этот процесс зашел в «зоне смерти» от Одессы до Прибалтики, но он происходил повсюду — вернувшиеся в 1945 году в Париж или Прагу выжившие в концлагерях часто находили свои дома занятыми «скваттерами» военного времени, которые гневно заявляли о своих правах и отказывались уезжать. Таким образом, сотни тысяч простых венгров, поляков, чехов, голландцев, французов и других стали соучастниками нацистского геноцида, хотя бы в качестве его бенефициаров.

В каждой оккупированной стране заводы, транспортные средства, земля, машины и готовая продукция экспроприировались без компенсации в пользу новых правителей, что равносильно фактической национализации. Особенно в Центральной и Восточной Европе нацисты захватили значительные частные владения и ряд финансовых учреждений для своей военной экономики. Это не всегда был радикальный разрыв с прецедентом. Катастрофический поворот к автаркии в регионе после 1931 года повлек за собой высокий уровень государственного вмешательства и манипуляций, а в Польше, Венгрии и Румынии государственный бизнес-сектор значительно расширился в первые довоенные и ранние военные годы в качестве превентивной защиты от немецкого экономического проникновения. Государственное направление экономики в Восточной Европе началось не в 1945 году.

Послевоенное переселение немецкого населения из Польши и Югославии завершило радикальную трансформацию, начавшуюся с собственного переселения немцами евреев. Многие этнические немцы в Судетах, Силезии, Трансильвании и северной Югославии владели значительной земельной собственностью. Когда она была взята в руки государства для перераспределения, воздействие было немедленным. В Чехословакии товары и имущество, изъятые у немцев и их коллаборационистов, составляли четверть национального богатства, в то время как перераспределение только сельскохозяйственных угодий непосредственно приносило пользу более чем 300 000 крестьян, сельскохозяйственных рабочих и их семей. Изменения такого масштаба можно назвать только революционными. Как и сама война, они представляли собой одновременно явный разрыв с прошлым и подготовку к еще большим грядущим переменам.

В освобожденной Западной Европе было мало собственности, принадлежащей немцам, которую можно было перераспределить, и война не была пережита как настоящий катаклизм, каким она была дальше на восток. Но и там легитимность конституированных властей была поставлена под сомнение. Местные администрации во Франции, Норвегии и странах Бенилюкса не покрыли себя славой. Напротив, они в целом с готовностью выполняли приказы оккупантов. В 1941 году немцы смогли управлять оккупированной Норвегией, имея всего 806 административных сотрудников. Нацисты управляли Францией, имея всего 1500 своих людей. Они были настолько уверены в надежности французской полиции и ополченцев, что выделили (в дополнение к своему административному персоналу) всего 6 000 немецких гражданских и военных полицейских для обеспечения послушания 35-миллионной нации. То же самое было и в Нидерландах. В послевоенных показаниях глава германской службы безопасности в Амстердаме утверждал, что «главной поддержкой немецких сил в полицейском секторе и за его пределами была голландская полиция. Без нее не было бы выполнено и 10 процентов немецких оккупационных задач». Сравните Югославию, которая требовала неослабного внимания целых немецких военных дивизий только для того, чтобы сдерживать вооруженных партизан.[13]

В этом было одно из различий между западной и восточной Европой. Другим было собственное отношение нацистов к оккупированным нациям. Норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы, французы и, после сентября 1943 года, итальянцы были унижены и эксплуатированы. Но если они не были евреями, коммунистами или сопротивленцами того или иного толка, их в целом оставляли в покое. В результате освобожденные народы Западной Европы могли представить себе возвращение к чему-то похожему на прошлое. Действительно, даже парламентские демократии межвоенных лет теперь выглядели несколько менее убогими благодаря нацистской интерлюдии — Гитлер успешно дискредитировал по крайней мере одну радикальную альтернативу политическому плюрализму и верховенству закона. Истощенное население континентальной Западной Европы стремилось, прежде всего, восстановить атрибуты нормальной жизни в должным образом регулируемом государстве.

Положение в недавно освобожденных государствах Западной Европы тогда было достаточно скверным. Но в Центральной Европе, по словам Джона Макклоя из Контрольной комиссии США в Германии, произошел «полный экономический, социальный и политический коллапс... масштабы которого не имеют себе равных в истории, если не возвращаться к краху Римской империи». Макклой говорил о Германии, где союзным военным правительствам приходилось строить все с нуля: закон, порядок, службы, коммуникации, администрацию. Но, по крайней мере, у них были ресурсы, чтобы сделать это. Дальше на восток дела обстояли еще хуже.

Таким образом, именно Гитлер, по крайней мере в той же мере, что и Сталин, вбил клин в континент и разделил его. История Центральной Европы — земель Германской и Габсбургской империй, северных частей старой Османской империи и даже самых западных территорий русских царей — всегда отличалась от истории национальных государств Запада. Но она не обязательно отличалась по характеру. До 1939 года венгры, румыны, чехи, поляки, хорваты и прибалты могли с завистью смотреть на более удачливых жителей Франции или Нидерландов. Но они не видели причин не стремиться к такому же процветанию и стабильности. Румыны мечтали о Париже. Чешская экономика в 1937 году опередила свою австрийскую соседку и была конкурентоспособна с Бельгией.

Война все изменила. К востоку от Эльбы Советы и их местные представители унаследовали субконтинент, где уже произошел радикальный разрыв с прошлым. То, что не было полностью дискредитировано, было безвозвратно повреждено. Изгнанные правительства из Осло, Брюсселя или Гааги могли вернуться из Лондона и надеяться взять на себя законную власть, от которой они были вынуждены отказаться в 1940 году. Но у старых правителей Бухареста и Софии, Варшавы, Будапешта и даже Праги не было будущего: их мир был сметен трансформирующим насилием нацистов. Оставалось только решить политическую форму нового порядка, который должен теперь заменить невозвратимое прошлое.

II. Возмездие

Бельгийцы, французы и голландцы были воспитаны во время войны в убеждении, что их патриотический долг — обманывать, лгать, вести черный рынок, дискредитировать и обманывать: эти привычки укоренились за пять лет.

Поль-Анри Спаак

Месть бессмысленна, но некоторым людям не было места в мире, который мы стремились построить.

Симона де Бовуар

Пусть будет вынесен и приведен в исполнение суровый и справедливый приговор, как того требует честь нации и заслуживает ее величайший предатель.

Резолюция чехословацких организаций сопротивления, требующая сурового наказания для Йозефа Тисо, ноябрь 1946

Для того, чтобы восстановить свою легитимность, чтобы вернуть себе власть в надлежаще управляемых государствах, правительства освобожденной Европы должны были прежде всего разобраться с наследием поверженных военных режимов. Нацисты и их приспешники потерпели поражение, но учитывая масштаб их преступлений этого было явно недостаточно. Если законность послевоенных правительств основывается лишь на их военной победе над фашизмом, чем они были лучше фашистских администраций военного времени? Важно было обозначить деятельность последних как преступную и соответственно их наказать. Для этого было достаточно правовых и политических оснований. Но желание мести также исходило из глубокой потребности. Для большинства европейцев Вторая мировая война состояла не в боях и перемещениях, а в ежедневной деградации, когда мужчин и женщин предавали и унижали, ежедневно подталкивали к мелким преступлениям и постыдным поступкам, в результате чего каждый что-то терял, а многие — все, что имели.

Более того, в отличие от Великой войны, память о которой все еще жила во многих, людям в 1945 году особо не было чем гордиться, зато хватало причин для стыда и даже значительного чувство вины. Как мы увидели, большинство европейцев переживали войну пассивно — сначала завоеванные и оккупированные одной группой иностранцев, а затем освобожденые другой. Единственным поводом для коллективной национальной гордости были вооруженные партизанские движения Сопротивления, которые боролись с оккупантами; именно поэтому миф Сопротивления имел наибольшее значение в Западной Европе, где сопротивления самом деле было не много. В Греции, Югославии, Польше и Украине, где большое количество настоящих партизан вело открытую борьбу с оккупационными силами и между собой, все было, как всегда, не так просто.

В освобожденной Польше, например, советские власти не приветствовали публичного восхваления партизан, чьи настроения были по меньшей мере столь же антикоммунистическими, как и антинацистскими. В послевоенной Югославии, как было разъяснено выше, некоторые участники движения Сопротивления были «равнее» других — по крайней мере, в глазах маршала Тито и его победоносных воинов-коммунистов. В Греции и в Украине местные власти в 1945 году арестовывали, бросали в тюрьмы или казнили каждого вооруженного партизана, которого могли найти.

Короче говоря, «Сопротивление» было изменчивой и неясной категорией, в некоторых случаях вымышленной. Но «коллаборационизм» — это было совсем другое дело. Коллаборационистов всюду можно было обнаруживть и наказать. Это были мужчины и женщины, которые работали на оккупантов или спали с ними, которые связали свою судьбу с нацистами или фашистами, которые оппортунистически пытались получить политическую или экономическую выгоду под прикрытием войны. Иногда они принадлежали к религиозным, этническим или языковым меньшинствам, а следовательно, и их так презирали или боялись по другим причинам; и хотя преступления «коллаборационизма», как и его правового определения и меры наказания, до войны не существовало, коллаборационистов на достаточных основаниях могли судить за измену — реальное преступление, за которое следовал довольно суровый приговор.

Наказывать коллаборационистов (настоящих и лишь подозреваемых) начали еще до прекращения боевых действий. На самом деле это делали во время войны — индивидуально или по приказу подпольных организаций движения Сопротивления. Но в промежутке между уходом немецких войск и установлением эффективного контроля союзническими правительствами, народный гнев и личная жажда мести, часто смешанные с политическим оппортунизмом и материальным интересом, приводили к периоду непродолжительного, но кровавого сведения счетов. Во Франции около 10 000 человек были убиты в ходе «внесудебных» разбирательств, многие из которых были совершены независимыми вооруженными группами сопротивления, в частности «Патриотической милицией», которая арестовывала подозреваемых в пособничестве, захватывала их имущество и во многих случаях казнила их без суда и следствия.

Около трети жертв таких массовых казней погибли до высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. С остальными, за некоторыми исключениями, было покончено в течение следующих четырех месяцев боевых действий на французской территории. На самом деле число жертв было довольно невелико, если принять во внимание степень взаимной ненависти и недоверия, которые после четырех лет оккупации и режима Виши во время правления маршала Петена охватили всю Францию. Казням и наказаниям никто не удивлялся. Как говорил бывший французский премьер-министр Эдуар Эррио, «Франция должна искупаться в крови, прежде чем республиканцы снова смогут стать у руля».

Аналогичные настроения царили и в Италии, где на протяжении последних месяцев войны репрессии и самосуды привели к смерти около 15 тысяч человек, особенно в регионах Эмилия-Романья и Ломбардия, где акции возмездия также периодически вспыхивали на протяжении трех последующих лет. В других частях Западной Европы уровень кровопролития был значительно ниже: в Бельгии линчевали или казнили другим способом 265 мужчин и женщин, в Нидерландах — менее ста. Впрочем, распространились и другие способы мести. Женщин очень часто обвиняли в том, что франкоязычные циники называли «горизонтальным сотрудничеством»: в Нидерландах «моффенмейден»[14] мазали дегтем и валяли в перьях, а по всей Франции на площадях женщин публично раздевали и брили, часто — в день местного освобождение от оккупантов или вскоре после.

То, как много обвинений было вынесено женщинам (часто другими женщинами), что находились в отношениях с немцами, о многом свидетельствует. Большинство из них были обоснованы: сексуальные услуги в обмен на еду, одежду или различную помощь часто становились единственным доступным вариантом для женщин и семей в безнадежном положении. Но популярность обвинений и наслаждение от мести, которое получали палачи, напоминали о том, что как мужчины, так и женщины переживали оккупацию, прежде всего, как унижение. Жан-Поль Сартр позднее описывал коллаборационизм в примечательно сексуальных терминах как «покорение» власти оккупанта, и не в одном французском романе 1940-х годов коллаборационистов изображали как женщин или слабых («женоподобных») мужчин, соблазненных чарами мужества их тевтонских обладателей. Расправа над падшими женщинами была одним из способов преодолеть тревожные воспоминания о личном и коллективном бессилии.

Анархические акты насильственного самосуда в освобожденной Восточной Европе также были распространены, однако приобрели другие формы. На Западе немцы активно искали коллаборационистов, тогда как на оккупированных славянских землях правили самостоятельно и применяя силу. Единственным видом коллаборации, которое они системно поощряли, было сотрудничество с местных сепаратистов, да и то лишь в той мере, в какой это соответствовало их интересам. Как следствие, как только немцы отступили, первыми жертвами спонтанных акций мести на Востоке стали этнические меньшинства. Советские силы и их местные союзники никак этому не препятствовали. Наоборот, бессистемное сведение счетов (иногда координированное сверху) способствовало дальнейшему устранению местных элит и политиков, которые могли стать помехой послевоенным планам коммунистов. Например, в Болгарии вновь созданный Отечественный фронт поощрял самосудные акции против коллаборационистов всех мастей, обвинял в «приверженности к фашизму» всем подряд и призвал к доносам на всех подозреваемых в прозападных настроениях.

В Польше главным объектом народной мести часто становились евреи: после освобождения страны в первые четыре месяца 1945 года было убито 150 евреев. К апрелю 1946 года число жертв достигло уже 1200 человек. Подобные акции меньшего масштаба прошли в Словакии (в Вельких Топольчанах) в сентябре 1945 года и в Кунмодороше (Венгрия) в мае 1946-го. Но крупнейший погром произошел 4 июля 1946 года в польском Кельце, где 42 еврея были убиты, а гораздо больше получили ранения, когда кто-то пустил слух о похищении и ритуальном убийстве ребенка. В определенном смысле это также были репрессии против коллаборационистов, поскольку в глазах многих поляков (в том числе бывших партизан — борцов против фашизма) евреи подозревались в симпатиях к советским оккупантам.

Точное количество лиц, погибших в оккупированной Советским Союзом Восточной Европе и Югославии на протяжении первых месяцев «самовольных» чисток и убийств, не известно. Но хаотическое сведение счетов нигде не длилось долго. Позволять вооруженным бандам рыскать и задерживать, пытать и убивать кого вздумается противоречило интересам еще не окрепших новых администраций, далеко не всеми признанных и часто откровенно временных. Первоочередной задачей новой власти было вернуть монополию на применение силы, легитимность и институты судопроизводства. Если кого-то надо было арестовать и судить за преступления, совершенные во время оккупации, это было задачей соответствующих органов. Если нужно было кого-то судить, это должно происходить в соответствии с буквой закона. А если речь шла о кровопролитии, это должно принадлежать к исключительным полномочиям государства. Такие правила были установлены, как только новая власть почувствовала себя достаточно сильной, чтобы разоружить бывших партизан, заставить жителей слушаться новых правоохранительных органов и умерить требования народа о суровых карательных мерах и коллективных наказаниях.

Разоружение участников движения Сопротивления, по крайней мере в Западной и Центральной Европе, происходило на удивление бесконфликтно. Власть закрыла глаза на убийства и другие преступления, совершенные в бесконтрольные месяцы освобождения. Временное правительство Бельгии объявило амнистию на все правонарушения, совершенные во имя движения Сопротивления в течение сорока одного дня после официальной даты освобождения страны. Везде господствовало молчаливое понимание того, что только восстановленные органы власти должны взять на себя ответственность за наказание виновных.

Здесь начинались трудности. Что означало быть «коллаборационистом»? С кем они сотрудничали и с какой целью? Если не считать непосредственных случаев убийств или краж, в чем заключалась вина «коллаборационистов»? Кто-то должен заплатить за народные страдания, но как определить страдания и кого назначить ответственным? В разных странах эти дилеммы имели свои нюансы, но общая проблема была общей для всех: то, что произошло в Европе в предыдущие шесть лет, не имело прецедентов.

Прежде всего, любой закон о взаимодействии коллаборационистов с немцами должен был иметь обратное действие: до 1939 года преступления «сотрудничества с оккупантом» не существовало. Во время предыдущих войн оккупационные армии искали сотрудничества и получали содействие и помощь местного населения, однако за некоторыми очень специфическими исключениями — например, в случае фламандских националистов в оккупированной немцами Бельгии в 1914-1918 годах — это считалось не подталкиванием к преступлению, а просто одним из проявлений вреда, который нанесла война.

Как мы уже отмечали, коллаборационизм как преступление подпадал под действующий закон лишь в одном случае — когда равнялся государственной измене. Красноречивый пример — Франция, где многих коллаборационистов, независимо от того, что именно они делали, судили и признали виновными по статье 75 Уголовного кодекса 1939 года, то есть в «шпионаже в пользу врага». Но люди, которые представали перед судом, часто работали не на нацистов, а скорее на режим Виши, возглавляемый и управляемый самими французами, который, по сути, был законным преемником довоенного французского правительства. В этом случае, как и в Словакии, Хорватии, протекторате Богемии, Социальной республике Муссолини в Сало, Румынии маршала Иона Антонеску и Венгрии во время войны, коллаборационисты могли и действительно заявляли в свою защиту, что они когда-либо работали только на или с властями своего собственного государства.

В случае высокопоставленных полицейских чинов или членов правительства, без сомнения, ответственных за обслуживание интересов нацистов в рядах марионеточных режимов, которым они служили, такое оправдание было, по меньшей мере неискренним. Но если дело касалось низших по рангу служащих, уже не говоря о тысячах тех, кто работал непосредственно на эти режимы или в составе организаций и предприятий, которые что-то для них делали, разобраться было действительно нелегко. И было ли, например, правильно судить кого-то за членство после мая 1940 года в политической партии, которая официально входила в состав довоенного парламента, однако затем сотрудничала с немцами во время оккупации?

Французское, бельгийское и норвежское правительства в изгнании пытались предвидеть эти дилеммы, издавая декреты военного времени, предупреждающие о суровом послевоенном возмездии. Но они имели целью отвадить людей от сотрудничества с нацистами и не касались широких вопросов закона и справедливости. Самым важным было то, что они не могли заранее решить проблему определения личной и коллективной вины. Те, кто оказался у власти в 1944-1945 годах, имели политическое преимущество: они могли приписать массовую ответственность за военные преступления и коллаборационизм заранее определенному перечню лиц — членам определенных политических партий, военных организаций и правительственных агентств. Но такая процедура обходила многих лиц, чьего наказания требовали народные массы, однако охватывала тех, чьим главным преступлением была бездействие или трусость; и самое главное, она предопределяла тот или иной коллективный обвинительный приговор — табу для большинства европейских юристов.

Вместо этого перед судом представали отдельные лица, а приговоры судей зависели от того, когда и где их принимали. Многих людей несправедливо выделяли среди других и наказывали. Еще больше вообще избежали наказания. Во время процессов случались бесчисленные процедурные нарушения и неожиданные стечения обстоятельств, а мотивы, которыми руководствовались правительства, прокуроры и судьи, оказывались далеко не безобидными — их затмевали собственные интересы, политические расчеты или эмоции. Следовательно, результаты не были безупречны. Но, оценивая уголовное судопроизводство и связанный с ним общественный катарсис, ознаменовавший переход Европы от войны к миру, мы должны постоянно помнить о драме, которая только что произошла. В условиях 1945 года удивительно, что верховенство права вообще было восстановлено; в конце концов, никогда раньше весь континент не должен был давать определения новым видам преступлений такого масштаба и стараться сделать так, чтобы преступники предстали перед каким-либо правосудием.

Количество людей, которое было наказано, и мера этого наказания сильно варьировались в зависимости от государства. В Норвегии, стране с трехмиллионным населением, перед судом предстали абсолютно все члены «Национального единства», головной организации, которая сотрудничала с нацистами, — все 55 тысяч. Кроме членов этой партии, судили еще 40 тысяч человек. Семнадцать тысяч мужчин и женщин были приговорены к тюремному заключению, тридцать человек получили смертные приговоры, двадцать пять из которых были приведены в исполнение.

Число уголовно преследуемых, по сравнению с общим количеством населения, нигде не была таким высоким. В Нидерландах было проведено расследование в отношении 200 000 человек, из которых почти половина была заключена в тюрьму, некоторые из них за преступление, связанное с нацистским салютом; 17 500 государственных служащих потеряли работу (но вряд ли кто-либо в бизнесе, образовании или профессии); 154 человека были приговорены к смертной казни, сорок из них казнены. В соседней Бельгии было вынесено гораздо больше смертных приговоров (2940), но в процентном соотношении было казнено гораздо меньше (всего 242 человека). Примерно столько же коллаборационистов получили тюремный срок. Впрочем, Нидерланды вскоре амнистировали большинство осужденных, тогда как Бельгия дольше держала их в тюрьме, а также навсегда ограничили в гражданских правах бывших коллаборационистов, которых признали виновными в тяжких преступлениях. Вопреки устоявшемуся послевоенному мифу, фламандское население не подвергалось непомерных, по своим масштабам, преследованиям. Но довоенным бельгийским элитам — католикам, социалистам и либералам — действительно удалось восстановить контроль над Фландрией и Валлонией благодаря репрессиям против (в основном) фламандских сторонников Нового порядка периода войны.

Разница между Норвегией, Бельгией, Нидерландами (и Данией), законные правительства которых сбежали в эмиграцию, и Францией, где для многих людей режим Виши стал легитимным правительством, красноречива. В Дании преступление коллаборационизма вообще было практически неизвестно. Впрочем, из каждых ста тысяч датчан 374 приговорили к тюремному заключению в результате послевоенных процессов. Во Франции военный коллаборационизм получил широкое распространение, именно поэтому наказание было довольно мягким. Поскольку главным коллаборационистом выступало само государство, судить простых граждан за то же самое преступление не годилось и, мягко говоря, сеяло бы несогласие — тем более, что трое из четырех судей на судебных процессах над коллаборационистами во Франции сами служили коллаборационистскому правительству. Поэтому из ста тысяч в тюрьмы за преступления, совершенные во время войны, попали 94 человека (менее 0,1% населения). Из 38 тысяч узников большинство вышли на свободу в результате частичной амнистии 1947 года, а остальные, за исключением полутора тысяч, — вследствие амнистии 1951 года.

В течение 1944-1951 годов государственные суды Франции приговорили к смертной казни 6763 человека (из них 3910 — заочно) за государственную измену и связанные с ней преступления. Из этих приговоров выполнили 791. Главным наказанием, к которому были приговорены французские коллаборационисты, была «национальная деградация», введеная 26 августа 1944 года, сразу же после освобождения Парижа. Вот что с сарказмом писала об этом Жанет Фленнер: «Национальная деградация значит, что тебя лишают всего, что любят французы: например, носить военные отличия; права быть юристом, нотариусом, учителем в государственной школе, судьей и даже свидетелем в суде; права управлять издательством, радио или кинокомпанией; но самое главное — права быть директором страховой компании или банка».

Такой приговор вынесли 49 723 французам. Одиннадцать тысяч государственных служащих (1,3% всех государственных работников, но намного меньше,ёёё чем 35 тысяч, которые потеряли работу при режиме Виши) были отстранены от должностей или наказаны иным образом, однако большинство из них были восстановлены на работе в течение шести лет. В итоге чистка, как ее называли, затронула около 350 тысяч человек и существенно не повлияла на жизнь и карьеру большинства из них. Никто не получил наказание за то, что сегодня мы бы назвали преступлением против человечности. Ответственность за эти, как и за другие военные преступления, была возложена только на немцев.

Опыт Италии был другим по нескольким причинам. Несмотря на то, что это была бывшая страна Оси, правительства союзников Италии уполномочили ее провести собственные судебные процессы и чистки; — в конце концов, она сама перешла на другую сторону в сентябре 1943 года. Но существовала значительная неопределенность относительно того, кто и за что должен быть привлечен к ответственности. Между тем как в других странах Европы коллаборационистов в основном клеймили как «фашистов», в Италии этот ярлык касался слишком широкой и неоднородной массы. С 1922 до 1943 года страной руководили свои собственные фашисты, а от власти Муссолини ее освободил один из его маршалов — Пьетро Бадольо, чье первое антифашистское правительство состояло в основном из бывших фашистов.

Самым очевидным фашистским преступлением, которое подлежало уголовному преследованию, было сотрудничество с врагом после 8 сентября 1943 года (когда произошло немецкое вторжение). Вследствие этого большинство обвинений было вынесено на оккупированном севере страны и связано с марионеточным правительством, установленным в Сало на озере Гарда. Издевательский вопрос: «Вы были фашистом?» в анкете «Scheda Personale», распространенной в 1944 году, сводился к уточнению различий между фашистами Сало и не-Сало. Санкции против первых устанавливал декрет №159, изданный в июле 1944 года временной законодательной Ассамблеей. Он описывал «действия особой тяжести, которые, хотя и не входили в рамки преступления, [считались] противоречащими нормам умеренности и политической порядочности».

Этот малоизвестный законодательный акт был разработан для того, чтобы избежать трудностей, связанных с судебным преследованием мужчин и женщин за действия, совершенные на службе у признанных национальных властей. Но Верховный суд, учрежденный в сентябре 1944 года для суда над наиболее важными заключенными, был укомплектован судьями и адвокатами, которые сами были в основном бывшими фашистами, как и персонал Чрезвычайных судов присяжных, созданных для наказания мелких служащих коллаборационистского режима. При таких обстоятельствах едва ли можно было рассчитывать на то, что эти действия вызовут большое уважение у широких слоев населения.

Не удивительно, что результаты не удовлетворяли никого. По состоянию на февраль 1946 года дела возбудили против 394 тысяч государственных служащих, из которых только 1580 были уволены. Большинство из тех, кто предстал перед судом, утверждали, что были «хамелеонами», то есть вели тонкую двойную игру в условиях фашистского давления. Наконец, членами Фашистской партии обязательно должны стать все государственные служащие. Немало тех, кто проводил допросы, и сами могли бы легко оказаться по ту сторону стола, а потому относились к таким объяснениям вполне благосклонно. После ряда громких процессов над несколькими высокопоставленными фашистами и генералами, обещанная чистка правительства и администрации сошла на нет.

Высокая комиссия, которая должна была осуществлять чистку, закрылась в марте 1946 года, а через три месяца объявили о первой амнистии, в частности об аннулировании всех тюремных приговоров сроком до пяти лет. Буквально каждый префект, мэр и бюрократ среднего звена, который попал под чистку в 1944-1945 годах, мог восстановиться в должности и избежать выплаты назначенных штрафов, а большинство из почти 50 тысяч итальянцев, которые попали за решетку за фашистскую деятельность, провели там немного времени.[15]

Во время холодной войны подозрительно безболезненный переход Италии от власти Оси к «демократическому союзнику» часто объяснялся внешним (американским) давлением, а также политическим влиянием Ватикана. На самом деле все было гораздо сложнее. Конечно, Католическая церковь очень легко отделалась, учитывая теплые отношения Пия XII с фашизмом и игнорирование нацистских преступлений в Италии и других странах. Чувствовалось заметное церковное влияние. Кроме того, англо-американская военная администрация явно не хотела устранять скомпрометированных вождей, когда те пытались восстановить на полуострове нормальную жизнь. И в целом фашистские чистки давали эффективный результат в регионах, где левое движение Сопротивления и его политические представители крепче удерживали свои позиции. Но именно Пальмиро Тольятти, 51-летний лидер Итальянской коммунистической партии, будучи министром юстиции в послевоенном коалиционном правительстве, подготовил проект июньской амнистии 1946 года. После двух десятилетий в изгнании и многих лет в качестве высокопоставленного чиновника Коммунистического интернационала, у Тольятти было мало иллюзий относительно того, что было и что не было возможно после европейской войны. Вернувшись из Москвы в марте 1944 года, он объявил в Салерно о приверженности своей партии национальному единству и парламентской демократии — к замешательству и удивлению многих своих последователей.

В стране, где многие миллионы людей, отнюдь не все правые, были скомпрометированы своей связью с фашизмом, Тольятти видел мало пользы в том, чтобы подтолкнуть нацию на грань гражданской войны — или, скорее, в том, чтобы продлить гражданскую войну, которая уже шла. Гораздо лучше работать над восстановлением порядка и нормальной жизни, оставить фашистскую эпоху позади и добиваться власти через избирательную урну. Более того, Тольятти, с его привилегированной точки зрения как высокопоставленной фигуры в международном коммунистическом движении, стратегическая перспектива которого простиралась за пределы Италии, имел в виду ситуацию в Греции как предостережение и предупреждение.

В Греции, несмотря на то, что в военное время коллаборационизм среди правительственной и предпринимательской верхушки действительно был распространен, послевоенные чистки были направлены не на правых, а на левых. Это был уникальный случай, но показательный. Гражданская война 1944-45 годов убедила англичан, что только твердое восстановление консервативного режима в Афинах сможет стабилизировать эту небольшую, но стратегически важную страну. Чистка или другое запугивание бизнесменов или политиков, работавшим с итальянцами или немцами, могла иметь радикальные последствия в стране, где революционные левые, казалось, были готовы захватить власть.

В скором времени угроза стабильности в Эгейском море и на южных Балканах сменилась с отступающей немецкой армии на хорошо окопавшихся греческих коммунистов и их партизанских союзников в горах. Очень немногие были сурово наказаны за военное сотрудничество с державами Оси, но смертная казнь щедро использовалась в войне против левых. Поскольку в Афинах не проводилось последовательного различия между левыми партизанами, сражавшимися против Гитлера, и коммунистическими партизанами, пытавшимися свергнуть послевоенное греческое государство (и действительно, чаще всего это были одни и те же люди), в последующие годы в судах и тюрьмах чаще оказывались участники движения Сопротивления, а не их враги-коллаборационисты. Даже их дети и внуки заплатят свою цену, часто получая отказ в трудоустройстве в раздутом государственном секторе вплоть до 1970-х годов.

Чистки и судебные процессы в Греции были, таким образом, откровенно политическими. Но так же, в некотором смысле, обстояли дела и в Западной Европе. Любой судебный процесс, вызванный прямым следствием войны или политической борьбы, является политическим. Настроение на процессах над Пьером Лавалем или Филиппом Пейном во Франции или шефом полиции Пьетро Карузо в Италии едва ли можно было назвать обычным судебным процессом. Сведение счетов, кровопролитие, месть и политический расчет сыграли решающую роль в этих и многих других послевоенных процессах и чистках. Это соображение необходимо иметь в виду, когда мы обратимся к официальному послевоенному возмездию в Центральной и Восточной Европе.

Нет сомнения, что с точки зрения Сталина и советских оккупационных властей на территориях, контролируемых Красной Армией, суды и другие наказания коллаборационистов, фашистов и немцев всегда и прежде всего были способом очистить местный политический и социальный ландшафт от препятствий коммунистическому правлению. То же самое относилось и к Югославии Тито. Многие мужчины и женщины обвинялись в фашистских преступлениях, когда их главным преступлением была принадлежность к неправильной национальной или социальной группе, ассоциация с неудобной религиозной общиной или политической партией или просто неудобная узнаваемость или популярность в местном сообществе. Чистки, экспроприация земель, изгнания, тюремные заключения и казни, направленные на истребление политических противников, были важными этапными пунктами в процессе социально-политических преобразований, как мы увидим далее. Но они также преследовали и наказывали настоящих фашистов и военных преступников.

Таким образом, во время атаки на католическую церковь в Хорватии Тито преследовал печально известного загребского кардинала Алоиса Степинаца[16], апологета некоторых из самых страшных преступлений хорватского режима усташей, который вполне мог считать себя счастливчиком, проведя следующие четырнадцать лет под домашним арестом, прежде чем умереть в своей постели в 1960 году. Дража Михайлович, лидер «четников», был судим и казнен в июле 1946 года. Вслед за ним в течение двух лет после освобождения Югославии были убиты десятки тысяч других не-коммунистов. Все они были жертвами политически мотивированной политики мести. Но, с учетом их действия во время войны в составе четников, усташей, словенской Белой гвардии или вооруженного движения Домобранцев[17], многие из них получили бы суровые приговоры при любой правовой системе.

Югославы казнили и депортировали многих этнических венгров за их участие в венгерских военных погромах в Воеводине в январе 1942 года, а их землю распределили среди сторонников нового режима — не-венгров. Это был продуманный политический ход, но во многих случаях жертвы, несомненно, были виновны.

Случай Югославии был особенно запутанным. Севернее, в Венгрии, послевоенные народные суды действительно начали процессы над настоящими военными преступниками, в частности активными участниками пронемецких режимов Дёме Стояи и Ференца Салаши в 1944 году. Процент фашистов и коллаборационистов, которые получили приговоры, в Венгрии не превышал количества лиц, которых признали виновными в послевоенной Бельгии или Нидерландах, — и, вне всякого сомнения, они совершили тяжкие преступления, в частности заблаговременно и охотно выполнив немецкие планы по задержанию и высылке на смерть сотен тысяч венгерских евреев. Венгерская власть лишь позже добавила определения «саботажа» и «тайного заговора» к классификации преступлений: очевидно, такой шаг имел целью расширить круг потенциальных оппонентов и всех, кто мог сопротивляться коммунистическому захвату.

В Чехословакии Чрезвычайные народные суды, учрежденные Указом Президента 19 мая 1945 года, вынесли 713 смертных приговоров, 741 пожизненное заключение и 19 888 коротких сроков тюремного заключения «предателям, коллаборационистам и фашистским элементам из рядов чешской и словацкой нации». Формулировки здесь будто позаимствованы из советских официальных документов и, несомненно, предвещали мрачное будущее Чехословакии. Но в оккупированной Чехословакии действительно были предатели, коллаборационисты и фашисты; один из них, отец Тисо, был повешен 18 апреля 1947 года

. Был ли справедлив суд над Тисо и другими — могли ли они получить справедливый суд в атмосфере того времени — это законный вопрос. Но с ними обращались ничуть не хуже, чем, скажем, с Пьером Лавалем. Послевоенное чешское правосудие очень зациклилось на сомнительной и размытой категории «преступлений против нации», прикрытии для вынесения коллективных приговоров, особенно среди судетских немцев. Но французское правосудие в те годы ничем не отличалось от чехословацкого, разве что, возможно, меньшим количеством процессов.

Трудно судить об успехе послевоенных процессов и антифашистских чисток в недавно оккупированной Европе. Система вынесения приговоров в то время подвергалась большой критике — те, кого судили во время войны или сразу после освобождения страны, были склонны получать более суровые наказания, чем те, которые преследовались позже. В результате мелкие правонарушители, с которыми приходилось иметь дело весной 1945 года, получали гораздо более длительные тюремные сроки, чем крупные коллаборационисты, дела которых не доходили до суда еще год или более. В Богемии и Моравии очень высокий процент (95%) смертных приговоров приводился в исполнение из-за правила, требующего, чтобы заключенные были казнены в течение двух часов после вынесения приговора; в других странах любой, кто избегал немедленной казни, мог ожидать смягчения своего приговора.

Смертные приговоры в то время были часты и вызывали мало сопротивления: обесценивание жизни в военное время сделало их менее экстремальными — и более оправданными — чем при обычных обстоятельствах. Однако что действительно вызвало возмущение и, похоже, в конце концов подорвало ценность всех процессов для жителей отдельных территорий, то это очевидная непоследовательность в вынесении приговоров, уже не говоря о том, что зачастую их принимали судьи и присяжные, чьи биографии во время войны были по меньшей мере не безупречны. Хуже всего было писателям и журналистам, которые оставили письменные доказательства своей лояльности той или иной силе. Широко разрекламированные судебные процессы над видными интеллектуалами — как, например, над Робером Бразильяком в Париже в январе 1945 года — вызвали протесты со стороны добросовестных сторонников Сопротивления, таких как Альбер Камю, которые считали несправедливым и неблагоразумным осуждать и казнить людей за их мысли, какими бы ужасными они ни были.

Напротив, бизнесмены и высокопоставленные чиновники, получившие прибыль от оккупации, мало пострадали, по крайней мере в Западной Европе. В Италии союзники настаивали на том, чтобы таких людей, как Витторио Валлетта, президента компании FIAT, оставили на своих должностях, несмотря на его пресловутую связь с фашистскими властями. Другие итальянские бизнесмены выжили, продемонстрировав свою прежнюю оппозицию Социальной республике Муссолини в Сало — и действительно, они часто выступали против нее именно за то, что она была слишком «социальной». Во Франции судебным преследованиям за экономическое сотрудничество предшествовала выборочная национализация, например заводов «Рено», в качестве наказания за существенную помощь немецкой армии со стороны Луи Рено. И повсюду мелкие бизнесмены, банкиры и чиновники, которые помогали управлять оккупационными режимами, строить «Атлантический вал» против вторжения во Францию, снабжать немецкие войска и т.д., были оставлены на месте, чтобы выполнять аналогичные услуги для последующих демократий и обеспечивать преемственность и стабильность.

Такие компромиссы, вероятно, были неизбежны. Сам масштаб разрушений и морального коллапса 1945 года означал, что все, что осталось на месте, вероятно, понадобится в качестве строительного материала для будущего. Временные правительства в первые месяцы после освобождения были почти беспомощны. Разумеется, они должны были сотрудничать с деловыми, финансовыми и производственными верхушками, еще и благодарить их, чтобы голодное беспомощное население могло получить еду, одежду и топливо. Чистки в предпринимательском секторе могли привести к обратным, даже сокрушительным результатам.

Ценой, которую за это пришлось заплатить, был политический цинизм и горькое разочарование в иллюзиях и надеждах на освобождение. Еще 27 декабря 1944 года неаполитанский писатель Гульельмо Джаннини написал следующее в «Уомо Куалунке», газете новой итальянской партии с тем же названием, которая апеллировала именно к этому чувству иронического разочарования: «Я тот парень, который, встретив бывшего фашиста, спрашивает: «Как тебе удалось избежать чистки?»… Я — тот парень, который оглядывается вокруг и говорит: «Это фашистские методы и системы».… Я тот парень, который больше ни во что и ни в кого не верит».

Италия, как мы видели, была тяжелым случаем. Но такие настроения, как у Джаннини, были широко распространены в Европе к концу 1945 года и подготовили почву для быстрого изменения настроений. Возложив вину на недавнее прошлое и наказав тех, чьи случаи были наиболее вопиющими или психологически удовлетворяющими, большинство людей на землях, недавно оккупированных немцами, были больше заинтересованы в том, чтобы оставить неудобные или неприятные воспоминания позади и продолжить свою сломанную жизнь. Во всяком случае, очень немногие мужчины и женщины в то время были склонны обвинять своих соотечественников в самых страшных преступлениях. За это, по всеобщему согласию, должны нести полную ответственность немцы.

В самом деле, мнение о том, что окончательная вина за ужасы Второй мировой войны должна пасть только на плечи Германии, было настолько широко распространено, что от нее освободили даже Австрию. В соответствии с союзническим соглашением 1943 года Австрия была официально объявлена «первой жертвой» Гитлера, что гарантировало ей другое отношение после окончания войны. Это согласовывалось с убеждением Уинстона Черчилля в прусском происхождении нацизма, взгляду, движимому одержимостью его поколения прусской угрозой европейской стабильности последней трети XIX века. В то же время других союзников также устраивала такая позиция — ключевое географическое расположение Австрии и неуверенность в политическом будущем Центральной Европы подсказывали, что благоразумнее не связывать немецкую и австрийскую судьбы.

Тем не менее, к Австрии вряд ли можно относиться как к еще одной оккупированной нацистами стране, в которой местные фашисты и нацисты-коллаборационисты должны быть наказаны, после чего нормальная жизнь может быть возобновлена. В стране с населением менее 7 миллионов человек насчитывалось 700 000 членов НСДАП; к концу войны в Австрии все еще числилось 536 000 зарегистрированных нацистов; 1,2 миллиона австрийцев служили в немецких частях во время войны. Австрийцы были непропорционально широко представлены в СС и администрациях концентрационных лагерей. Среди австрийских общественных и культурных деятелей было множество сторонников нацизма — из 117 музыкантов оркестра Венской филармонии 45 были нацистами (тогда как в Берлинской филармонии — 8 из 110).

130 000 австрийцев были привлечены к уголовной ответственности за военные преступления, из них 23 000 были судимы, 13 600 осуждены, 43 приговорены к смертной казни и только 30 казнены. Около 70 000 государственных служащих были уволены. Четыре оккупационные союзные державы согласились осенью 1946 года позволить Австрии отныне заниматься своими собственными преступниками и «денацификацией». Система образования, особенно зараженная, была должным образом денацифицирована: были уволены 2943 учителя начальных школ и 477 учителей средних школ. Однако, несмотря на то, что много уважаемых ученых не скрывали своих пронацистских симпатий, среди профессоров университетов потеряли свои должности только 27.

В 1947 году австрийские власти приняли закон, который различал «более» и «менее» виновных нацистов. Из последних в следующем году амнистировали и восстановили в избирательных правах 500 тысяч. Первых — общим количеством около 42 тысяч — амнистировали до 1956 года. После этого австрийцы просто-напросто забыли о своей связи с Гитлером. Одна из причин легкости, с которой Австрия вышла из своего флирта с нацизмом, заключается в том, что приспособление недавнего прошлого к собственной выгоде устраивало все местные силы. Консервативная Народная партия, наследница довоенной Христианской социальной партии, имела все основания дать показания о том, что ни она, ни Австрия не имели с Германией ничего общего, чтобы отвлечь внимание от того, как она в 1934 году силой установила корпоратистский режим. Австрийские социал-демократы, безусловно антинацистские, тоже должны были дать отчет о собственных призывах в 1933 году к аншлюсу с Германией. С другой стороны, всем партиям хотелось заигрывать и задабривать избирателей — бывших нацистов, значительной по количеству электоральной группы, которая влияла на политическое будущее страны. Кроме того, как мы увидим дальше, имели значение и новые обстоятельства, обусловленные началом «холодной войны».

Подобные расчеты наличествовали и в Германии. Но там местное население не имело права голоса в решении собственной судьбы. В той самой Московской декларации от 30 октября 1943 года, которая освобождала Австрию от ответственности за приверженность нацизму, cоюзники предупредили Германию, что она будет отвечать за свои военные преступления. Обещания были соблюдены. В течение 1945-1947 годов состоялся ряд судебных процессов, на которых союзнические оккупационные силы в Германии судили нацистов и коллаборационистов за военные преступления, преступления против человечества, убийства и другие распространенные проступки, совершенные во имя нацизма и ради достижения его целей.

Самый известный среди этих процессов — Международный военный трибунал в Нюрнберге, который рассматривал дела основных нацистских лидеров в период с октября 1945 по октябрь 1946 года. Однако было и много других: американские, британские и французские военные суды рассматривали дела нацистов более низкого уровня в своих соответствующих зонах оккупированной Германии и вместе с Советским Союзом доставляли нацистов в другие страны — в частности, в Польшу и Францию — для суда в местах, где были совершены их преступления. Процессы над военными преступниками не прекращались на протяжении всего периода союзнической оккупации Германии: в западных зонах более пяти тысяч человек были признаны виновными в военных преступлениях или преступлениях против человечества, чуть меньше восьмисот — приговорены к высшей мере наказания, и в конце концов казнены — 486. Последняя казнь состоялась в Ландсбергской тюрьме в июне 1951 года на фоне многочисленных просьб немцев о помиловании.

Вряд ли можно было говорить о наказании немцев только за то, что они были нацистами, несмотря на Нюрнбергское заключение о том, что нацистская партия была преступной организацией. Цифры были слишком велики, а аргументы против коллективной вины слишком убедительны. Во всяком случае, было неясно, что может последовать из признания многих миллионов людей виновными таким образом. Однако ответственность нацистских лидеров была ясна, и не было никаких сомнений в их вероятной судьбе. По словам Телфорда Тейлора, одного из американских прокуроров в Нюрнберге и главного обвинителя на последующих судебных процессах: «Слишком много людей считали, что они были несправедливо обижены лидерами Третьего рейха, и хотели, чтобы приговор на этот счет был вынесен».

Изначально суды над немецкими военными преступниками апеллировали не только к справедливости, но и к воспитанию. Главный Нюрнбергский процесс дважды в день транслировался по немецкому радио, и собранные на нем доказательства должны были быть развернуты в школах, кинотеатрах и центрах перевоспитания по всей стране. Однако показательные результаты процессов были не всегда очевидны. В начале серии судебных процессов над командирами и охранниками концлагерей многие вообще избежали наказания. Их адвокаты использовали англо-американскую систему состязательного правосудия в своих интересах, допрашивая и унижая свидетелей и выживших в лагере. Во время процесса в Люнебурге над работниками лагеря в Берген-Бельзен (с 17 сентября по 17 ноября 1945 года) британские адвокаты достигли определенного успеха, доказав, что их подзащитные лишь выполняли (нацистские) законы: 15 из 45 подсудимых оправдали.

Таким образом, трудно понять, в какой степени судебные процессы над нацистами способствовали политическому и моральному перевоспитанию Германии и немцев. Бесспорно, многие возмущались тем, что это было «правосудие победителей» — а именно так и было. Однако одновременно это были реальные процессы над реальными преступниками за несомненно криминальные поступки, и они устанавливали прецедент чрезвычайной важности для будущей международной юриспруденции. Во время процессов и расследований 1945-1948 годов (когда Комиссию ООН по военным преступлениям распустили) было оглашено чрезвычайное количество письменных и устных свидетельств (в частности тех, которые касались немецких планов по истреблению европейских евреев) — именно тогда, когда немцам, да и не только им, больше всего хотелось все поскорее забыть. Они ясно дали понять, что преступления, совершенные отдельными лицами в идеологических или государственных целях, тем не менее являются ответственностью отдельных лиц и караются законом. Следование приказам не было защитой.

Впрочем, процессы над немецкими военными преступниками, проведенные союзниками, неизбежно имели два недостатка. Присутствие советских прокуроров и советских судей было истолковано многими комментаторами из Германии и Восточной Европы как свидетельство лицемерия. Поведение Красной Армии и советская практика на «освобожденных» ею землях не были секретом — более того, тогда они были, пожалуй, более известны и широко освещались, чем в последующие годы. А чистки и массовые убийства 1930-х годов были еще свежи в памяти многих. То, что советы судили нацистов — иногда за преступления, совершенные ими самими, — обесценивало Нюрнбергский и другие процессы и делало их исключительно проявлением антигерманской мести. По словам Джорджа Кеннана, «Единственный вывод, который могла дать эта процедура, заключался в том, что такие преступления были оправданы и простительны, когда они совершались лидерами одного правительства при одном наборе обстоятельств, но неоправданны и непростительны и должны быть наказаны смертью, когда они совершались другим правительством при другом наборе обстоятельств».

Советское присутствие в Нюрнберге была ценой, которую пришлось заплатить за военное союзничество и за выдающуюся роль Красной Армии в поражении Гитлера. Но второй недостаток судебных процессов был присущ самому характеру судебного процесса. Именно потому, что личная вина нацистского руководства, начиная с самого Гитлера, была так полно и тщательно установлена, многие немцы считали себя вправе верить, что остальная часть нации была невиновна, что в целом немецкий народ был такой же пассивной жертвой нацизма, как и все остальные. Преступления нацистов, возможно, и были «совершены во имя Германии» (цитируя бывшего канцлера Германии Гельмута Коля, выступившего полвека спустя), но было мало подлинного признания того, что они были совершены немцами.

Американцы, в частности, хорошо знали об этом и немедленно инициировали программу перевоспитания и денацификации в своей зоне, целью которой было упразднить нацистскую партию, вырвать ее корни и посеять семена демократии и свободы в немецкой общественной жизни. Американскую армию в Германии сопровождало множество психологов и других специалистов, перед которыми была поставлена задача выяснить, почему немцы зашли так далеко. Британцы взялись за подобные проекты, хотя и с большим скептицизмом и меньшими ресурсами. Французы проявили к этому делу очень мало интереса. Советы, с другой стороны, первоначально были полностью согласны, и агрессивные меры денацификации были одним из немногих вопросов, в отношении которых Объединены оккупационные силы, по крайней мере, какое-то время имели консенсус.

Реальная проблема любой последовательной программы, направленной на искоренение нацизма из немецкой жизни, состояла в том, что она была просто неосуществима в условиях 1945 года. По словам американского военного командующего генерала Люциуса Клея, «наша главная административная проблема заключалась в том, чтобы найти достаточно компетентных немцев, которые не были тем или иным образом связаны с нацистским режимом».… Слишком часто казалось, что единственные, кто имеют соответствующую квалификацию, — это карьерные госслужащие, большинство из которых — более чем формальные участники (по нашему определению) деятельности Нацистской партии». Клей не преувеличивал. 8 мая 1945 года, когда война в Европе закончилась, в Германии насчитывалось 8 миллионов нацистов. В Бонне 102 из 112 врачей были членами партии. В разрушенном Кельне из 21 специалиста городского гидротехнического управления, чьи навыки были жизненно важны для восстановления систем водоснабжения и канализации и предотвращения болезней, 18 были нацистами. Гражданская администрация, здравоохранение, реконструкция городов и частное предпринимательство в послевоенной Германии неизбежно будут осуществляться такими людьми, хотя и под надзором союзников. Не могло быть и речи о том, чтобы просто исключить их из германских дел.

Впрочем, такие попытки были. В трех западных зонах оккупированной Германии, большую часть которых контролировали Соединенные Штаты, было заполнено 16 миллионов Fragebogen (анкет). Американская администрация внесла три с половиной миллиона немецких граждан (около четверти населения зоны) в список «подсудных случаев», хотя многие из них никогда не рассматривались местными трибуналами по денацификации, созданными в марте 1946 года под немецкой ответственностью, но под надзором союзников. Немецких граждан в обязательном порядке водили в концентрационные лагеря и заставляли смотреть фильмы, документирующие зверства нацистов. Нацистские учителя были уволены, библиотеки пополнены, газетная бумага и бумажные принадлежности взяты под прямой контроль союзников и переданы новым владельцам и редакторам, которые искренне исповедовали антинацистские взгляды.

И даже этим мероприятиям оказали значительное сопротивление. 5 мая 1946 года будущий канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр выступил с публичной речью в Вуппертале против денацификации, требуя оставить «нацистских попутчиков» в покое. Два месяца спустя, выступая перед своим новообразованным Христианско-демократическим союзом, он сделал то же самое: денацификация длилась слишком долго и не приносила пользы. Беспокойство Аденауэра было искренним. Он считал, что травля немцев обвинениями в преступлениях нацистов — на судах, трибуналах или мероприятиях по перевоспитанию — скорее приведут к подъему национализма, чем обусловят искреннее раскаяние. Именно потому, что нацизм действительно имел такие глубокие корни в его стране, будущий канцлер счел более благоразумным позволить и даже поощрять молчание по этому вопросу.

Он не совсем ошибся. Немцы в 1940-х годах имели плохое представление о том, как их воспринимал остальной мир. Они не имели представления о том, что они и их лидеры сделали, и были больше озабочены своими собственными послевоенными трудностями — нехваткой продовольствия, жилья и тому подобным, — чем страданиями своих жертв по всей оккупированной Европе. Они действительно скорее были склонны видеть себя в роли жертвы, а следовательно считали суды и остальные обвинения в преступлениях нацизма местью союзников-победителей свергнутому режиму.[18]

За некоторыми благородными исключениями, немецкая послевоенная политическая и религиозная верхушка действительно никак не опровергала такое видение, а привычные лидеры страны — представители свободных профессий, юристы и госслужащие — были наиболее скомпрометированными.

К анкетам относились с сарказмом. Во всяком случае, они служили в основном для обеления подозрительных лиц, помогая им получить справки о благонадежности (так называемые сертификаты «Persil», от одноименного хозяйственного мыла). Перевоспитание имело явно ограниченное влияние. Одно дело заставлять немцев посещать показы документальных фильмов, и совсем другое — заставлять их смотреть, а тем более думать о том, что они видят. Много лет спустя писатель Штефан Хермлин описал сцену во франкфуртском кинотеатре, где немцы должны были смотреть документальные фильмы о Дахау и Бухенвальде, прежде чем получить свои продовольственные карточки: «В полутьме проектора я видел, что большинство людей отворачивались после начала фильма и оставались в таком положении до конца сеанса. Сегодня я думаю, что это отвернутое лицо действительно отражало отношение многих миллионов… Несчастный народ, к которому принадлежал и я, был сентиментальным и безжалостным одновременно. Ему не хотелось потрясений от событий прошлого и «познание себя».

Когда с началом «холодной войны» западные союзники оставили свои попытки денацификации, стало понятно, что, по сути, они были бесполезны. В Баварии, где по состоянию на 1946 год половину школьных учителей уволили, те же учителя через два года восстановились на работе. В 1949 году вновь созданная Федеративная республика прекратила все расследования относительно прошлого государственных служащих и служащих вооруженных сил. В Баварии в 1951 году 94% судей и прокуроров, 77% работников Министерства финансов и 60% государственных служащих в региональном Министерстве сельского хозяйства имели нацистское прошлое. В 1952 году каждый третий чиновник Министерства иностранных дел в Бонне был бывшим членом Нацистской партии. В новом западногерманском дипломатическом корпусе 43% были бывшими членами СС, а остальные 17% — служили в СД или Гестапо. Ганс Глобке, главный помощник канцлера Аденауэра на протяжении 1950-х годов, был человеком, ответственным за официальный комментарий к Нюрнбергским законам Гитлера 1935 года. Начальник полиции Рейнланд-Пфальца Вильгельм Хаузер был оберштурмфюрером, ответственным за массовые убийства в Белоруссии в военное время.

То же самое происходило и за пределами государственной службы. Меньше всего денацификация затронула университеты и юристов, несмотря на их пресловутую симпатию к гитлеровскому режиму. Легко отделались и бизнесмены. Фридрих Флик, осужденный как военный преступник в 1947 году, был освобожден тремя годами позже боннскими властями и восстановлен в своем прежнем положении ведущего акционера Daimler-Benz. Всех обвиняемых руководителей промышленных концернов IG Farben и Krupp досрочно освободили из заключения, и они все вернулись к публичной жизни практически без потерь. К 1952 году «Фордверке», немецкое отделение «Форд Мотор Компани», собрало все свое высшее руководство с нацистских лет. Даже нацистским судьям и врачам концентрационных лагерей, осужденным под американской юрисдикцией, были сокращены или смягчены приговоры.

Данные опросов общественного мнения в первые послевоенные годы подтверждают ограниченное влияние усилий союзников. В октябре 1946 года, когда закончился Нюрнбергский процесс, только 6% немцев были готовы признать, что они считали его «несправедливым», но четыре года спустя каждый третий придерживался этой точки зрения. В этом нет ничего удивительного, поскольку в течение 1945-1949 годов стабильное большинство немецких граждан считали, что «нацизм был хорошей идеей с плохим воплощением». В ноябре 1946 года, 37% немцев, принявших участие в опросе в американской зоне, считали, что «истребление евреев, поляков и других» не-арийцев, было необходимым для безопасности немцев. В том же опросе в ноябре 1946 года каждый третий немец согласился с утверждением, что «евреи не должны иметь тех же прав, что и представители арийской расы». Это не особенно удивительно, учитывая, что респонденты только что вышли из двенадцатилетнего правления авторитарного правительства, приверженного этой точке зрения. Что действительно удивляет, так это опрос, проведенный шесть лет спустя, в котором несколько более высокий процент западных немцев (37%) подтвердил, что для Германии было бы лучше, если бы на ее территории не было евреев. В том же 1952 году 25% западных немцев признались, что они «хорошего мнения» о Гитлере.

В советской зоне оккупации к нацистскому наследию относились несколько иначе. Хотя советские судьи и адвокаты принимали участие в Нюрнбергском процессе, основной акцент в денацификации на Востоке делался на коллективное наказание нацистов и искоренение нацизма из всех сфер жизни. Местное коммунистическое руководство не питало иллюзий относительно того, что произошло. Как сказал Вальтер Ульбрихт, будущий лидер Германской Демократической Республики, выступая перед представителями Немецкой Коммунистической партии в Берлине всего через шесть недель после поражения своей страны, «Трагедия немецкого народа состоит в том, что он подчинился банде преступников».… Немецкий рабочий класс и трудоспособное население совершили ошибку перед историей».

Это было больше, чем Аденауэр или большинство западногерманских политиков были готовы признать, по крайней мере, публично. Но Ульбрихт, как и советские власти, которым он подчинялся, был менее заинтересован в том, чтобы добиться возмездия за нацистские преступления, чем в обеспечении коммунистической власти в Германии и ликвидации капитализма. В результате, хотя денацификация в советской зоне действительно пошла в некоторых случаях дальше, чем на Западе, она была основана на двух искаженных представлениях о нацизме: одно — неотъемлемое от коммунистической теории, другое — расчетливо оппортунистическое.

То, что нацизм — это только фашизм, а фашизм, со своей стороны, произведение капиталистического эгоизма в кризисный момент, было марксистской догмой и советской официальной доктриной. Соответственно, советские власти мало обращали внимания на отчетливо расистскую сторону нацизма и его геноцидные последствия, вместо этого сосредоточившись на арестах и экспроприации имущества предпринимателей, запятнанных чиновников, учителей и всех тех, кто был виновен в защите интересов социального класса, который якобы поддерживал Гитлера. Таким образом, советский демонтаж наследия нацизма в Германии принципиально не отличался от социальной трансформации, которую Сталин проводил в других частях Центральной и Восточной Европы.

Оппортунистическая политика советов в отношении бывших нацистов была проявлением слабости. Коммунисты в оккупированной Германии не были сильным движением — и их прибытие в обозе Красной Армии вряд ли способствовала росту привязанности к ним. Их единственная политическая перспектива, помимо грубой силы и фальсификаций на выборах, заключалась в том, чтобы апеллировать к расчетливым личным интересам. На востоке и юге коммунисты добивались этого, поощряя изгнание этнических немцев и позиционируя себя в качестве гарантов и защитников новых (польских, словацких, сербских) захватчиков опустевших немецких ферм, предприятий и квартир. Конечно, в самой Германии это было неприемлемо. В Австрии местная коммунистическая партия совершила ошибку на выборах, состоявшихся в конце 1945 года, отвергнув потенциально решающую поддержку мелких нацистов и бывших членов партии. Тем самым она обрекла на гибель перспективы коммунизма в послевоенной Австрии. Урок не был потерян для Берлина. Вместо этого Немецкая коммунистическая партия (КПГ) решила предложить свои услуги и свою защиту миллионам бывших нацистов.

Оба подхода — доктрина и расчет — не обязательно противоречили друг другу. Ульбрихт и его коллеги, безусловно, считали, что путь к изгнанию нацизма из Германии лежит через социально-экономические преобразования: они не были особенно заинтересованы в индивидуальной ответственности или моральном перевоспитании. И в то же время они понимали, что нацизм — это не чары, которыми опутали невинный немецкий пролетариат. Немецкий рабочий класс, как и немецкая буржуазия, не справился со своими обязанностями. Но именно по этой причине у нее было бы больше, а не меньше шансов приспособиться к коммунистическим целям при правильном сочетании кнута и пряника. Да и в любом случае у властей в Восточной Германии (собственно, как и в Западной), не было особого выбора — с кем же еще им управлять страной, как не с бывшими нацистами?

Таким образом, с одной стороны, советские оккупационные войска уволили с работы огромное количество бывших нацистов — 520 000 к апрелю 1948 года — и назначили «антифашистов» на административные посты в своей зоне оккупации. С другой, немецкие коммунистические лидеры активно поощряли тех бывших нацистов, чье прошлое не было слишком скомпрометировано в глазах общественности, присоединиться к ним. Неудивительно, что они были очень успешны. Бывшие нацисты были только рады стереть свое прошлое, связав свою судьбу с победителями. Как члены партии, местные администраторы, осведомители и полицейские они оказались исключительно хорошо приспособленными к нуждам коммунистического государства.

Новая система, в конце концов, была удивительно похожа на ту, которую они знали раньше: коммунисты просто взяли под контроль нацистские образования вроде трудовых фронтов или районных политических надзирателей и дали им новые названия и новых руководителей. Но приспособляемость бывших нацистов была также продуктом их уязвимости перед шантажом. Советские власти были вполне готовы вступить в сговор со своими бывшими врагами, лгавшими о природе и масштабах нацизма в Восточной Германии — утверждая, что капиталистическое и нацистское наследие Германии ограничено западными зонами и что будущая Германская Демократическая Республика была страной рабочих, крестьян и героев-антифашистов. Но они тоже много чего знали и при необходимости могли привести доказательства из нацистских досье. Спекулянты черного рынка, военные спекулянты и бывшие нацисты всех мастей, таким образом, стали превосходными коммунистами, поскольку у них были все стимулы угодить.

К началу 1950-х годов более половины ректоров восточногерманских высших учебных заведений были бывшими членами нацистской партии, как и более 10% членов парламента десятилетием позже. Новообразованное Штази (агентство государственной безопасности) взяло на себя не только роль и практику нацистского гестапо, но и многие тысячи его сотрудников и информаторов. Политические жертвы пришедшего коммунистического режима, которых часто обвиняли открыто как «нацистских преступников», были арестованы бывшими нацистскими полицейскими, судимы бывшими нацистскими судьями и охранялись бывшими нацистскими лагерными охранниками в нацистских тюрьмах и концентрационных лагерях, захваченных новыми властями.

Легкость, с которой отдельные лица и целые институты отвергали нацизм или фашизм и обращались к коммунизму, не была уникальной чертой, присущей только Восточной Германии, — разве только массовостью. Движение Сопротивления в Италии приютило немало бывших фашистов разных мастей, да и после войны Итальянская коммунистическая партия довольно мягко относилась к своим потенциальным сторонникам, которые имели фашистское прошлое. В послевоенной Венгрии коммунисты открыто заигрывали с бывшими членами фашистской Партии скрещенных стрел — настолько, что даже предложили им поддержку в делах против евреев, которые пытались вернуть утраченную собственность.

Коммунисты были не единственными, кто закрывал глаза на нацистское или фашистское прошлое людей в обмен на послевоенные политические услуги. В Австрии бывшие фашисты часто пользовались благосклонностью западных властей и допускались к работе в журналистике и других деликатных профессиях: их связь с корпоративистским, авторитарным режимом довоенной Австрии была нейтрализована нацистским вторжением и их вполне заслуживающей доверия и все более полезной антипатией к левым. Военное правительство в северо-восточной Италии защищало бывших фашистов и коллаборационистов, многие из которых были разыскиваемы югославами. В это же время как западные спецслужбы повсюду вербовали опытных и хорошо информированных бывших нацистов — включая «Лионского мясника», офицера гестапо Клауса Барбье, для будущего использования не в последнюю очередь против бывших нацистов на советской службе, в которых им было легко идентифицировать.

В своем первом официальном обращении к парламенту Федеративной Республики Германии 20 сентября 1949 года Конрад Аденауэр сказал о денацификации и нацистском наследии следующее: «Правительство Федеративной Республики убеждено, что многие уже субъективно искупили свою вину, которая не была тяжелой, а потому, чтобы оставить прошлое позади, намерено прощать таких лиц в тех случаях, когда это представляется приемлемым». Нет сомнения, что многие немцы горячо поддержали это утверждение. Если денацификация и была прервана, то лишь потому, что 8 мая 1945 года немцы спонтанно «денацифицировали» себя.

И немецкий народ был не одинок. В Италии ежедневная газета новой христианско-демократической партии опубликовала аналогичный призыв к забвению в день смерти Гитлера: «У нас есть силы забыть! — провозгласила она. — Забудь как можно скорее!» На Востоке самой сильной стороной коммунистов было их обещание начать новую революционную жизнь в странах, где каждому было что забыть — то, что с ним сделали, или то, что он сделал сам. По всей Европе было сильное желание забыть прошлое и начать все заново, следуя рекомендации Исократа афинянам в конце Пелопоннесских войн: «Давайте управлять вместе, как будто ничего плохого не произошло».

Это недоверие к воспоминаниям о событиях недавнего прошлого, поиск удобных мифов о антифашизме (в Германии — о борцах с нацизмом, во Франции — о Сопротивлении, а в Польше — о жертвах) было важнейшим наследием Второй мировой войны в Европе. В своей позитивной форме оно способствовало национальному возрождению, позволяя таким людям, как маршал Тито, Шарль де Голль или Конрад Аденауэр, предлагать своим соотечественникам правдоподобное и даже достойное гордости представление о себе. Даже Восточная Германия претендовала на благородное происхождение, придуманную традицию: легендарное и в значительной степени сфабрикованное коммунистическое «восстание» в Бухенвальде в апреле 1945 года. Такие истории позволяли странам, пассивно пережившим войну, (как Нидерланды), забыть о своих компромиссах, а тем, чья активность оказалась ошибочной, как Хорватия, похоронить ее в запутанной истории различных проявлений героизма.

Без такой коллективной амнезии удивительное послевоенное восстановление Европы было бы невозможно. Бесспорно, многое из того, что выбросили из памяти, позже возвращались и не давало покоя. Однако лишь значительно позже стало понятно, как сильно послевоенная Европа опиралась на основополагающие мифы, которые с течением лет разрушались и уходили в небытие. В условиях 1945 года, на покрытом руинами континенте, было очень выгодно вести себя так, будто прошлое действительно мертво и вот-вот должна начаться новая эпоха. Ценой этого было выборочное и коллективное забывание, особенно в Германии. Однако всем много чего хотелось выбросить из памяти, а в Германии — и подавно.

III. Восстановление Европы

Все мы теперь знаем, что после этой войны общество не может идти дальше своим чередом, что война сама по себе — это тихая революция, которая прокладывает путь для нового типа спланированного порядка.

Карл Маннгейм

Многие из нас были разочарованы Британией, в которую мы вернулись... никто не мог заставить ее в одночасье превратиться в ту Британию, которую мы хотели

Миссис Уинни Уайтхаус (в фильме Пола Аддисона «Теперь война окончена»)

Лекарство состоит в том, чтобы разорвать порочный круг и восстановить уверенность европейских народов в экономическом будущем своих собственных стран и Европы в целом.

Джордж К. Маршалл

Сам масштаб европейского бедствия открывал новые возможности. Война все изменила. О возвращении к тому, что было до 1939 года, не могло быть и речи практически нигде. Такой взгляд, конечно, разделяла молодежь и радикалы, однако очевидность этого утверждения так же понимали и проницательные наблюдатели из старшего поколения. Шарль де Голль, которому было 54 года, когда Франция была освобождена, и который родился в консервативной католической буржуазной семье в северной Франции, высказался по этому поводу весьма метко: «Во время катастрофы, под бременем поражения, в умах людей произошла великая перемена. Многим катастрофа 1940 года казалась крахом правящего класса и системы во всех сферах».

Однако проблемы начались не в 1940 году — ни во Франции, ни где-либо еще. Борцам с фашизмом казалось, что они все время воюют не только с военными оккупантами и их местными приспешниками, а с целой политической и социальной системой, которую они считали непосредственно ответственной за те бедствия, которые пережили их страны. Именно политики, банкиры, бизнесмены и солдаты межвоенных лет, которые предали жертв Первой мировой войны и заложили основу для Второй, привели их к катастрофе. Именно они, по словам одного британского памфлета, осуждавшего консервативных сторонников умиротворения до 1940 года, были «виновными людьми». Они и их система были мишенью планов послевоенных перемен.

Таким образом, сопротивление повсюду было неявно революционным. Это было заложено в его логике. Отвержение общества, которое породило фашизм, естественно означало: «мечтаю о революции, которая начнет все с чистого листа» (по словам Итало Кальвино). В большинстве стран Восточной Европы лист, как мы видели, действительно вытерли начисто. Но даже в Западной Европе господствовало ожидание кардинальной и стремительной социальной трансформации: в конце концов, кто бы мог стать ей на пути?

С точки зрения движений Сопротивления военного времени, послевоенная политика должна была стать продолжением их борьбы, естественным увеличением и расширением их подпольного существования. Многие молодые мужчины и женщины, вышедшие на первый план в подполье военного времени, не знали другой формы общественной жизни: в Италии с 1924 года, в Германии, Австрии и большей части Восточной Европы с начала тридцатых годов и во всей оккупированной континентальной Европе с 1940 года нормальная политика была неизвестна. Политические партии были запрещены, выборы сфальсифицированы или отменены. Противостоять властям, выступать за социальные изменения или даже политические реформы означало поставить себя вне закона.

Для этого нового поколения политика была, таким образом, сопротивлением — сопротивлением власти, сопротивлением общепринятым социальным или экономическим порядкам, сопротивлением прошлому. Клод Бурде, активный участник движения Сопротивления во Франции, редактор ведущих изданий левого толка и писатель послевоенных лет, изобразил это настроение в своих мемуарах «Неопределенное приключение»: «Сопротивление — писал он, — превратило нас всех в оппозиционеров в полном смысле этого слова, как против людей вообще, так и против общественного строя. От сопротивления фашизму к сопротивлению послевоенному повторению ошибок тридцатых годов — казалось естественным шагом. Из этого возникло странное оптимистическое настроение, которое многие наблюдатели отмечали сразу же после Освобождения. Несмотря на окружавшую их нищету — и даже из-за нее — что-то новое и лучшее должно было появиться». «Никто из нас, — писали редакторы издания «Società» в ноябре 1945 года, — не признает своего прошлого. Нам кажется, что оно за пределами понимания... В нашей сегодняшней жизни преобладает чувство оцепенения и инстинктивный поиск направления. Мы просто обезоружены фактами».

Главным препятствием для радикальных перемен после поражения Гитлера были не реакционеры или фашисты, которые связали свою судьбу с диктаторами и были сметены вместе с ними, а законные правительства в изгнании, большинство из которых пересидели войну в Лондоне, планируя свое возвращение. Они рассматривали местные организации Сопротивления в своих странах как проблему, а не как союзников: легкомысленных молодых людей, которых нужно будет разоружить и вернуть к гражданской жизни, оставив государственные дела в руках политического класса, должным образом очищенного от коллаборационистов и предателей. Меньшее означало бы анархию — или бессрочную оккупацию союзническими армиями.

Группы Сопротивления, которые в 1944-1945 годах переформатировались в различные политические движения, относились к правительствам в изгнании со взаимным недоверием. Для них политики, чиновники и придворные, избежавшие оккупации, были дискредитированы вдвойне: своими довоенными ошибками и своим последующим отсутствием. Во Франции и Норвегии законодатели, избранные в 1936 году, были дисквалифицированы своими действиями в 1940 году. В Бельгии и Нидерландах их отсутствие в течение последующих пяти лет лишило возвращающиеся правительства возможности оценить местные страдания и изменения в общественном настроении, вызванные нацистской оккупацией. В Центральной и Восточной Европе, за важным исключением Чехословакии, бывшие правительства стали не нужны с приходом Красной Армии (хотя они иногда не сразу это понимали).

Возвращающиеся власти были вполне готовы пойти на компромисс в вопросах политики — в частности, в вопросах социально-экономических реформ. Однако они настаивали на том, что де Голль и другие воспринимали как «упорядоченный переход» к легитимной власти. Поскольку это было также предпочтением союзных оккупационных сил, Западных и Восточных, иллюзии Сопротивления вскоре были разрушены. В Восточной Европе (за исключением Югославии) именно Советы определяли форму послевоенных правительств и направляли их действия. В Западной Европе временные администрации заняли свои должности до ближайших выборов. И в любом случае движения Сопротивления поощряли, а потом заставляли сдать оружие и распустить свои организации.

Оглядываясь назад, бросается в глаза, как мало было сопротивление этому восстановлению институционального статус-кво. В Польше и некоторых частях западного Советского Союза вооруженные партизанские отряды просуществовали еще несколько лет, но их борьба была сугубо национальной и антикоммунистической. В Норвегии, Бельгии, Франции и Италии организованное сопротивление мирным путем слилось в послевоенные политические партии и союзы с лишь приглушенными протестами. В Бельгии в ноябре 1944 года вооруженным членам движения Сопротивления дали две недели, чтобы сложить оружие. Это привело к большой уличной акции протеста 25 ноября в Брюсселе, во время которой полиция открыла огонь и ранила 45 человек. Но такие случаи были редкостью. Более показательный пример того, как 200 тысяч французских участников движения Сопротивления успешно вошли в состав регулярной армии, а их организацию «Forces Françaises de l’Intérieur», или Французские внутренние силы, беспрепятственно распустили.

Демобилизация Сопротивления была в значительной степени облегчена советской стратегией, которая благоприятствовала восстановлению парламентских режимов в Западной Европе (как, номинально, и в Восточной Европе). Коммунистические лидеры, такие как Морис Торез во Франции и Пальмиро Тольятти в Италии, сыграли важную роль в обеспечении мирного сотрудничества своих (иногда ошеломленных) последователей. Но многие были готовы поверить, что энергия и амбиции Сопротивления теперь будут направлены на политические проекты национального обновления.

Связи, установленные внутри движений Сопротивления, иногда удавалось сохранить. Например, послевоенное объединения нидерландского общества, преодоление межконфессионального противостояния между католической и протестантской общинами обязаны личным отношениям, которые завязались во время войны. Но планы создания послевоенной «Партии сопротивления» провалились повсюду. Ближе всего к успеху они подошли в Италии, где Ферручио Парри стал премьер-министром в июне 1945 года и пообещал, что его Партия действий переймет дух и цели Сопротивления. Но Парри не был политиком, и когда шесть месяцев спустя он пал, политическая власть окончательно перешла в руки традиционных партий. Де Голль во Франции был гораздо лучшим политтехнологом, но он тоже покинул свой пост (через месяц после Парри), не захотев приспосабливать свои амбиции военного времени к парламентской рутине — тем самым отдавая непреднамеренную дань своему собственному успеху в восстановлении преемственности Республики.

Таким образом, большинство европейцев в первые послевоенные годы оказались под властью коалиций левых и левоцентристских политиков, весьма похожих на Народные фронты 1930-х годов. Это имело смысл. Единственными довоенными политическими партиями, способными нормально функционировать в эти годы, были те, кто имел антифашистскую репутацию — или, в оккупированной Советским Союзом Восточной Европе, те, кому новые власти могли приписать такие полномочия, по крайней мере на данный момент. На практике это означало коммунистов, социалистов и горстку либеральных или радикальных групп. Таким образом, они, наряду с недавно появившимися христианско-демократическими партиями, стали правительственными партиями в первые послевоенные годы и привели с собой многих политиков и деятелей эпохи Народного фронта.

Существующие левые партии значительно выиграли от участия в Сопротивлении во время войны, особенно во Франции, где коммунистам удалось превратить свои (иногда преувеличенные) военные подвиги в политический капитал и убедить даже бесстрастных наблюдателей в их уникальном моральном статусе — «великих героев Сопротивления», как их описала Джанет Фланнер в декабре 1944 года. Поэтому не слишком удивительно, что программы реформ послевоенных европейских правительств стали повторением и эхом незавершенных проектов 1930-х годов.

Если опытным партийным политикам было так легко вытеснить активистов военного времени после 1945 года, то это было потому, что, хотя они разделяли общий антифашистский дух и широко распространенное стремление к переменам, Сопротивление и его наследники были довольно расплывчаты в деталях. Партия действия в Италии стремилась упразднить монархию, национализировать крупный капитал и промышленность и реформировать сельское хозяйство. Программа мероприятий Французского совета национального сопротивления не предполагала устранение монарха, однако в других аспектах ее цели так же были размыты. Отряды Сопротивления были слишком заняты борьбой или просто выживанием, чтобы заниматься подробными планами послевоенного законодательства.

Однако самым большим недостатком Сопротивления было то, что его участникам не хватало опыта. Среди подпольных организаций только коммунисты имели практические знания о политике, да и то не так уж много. Но коммунисты, в частности, не хотели связывать свои руки подробными программными заявлениями, которые могли бы оттолкнуть будущих тактических союзников. Поэтому Сопротивление мало что заложило в фундамент послевоенных реформ, кроме высокопарных заявлений о намерениях и широких обобщений, — и даже они, как заметил в августе 1944 года сочувствующий Франсуа Мориак, были «наспех набранными фантастическими программами».

В одном, однако, сходились все — и сторонники Сопротивления, и политики: «планирование». Бедствия межвоенных десятилетий — упущенные возможности после 1918 года, великая депрессия, последовавшая за крахом фондового рынка в 1929 году, безработица, неравенство, несправедливость и неэффективность свободного капитализма, которые подтолкнули очень многих к соблазну авторитаризма, равнодушие напыщенных руководящих элит и некомпетентность политического класса — все это, казалось, свидетельствует об абсолютной неспособности хорошо организовать общество. Если демократия должна работать, если она хочет восстановить свою привлекательность, ее нужно планировать.

Иногда высказывается предположение, что эта вера в планирование, политическая религия послевоенной Европы, возникла на примере Советского Союза: плановая экономика, которая якобы избежала травм капиталистической Европы, выдержала нападение нацистов и выиграла Вторую мировую войну благодаря серии детальных пятилетних планов. Это совершенно неверно. В послевоенной Западной и Центральной Европе только коммунисты верили советским Планам (о которых они знали очень мало), и даже они не имели представления о том, как эти Планы могут быть применены к местным условиям. Советская одержимость численными целями, производственными квотами и централизованным управлением была чужда всем, кроме немногих современных западных сторонников планирования. Последние — а их было много — использовали совсем другой инструментарий.

Мода на планы и планирование началась задолго до 1945 года. На протяжении всей межвоенной депрессии, от Венгрии до Великобритании, звучали голоса в поддержку плановой экономики того или иного рода. Некоторые из идей, выдвинутых, в частности, в Австрии и среди британских фабианцев, происходили из более старой социалистической традиции, но многие другие имели свои истоки в либеральном реформизме до 1914 года. Модель государства-«смотрителя», как в XIX веке, задача которого сосредоточена на безопасности и общественном порядке, устарела, говорили критики. Хотя бы из соображений благоразумия — чтобы предотвратить политические потрясения, — теперь необходимо вмешиваться в экономические дела, чтобы регулировать дисбалансы, устранять неэффективность и компенсировать неравенство и несправедливость рынка.

До 1914 года основной акцент в таких реформистских проектах ограничивался призывами к прогрессивному налогообложению, защите труда и, иногда, государственной собственности ограниченного числа естественных монополий. Но с крахом международной экономики и последовавшей за этим войной планирование стало более актуальным и амбициозным. Среди молодых инженеров, экономистов и государственных служащих Франции и Германии широко распространялись конкурирующие предложения о национальном плане, в котором государство активно вмешивалось бы для поддержки, сдерживания, облегчения и, если необходимо, прямого управления ключевыми секторами экономики.

В течение большей части межвоенных лет планировщики-фантазеры и их сторонники томились в отчаянии на политической периферии. Старшее поколение политиков было глухо к их призывам: многим правым консерваторам и центристам вмешательство государства в экономику по-прежнему внушало отвращение, в то время как левым социалистам вообще казалось, что только постреволюционное общество может рационально планировать свои экономические дела. До тех пор капитализм был обречен страдать и в конечном итоге потерпеть крах из-за собственных противоречий. Мысль о том, что можно «планировать» капиталистическую экономику, казалась обеим сторонам бессмысленной. Разочарованные сторонники экономического планирования, таким образом, часто обнаруживали, что их привлекают авторитарные партии радикальных правых, явно более восприимчивые к их подходу.

Поэтому не случайно Освальд Мосли и некоторые другие британские лейбористы обратились к фашизму из-за разочарования в неадекватной реакции их партии на Великую депрессию. В Бельгии Хендрик де Ман также не смог убедить своих товарищей-социалистов в жизнеспособности своего «Плана» и начал предлагать более авторитарные решения. Во Франции немало блестящих молодых лидеров, недовольных неспособностью собственной Социалистической партии творчески подойти к урегулированию экономического кризиса, вышли из нее и сформировали новое правительство. Многие из них, как и другие, им подобные, оказались в рядах фашистов.

Сторонники Муссолини во Франции и Великобритании до 1940 года завидовали его успехам в преодолении экономических трудностей Италии с помощью государственного планирования и создания зонтичных структур для целых секторов экономики. Альберт Шпеер, администратор гитлеровского Нового порядка, пользовался за границей большим уважением за свою программу экономического управления и регуляции. В сентябре 1943 года Шпеер и Жан Бишелон, министр промышленного производства Виши, разработали систему снижения тарифов, основанную на межвоенных «плановых» идеях, которые тесно предвосхитили европейские торговые отношения и франко-германскую экономическую координацию в последующие годы. В «Молодой Европе», клубе, основанном в 1933 году для молодых мыслителей и политиков, стремящихся задать новое направление в политике, будущий бельгийский государственный деятель и еврофил Поль-Анри Спаак обменялся идеями об усилении роли государства с аналогично мыслящими современниками со всего континента, включая Отто Абеца, будущего нацистского администратора Парижа военного времени.

Короче говоря, «планирование» имело сложную историю. Многие из его сторонников получили свой первый опыт в качестве государственных служащих и бизнес-администраторов в условиях оккупационных режимов военного времени — во Франции, Италии, Бельгии и Чехословакии, не говоря уже о Германии и Италии. Британия не была оккупирована, но и там война приучила британцев к до сих пор довольно абстрактному понятию государственного «планирования». Действительно, в Британии именно война поставила правительство в центр экономической жизни. Закон о чрезвычайных полномочиях, принятый в мае 1940 года, разрешал правительству поручать любому человеку делать что-либо в национальных интересах, контролировать любую собственность и использовать любое промышленное предприятие для любых национальных целей. По словам Кеннета Харриса, биографа Клемента Эттли, британского послевоенного лейбористского лидера: «Национальное планирование и национальная собственность, которые в период 1945-51 годов казались результатом лейбористского правительства, претворяющего в жизнь социалистические принципы, были в значительной степени наследием государства, организованного для ведения тотальной войны».

Фашизм и война были, таким образом, мостом, связывающим неортодоксальные, маргинальные и часто противоречивые понятия экономического планирования с основной послевоенной экономической политикой. Однако скомпрометированное прошлое почти не снижало привлекательности планирования: несмотря связи с ультраправыми, ультралевыми, оккупацией или войной, планирование совершенно точно не соотносили с дискредитированной политикой межвоенного периода, что как раз истолковано в его пользу. Планирование скорее связывали с доверием к государству. Во многих странах это отражало вполне обоснованное понимание, усиленное опытом войны, что в отсутствие какого-либо другого органа регулирования или распределения только государство теперь стоит между индивидом и нуждой. Но энтузиазм того времени относительно государственного вмешательства в экономику был продиктован не только отчаянием или собственными интересами. Тогдашние настроения удачно подытожил в своей концепции Клемент Эттли, британский лидер лейбористов, чья партия победила консерваторов Черчилля по результатам решающих выборов в 1945 году: теперь нужны были «хорошо спланированные, хорошо построенные города, парки и игровые поля, дома и школы, фабрики и магазины».

Люди сильно верили в возможность (а не обязанность) государства решать масштабные проблемы путем мобилизации и направления людей и ресурсов ради общего блага. Очевидно, такой взгляд на вещи был особенно привлекателен для социалистов, но идея о том, что хорошо спланированная экономика означает более богатое, справедливое и лучше регулируемое общество, была подхвачена очень широким кругом избирателей, включая христианско-демократические партии, которые тогда получили известность по всей Западной Европе. Английский историк Алан Джон Персиваль Тейлор сказал слушателям Би-би-си в ноябре 1945 года, что «никто в Европе не верит в американский образ жизни — то есть частное предпринимательство; или, скорее, те, кто верит в него, являются побежденной партией, у которой, кажется, не больше будущего, чем у якобитов в Англии после 1688 года». Тейлор, как всегда, преувеличивал, он был неправ в долгосрочной перспективе (но кто не ошибается?), И он, возможно, был бы удивлен, узнав о плановом энтузиазме многих новых Дилеров, известных в современной американской администрации Германии. Но в то время он был в целом прав.

В чем же заключалось планирование? Название было обманчиво. Если все его сторонники и имели что-то общее, то это веру в усиленную роль государства в социальной и экономической политике. Вне этого между ними существовали большие разногласия, обычно обусловленные национальными политическими традициями. В Британии, где практически не существовало планирования, реальной проблемой был контроль — над промышленностью и социально-экономическими услугами — через государственную собственность как самоцель. Таким образом, национализация — особенно шахт, железных дорог, грузовых перевозок и коммунальных услуг — и предоставление медицинских услуг лежали в основе программы Лейбористской партии после 1945 года. Другими словами, экономика получала новый «командный центр». Но не более.

В Италии фашистское институциональное наследие, которое привело к тому, что большие участки экономики оказались под контролем государства, осталось в значительной степени нетронутым после войны. Что изменилось, так это политическая окраска партий, которые теперь извлекали выгоду из промышленной и финансовой базы власти, предоставленной им холдинговыми компаниями и государственными агентствами. В Западной Германии после 1948 года экономика оставалась в основном в частных руках, но с подробными, одобренными государством механизмами управления фабриками, отношениями между работодателями и работниками и условиями найма и распределения. В Нидерландах центральное планирование сопровождалось рядом разнообразных прогностических предписаний и указаний для частных предприятий.

В большинстве стран Западной Европы государственный сектор стремительно разрастался, если измерять его рост объемом государственных расходов или количеством его работников. Но только во Франции энтузиазм по поводу государственного планирования воплотился в реальность. Как и британские, послевоенные французские правительства национализировали: воздушный транспорт, банки, тридцать две страховые компании, коммунальные службы, шахты, промышленность боеприпасов, авиастроение и гигантский концерн «Renault» (как наказание его владельцу за военную помощь Германии). К маю 1946 года пятая часть всех промышленных мощностей Франции находилась в государственной собственности.

Между тем, 4 декабря 1945 года Жан Моне представил президенту де Голлю свой «План модернизации и развития». Через месяц для его выполнения был создан Генеральный комиссариат, который и возглавил Моне. В течение последующих месяцев Монне создал комиссии по модернизации для различных отраслей промышленности (горнодобывающей, электроэнергетики, транспорта, строительных материалов, стали и сельскохозяйственной техники; нефти, химических веществ, удобрений, судоходства и синтетических волокон), которые, в свою очередь, представили предложения и отраслевые планы. Ровно через год после его создания, в январе 1947 года, Комиссариат увидел свой первый национальный план, одобренный французским кабинетом министров без обсуждения.

План Моне был уникален. Это была работа необычного человека[19], но прежде всего это был продукт политической культуры, уже благосклонно настроенной к авторитарному принятию решений и формированию консенсуса по правительственному указу. Под его эгидой Франция стала первой западной страной, которая полностью посвятила себя экономическому росту и модернизации в качестве государственной политики. План в значительной степени зависел от предположений о доступе Франции к немецкому сырью и рынкам, и поэтому история его успеха является частью повествования об отношениях Франции с Германией и остальной Европой в послевоенное десятилетие: история многих фальстартов, ограничений и разочарований.

Первый план Моне был в значительной степени чрезвычайной мерой для решения послевоенного кризиса во Франции. Только позже его расширили и адаптировали к условиям Плана Маршалла. Но основные контуры послевоенной французской экономической стратегии присутствовали с самого начала. Французское планирование всегда было не более чем «ориентировочным»: оно лишь устанавливало цели, а не производственные квоты. Этим оно кардинально отличалось от советского планирования, основной особенностью которого (и главным недостатком) было требование относительно четко определенных и жестких норм производства каждого товара в каждой отрасли. План Моне ограничивался предоставлением правительству стратегии и рычагов для активного содействия достижению определенных приоритетных целей. На то время это была очень оригинальная попытка.

В Чехословакии в июне 1946 года была создана Центральная плановая комиссия с некоторыми чертами и устремлениями, похожими на Моне, для руководства и координации значительного государственного сектора, национализированного президентом Бенешем в 1945 году. За год до Пражского коммунистического переворота в феврале 1948 года 93% всех занятых на транспорте и 78% в промышленности уже работали на государство. Были захвачены банки, шахты, страховые компании, крупные коммунальные предприятия, металлургические и химические заводы, пищевая промышленность и все крупные предприятия: 2 119 фирм, составляющих около 75% всей продукции обрабатывающей промышленности.

В чехословацком случае национализация и государственное планирование экономики, таким образом, начались задолго до коммунистического захвата власти и действительно соответствовали политическим ожиданиям большинства избирателей. Только в феврале 1949 года, через год после коммунистического переворота, Плановая комиссия была очищена и переименована в «Управление Государственного планирования» с совершенно другими полномочиями. В остальных странах региона крупномасштабные национализации, подобные тем, которые были проведены в соответствии с Законом о национализации в Польше в январе 1946 года, были работой коалиционных правительств, в которых доминировали коммунисты. Но и здесь имелись докоммунистические корни: еще в 1936 году авторитарное правительство довоенной Польской Республики учредило «Четырехлетний инвестиционный план» с базовой системой централизованного директивного планирования.

Главной целью планирования в послевоенной континентальной Европе были государственные инвестиции. В период острой нехватки капитала и при огромном спросе на инвестиции в каждый сектор, государственное планирование состояло из трудного выбора: где разместить ограниченные ресурсы государства и за чей счет. В Восточной Европе акцент неизбежно делался на основные расходы — на дороги, железные дороги, заводы, коммунальные услуги. Но это оставляло очень мало для продовольствия и жилья, еще меньше для медицинских, образовательных и других социальных услуг; и совсем ничего для несущественных потребительских товаров. Это была не та модель расходов, которая могла бы понравиться любому электорату, особенно в странах, которые уже много лет страдали от материальных лишений, и неудивительно, что такого рода планирование в условиях острой нехватки средств почти всегда сопровождалось авторитарным правлением и полицейским государством.

Но ситуация на Западе не так уж сильно отличалась. Британцы, как мы увидим, были вынуждены принять годы «жесткой экономии» в качестве цены за восстановление экономики. Во Франции или Италии, где почти не было устойчивого рынка частного капитала, все крупные инвестиции должны были финансироваться государством — вот почему первый план Моне был смещен в сторону капиталовложений в основные отрасли промышленности за счет внутреннего потребления, жилья и услуг. Политические последствия этого были предсказуемы: к 1947 году Франции, как и Италии, угрожали забастовки, бурные демонстрации и неуклонный рост поддержки Коммунистической партии и ее профсоюзов. Преднамеренное пренебрежение сектором потребительских товаров и отвлечение скудных национальных ресурсов на несколько ключевых промышленных секторов имело долгосрочный экономический смысл, но это была стратегия высокого риска.

Плановая экономика напрямую опиралась на уроки 1930-х годов — успешная стратегия послевоенного восстановления должна исключить любой возврат к экономической стагнации, депрессии, протекционизму и, прежде всего, безработице. Те же соображения лежали в основе создания современного европейского социального государства. По общепринятому мнению 1940-х годов, политические поляризации последнего межвоенного десятилетия были порождены непосредственно экономической депрессией и ее социальными издержками. И фашизм, и коммунизм процветали на социальном отчаянии, на огромной пропасти, разделяющей богатых и бедных. Для восстановления демократии необходимо решить вопрос о «положении народа». Сто лет тому назад Томас сказал: «если чего-то не делать, то однажды это произойдет само собой, и так, что это никому не понравится».

Но «государство всеобщего благосостояния» — социального планирования — было больше, чем просто профилактикой политических потрясений. Наш нынешний дискомфорт с понятиями расы, евгеники, «дегенерации» и тому подобного затеняет важную роль, которую они играли в европейской общественной мысли в первой половине XX века: не только нацисты относились к таким вопросам серьезно. К 1945 году два поколения европейских врачей, антропологов, чиновников из сферы здравоохранения и политических экспертов внесли свой вклад в широкие дебаты и полемику о «расовом здоровье», росте населения, охраны окружающей среды, трудоустройства и государственной политики, которая могла их обеспечить или улучшить. Был достигнут широкий консенсус в отношении того, что физическое и моральное состояние граждан является вопросом общих интересов и, следовательно, частью ответственности государства.

Как следствие, базовое социальное обеспечение, в том или ином виде, было распространено уже к 1945 году, хотя качество и охват сильно различались. Германия, как правило, была самой развитой страной, поскольку уже при Бисмарке, между 1883 и 1889 годами, была введена система пенсионного страхования, страхования от несчастных случаев и медицинского страхования. Но другие страны начали подтягиваться в годы непосредственно перед Первой мировой войной и после нее. В Британии зародыши государственного страхования и пенсионных программ были введены либеральным правительством Асквита в первом десятилетии ХХ века; и Великобритания, и Франция создали министерства здравоохранения сразу после окончания Великой войны, в 1919 и 1920 годах соответственно.

Обязательное страхование по безработице, впервые введенное в Англии в 1911 году, было введено в Италии (1919), Австрии (1920), Ирландии (1923), Польше (1924), Болгарии (1925), Германии и Югославии (1927) и Норвегии (1938). Румыния и Венгрия уже имели системы страхования от несчастных случаев и болезней до Первой мировой войны, а все страны Восточной Европы ввели национальные пенсионные системы между войнами. Семейные пособия были ключевым элементом планов повышения рождаемости — идея, которую страны понесшие во время войны наибольшие потери, воплощали после 1918 года с особым фанатизмом, — и были введены сначала в Бельгии (1930), затем во Франции (1932) и в Венгрии и Нидерландах непосредственно перед началом войны.

Но ни одно из этих нововведений, даже нацистское, не представляло собой всеобъемлющей системы социального обеспечения. Они представляли собой совокупность специальных реформ, каждая из которых была направлена на решение конкретной социальной проблемы или улучшение выявленных недостатков предыдущих схем. Например, различные пенсионные системы и системы медицинского страхования, введенные в Англии, имели очень ограниченные льготы и распространялись только на работающих мужчин: жены и другие иждивенцы были исключены. Право на получение пособия по безработице в межвоенной Британии основывалось на «проверке средств для существования». Последняя, со своей стороны, опиралась на принцип «Закона о бедных» XIX века о «наименьшем праве», и требовала от претендента на государственную поддержку буквально продемонстрировать свое обнищание. Нигде еще не признавалась обязанность государства гарантировать определенный набор услуг всем гражданам, будь то мужчины или женщины, работающие или безработные, старые или молодые.

Все это изменила война. Так же как Первая мировая война по своему завершении дала толчок внедрению изменений в законах и социальном обеспечении — хотя бы для того, чтобы им могли воспользоваться вдовы, сироты, инвалиды и безработные в первые послевоенные годы — Вторая мировая изменила роль современного государства и связанные с ним ожидания. Перемены были наиболее заметны в Британии, где Мейнард Кейнс правильно предсказал послевоенную «тягу к социальной и личной безопасности». Но везде (по словам историка Майкла Говарда) «война и благосостояние шли рука об руку». В некоторых странах питание и медицинское обеспечение даже улучшились во время войны: мобилизовать мужчин и женщин для тотальной войны означало узнать больше об их состоянии здоровья и сделать все необходимое, чтобы сохранить их продуктивность.

Европейские социальные государства после 1945 года значительно различались по ресурсам, которые они предоставляли, и способам их финансирования. Но некоторые общие черты были. Предоставление социальных услуг в основном касалось образования, жилья и медицинского обслуживания, а также городских зон отдыха, субсидируемого общественного транспорта, финансируемого государством искусства и культуры и других косвенных видов помощи государства, что заботится о гражданах. Социальное обеспечение состояло главным образом из государственного страхования от болезней, безработицы, несчастных случаев и опасностей, связанных со старостью. Каждое европейское государство в послевоенные годы оказывало или оплачивало большинство из этих мер — какие-то больше, какие меньше.

Важные различия заключались в схемах оплаты новых государственных пособий. Некоторые страны собирали доходы с помощью налогов и предоставляли бесплатные или сильно субсидируемые медицинские услуги — именно такую систему выбрали в Британии, где она отражала современные предпочтения государственных монополий. В других странах денежные пособия выплачивались гражданам в соответствии с социально обусловленными критериями приемлемости, причем бенефициарам предоставлялось право приобретать услуги по собственному выбору. Во Франции и в ряде других малых государств граждане должны были самостоятельно оплачивать определенные виды медицинских услуг, но затем имели возможность получить государственную компенсацию большей части расходов.

Эти различия отражают различные системы национальных финансов и бухгалтерского учета, но они также означают фундаментальный стратегический выбор. Само по себе социальное страхование, даже очень щедрое, в принципе не было политически радикальной мерой — мы видели, как легко его ввели даже самые консервативные режимы. Однако комплексные системы социального обеспечения по своей сути являются перераспределительными. Их универсальный характер и сам масштаб их деятельности требуют передачи ресурсов — обычно через налогообложение — от состоятельных групп населения к менее обеспеченным. Таким образом, государство всеобщего благосостояния само по себе было радикальным предприятием, и различия между европейскими государствами всеобщего благосостояния после 1945 года отражали не только институциональные процедуры, но и политический расчет.

В Восточной Европе, например, коммунистические режимы после 1948 года в целом обычно не поддерживали универсальные системы социального обеспечения — в этом не было необходимости, поскольку они были вольны перераспределять ресурсы силой, не тратя скудные государственные средства на общественные услуги. Крестьян, например, часто исключали из системы социального страхования и пенсионного обеспечения по политическим мотивам. В Западной Европе только шесть стран — Бельгия, Италия, Норвегия, Австрия, Федеративная Республика Германия и Великобритания — ввели обязательное и всеобщее страхование по безработице после 1945 года. Добровольные программы субсидирования существовали в Нидерландах до 1949 года, во Франции — до 1967 года, в Швейцарии — до середины 1970-х. В католической Европе давно установившееся местное и общинное страхование от безработицы, вероятно, препятствовало развитию универсальных систем страхования, уменьшая потребность в них. В странах, где межвоенная безработица была особенно болезненной — в Великобритании или Бельгии, — расходы на социальное обеспечение частично определялись желанием сохранить полную или близкую к полной занятость. Там, где она не была столь значительной — например, во Франции или Италии, — это отражалось в несколько ином соотношении приоритетов.

Хотя Швеция и Норвегия были в авангарде предоставления льгот по широкому спектру социальных услуг, а Западная Германия сохранила положения о социальном обеспечении, унаследованные от прошлых режимов (включая программы нацистской эпохи, направленные на поощрение высокого уровня рождаемости), именно в Великобритании были предприняты самые амбициозные усилия по созданию с нуля подлинного «государства всеобщего благосостояния». Отчасти это отражало уникальное положение британской Лейбористской партии, которая одержала полную победу на выборах в июле 1945 года и — в отличие от правительств большинства других европейских стран — была свободна в законодательном закреплении всей своей предвыборной программы без ограничений со стороны партнеров по коалиции. Но она также проистекала из весьма своеобразных источников британского реформизма.

Социальное законодательство послевоенной Британии основывалось на известном докладе сэра Уильяма Бевериджа, опубликованном в ноябре 1942 года и сразу же ставшем бестселлером. Беверидж родился в 1879 году в семье британского судьи в имперской Индии, и его вкусы и цели формировались в кругу больших либералов-реформаторов эдвардианской Британии. Его доклад был одновременно обвинительным актом социальной несправедливости британского общества до 1939 года и образцом политики коренных и отраслевых реформ после окончания войны. Даже Консервативная партия не осмелилась выступить против ее основных рекомендаций, и она стала моральной основой для наиболее популярных и устойчивых элементов послевоенной программы лейбористов.

Беверидж сделал четыре предположения о послевоенном социальном обеспечении, все из которых должны были быть включены в британскую политику для следующего поколения: что должна быть национальная служба здравоохранения, адекватная государственная пенсия, семейные пособия и почти полная занятость. Последнее из них само по себе не было социальным обеспечением, но оно лежало в основе всего остального, поскольку считалось само собой разумеющимся, что нормальное положение здорового послевоенного взрослого человека заключается в полной оплачиваемой работе. Исходя из этого предположения, можно было бы щедро выделить средства на страхование от безработицы, пенсии, семейные пособия, медицинские и другие услуги, поскольку они оплачивались бы из налога на заработную плату, а также путем прогрессивного налогообложения занятого населения в целом.

Последствия были значительными. Неработающие женщины, не имеющие собственной частной медицинской страховки, впервые получили поддержку от государства. Унижение и социальная зависимость от Закона о бедных или «проверки на бедность» остались в прошлом — в тех (предположительно) редких случаях, когда гражданин государства всеобщего благосостояния нуждался в общественной помощи, он или она теперь имели на это законные права. Медицинские и стоматологические услуги предоставлялись бесплатно по месту службы, пенсионное обеспечение стало всеобщим, были введены семейные пособия. Основной парламентский законопроект, закрепляющий эти положения, получил Королевское одобрение в ноябре 1946 года, а Закон о Национальной службе здравоохранения (НСЗ) — ядре системы социального обеспечения — был принят 5 июля 1948 года.

Британское государство всеобщего благоденствия было одновременно и завершением более раннего цикла реформ, уходящего корнями в середину XIX века, и действительно кардинальным новшеством. Контраст между Великобританией, описанной в книге Джорджа Оруэлла «Дорога на Уиган-Пирс» (вышла в 1937) и Британией в то время, когда премьер-министр от консерваторов Гарольд Макмиллан ответил провокатору известной фразой («Вам никогда не было так хорошо»), — это заслуга государственной системы здравоохранения и мер по безопасности, поддержания дохода и занятости, которые были введены вместе с ней. Слишком легко, оглядываясь сегодня на просчеты первых послевоенных реформаторов, преуменьшить или даже отрицать их достижения. В течение нескольких лет многие из универсальных положений НСЗ оказались неприемлемо дорогими; качество предоставляемых услуг не поддерживалось на протяжении многих лет; и со временем стало ясно, что некоторые из основополагающих предположений, включая оптимистический прогноз постоянной полной занятости, были близорукими или еще хуже. Но любой, кто вырос (как и автор этих строк) в послевоенной Британии, имеет все основания быть благодарным государству всеобщего благоденствия.

То же самое можно сказать и о послевоенном поколении на всем европейском континенте, хотя нигде за пределами Британии не предпринималось столь масштабных и единовременных попыток всеобъемлющего социального обеспечения. Благодаря появлению государств всеобщего благоденствия европейцы ели больше и (в основном) лучше, жили дольше и здоровее, жили лучше, чем когда-либо прежде. А главное, они были в большей безопасности. Не случайно большинство европейцев, когда их спрашивают, что они думают о своих государственных услугах, почти всегда говорят в первую очередь о сети страхования и пенсионных резервах, которые им предоставило послевоенное государство. Даже в Швейцарии, стране явно недостаточно обеспеченной европейскими стандартами социального обеспечения, принятый в декабре 1948 года Федеральный закон о страховании по старости и по случаю потери кормильца рассматривается многими гражданами как одно из лучших достижений их страны.

Государство всеобщего благосостояния обходилось недешево. Ее стоимость для стран, еще не оправившихся от кризиса тридцатых годов и разрушений войны, была весьма значительной. Франция, которая в 1938 году тратила на социальные услуги всего 5% своего валового внутреннего продукта (ВВП), в 1949 году выделяла 8,2%, что означало увеличение на 64% в реальных цифрах. В Британии к 1949 году почти 17% всех государственных расходов приходилось только на социальное обеспечение (то есть, не включая предоставление государственных услуг, не включенных в этот раздел), что на 50% превышало уровень 1938 года в момент серьезной нагрузки на финансы страны. Даже в Италии, гораздо более бедной стране, где правительства пытались избежать высокой стоимости социального обеспечения, перекладывая предоставление услуг и поддержки на частный сектор или работодателя, государственные расходы на социальные услуги как доля ВВП выросли от 3,3% в 1938 году до 5,2% — в 1949-ом.

Почему европейцы были готовы платить так много за страхование и другое социальное обеспечение в то время, когда жизнь все еще была по-настоящему тяжелой, а материальная нехватка была повсеместной? Первая причина заключается в том, что именно потому, что времена были трудными, послевоенные системы социального обеспечения были гарантией определенного минимума справедливости. Это была не та духовная и социальная революция, о которой мечтали многие участники Сопротивления военного времени, но это был первый шаг от безнадежности и цинизма довоенных лет.

Во-вторых, социальные государства Западной Европы не имели политических противоречий. В целом все они осуществляли общественное перераспределение (одни — больше, другие — меньше), но не делали это радикально — не «выжимали деньги из богатых». Напротив: хотя наибольшие непосредственные преимущества ощущали бедняки, в далекой перспективе по-настоящему выигрывал средний класс специалистов и предпринимателей. Ранее они не могли претендовать на пособие по безработице, пенсию или больничные и до войны должны были платить за такие услуги или потребности частном секторе. Теперь все это было им доступно — бесплатно или по низкой цене. В сочетании с государственным бесплатным или льготным средним и высшим образованием для детей, это означало, что трудоустроенные специалисты и «белые воротнички» будут иметь лучшее качество жизни и больше денег в собственном распоряжении. Европейское социальное государство не только не настроило общественные классы друг против друга, но и связало их сильнее, чем когда-либо раньше, на основе общего интереса уберечь и защитить государство.

Но государственная финансовая поддержка социальной защиты населения и предоставления социальных услуг основывалось на общем убеждении, что это и есть задача правительств. Послевоенное государство во всей Европе было «социальным» государством, по своей сути (а часто и по требованию конституционных положений), ответственным за благосостояние своих граждан. Оно было обязано не только создать институты и услуги, необходимые для хорошего управления, безопасности и процветания страны, но и улучшать условия существования населения, которые измерялись рядом показателей, число которых все время росло. В состоянии ли государство отвечать всем этим требованиям — это было уже другой вопрос.

Очевидно, что идеалы социального государства «от колыбели до могилы» было бы легче реализовать в зажиточном и однородном государстве с небольшим количеством населения — скорее как в Швеции, чем как в Италии. Но вера в государство была, по крайней мере, столь же заметна в бедных странах, как и в богатых — возможно, даже больше, поскольку в таких местах только государство могло дать надежду или спасение массам населения. И после депрессии, оккупации и гражданской войны государство — как поставщик благосостояния, безопасности и справедливости — стало жизненно важным источником общности и социальной сплоченности. Сегодня многие эксперты склонны считать государственное обеспечение и зависимость от государства европейской проблемой, а идею о «спасении сверху» — иллюзией той эпохи. Но для поколения 1945 года некий работоспособный баланс между политическими свободами и рациональной, справедливой распределительной функцией государства-администратора казался единственным разумным выходом из пропасти.

Стремление к переменам после 1945 года выходило далеко за рамки социального обеспечения. Годы, последовавшие за Второй мировой войной, были своего рода эпохой реформ, в течение которой с запозданием решались многие давние назревшие проблемы. Одним из наиболее важных был вопрос об аграрной реформе, которую многие хорошо осведомленные современники считали самой насущной проблемой Европы. Груз прошлого все еще висел на крестьянстве континента. Только в Англии, Нидерландах, Дании, альпийских землях и некоторых частях Франции можно было говорить о процветающем, независимом классе фермеров. Подавляющее большинство преимущественно сельского населения Европы жило в условиях долговой нищеты.

Одной из причин этого было то, что большие участки лучших пахотных и, особенно, пастбищных земель все еще находились в руках относительно немногих богатых землевладельцев, часто отсутствовавших и во многих случаях решительно выступавших против любого улучшения условий их арендаторов или их рабочих. Другим фактором было длительное снижение цен на сельскохозяйственную продукцию по сравнению с промышленной. Процесс усугублялся с 1870-х годов импортом дешевого зерна, а затем мяса из Америки и Британских доминионов. К 1930-м годам европейские крестьяне жили в течение почти трех поколений с этим неуклонным ухудшением их положения. Многие — из Греции, Южной Италии, Балкан, Центральной и Восточной Европы — эмигрировали в США, Аргентину и другие страны. Те, кто остался, часто оказывались легкой добычей для националистических и фашистских демагогов. Таким образом, после войны многие, особенно левые, считали, что фашизм особенно привлекателен для отчаявшихся крестьян и что любое возрождение фашизма в Европе начнется в деревне. Аграрный вопрос был, таким образом, двояким: как улучшить экономические перспективы крестьянина и тем самым отучить его от авторитарного соблазна.

Первой цели уже пытались достичь после Первой мировой войны путем ряда земельных реформ — в частности, в Румынии и Италии, но в большей или меньшей степени практически везде. Они стремились перераспределить крупные землевладения, уменьшить количество «микрофундий» (неэффективных маленьких участков) и предоставить фермерам лучшую возможность эффективно наполнять рынок товарами. Но эти реформы провалились — отчасти потому, что в катастрофических экономических условиях межвоенной Европы, когда цены падали еще быстрее, чем до 1914 года, новые «независимые» крестьяне-землевладельцы были на самом деле более уязвимы, чем когда-либо.

После Второй мировой войны аграрная реформа была предпринята еще раз. В ходе румынской земельной реформы в марте 1945 года один миллион гектаров земли был изъят из рук «кулаков» и «военных преступников» и распределен среди более чем 600 000 до сих пор бедных или безземельных крестьян. В Венгрии, где межвоенный режим адмирала Хорти блокировал любое значительное перераспределение земель, одна треть территории страны была экспроприирована у прежних владельцев в соответствии с Программой временного послевоенного коалиционного правительства, подписанным в декабре 1944 года в городе Сегед. Правительство Чехословацкого Национального фронта военного времени разработало аналогичную программу в том же году и должным образом перераспределило значительные участки земли — в частности, фермы, захваченные у судетских немцев и венгров — в первые послевоенные месяцы. В период с 1944 по 1947 год в каждой восточноевропейской стране образовался большой класс мелких землевладельцев, которые были обязаны своими участками новой власти. Через несколько лет в погоне за коллективизацией коммунистические режимы отбирали землю уже у тех же землевладельцев. Но тем временем целые классы помещиков и крупных фермеров в Польше, Восточной Германии, Венгрии, Румынии и Югославии просто исчезли.

В Западной Европе только Южная Италия пережила нечто сравнимое с драматическими изменениями, которые претерпел Восток. Радикальные законы о реформе в 1950 году объявили о перераспределении земельной собственности по всей Сицилии и Южной Италии. Но за всей этой суетой мало что изменилось — на большей части земель, перераспределенных из старых латифундий, не хватало ни воды, ни дорог, ни жилья. Из 74 000 гектаров, перераспределенных на Сицилии после Второй мировой войны, 95% были «маргинальными» или неполноценными землями, непригодными для возделывания. Обнищавшие крестьяне, которым она предлагалась, не имели ни денег, ни доступа к кредитам; они мало что могли сделать со своими новыми владениями. Земельные реформы в Италии провалились. Их заявленная цель — решение «Южного вопроса» — будет достигнута лишь десятилетие спустя, да и то лишь частично, когда излишки крестьянства Юга покинут землю и отправятся в поисках работы в бурно развивающиеся северные города итальянского «чуда».

Но Южная Италия была тяжелым случаем. Новые юридические права для фермеров-арендаторов во Франции и других странах дали им стимул инвестировать в свои мелкие земельные владения, в то время как инновационные кредитные системы и сельские банки сделали это возможным. Субсидируемые государством системы поддержки фермерских цен помогли обратить вспять десятилетнее снижение цен на сельскохозяйственную продукцию, поощряя фермеров производить как можно больше продукции, гарантируя при этом покупку продукции по фиксированной минимальной ставке. Между тем беспрецедентный послевоенный спрос на рабочую силу в городах вытеснил излишки рабочих из бедных сельских районов, поэтому на селе остались более эффективные хозяйственники и меньше голодных ртов.

Политические аспекты аграрной проблемы были косвенно затронуты в более широком пакете политических реформ, введенных в первые послевоенные годы. Многие из них были по своей сути структурными — опять же, чтобы завершить незаконченные дела 1918 года. В Италии, Франции и Бельгии женщины наконец получили право голоса. В июне 1946 года итальянцы с небольшим преимуществом проголосовали за то, чтобы стать Республикой. 12,7 миллиона голосов были за отмену монархии, 10,7 миллиона — за сохранение, однако результат выборов еще сильнее обострил исторические противоречия в стране: Юг абсолютным большинством проголосовал за короля (в Неаполе соотношение было четыре к одному).

Греки, напротив, проголосовали в сентябре 1946 года за сохранение своей монархии. Бельгийцы тоже сохранили свою, но убрали действующего короля Леопольда III в наказание за сотрудничество с нацистами. Это решение, принятое под давлением общественности в 1950 году против желания незначительного большинства населения, резко разделило страну по общинному и языковому признаку: франкоязычные валлоны проголосовали за смещение Леопольда с трона, в то время как 72% голландскоязычных фламандцев высказались за то, чтобы позволить ему остаться. У французов не было монарха, на которого можно было бы излить свою память об унижении военного времени, и они просто проголосовали в 1946 году за то, чтобы заменить опозоренную Третью Республику порядковой преемницей. Как и Основной закон Германии 1949 года, конституция Четвертой Республики была призвана устранить, насколько это возможно, риск соблазниться на прелести авторитаризма или абсолютизма; позже выяснилось, что это намерение потерпело громкое поражение. Временные или Учредительные собрания, в которых принимали такие послевоенные конституции, предлагали проводить народные референдумы на щекотливые темы и осуществляли крупные институциональные реформы, которые в основном имели левый уклон. В Италии, Франции и Чехословакии коммунистические партии после войны процветали. На итальянских выборах 1946 года Итальянская коммунистическая партия (PCI) получила 19% голосов; Французская коммунистическая партия (PCF) получила 28,6% голосов на вторых французских выборах того же года, что стало ее лучшим результатом. В Чехословакии на свободных выборах в мае 1946 года коммунисты получили 38% голосов избирателей (на чешских землях — 40%). В других странах коммунисты на свободных выборах не достигли таких хороших результатов, однако они все равно были лучше, чем во все последующие годы, колеблясь от 13% в Бельгии до всего 0,4% в Соединенном Королевстве.

Сначала своим политическим весом коммунисты в Западной Европе были обязаны своей связи с социалистическими партиями, большинство из которых к 1947 году неохотно выходили из союзов типа Народных фронтов, в которые превратились движения Сопротивления. Социалистические партии во Франции и Италии на первых послевоенных выборах действовали почти так же успешно, как коммунисты, а в Бельгии — значительно лучше. В Скандинавии социал-демократы значительно превзошли любую другую партию, получив от 38% до 41% голосов в Дании, Норвегии и Швеции на выборах 1945-1948 годов.

Тем не менее за пределами Великобритании и скандинавских стран «старые левые», то есть коммунисты и социалисты так и не получили возможности править самостоятельно. В Западной Европе их уравновешивала, а порой и превосходила новая политическая сила — христианско-демократические партии. Католические партии уже были известны в континентальной Европе: они долгое время были популярны в Нидерландах и Бельгии. В Германии времен Вильгельма II и Веймарской республики существовала Партия католического центра, а консервативное крыло австрийской политики очень долго тесно связывали с (католической) Народной партией. Даже сама «христианская демократия» не была совершенно новой идеей — ее истоки лежали в католическом реформизме начала XX века и католических движениях политического центра, которые безуспешно пытались пробиться в бурные годы после Первой мировой войны. Но после 1945 года ситуация была совсем другой и полностью в их пользу.

Во-первых, эти партии — особенно Христианско-демократический союз (ХДС) в Западной Германии, Христианские демократы (ХД) в Италии и Народное республиканское движение (НРД) во Франции — теперь обладали почти монопольным правом на голоса католиков. В Европе 1945 года это все еще имело важное значение: католики были и до сих пор очень консервативны, особенно в отношении социальных вопросов и в регионах с большим количеством активных прихожан. Традиционные католики в Италии, Франции, Бельгии, Нидерландах, южной и западной Германии редко голосовали за социалистов и почти никогда за коммунистов. Но, и это было особенностью послевоенной эпохи, даже консервативным католикам во многих странах часто не оставалось иного выбора, кроме как голосовать за христианских демократов, несмотря на реформистский уклон иx политики, потому что традиционные правые партии либо находились в тени, либо были вовсе запрещены. Даже некатолические консерваторы все чаще обращались к христианским демократам как к барьеру для «марксистских» левых.

Во-вторых, по схожим причинам христианские демократические партии активно поддерживали женщины — во Франции в 1952 году две трети ревностных католичек проголосовали за НРД. Несомненно, на их решение повлияли церковные проповеди. Однако христианско-демократические партии в значительной степени пользовались популярностью среди женщин за свои программы. В отличие от постоянного мятежного подтекста, имеющегося даже в наиболее одомашненной риторике социалистов и коммунистов, ведущие христианские демократы — Морис Шуман и Жорж Бидо во Франции, Альчиде де Гаспери в Италии и Конрад Аденауэр в Федеративной Республике — всегда делали упор на примирении и стабильности.

Христианская демократия избегала классовых призывов и делала упор на социальные и моральные реформы. В частности, она настаивала на важности семьи — собственно христианской темы, имеющей значительные политические последствия в то время, когда потребности неполных, бездомных и обездоленных семей никогда не были так велики. Таким образом, христианско-демократические партии оказались в идеальном положении, чтобы извлечь выгоду практически из всех аспектов послевоенного состояния: стремления к стабильности и безопасности, ожидания обновления, отсутствия традиционных правых альтернатив и ожиданий, возлагаемых на государство, — ибо в отличие от традиционных католических политиков более раннего поколения, лидеры христианско-демократических партий и их более радикальные молодые последователи не имели никаких запретов на использование государственной власти для достижения своих целей. Во всяком случае, христианские демократы первых послевоенных лет видели в своих главных противниках либералов свободного рынка, а не коллективистских левых, и стремились продемонстрировать, что современное государство может быть адаптировано к несоциалистическим формам благотворительного вмешательства.

Как следствие, в Италии и Западной Германии христианско-демократические партии обеспечили себе (при некоторой американской помощи) почти монополию политической власти на долгие годы. Во Франции — из-за разрушительных последствий двух колониальных войн, за которыми в 1958 году последовало возвращение де Голля к власти — MRP[20] действовала гораздо менее успешно. Но даже там она оставалась арбитром власти до середины пятидесятых годов, имея неоспоримые права на некоторые ключевые министерства (в частности, иностранных дел). Католические партии христианско-демократического толка осуществляли непрерывную власть в странах Бенилюкса на протяжении более чем одного поколения, в Австрии до 1970 года.

Лидеры христианских демократических партий, как и британский Уинстон Черчилль, были людьми более раннего времени: Конрад Аденауэр родился в 1876 году, Альчиде де Гаспери пять лет спустя, сам Черчилль в 1874 году. Это был не просто совпадение или наблюдения заинтересованного биографа. К 1945 году многие страны континентальной Европы потеряли два поколения потенциальных лидеров: первое поколение полегло или получили ранения в Первой мировой войне, второе — стало жертвой фашистской соблазна или погибли от рук нацистов и их сторонников. Этот недостаток проявился в общем довольно посредственном качестве молодых политиков в эти годы — Пальмиро Тольятти (который провел большую часть предыдущих двадцати лет в качестве политического агента в Москве) был исключением. Особой привлекательностью Л. Блюма, вернувшегося к общественной жизни во Франции после заключения в Дахау и Бухенвальде, был не только его героизм, но и возраст (он родился в 1872 году).

На первый взгляд может показаться довольно странным, что столь значительная часть восстановления послевоенной Европы была делом людей, достигших зрелости и вступивших в политику много десятилетий назад. Черчилль, впервые вошедший в парламент в 1901 году, всегда называл себя «ребенком викторианской эпохи». Клемент Эттли тоже был викторианцем, родившимся в 1883 году. Но это, пожалуй, не так уж и удивительно. Во-первых, таким пожилым людям нечасто удавалось пройти сквозь тридцать лет смятений политически и нравственно непорочными, а политическое доверие к ним усилилась ввиду их редкости. Во-вторых, все они принадлежали к замечательному поколению европейских социальных реформаторов, достигших зрелости в 1880-1910 годах — будь то социалисты (Блюм, Эттли), либералы (Беверидж или будущий президент Италии Луиджи Эйнауди, родившийся в 1874 году) или прогрессивные католики (де Гаспери, Аденауэр). Их инстинкты и интересы очень хорошо соответствовали послевоенным настроениям.

Но в-третьих, и это, пожалуй, самое важное, эти старики, которые перестраивали Западную Европу, воплощали собой преемственность. Между войнами в моде было все новое и современное. Парламенты и демократии рассматривались многими — и не только фашистами и коммунистами — как декадентские, застойные, коррумпированные и в любом случае неадекватные задачам современного государства. Война и оккупация развеяли эти иллюзии, если не для интеллектуалов, то для избирателей. В холодном свете мира унылые компромиссы конституционной демократии обрели новую привлекательность. Конечно, в 1945 году большинство людей стремилось к социальному прогрессу и обновлению, но в сочетании с укреплением стабильных и привычных политических форм. Там, где Первая мировая война вызвала политизацию и радикализацию, ее «преемница» привела к обратным последствиям — глубокой тоске по нормальности.

Таким образом, государственные деятели, чей опыт формировался во времена, более давние, чем бурные межвоенные десятилетия — более уравновешенной и самоуверенной эпохи до 1914 года, — вызывали особое доверие. Олицетворяя преемственность, они были способны облегчить сложный переход от политических страстей недавнего прошлого к грядущей эпохе стремительных общественных изменений. Каким бы ни был их партийный «ярлык», все старшие государственные деятели Европы к 1945 году были скептичными, прагматичными практиками искусства возможного. Эта личная удаленность от чрезмерно самоуверенных догм межвоенной политики верно отражала настроение их избирателей. Начинался пост-идеологический век.

Перспективы политической стабильности и социальных реформ в Европе после Второй мировой войны зависели в первую очередь от восстановления экономики континента. Никакое государственное планирование или политическое руководство не могло облегчить того непосильного задания, которое предстало перед европейцами в 1945 году. Самым очевидным экономическим следствием войны были потери жилого фонда. Ущерб, нанесенный Лондону, где было разрушено три с половиной миллиона домов, был больше, чем от Великого пожара 1666 года. Девяносто процентов всех домов в Варшаве были разрушены. Только 27% жилых домов в Будапеште в 1945 году были пригодны для жилья. Война уничтожила 40% жилого фонда в Германии, 30% — в Великобритании, 20% — во Франции. В Италии было разрушено 1,2 миллиона домов, в основном в городах с населением 50 000 и более человек. Проблема бездомности, как мы видели, была, пожалуй, самым очевидным следствием войны в ближайшую послевоенную эпоху — в Западной Германии и Великобритании нехватка жилья сохранялась до середины 1950-х годов. Как выразилась одна женщина — представительница среднего класса, выйдя с выставки «Жилье после войны» в Лондоне, «я так отчаянно хочу собственное жилье, что согласна на все. Четыре стены и потолок — это предел моих мечтаний».

Вторая область очевидного ущерба была нанесена транспорту — торговому флоту, железнодорожным путям, подвижному составу, мостам, дорогам, каналам и трамвайным путям. Между Парижем и морем не было мостов через Сену, только один остался нетронутым через Рейн. Как следствие, даже если шахты и заводы могли производить необходимые товары, они не могли их перемещать — многие европейские угольные шахты снова работали к декабрю 1945 года, но город Вена все еще был без угля.

Худшим было визуальное восприятие: многие страны выглядели так, как будто они были разбиты и разбиты без всякой надежды на восстановление. И действительно, почти во всех европейских странах, участвовавших во Второй мировой войне, национальная экономика стагнировала или сокращалась по сравнению даже с посредственными показателями межвоенных лет. Но война не всегда является экономической катастрофой — наоборот, она может стать мощным стимулом для быстрого роста в определенных отраслях. Благодаря Второй мировой войне США достигли бесспорного лидерства в торговле и технологической отрасли, примерно так же, как Британия после наполеоновских войн.

И действительно, как вскоре выяснили союзнические экономические эксперты, разрушительное влияние войны против Гитлера даже в Германии не был таким тотальным, как они думали сначала. Несмотря на все человеческие жертвы, бомбардировки нанесли меньше экономического вреда, чем ожидали сторонники этой версии. К маю 1945 года было уничтожено немногим более 20% немецких промышленных предприятий. Даже в Рурском регионе, на который пришлось наибольшее количество бомбардировок, две трети всех заводов и оборудования остались невредимыми. В других странах, например, в Чехии, промышленность и сельское хозяйство процветали под немецкой оккупацией и практически не пострадали — Словакия, как и некоторые части Венгрии, пережила ускоренную индустриализацию в годы войны и фактически стала жить лучше, чем раньше.

Из-за того что вред в основном был нанесен чрезвычайно неравномерно (люди, города и села пострадали, тогда как заводы и товары остались относительно невредимыми), ключевые секторы экономики после 1945 года смогли неожиданно быстро восстановиться. Машиностроение во время войны процветало. Соединенное Королевство, СССР, Франция, Италия и Германия (а также Япония и США) — все они вышли из войны с большими запасами оборудования, чем были до ее начала. В Италии серьезно пострадали только авиационная и судостроительная промышленность. Инженерные фирмы, расположенные на Севере, и, таким образом, вне досягаемости самых тяжелых боев во время итальянской кампании, работали довольно хорошо (как и в Первую мировую войну), их продукция и инвестиции военного времени более чем компенсировали любой ущерб, который они понесли. Что касается станкостроительной промышленности в Западной Германии, то она потеряла только 6,5% производственных мощностей из-за военных повреждений.

В некоторых странах, конечно, не было никакого военного ущерба. Ирландия, Испания, Португалия, Швейцария и Швеция оставались нейтральными на протяжении всего конфликта. Это не значит, что они не были затронуты ею. Напротив, большинство европейских нейтралов были тесно, хотя и косвенно, вовлечены в нацистскую войну. Германия сильно зависела от Испании Франко в поставках марганца во время войны. Вольфрам поставляли в Германию из португальских колоний через Лиссабон. Сорок процентов потребностей Германии в железной руде в военное время покрывала Швеция (ее привозили в немецкие порты шведские корабли). И все это было оплачено золотом, большая часть которого была украдена у жертв Германии и переправлена через Швейцарию.

Швейцария не просто помогала Германии в отмывании и сокрытии денег, что уже само по себе было значительной поддержкой Гитлера. В 1941-42 годах 60% военной промышленности Швейцарии, 50% ее оптической промышленности и 40% ее машиностроительной продукции производилось для Германии, оплачивалось золотом. Даже в апреле 1945 года фирма стрелкового оружия «Бюрле-Эрликон» все еще продавала вермахту скорострельные орудия. В целом, германский Рейхсбанк во время Второй мировой войны депонировал в Швейцарии золотой эквивалент 1 638 000 000 швейцарских франков. И именно швейцарские власти еще до начала конфликта потребовали, чтобы в немецких паспортах указывалось, являются ли их владельцы евреями, чтобы ограничить нежелательные переезды.

В защиту швейцарских властей можно сказать то, что они имели серьезные основания не ссориться с нацистами. И хотя верховное командование Вермахта отложило планы вторжения в Швейцарию, которые утвердило в июне 1940 года, оно никогда от них не отказывалось; а опыт Бельгии и Нидерландов был мрачным напоминанием о судьбе слабых нейтральных государств, которые попались Гитлеру на пути. По аналогичным причинам шведы также расширили свое сотрудничество с Берлином, от которого они исторически зависели в отношении угля. Швеция много лет продавала Германии железную руду: еще до войны половина зарубежных поставок железной руды в Германию проходила через балтийский регион, а три четверти всего шведского экспорта руды приходилось на Германию. Во всяком случае, шведский нейтралитет уже давно склонялся в сторону Германии, подстрекаемый страхом перед амбициями России. Сотрудничество с нацистами — разрешение на транзит 14 700 военнослужащих вермахта в начале операции «Барбаросса», а также немецких солдат в отпуске из Норвегии, отсрочка от призыва для шведских работников железных рудников, чтобы обеспечить регулярные поставки в Германию, — не было чем-то чрезвычайным.

После войны швейцарцы (но не шведы) стали объектом презрения и подозрительного отношения со стороны международного сообщества как немецкие военные приспешники. Вашингтонские соглашения, датированные маем 1946 года, обязали их сделать «добровольный» взнос в размере 250 миллионов швейцарских франков на европейскую реконструкцию, в качестве окончательного урегулирования всех претензий, связанных с операциями Рейхсбанка через швейцарские банки. Но к тому времени Швейцария уже реабилитировалась как процветающий остров финансовой стабильности: ее банки были высокодоходными, ее фермы и машиностроительные предприятия были готовы поставлять продовольствие и технику на нуждающиеся европейские рынки.

До войны ни Швейцария, ни Швеция не были особенно состоятельными — на самом деле в этих странах существовали большие нуждающиеся сельские регионы. Но лидерство, которое они обеспечили себе в ходе войны, оказалось прочным: обе страны сейчас возглавляют европейские рейтинги и непрерывно занимают лидерские позиции на протяжении четырех десятилетий. В других местах путь к выздоровлению был несколько более тернистым. Но даже в Восточной Европе экономическая инфраструктура была отстроена на удивление быстро. Несмотря на все усилия отступающего вермахта и наступающей Красной Армии, мосты, дороги, железные дороги и города Венгрии, Польши и Югославии были восстановлены. К 1947 году транспортные сети и подвижной состав в Центральной Европе были доведены до довоенного уровня или превысили его. В Чехословакии, Болгарии, Албании и Румынии, где было меньше разрушений, связанных с войной, этот процесс занял меньше времени, чем в Югославии или Польше. Но даже польская экономика восстанавливалась довольно быстро — отчасти потому, что западные территории, недавно захваченные у Германии, теперь давали больше урожая, там было больше промышленных городков и заводов.

В Западной Европе материальный ущерб также восстанавливался с поразительной быстротой — быстрее всего в Бельгии, несколько медленнее во Франции, Италии и Норвегии, медленнее всего в Нидерландах, где самый большой ущерб (фермам, дамбам, дорогам, каналам и людям) был нанесен в последние месяцы войны. Бельгийцы извлекли выгоду из привилегированного статуса Антверпена как единственного крупного европейского порта, более или менее уцелевшего в конце войны. Высокая концентрация войск союзников в их стране что приводила к вливанию постоянного потока твердой валюты в экономику, которая долгое время специализировалась на угле, цементе и полуфабрикатах металлов, жизненно важных для восстановительных работ.

В Норвегии, напротив, положение было значительно хуже. Половина жизненно важного рыболовного и торгового флота страны была потеряна в войне. Благодаря преднамеренному уничтожению немцами в ходе отступления вермахта, промышленное производство Норвегии в 1945 году составляло всего 57% от уровня 1938 года. Страна потеряла пятую часть своей экономики. В более поздние годы норвежцы все еще не могли догнать Швецию. Но даже Норвегия смогла восстановить большую часть своей железнодорожной и дорожной сети к концу 1946 года, и в течение следующего года, как и в остальной Западной и большей части Восточной Европы, нехватка топлива и неадекватные коммуникации больше не были препятствием для экономического подъема.

Впрочем тогдашним обозревателям самой удивительной казалась именно способность Германии к восстановлению. Это было данью усилиям местного населения, которое с поразительной целеустремленностью работало над восстановлением своей разрушенной страны. В день смерти Гитлера только 10% немецких железных дорог действовали. Страна в буквальном смысле была обездвижена. Год спустя, в июне 1946 года, 93% всех немецких железнодорожных путей были вновь открыты, а 800 мостов были восстановлены. В мае 1945 года добыча угля в Германии составляла лишь одну десятую от 1939 года; год спустя она увеличилась в пять раз. В апреле 1945 года Солу Падоверу[21], который наблюдал за наступлением американской армии в Западной Германии, казалось, что городу Аахен, для восстановления понадобится не менее двадцати лет. Но через несколько недель он уже сообщал о возобновлении работы городских шинных и текстильных фабрик и о начале экономической жизни.

Одной из причин стремительного перезапуска в Германии было то, что сразу же после восстановления жилья для работников и транспортного сообщения промышленность была полностью готова к поставке товаров. На заводе «Фольксваген» 91% машин пережил бомбардировки военного времени и послевоенные грабежи, и к 1948 году завод был оснащен оборудованием, позволяющим выпускать каждый второй автомобиль, произведенный в Западной Германии. Немецкий Ford также в целом не пострадал. Благодаря военным инвестициям треть германского промышленного оборудования по состоянию на 1945 год не была в использовании и пяти лет — против 9% в 1939 году. А те отрасли, в которые Германия больше всего инвестировала для военных целей — оптика, химическая и легкая промышленность, транспорт, цветные металлы, — собственно, и обеспечили экономический расцвет в 1950-х. К началу 1947 года главным препятствием для восстановления Германии был уже не военный ущерб, а нехватка сырья и других ресурсов — и, прежде всего, неопределенность политического будущего страны.

1947 год должен был стать решающим, от которого зависела судьба континента. До тех пор европейцы были поглощены ремонтом и реконструкцией, или же были заняты созданием институциональной инфраструктуры для долгосрочного восстановления. В течение первых восемнадцати месяцев после победы союзников настроения на континенте колебались от облегчения при одной только перспективе мира и нового старта, к каменному смирению и растущему разочарованию перед лицом масштаба задач, которые еще предстояли. К началу 1947 года стало ясно, что самые трудные решения еще не приняты и откладывать их дальше нельзя.

Во-первых, фундаментальная проблема продовольственного снабжения еще не была решена. Нехватка продовольствия ощущалась повсеместно, за исключением Швеции и Швейцарии. Только запасы UNRRA, накопленные весной 1946 года, спасли австрийцев от голода в последующие двенадцать месяцев. Калорийность питания в Британской зоне Германии упала с 1500 в день на взрослого в середине 1946 года до 1050 в начале 1947. Итальянцы, страдавшие два года подряд от голода в 1945 и 1946 годах, весной 1947 года в среднем потребляли меньше пищи среди всех западноевропейских стран. Во французских опросах общественного мнения на протяжении 1946 года «еда», «хлеб», «мясо» постоянно превосходили все другие варианты ответов на вопрос о том, что больше всего беспокоило людей.

Отчасти проблема заключалась в том, что Западная Европа больше не могла обращаться к зернохранилищам Восточной Европы, от которых она традиционно зависела. Ибо там тоже никто не ел досыта. В Румынии урожай 1945 года не удался из-за неумелой земельной реформы и плохой погоды. От Западной Валахии, Молдавии, Западной Украины и вплоть до поволжского региона СССР плохие урожаи и засуха практически привели к голоду осенью 1946 года: гуманитарные организации сообщали о годовалых детях, которые весили всего три килограмма, а в отчетах писали о случаях людоедства. В Албании работники службы помощи пострадавшим говорили про здешнее положение как «ужасающее бедствие».

Затем наступила жестокая зима 1947 года, худшая с 1880 года. Замерзли каналы, дороги неделями были непроходимы, замерзшие станции парализовали целые железнодорожные сети. Начавшееся послевоенное восстановление остановилось. Угля не хватало даже для внутренних потребностей, и он так или иначе не мог доехать до потребителей. Промышленное производство резко упало — производство стали, только начав восстанавливаться, стремительно упало на 40% по сравнению с предыдущим годом. Когда снег растаял, многие части Европы были затоплены. Несколько месяцев спустя, в июне 1947 года, на континенте наступило одно из самых жарких и засушливых лет за все годы наблюдений. Было понятно, что хорошего урожая не будет — в некоторых местах третий год подряд: урожайность сельскохозяйственных культур упала на треть даже против скромного результата предыдущего года. Дефицит угля можно было частично восполнить за счет американского импорта (34 миллиона тонн в 1947 году). Продовольствие тоже можно было купить в Америке и британских владениях. Но за весь этот импорт приходилось платить твердой валютой, обычно долларами.

В основе европейского кризиса 1947 года лежат две структурные дилеммы. Одним из них было фактическое исчезновение Германии из европейской экономики. До войны Германия была основным рынком сбыта для большей части Центральной и Восточной Европы, а также Нидерландов, Бельгии и Средиземноморского региона (до 1939 года, например, Германия покупала 38% экспорта Греции и поставляла около трети импорта страны). Немецкий уголь был жизненно важным ресурсом для французских производителей стали. Но до тех пор, пока не было решено ее политическое будущее, экономика Германии — при всем ее восстановленном потенциале — оставалась замороженной, фактически блокируя экономическое восстановление остальной части континента.

Вторая проблема касалась не Германии, а США, хотя эти две страны были связаны. В 1928 году 44% британского импорта машинной продукции в стоимостном выражении происходили из США, 25% — из Германии. В 1947 году эти показатели составляли 65 и 3% соответственно. Аналогичная ситуация сложилась и в других европейских странах. Этот резко возросший спрос на американские товары был, по иронии судьбы, признаком подъема европейской экономической активности, но для покупки американских товаров или материалов требовались американские доллары. Европейцам нечего было продавать остальному миру, но без твердой валюты они не могли покупать продовольствие, чтобы не дать миллионам умереть с голоду, и не могли импортировать сырье и оборудование, необходимые для развития собственного производства.

Кризис доллара был серьезным. В 1947 году Великобритания, чей государственный долг вырос в четыре раза с 1939 года, покупала почти половину своего общего импорта из США и у нее быстро заканчивалась наличность. Франция, крупнейший в мире импортер угля, имела годовой платежный дефицит в размере $2,049 млн. Большинство других европейских стран даже не имели валюты для торговли. Румынская инфляция была наихудшей в августе 1947 года. Инфляция в соседней Венгрии была худшей в истории человечества и на много превосходила 1923 год в Германии. За один доллар давали 5 триллионов пенго — это означает, что к тому времени, когда пенго был заменен на форинт в августе 1946 года, долларовая стоимость всех находящихся в обращении венгерских банкнот равнялась лишь одной тысячной доли цента.

Валюта в Германии не функционировала. Процветал черный рынок, и сигареты стали общепринятым средством обмена: учителям в лагерях для беженцев платили по 5 пачек в неделю. Стоимость пачки американских сигарет в Берлине колебалась от 60 до 165 долларов, что давало солдатам американских оккупационных войск возможность серьезно заработать на обмене и перепродаже выделенных им сигарет. Только за первые четыре месяца оккупации союзниками американские войска в Берлине отправили домой на 11 миллионов долларов больше, чем получили в виде зарплаты. Серьезность европейского кризиса не ускользнула от внимания американцев. Как мы увидим, это было одной из главных причин их стремления к решению проблемы Германии с советским сотрудничеством или без него. По мнению хорошо информированных советников президента, таких как Джордж Кеннан, Европа весной 1947 года балансировала на грани. Разочарование западноевропейцев, которые изначально ожидали более быстрого восстановления и возвращения к нормальным экономическим условиям, и безнадежность немцев и других центральноевропейцев, усугубленная непредвиденным кризисом 1947 года, могли только усилить привлекательность коммунизма или же риск скатиться в анархию.

Привлекательность коммунизма была реальной. Хотя коммунистические партии Италии, Франции и Бельгии (а также Финляндии и Исландии) оставались в правящих коалициях до мая 1947 года, через свои профсоюзные объединения и народные демонстрации они смогли мобилизовать народный гнев и извлечь выгоду из неудач своих собственных правительств. Электоральные успехи местных коммунистов в сочетании с аурой непобедимой Красной Армии делали итальянский (или французский, или чешский) «путь к социализму» правдоподобным и соблазнительным. К 1947 году во Французскую коммунистическую партию вступило 907 000 мужчин и женщин. В Италии эта цифра составляла два с четвертью миллиона, гораздо больше, чем в Польше или даже Югославии. Даже в Дании и Норвегии каждый восьмой избиратель был склонен к обещанной коммунистической альтернативе. В западных зонах Германии союзные власти опасались, что ностальгия по лучшим временам нацизма вместе с реакцией против программ денацификации, нехватки продовольствия и повсеместной мелкой преступности все же может обернуться преимуществами для неонацистов или даже советов.

Западноевропейским государствам, возможно, повезло, что их коммунистические партии весной 1947 года все еще следовали умеренному, демократическому пути, принятому в 1944 году. Во Франции Морис Торез все еще призывал угольщиков «добывать» уголь. В Италии британский посол назвал Тольятти рычагом, сдерживающим влиянием на своих более «горячих» социалистических союзников. По своим собственным причинам Сталин еще не поощрял своих многочисленных сторонников в Центральной и Западной Европе эксплуатировать народный гнев и разочарование. Но даже в этом случае призрак гражданской войны и революции никогда не был так близок. В Бельгии союзные наблюдатели охарактеризовали общественную и политическую напряженность как серьезную и оценили страну вместе с Грецией и Италией как «нестабильную».

Во Франции экономические трудности зимы 1947 года уже привели к массовому разочарованию в новой послевоенной Республике. Во французском социологическом опросе 1 июля 1947 года 92% опрошенных считали, что дела во Франции идут «плохо или скорее плохо». В Британии лейбористский канцлер Хью Далтон, размышляя о проколотом энтузиазме первых послевоенных лет, признался в своем дневнике: «Никогда больше не будет яркого уверенного утра». Его французский коллега Андре Филипп, социалистический министр национальной экономики, в своей речи в апреле 1947 года высказал ту же мысль более резко: «Нам угрожает, — заявил он, — полная экономическая и финансовая катастрофа».

Это чувство безнадежности и надвигающейся катастрофы было повсюду. «В течение последних двух месяцев, — сообщала Жанет Фланнер из Парижа в марте 1947 года, — в Париже, а может быть, и во всей Европе, царила атмосфера несомненного и растущего недомогания, как будто французы или все европейцы ожидали чего-то или, что еще хуже, не ожидали ничего». Европейский континент, как она заметила несколько месяцев назад, медленно входил в новый ледниковый период. Джордж Кеннан согласился бы. Шесть недель спустя в статье для сотрудников по планированию политики он предположил, что реальной проблемой был не коммунизм, а если и так, то только косвенно. Истинным источником европейского недуга были последствия войны и то, что Кеннан определил как «глубокое истощение физических способностей и духовной силы». Препятствия, с которыми столкнулся континент, казались слишком большими теперь, когда первоначальный всплеск послевоенной надежды и восстановления иссяк. Гамильтон Фиш, редактор издания «Foreign Affairs», влиятельного журнала американского внешнеполитического истеблишмента, описывал свои впечатления от Европы в июле 1947 года:

«Всего слишком мало — слишком мало поездов, трамваев, автобусов и автомобилей, чтобы перевозить людей на работу вовремя, не говоря уже о том, чтобы возить их в отпуск; слишком мало муки, чтобы делать хлеб без примесей, и все равно недостаточно хлеба, чтобы обеспечить энергию для каторжного труда; слишком мало бумаги, чтобы газеты сообщали больше, чем часть мировых новостей; слишком мало семян для посадки и слишком мало удобрений, чтобы питать их; слишком мало домов, чтобы жить, и недостаточно стекла, чтобы снабдить их оконными стеклами; слишком мало кожи для обуви, шерсти для свитеров, газа для приготовления пищи, хлопка для подгузников, сахара для варенья, жира для жарки, молока для детей, мыла для стирки.

Сегодня среди ученых распространено мнение о том, что при всем тогдашнем мраке, начальное послевоенное восстановление, реформы и планы 1945-47 годов заложили основу для будущего благополучия Европы. И конечно, для Западной Европы по крайней мере, 1947 год действительно стал бы поворотным моментом в восстановлении континента. Но в то время ничто из этого не было очевидным. Совсем наоборот. Вторая мировая война и ее неопределенные последствия вполне могли ускорить окончательный упадок Европы. Конраду Аденауэру, как и многим другим, масштаб европейского хаоса казался еще хуже, чем в 1918 году. Учитывая прецедент ошибок после Первой мировой войны, многие европейские и американские наблюдатели действительно опасались худшего. В лучшем случае, по их расчетам, континенту предстояли десятилетия нищеты и борьбы. Немецкие жители американской зоны ожидали, что пройдет не менее двадцати лет, прежде чем их страна восстановится. В октябре 1945 года Шарль де Голль безапелляционно сообщил французскому народу, что потребуется двадцать пять лет «неистового труда», прежде чем Франция будет возрождена.

Но задолго до этого, по мнению пессимистов, континентальная Европа рухнет обратно в гражданскую войну, фашизм или коммунизм. Когда госсекретарь США Джордж Маршалл вернулся 28 апреля 1947 года с московской встречи министров иностранных дел союзников, разочарованный нежеланием СССР сотрудничать в решении проблемы Германии, и потрясенный тем, что он видел в экономическом и психологическом состоянии Западной Европы, он был твердо убежден, что необходимо действовать радикально и очень быстро. И судя по атмосфере безнадежности и обреченности в Париже, Риме, Берлине и других столицах, Вашингтон должен был взять инициативу на себя.

План Маршалла по Европейской программе восстановления, обсуждавшийся с его советниками в течение следующих нескольких недель и обнародованный в знаменитом выступлении перед выпускниками Гарвардского университета 5 июня 1947 года, был драматичен и уникален. Но он не возник ниоткуда. Между окончанием войны и объявлением Плана Маршалла Соединенные Штаты уже потратили много миллиардов долларов на гранты и займы Европе. Главными адресатами этой помощи были Великобритания и Франция, которые получили займы на 4,4 миллиарда и 1,9 миллиарда долларов соответственно. Но ни одна страна не осталась обделенной: займы для Италии в середине 1947 года превышали 513 миллионов долларов, а Польша (251 миллион), Дания (272 миллиона), Греция (161 миллион) и множество других стран также были в долгу перед США.

Но эти ссуды служили для того, чтобы затыкать дыры и справляться с чрезвычайными ситуациями. До сих пор американская помощь использовалась не на реконструкцию или долгосрочные инвестиции, а на необходимые поставки, услуги и ремонт. Кроме того, займы — особенно крупным западноевропейским государствам — предоставлялись на определенных условиях. Сразу же после капитуляции Японии президент Трумэн опрометчиво отменил соглашения по Ленд-лизу военного времени, в результате чего Мейнард Кейнс[22] в меморандуме от 14 августа 1945 года сообщил британскому кабинету, что страна столкнулась с «экономическим Дюнкерком». В течение последующих месяцев Кейнс успешно заключил с США соглашение о предоставлении крупного займа, чтобы Британия получила доллары и могла купить товары, которые больше не получала в рамках ленд-лиза. Но американские условия были невероятно ограничительными — особенно в их требовании, чтобы Британия отказалась от имперских преференций для своих заморских владений, отказалась от валютного контроля и сделала стерлинг полностью конвертируемым. Результатом, как и предсказывали Кейнс и другие, стал первый из многих послевоенных скачков курса британского фунта, быстрое исчезновение долларовых резервов Великобритании и еще более серьезный кризис в следующем году.

Условия займа, заключенного в Вашингтоне в мае 1946 года между США и Францией, были лишь немного менее ограничительными. В дополнение к списанию 2,25 миллиарда долларов военных займов, французы получили сотни миллионов долларов кредитов и обещание дальнейших займов под низкие проценты. Взамен Париж обязался отказаться от протекционистских импортных квот, разрешив свободный доступ американской и другой иностранной продукции. Как и британский кредит, это соглашение было разработано отчасти для продвижения американской программы более свободной международной торговли, открытых и стабильных валютных бирж и более тесного международного сотрудничества. Однако на самом деле деньги были потрачены за один год, а единственным более-менее длительным последствием стало еще более сильное народное возмущение (на котором сильно играли левые) относительно злоупотребления со стороны Америки своим экономическим преимуществом.

К весне 1947 года двусторонние подходы Вашингтона к экономическим проблемам Европы явно потерпели неудачу. Торговый дефицит между Европой и США в 1947 году достиг 4,742 миллиона долларов, что более чем вдвое превысил показатель 1946 года. Если это было «побочным эффектом роста», то, как позже отмечали наблюдатели, Европа была близка к смерти от передозировки. Вот почему Эрнест Бевин, британский министр иностранных дел, ответил на Вступительную речь Маршалла, назвав ее «одной из величайших речей в мировой истории», и он не ошибся.

Предложения Маршалла предусматривали кардинально другой подход, в отличие от предыдущей помощи. Во-первых, за исключением определенных рамочных условий, европейцы должны сами решить, принимать американскую помощь вообще и как ее использовать, хотя ожидалось, что американские советники и специалисты будут непосредственно привлечены к администрированию средств. Во-вторых, помощь должны оказывать в течение определенного количества лет, а значит, изначально она была программой стратегического восстановления и роста, а не фондом для чрезвычайных ситуаций. В-третьих, речь шла о действительно очень существенных суммах. На момент, когда помощь по Плану Маршалла было полностью выплачена, в 1952 году, Соединенные Штаты потратили около 13 миллиардов долларов — больше, чем вся заокеанская поддержка США вместе взятая. Из них Великобритания и Франция получили самые большие суммы в абсолютных величинах, но относительное влияние на Италию и более мелких получателей было, вероятно, еще больше: в Австрии 14% дохода страны в первый полный год Европейской программы восстановления (ERP), с июля 1948 по июнь 1949 года, поступило от помощи Маршалла. Эти цифры были огромны для того времени: в денежном выражении ERP стоила около 100 миллиардов долларов в сегодняшних (2004) долларах, но как эквивалентная доля Валового внутреннего продукта Америки (она потребляла около 0,5% последнего в 1948-1951 годах) План Маршалла в начале XXI века стоил бы около 201 миллиарда долларов.

Сразу же после выступления Маршалла министры иностранных дел Великобритании, Франции и СССР встретились в Париже по предложению Бевина, чтобы обдумать свой ответ. 2 июля советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов вышел из переговоров, а два дня спустя Англия и Франция официально пригласили представителей 22 европейских стран (исключая только Испанию и Советский Союз) для обсуждения предложений. 12 июля в этих дискуссиях приняли участие шестнадцать европейских государств. Все они — Великобритания, Франция, Италия, Бельгия, Люксембург, Нидерланды, Дания, Норвегия, Швеция, Швейцария, Греция, Турция, Ирландия, Исландия, Австрия и Португалия — будут в числе среди будущих получателей. Но, несмотря на первоначальный интерес, проявленный Польшей, Чехословакией, Венгрией, Болгарией и Албанией, ни одно из будущих коммунистических государств не приняло участия в Европейской программе восстановления и не получило ни доллара помощи Маршалла.

Стоит сделать паузу, чтобы рассмотреть последствия этого. Тот факт, что деньги должны были быть направлены только на Запад (с Грецией и Турцией в качестве почетных западноевропейцев), несомненно, облегчил Трумэну прохождение ERP через Конгресс в следующем году. Но к тому времени многое изменилось, и Конгресс был убежден, что помощь Маршалла была экономическим барьером на пути советской экспансии. Однако в июне 1947 года предложение о помощи в рамках новой программы Маршалла получили все без исключения европейские страны. Сталин и Молотов, конечно, с подозрением относились к американским мотивам — условия, которые предлагал Маршалл, были практически несовместимы с закрытой советской экономикой, но другие страны Восточной Европы не слишком разделяли их отношение, по крайней мере те, которые еще не стали частью советского блока.

Так, некоммунистический министр иностранных дел Чехословакии Ян Масарик с энтузиазмом принял совместное франко-британское приглашение от 4 июля. На следующий же день лидер Чешской коммунистической партии и премьер-министр Клемент Готвальд был вызван в Москву и первоначально получил указание присутствовать на Парижской конференции. Но его приказы были ясны: он должен был использовать свое присутствие в Париже, чтобы продемонстрировать «неприемлемость англо-французского плана, помешать принятию единогласных решений, а затем покинуть конференцию, взяв с собой как можно больше делегатов из других стран».

Через четыре дня Сталин передумал. Готвальду было приказано отозвать согласие своей страны на приглашение в Париж. Встретившись с делегацией чешского правительства, в которую входил и Масарик, Сталин посоветовал чехам «считать этот вопрос принципиальным вопросом, от которого зависит дружба чехов с СССР. Если вы поедете в Париж, вы покажете, что хотите сотрудничать в акции, направленной на изоляцию Советского Союза». На следующий день чешское коалиционное правительство официально объявило, что не будет посылать делегацию в Париж. «Участие Чехословакии будет истолковано как акт, направленный против дружбы с Советским Союзом и остальными нашими союзниками. Вот почему правительство единогласно решило, что не будет участвовать в этой конференции».

Почему чехи уступили? Их польские и венгерские соседи, с коммунистами у власти и под присмотром Красной Армии, не имели другого выбора, кроме как следовать советскому «руководству». Но Красная Армия давно уже покинула Чехословакию, и коммунисты еще не обладали монополией на власть. И все же Масарик и его коллеги сгибались при первом же проявлении сталинского недовольства. Если бы некоммунистические чешские партии настаивали на принятии помощи Маршалла, то имели бы поддержку подавляющего большинства своих сограждан (а также немалой доли чешских коммунистов), что значительно затруднило бы Сталину оправдание выполнения его воли. В более широком контексте пост-мюнхенской политики чешское, решение поддержать советские объятия было понятно, но оно почти наверняка проложило путь к успешному коммунистическому перевороту в Праге семь месяцев спустя.

Исключение Чехословакии из программы помощи Маршалла стало для страны экономической и политической катастрофой. То же самое относится и к «выбору», навязанному всем остальным странам региона, и прежде всего, возможно, самому Советскому Союзу. Его решение остаться в стороне от Европейской программы восстановления было одной из величайших стратегических ошибок Сталина. Какими бы ни были их частные расчеты, американцам не оставалось ничего другого, как включить Восточную Европу в ERP, сделав предложение доступным для всех, и последствия для будущего были бы неизмеримы. Вместо этого помощь была ограничена Западом и обозначила разделение путей между двумя половинами континента.

Помощь Маршалла с самого начала предназначалась для самоограничения. Ее цель, как сам Маршалл изложил ее в своей Гарвардской речи, состояла в том, чтобы разорвать порочный круг, чтобы население Европы снова поверило в экономическое будущее своих стран и Европы в целом». Вместо того, чтобы просто оказать помощь в виде наличных, план предлагал бесплатно поставлять товары, которые поступали бы европейским странам после ежегодных запросов, индивидуально сформированных каждой страной-получателем в рамках четырехлетнего плана. Затем эти товары продавались бы в каждой стране, а полученные в местной валюте так называемые возвратные средства можно было затем использовать в соответствии с двусторонними договоренностями между Вашингтоном и каждым отдельным правительством. Некоторые страны использовали эти деньги, чтобы купить еще больше импортных товаров; другие, как, например, Италия, переводили их в национальные резервы на случай будущих потребностей в иностранной валюте.

Этот необычный способ оказания помощи имел прогрессивные последствия. Программа обязала европейские правительства планировать и просчитывать будущие потребности в инвестициях. Она возложила на них требование вести переговоры и совещаться не только с Соединенными Штатами, но и друг с другом, поскольку торговля и обмен, предусматриваемые в программе, должны были как можно скорее перейти от двустороннего к многостороннему. Она вынуждала правительства, предприятия и профсоюзы сотрудничать в планировании увеличения темпов производства и условий, которые могут им способствовать. И прежде всего она блокировала любое возвращение к искушениям, которые так загнали в тупик межвоенную экономику: дефицит производства, взаимно разрушительный протекционизм и упадок торговли.

Хотя американские администраторы Плана не скрывали своих ожиданий, они оставили европейцам ответственность за определение уровня помощи и способа ее распределения. Европейские политики, привыкшие к эгоизму США на предыдущих двусторонних переговорах по кредитам, были удивлены таким подходом. Их замешательство было вполне объяснимо. Сами американцы имели разное видение задач Плана. Идеалисты «Нового курса» — а их было много в послевоенных американских администрациях — увидели возможность перестроить Европу по американскому образцу, сделав акцент на модернизации, инфраструктурных инвестициях, промышленной производительности, экономическом росте и кооперации труда и капитала.

Так, «миссии по повышению производительности», финансируемые Планом Маршалла, привлекли в США многие тысячи менеджеров, техников и профсоюзных деятелей для изучения американского способа ведения бизнеса — пять тысяч из одной только Франции (один из четырех от общего числа) в период с 1948 по 1952 год. Между мартом и июлем 1951 года в США прибыло сто сорок пять «европейских рабочих команд», в большинстве случаев состоящих из мужчин (редко из женщин), которые никогда прежде не выезжали за пределы Европы. Тем временем энергичные апологеты Нового курса по Организации европейского экономического сотрудничества (ОЕЕС), основанной в 1948 году для администрирования средств Плана Маршалла, проповедовали своим европейским коллегам преимущества свободной торговли, международного сотрудничества и межгосударственной интеграции.

Надо сказать, что эти призывы сразу имели незначительный успех. Большинство европейских политиков и плановиков еще не были готовы рассматривать грандиозные проекты международной экономической интеграции. Величайшим достижением маршалловских плановиков в этом отношении был, пожалуй, Европейский платежный союз, предложенный в декабре 1949 года и основанный годом позже. Его ограниченная цель заключалась в «многосторонней» европейской торговле путем создания своего рода клирингового центра для дебетов и кредитов в европейских валютах. Такой замысел должен был предупредить риск того, что разные европейские страны будут пытаться сэкономить драгоценные доллары, ограничив импорт из других европейских стран, и таким образом ухудшать положение всех.

Используя Банк международных расчетов в качестве посредника, европейским государствам было предложено обеспечить кредитные линии, соответствующие их торговым требованиям. Тогда вместо того, чтобы тратить скудные доллары, они могли бы урегулировать свои обязательства путем внутриевропейского перераспределения кредитов. Важно было не то, с кем вы торгуете, а общий баланс кредитов и дебетов в европейских валютах. До 1958 года, когда Платежный союз прекратил свое существование, он незаметно поспособствовал не только стабильному расширению торговли между европейскими странами, но и невиданному уровню взаимовыгодного сотрудничества финансируемого, что стоит подчеркнуть, значительными вливаниями американских долларов для создания первого кредитного фонда.

Однако, с более традиционной американской точки зрения, свободная торговля и сопутствующие ей выгоды сами по себе были достаточной целью и оправданием для программы ERP. Спад торговли и экспорта в 1930-х гг. особенно сильно ударил по США, поэтому они не жалели усилий, чтобы убедить других в важности либерализации тарифных режимов и свободной конвертации валют для послевоенного восстановления. Так же как и увлечение свободной торговлей со стороны английских либералов до 1914 года, такие американские призывы к неограниченному движению товаров не были вполне бескорыстными.

Впрочем, эта корысть была хорошо обоснована. В конце концов, директор ЦРУ Аллен Даллес отмечал: «План предполагает, что мы желаем помочь восстановлению Европы, которая сможет и будет конкурировать с нами на мировых рынках, и именно по этой причине сможет покупать значительные объемы наших товаров». В нескольких случаях преимущества были немедленными: в самих Штатах, чтобы обеспечить поддержку Плана Маршалла среди профсоюзных организаций, им пообещали, что все товары из Америки будут перевозить американские суда, загруженные американскими докерами — членами Американской федерации труда — Конгресса производственных профсоюзов. То был редкий случай прямой и немедленной победы. В основном Даллес был прав: План Маршалла был выгодным для США потому, что должен был восстановить их главного торгового партнера, а не сбросить Европу в имперскую зависимость. И все же это было нечто большее. Даже если не все видели это в то время, Европа в 1947 году стояла перед выбором. Одной из частей этого выбора было восстановление или крах, но более глубокий вопрос заключался в том, потеряла ли Европа и европейцы контроль над своей судьбой, не передали ли тридцать лет кровопролитного внутриевропейского конфликта судьбу континента двум великим периферийным державам, США и Советскому Союзу. Советский Союз был вполне доволен такой перспективой — как отмечал Кеннан[23] в своих мемуарах, пелена страха, нависшая над Европой в 1947 году, готовила континент к тому, чтобы упасть, как спелый плод, в руки Сталина. Но для американских политиков уязвимость Европы была проблемой, а не возможностью. Как утверждалось в докладе ЦРУ в апреле 1947 года, «наибольшую опасность для безопасности Соединенных Штатов представляет возможность экономического коллапса в Западной Европе и последующего прихода к власти коммунистических элементов».

Специальная группа координационного комитета Государственного, военного и военно-морского ведомств в докладе от 21 апреля 1947 года более полно сформулировала это положение: «Важно поддерживать в дружественных руках районы, содержащие или защищающие источники металлов, нефти и других природных ресурсов, которые содержат стратегические цели или стратегически расположенные районы, которые содержат значительный промышленный потенциал, которые обладают живой силой и организованными вооруженными силами в значительных количествах или которые по политическим или психологическим причинам позволяют США оказывать большее влияние на мировую стабильность, безопасность и мир». Таким был более широкий контекст Плана Маршалла, в котором американские интересы были неразрывно переплетены с интересами уязвимой и слабой части европейского континента.

Более информированные европейские получатели помощи Маршалла, в частности Бевин и Жорж Бидо, его коллега из Министерства иностранных дел Франции, прекрасно понимали это. Но внутренние европейские интересы в отношении Программы европейского восстановления и способы ее воплощения, конечно, сильно разнились в зависимости от страны. В Бельгии, где американская помощь была, вероятно, менее всего срочно необходима, План Маршалла, возможно, даже оказал долгосрочное пагубное воздействие, позволив правительству тратить значительные средства на инвестиции в традиционные промышленные предприятия и политически чувствительные отрасли, такие как добыча угля, не считая долгосрочных затрат.

Однако в основном План Маршалла использовали по назначению. В первый год действия Плана помощь Италии была в основном направлена на срочно необходимый импорт угля и зерна, а также на поддержку таких отраслей, как текстильная промышленность. Но после этого 90% итальянских фондов-партнеров пошли непосредственно на инвестиции: в машиностроение, энергетику, сельское хозяйство и транспортные сети. На самом деле, при Альчиде де Гаспери и христианских демократах итальянское экономическое планирование в конце сороковых годов скорее напоминало восточноевропейский аналог: производство потребительских товаров было не в приоритете, потребление пищи удерживалось на довоенном уровне, а ресурсы направлялись в инфраструктурные инвестиции. Это было слишком: американские наблюдатели занервничали и безуспешно попытались заставить правительство ввести более прогрессивные налоги, ослабить режим экономии, позволить уменьшение резервов и предотвратить рецессию. Здесь, как и в Западной Германии, американские исполнители Плана Маршалла хотели бы, чтобы социальная и экономическая политика была более центристского толка и удалена от традиционной дефляционистской политики.

Во Франции План Маршалла полностью служил целям «планировщиков». Как позже признал Пьер Ури, один из соратников Монне: «Мы использовали американцев, чтобы навязать французскому правительству то, что мы считали необходимым», игнорируя американское стремление к либерализации, но с энтузиазмом реагируя на призывы США инвестировать и модернизировать. Средства Плана — 1,3 миллиарда долларов в 1948-49 годах и еще 1,6 миллиарда долларов в последующие три года — финансировали почти пятьдесят процентов французских государственных инвестиций по плану Монне, и страна никогда не смогла бы обойтись без него. Именно поэтому определенная, мягко говоря, ирония заключается в том, что именно во Франции План Маршалла подвергся наибольшей критике со стороны населения. В середине 1950 года только один взрослый француз из трех признал, что слышал о Плане Маршалла, а 64% из этой группы считали его «плохим» для страны!

Сравнительно плохая репутация Плана во Франции стала результатом частично успешной информационной кампании французских коммунистов, возможно, крупнейшего их успеха.[24]

В Греции ситуация была еще яснее. В условиях жестокой гражданской войны Помощь плана Маршалла, оказанная Греции в апреле 1948 года, открывала путь от нищеты к выживанию. 649 миллионов долларов американской помощи Греции в рамках программы ERP поддерживали беженцев и предотвращали голод и болезни: одни лишь мулы, предоставленные бедным фермерам, стали спасением для тысяч крестьянских семей. В 1950 году помощь Маршалла обеспечивала половину внутреннего национального продукта (ВНП) страны.

Насколько успешной была Европейская программа восстановления? Западная Европа, несомненно, восстановилась, и именно в период действия Плана Маршалла (1948-1951). К 1949 году промышленное и сельскохозяйственное производство Франции впервые превысило уровень 1938 года. По тому же критерию устойчивый подъем был достигнут в 1948 году Нидерландами, в 1949 году Австрией и Италией, в 1950 году Грецией и Западной Германией. Из всех стран, оккупированных во время войны, только Бельгия, Дания и Норвегия восстановились раньше (в 1947 году). Между 1947 и 1951 годами совокупный ВНП Западной Европы вырос на 30%.

В краткосрочной перспективе главным вкладом Программы в это восстановление, несомненно, было предоставление долларовых кредитов. Это привело к сокращению торгового дефицита, облегчило крупномасштабный импорт остро необходимого сырья и, таким образом, помогло Западной Европе пережить кризис середины 47-го. Четыре пятых всей пшеницы, потребленной европейцами в 1949-51 годах, поступало из стран долларовой зоны. Без помощи плана Маршалла неясно, как можно было бы преодолеть нехватку топлива, продовольствия, хлопка и других товаров по политически приемлемой цене. В то время как экономика Западной Европы, несомненно, могла бы продолжать расти без американской помощи, этого можно было бы достичь только путем подавления спроса на жилье, сокращения вновь вводимых социальных услуг и дальнейшего снижения местного уровня жизни.

Это был риск, на который большинство избранных правительств по понятным причинам не хотели идти. В 1947 году коалиционные правительства Западной Европы оказались в ловушке, и они это знали. Все это очень хорошо для нас, чтобы признать задним числом, что помощь Маршалла «просто» сломала затор, порожденный новым спросом, что новый подход Вашингтона преодолел «временный» дефицит доллара. Но никто в 1947 году не мог знать, что разрыв в 4,6 миллиарда долларов был «временным». И кто в то время мог быть уверен, что затор не сметет хрупкие европейские демократии в бурлящий водопад? Даже если план Маршалла не более чем покупал время, это было решающим вкладом, поскольку время было именно тем, чего, казалось, не хватало Европе. План Маршалла был экономической программой, но кризис, который он предотвратил, был политическим.

Более долгосрочные преимущества Плана Маршалла труднее оценить. Некоторые наблюдатели были разочарованы явной неспособностью американцев убедить европейцев сотрудничать в интеграции их планов так, как они первоначально надеялись. И действительно, какие бы совместные привычки и институты европейцы в конце концов не приобрели, они лишь косвенно обязаны американским усилиям, если вообще обязаны. Но в свете недавнего прошлого Европы любые шаги в этом направлении представляли собой прогресс; и помощь Маршалла, по крайней мере, обязала взаимно подозрительные европейские государства сесть вместе и скоординировать свои ответы и, в конечном счете, многое другое. Обозреватели газеты «Times» были не так далеки от истины, когда в редакционной колонке от 3 января 1949 года утверждали, что, «если сравнить прошлогодние попытки наладить сотрудничество с ожесточенным экономическим национализмом межвоенных лет, то, безусловно, допустимо предположить, что План Маршалла инициирует новую и обнадеживающую эру в европейской истории».

Реальная выгода была психологической. Действительно, можно сказать, что План Маршалла помог европейцам почувствовать себя лучше. Это помогло им решительно порвать с наследием шовинизма, депрессии и авторитарных решений. Из-за этого скоординированная экономическая политика казалась скорее нормальной, чем необычной. А практики в торговле и валютной политике, которые вредили другим странам, сперва начали казаться безрассудными, затем — ненужными и наконец — абсурдными.

Ничего из этого не было бы возможно, если бы План Маршалла был представлен как план «американизации» Европы. Напротив, послевоенные европейцы настолько осознавали свою унизительную зависимость от американской помощи и защиты, что любое неосторожное давление из-за океана наверняка имело бы обратный политический эффект. Позволив европейским правительствам проводить политику, основанную на внутренних компромиссах и опыте, и избегая универсального подхода к программам восстановления, Вашингтон фактически вынужден был отказаться от некоторых своих надежд на западноевропейскую интеграцию, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Ибо ERP не возник на пустом месте. Западная Европа была в состоянии извлечь выгоду из американской помощи, потому что это был давно устоявшийся регион частной собственности, рыночной экономики и, за исключением последних лет, стабильной политики. Но именно по этой причине Западная Европа должна была принимать свои собственные решения и, в конечном, счете будет настаивать на этом. Как выразился британский дипломат Оливер Фрэнкс: «План Маршалла заключался в том, чтобы европейцы могли купить за американские доллары инструменты для восстановления». Остальное — конвертация валют, хорошие торговые отношения, сбалансированные бюджеты и либерализация торговли — зависела от них самих.

Однако очевидным было сравнение не между американскими представлениями и европейскими практиками, а между 1945 и 1918 годами. В большей степени, чем мы теперь помним, две послевоенные эпохи были поразительно похожи. В 1920-е годы американцы уже поощряли европейцев перенимать американские производственные технологии и трудовые отношения. В 1920-е годы многие американские наблюдатели видели спасение Европы в экономической интеграции и капиталовложениях. И так же в 1920-х годах европейцы ожидали из-за океана советов относительно своего будущего и практической помощи в настоящем. Но большая разница заключалась в том, что после Первой мировой войны США давали только займы, а не гранты, и они почти всегда поступали через частный рынок капитала. Таким образом, они имели свою фиксированную цену и обычно были кратковременными. Когда в начале Великой депрессии их потребовали вернуть, это обернулось катастрофой. Контраст в этом отношении поразителен — после первых неудач в 1945-47 годах американские политики пошли на многое, чтобы исправить ошибки предыдущей послевоенной эпохи. План Маршалла знаменателен не только тем, что он сделал, но и тем, чего он старательно избегал.

Однако существовала одна европейская проблема, которую Европейский План восстановления не мог ни решить, ни избежать, а все остальное зависело от ее решения. Таков был немецкий вопрос. Без восстановления Германии французское планирование сошло бы на нет: Франция должна была использовать средства Маршалла для строительства огромных новых сталелитейных заводов в Лотарингии, например, но без немецкого угля они были бы бесполезны. Кредиты Маршалла, с помощью которых можно было купить немецкий уголь, были очень хороши; но что, если угля не будет? Весной 1948 года объем промышленного производства Германии составлял лишь половину объема производства 1936 года. Британская экономика никогда бы не оправилась, если бы продолжала тратить баснословные суммы (317 миллионов долларов только в 1947 году) лишь на то, чтобы обеспечить беспомощное население британской оккупационной зоны в северо-западной Германии. Без покупательной способности Германии экспортно-ориентированные экономики Нидерландов и Дании были обречены.

Логика Плана Маршалла требовала снять все ограничения с западногерманского производства, чтобы страна вновь смогла стать ключевым игроком европейской экономики. Действительно, государственный секретарь Маршалл сразу же дал понять, что его План означал конец французских надежд на получение от Германии военных репараций; в конце концов, его целью было развитие и интеграция Германии, а не ее преобразования в зависимого парию. Но американцам и их союзникам было понятно, что, для того чтобы избежать трагического повторения событий 1920-х годов, — когда отчаянные попытки взыскать военные репарации с побежденной Германии вызвали ощущение незащищенности во Франции, возмущение в Германии и приход к власти Гитлера, — План Маршалла мог сработать только в том случае, если бы стал частью более широкой политической договоренности, которую бы и Франция, и Германия считали по-настоящему выгодной и длительной. В этом не было никакой тайны — послевоенное урегулирование в Германии было ключом к будущему Европы, и это было так же очевидно в Москве, как и в Париже, Лондоне или Вашингтоне. Но форма, которую должно было принять такое урегулирование, была в целом более спорным вопросом.

IV. Невозможное урегулирование

Тем, кто не жил в те времена, может быть трудно оценить, в какой степени европейская политика в послевоенные годы управлялась страхом перед возрождением Германии и была направлена на то, чтобы это никогда больше не повторилось.

Сэр Майкл Говард

Он напомнил мне диктаторов времен Ренессанса: никаких принципов, любые средства, не подбирает слов — всегда «да» или «нет»; хотя верить ему можно, только если он сказал «нет.

Клемент Эттли о Сталине.

За пять лет мы приобрели огромный комплекс неполноценности.

Жан-Поль Сартр (1945).

«Никто в мире не сможет понять, как европейцы относятся к немцам, пока не поговорят с бельгийцами, французами или русскими. Для них хороший немец — это лишь мертвый немец». Автором этих слов, записанных в его дневнике в 1945 году, был Сол Падовер, офицер американской армии, с которым мы познакомились в третьей главе. Его замечание следует иметь в виду при любом описании послевоенного раздела Европы. Смысл Второй мировой войны в Европе состоял в том, чтобы победить Германию, и почти все другие соображения были отброшены в сторону, пока продолжались боевые действия.

Главной заботой союзников в военное время было удержать друг друга в войне. Американцы и англичане постоянно беспокоились, что Сталин может заключить сепаратный мир с Гитлером, особенно после того, как Советский Союз вернет себе территорию, утраченную после июня 1941 года. Со своей стороны, Сталин видел в задержке открытия Второго (Западного) фронта тайный план западных союзников, которые стремились, чтобы Россия истекла кровью, и только тогда выступить и пожинать плоды ее самопожертвования. Каждая из сторон могла рассматривать довоенную политику примирения и согласования как свидетельство ненадежности друг друга; их связывал только общий враг.

Это взаимное беспокойство освещает соглашения и договоренности военного времени, достигнутые тремя главными союзными правительствами. В Касабланке в январе 1943 года было решено, что война в Европе может закончиться только безоговорочной капитуляцией Германии. В Тегеране одиннадцать месяцев спустя «Большая тройка» (Сталин, Рузвельт и Черчилль) пришли к принципиальному согласию относительно послевоенного разделения Германии, возвращения к так называемой «линии Керзона» между Польшей и СССР, признания власти Тито в Югославии и советского выхода к Балтийскому морю в Кенигсберге. Очевидно, что от этих договоренностей выигрывал Сталин, и поскольку Красная армия сыграла ключевую роль в борьбе против Гитлера, это было обоснованно. По той же причине, когда Черчилль встретился со Сталиным в Москве в октябре 1944 года и подписал печально известное «Соглашение о процентах», он лишь уступил советскому диктатору землю, которую тот и так, без сомнения, захватил бы. В этой сделке, которую Черчилль поспешно набросал на листке и передал Сталину через стол — Сталин «взял свой синий карандаш и поставил на ней жирную галочку, — Британия и СССР согласились установить контроль над послевоенной Югославией и Венгрией по принципу «50 на 50»; Россия должна была контролировать 90% в Румынии и 75% в Болгарии, а Греция на 90% должна была стать «британской».

Об этой секретной «сделке» стоит сказать три вещи. Во-первых, процентные ставки для Венгрии и Румынии были чисто формальными: реально всех интересовали Балканы. Во-вторых, как мы увидим, сделка была в значительной степени поддержана обеими сторонами. Но в-третьих, как бы бессердечно это ни выглядело с точки зрения заинтересованных стран, на самом деле это не имело большого значения. То же самое относится и к дискуссиям в Ялте в феврале 1945 года. «Ялта» вошла в лексикон центральноевропейской политики как синоним западного предательства, момента, когда западные союзники продали Польшу и другие малые государства между Россией и Германией.

Но Ялта была важнее. Разумеется, все союзники подписали Декларацию об освобожденной Европе — «Для содействия условиям, в которых освобожденные народы могут осуществлять эти [демократические] права, все три правительства будут оказывать поддержку гражданам любого освобожденного государства, или той европейской страны, которая находилась в составе бывшей нацистской коалиции формировать представительные правительства, содействовать свободным выборам и т.д». И именно послевоенный цинизм Советского Союза по отношению к этому обязательству будет брошен в лицо Западу обиженными представителями порабощенных народов. Но в Ялте не было решено ничего такого, что не было бы согласовано ни в Тегеране, ни где-либо еще.

Все, что можно было сказать про Ялтинскую конференцию, то это то, что она была потрясающим случаем взаимного недопонимания, в котором, в частности, Рузвельт попал в плен собственных иллюзий. Ибо к тому времени Сталину вряд ли требовалось разрешение Запада делать в Восточной Европе все, что он пожелает, и британцы понимали это очень хорошо. Восточные территории, уступленные Сталину по секретным протоколам нацистско-советских пактов 1939 и 1940 годов, вновь оказались в советских руках: во время Ялтинской встречи (4-11 февраля 1945 года) в Варшаве уже был создан «Люблинский комитет» польских коммунистов, привезенный на запад в советском обозе для управления послевоенной Польшей.[25]

Ялта оставила действительно важный вопрос — что будет с послевоенной Германией? — без обсуждения именно потому, что он был таким важным и трудноразрешимым. И вряд ли западные лидеры смогли бы добиться от Сталина большего в эти последние месяцы войны, даже если бы им пришло в голову попытаться. Единственной надеждой поляков и других наций было то, что Сталин будет себя вести с ними великодушно в обмен на благосклонность Запада. Но он ее и так имел, и долгое время после поражения Гитлера именно западные союзники искали сотрудничества со Сталиным, а не наоборот. Нужно было, чтобы Советский Союз продолжал воевать против Германии (а позже, как тогда предполагалось, и Японии); проблема Центральной Европы могла подождать до мирных времен. В противном случае Рузвельт и Черчилль могли бы протестовать более решительно в августе 1944 года, когда 200 000 поляков были убиты немцами в безнадежном восстании в Варшаве, в то время как Красная Армия смотрела на это с другой стороны Вислы.

Западные лидеры могли не разделять взгляд Сталина на польскую подпольную Армию Крайову как на «горстку жаждущих власти авантюристов и преступников», но они точно не собирались раздражать своего главного военного союзника лишь через шесть недель после высадки в Нормандии. Для поляков и тогда, и позже это была измена самой цели войны — в конце концов, Британия и Франция объявили войну Гитлеру в сентябре 1939 года после того, как он нарушил территориальную целостность Польши. Но западные союзники поняли, что Восток необходимо оставить на милость Сталина. Смысл войны состоял в том, чтобы победить Германию.

Это было и до конца оставалось первоочередной задачей. В апреле 1945 года, когда поражение Германии уже стало фактом, но еще не было провозглашено, Рузвельт мог только заявлять, что относительно послевоенного урегулирования для самой Германии «мы должны изучать ситуацию и не спешить с окончательным решением». Для такой позиции были веские причины — поиски решения германского вопроса, как уже видели проницательные наблюдатели, окажутся ужасно трудными, и имело смысл как можно дольше поддерживать антинемецкий союз, связывавший партнеров по войне. Но в результате форма послевоенной Европы диктовалась в первую очередь не сделками и соглашениями военного времени, а местонахождением оккупационных армий на момент капитуляции немцев. Как объяснил Сталин Молотову, когда тот выразил сомнение в формулировке «Декларации об освобожденной Европе»: «мы можем исполнять ее условия так, как нам надо. Значение имеет лишь соотношение сил».

В Юго-Восточной Европе война закончилась к концу 1944 года, когда советские войска полностью взяли под контроль северные Балканы. К маю 1945 года в Центральной и Восточной Европе Красная Армия освободила и вновь оккупировала Венгрию, Польшу и большую часть Чехословакии. Советские войска прошли через Пруссию и вошли в Саксонию. На Западе, где англичане и американцы вели практически раздельные войны в северо-западной и юго-западной Германии соответственно, Эйзенхауэр, конечно, мог бы добраться до Берлина раньше русских, но его сдержали из Вашингтона. Черчилль хотел бы видеть западное наступление на Берлин, но Рузвельт осознавал как озабоченность своих генералов гибелью людей (пятая часть всех потерь американских войск во Второй мировой войне была понесена в битве при Арденнах в Бельгии прошлой зимой), так и интерес Сталина к немецкой столице.

Именно поэтому в Германии и Чехословакии (где американская армия сначала остановилась в 50 километрах от Праги и освободила Пльзенский район Западной Богемии, а потом сразу передала его Красной армии), линия раздела между тем, что должно было стать «Восточной» и «Западной» Европой, шла несколько западнее, чем можно было ожидать по результатам боев. Но лишь самую малость: как бы ни старались генералы Паттон и Монтгомери продвинуться вперед, окончательный исход не был бы существенно изменен. Тем временем, дальше на юг, 2 мая 1945 года Народно-освободительная армия Югославии и британская восьмая армия столкнулись лицом к лицу в Триесте, проводя через этот самый космополитичный из городов Центральной Европы линию, которая станет первой настоящей границей холодной войны.

Конечно, «официальная» холодная война еще не началась. Но в некоторых отношениях она началась задолго до мая 1945 года. Пока Германия оставалась врагом, глубокие разногласия и споры, которыми характеризовались отношения Советского Союза и его партнеров по коалиции, легко было забыть. Но они оставались. Четыре года осторожного сотрудничества в борьбе не на жизнь, а на смерть с общим врагом мало что сделали, чтобы стереть почти тридцать лет взаимной подозрительности Потому что на самом деле «холодная война» в Европе началась не после Второй мировой войны, а после завершения Первой.

Этот момент был совершенно ясен в Польше, которая вела отчаянную войну с новым Советским Союзом в 1920 году; в Великобритании, где Черчилль построил свою межвоенную репутацию частично на «Красной угрозе» начала 20-х годов и теме антибольшевизма; во Франции, где антикоммунизм был сильнейшим козырем правых во внутренних делах с 1921 года до вторжения Германии в мае 1940 года; в Испании, где Сталину и Франко было одинаково выгодно раздувать важность коммунизма в испанской Гражданской войне; и прежде всего, конечно, в самом Советском Союзе, где монополия Сталина на власть и его кровавые чистки партийных критиков основывались главным образом на обвинении Запада и его местных союзников в заговоре с целью подрыва Советского Союза и уничтожения коммунистического эксперимента. 1941-45 годы были лишь промежуточным этапом в международной борьбе между западными демократиями и советским тоталитаризмом, борьба, очертания которой были затемнены, но не существенно изменены угрозой, которую представлял для обеих сторон рост фашизма и нацизма в самом сердце континента.

В 1941 году Германия объединила Россию и Запад так же, как ей это удалось перед 1914 годом. Но альянс был обречен. В 1918-1934 годах советская стратегия в Центральной и Западной Европе — раскол левых и поощрение подрывной деятельности и насильственного протеста — помогла сформировать образ «большевизма» как принципиально чуждого и враждебного. Четыре года тревожных и противоречивых альянсов «Народных фронтов» несколько смягчили это впечатление, несмотря на судебные процессы и массовые убийства, которые происходили в самом Советском Союзе. Но пакт Молотова-Риббентропа в августе 1939 года и сотрудничество Сталина с Гитлером в расчленении их общих соседей в следующем году значительно подорвали пропагандистские достижения периода Народных фронтов. Только героизм Красной Армии и советских граждан в 1941-45 годах и беспрецедентные преступления нацистов помогли развеять эти ранние воспоминания.

Что касается Советов, то они никогда не теряли своего недоверия к Западу — недоверия, корни которого уходят далеко за пределы 1917 года, но которое было хорошо сдобрено западной военной интервенцией во время гражданской войны 1917-21 годов, отсутствием Советского Союза в международных организациях и делах в течение следующих пятнадцати лет, вполне обоснованным подозрением, что большинство западных лидеров предпочитают фашистов коммунистам, если придется выбирать, а также ощущением, что Британия и Франция не особенно пожалеют, если Советский Союз и нацистская Германия вступят во взаимный разрушительный конфликт к выгоде других. Даже после того, как союз военного времени был заключен и общая заинтересованность в победе над Германией стала очевидной, степень взаимного недоверия поразительна: в военное время между Западом и Востоком было очень мало обмена секретными разведданными.

Таким образом, распад военного союза и последующий раздел Европы были не результатом ошибки, неприкрытого эгоизма или злонамеренности; они уходили корнями в историю. До Второй мировой войны отношения между США и Великобританией, с одной стороны, и СССР — с другой, всегда были напряженными. Разница заключалась в том, что ни одна из сторон не несла ответственности за обширные участки европейского континента. Более того, они были разделены, помимо прочих соображений, присутствием Франции и Германии. Но с французским унижением в 1940 году и немецким поражением пять лет спустя все стало по-другому. Возобновление холодной войны в Европе всегда было вероятным, но не неизбежным. Это было вызвано в конечном счете несовместимыми целями и потребностями различных заинтересованных сторон.

Благодаря германской агрессии Соединенные Штаты впервые стали влиятельной силой в Европе. То, что США чрезвычайно сильны, было очевидно даже тем, кто находился под впечатлением от достижений Красной армии. В ходе войны ВНП США удвоился, и к весне 1945 года на долю Америки приходилась половина мировых производственных мощностей, большая часть излишков продовольствия и практически все международные финансовые резервы. Соединенные Штаты поставили 12 миллионов человек под ружье для борьбы с Германией и ее союзниками, и к моменту капитуляции Японии американский флот был больше, чем все остальные флоты мира вместе взятые. Что США будут делать со своей мощью? После Первой мировой войны Вашингтон решил не прибегать к ней; насколько же все изменится после Второй мировой войны? Чего хочет Америка?

Что касается Германии — а 85% американских военных усилий было направлено на войну против Германии — первоначальные американские намерения были довольно серьезными. Директива Объединенного комитета начальников штабов, JCS 1067, была представлена президенту Трумэну 26 апреля 1945 года, через две недели после смерти Рузвельта. В ней, в частности, по рекомендации Генри Моргентау, министра финансов США, было указано:

«Следует напомнить немцам, что безжалостная война Германии и фанатичное сопротивление нацистов разрушили немецкую экономику и сделали хаос и страдания неизбежными, и что немцы не могут избежать ответственности за то, что они навлекли на себя. Германия будет оккупирована не с целью освобождения, а как побежденная вражеская держава». Или, как выразился сам Моргентау, «чрезвычайно важно растолковать каждому немцу: на этот раз Германия — побежденная нация».

Короче говоря, цель состояла в том, чтобы избежать одной из главных ошибок Версальского договора, как это казалось политикам 1945 года: неспособность донести до немцев степень их грехов и кару, которую они на себя навлекли. Логикой этого первоначального американского подхода к германскому вопросу была, таким образом, демилитаризация, денацификация, деиндустриализация — лишение Германии ее военных и экономических ресурсов и перевоспитание населения. Эту политику старательно внедряли, по крайней мере, частично: Вермахт был официально распущен (20 августа 1946); разработаны программы денацификации, особенно, как мы видели во второй главе, в американской зоне оккупации, и были наложены жесткие ограничения на немецкие производственные мощности, в частности, производство стали строго ограничивалось «Планом относительно уровня развития послевоенной экономики (Германии)» от марта 1946 года.

Но с самого начала «стратегия Моргентау» подвергалась резкой критике в самой американской администрации. Какая польза будет от доведения (контролируемого Америкой) Германии до фактически доиндустриального состояния? Большая часть лучших сельскохозяйственных земель довоенной Германии находилась теперь под советским контролем или была передана Польше. Тем временем Западная Германия была наводнена беженцами, которые не имели доступа ни к земле, ни к пище. Ограничения на городское или промышленное производство могут держать Германию в упадке, но они не будут кормить ее или восстанавливать. Это бремя, весьма значительное, ляжет на плечи победоносных оккупантов. Рано или поздно им придется переложить эту ответственность на самих немцев, после чего последним придется позволить восстановить свою экономику.

К этим опасениям американские критики первоначальной «жесткой» линии США добавили еще одно соображение. Все это было очень хорошо, заставляя немцев осознать свое собственное поражение, но если им не дать какой-то перспективы на лучшее будущее, результат может быть таким же, как и раньше: обиженная, униженная нация, уязвимая для демагогии справа или слева. Как сказал бывший президент Герберт Гувер самому Трумэну в 1946 году, «между местью и миром надо выбирать. Иметь и то, и другое не выйдет». И если в американской линии в отношении Германии на чашах весов все больше перевешивал «мир», это в значительной степени было обязано перспективе ухудшения отношений между Штатами и Советским Союзом.

Среди ограниченного круга вашингтонских инсайдеров с самого начала было очевидно, что несовместимость советских и западных интересов приведет к конфликту и что четко разграниченные зоны влияния могут быть разумным решением послевоенных проблем. Таково было мнение Джорджа Кеннана. «Почему, — писал он 26 января 1945 года, — мы не могли бы пойти на достойный и определенный компромисс с [СССР]? ]? По-честному разделить Европу на зоны влияния, — держаться подальше от русской сферы, а русские — от нашей?… И в той сфере, которая нам досталась, мы по крайней мере могли попытаться восстановить жизнь после войны на достойном и прочном фундаменте».

Шесть недель спустя Аверелл Гарриман, посол США в Москве, отправил президенту Рузвельту ряд рекомендаций, в которых предлагал более пессимистичный ответ на советские действия в Восточной Европе, намекая на обострение: «Если мы не хотим согласиться с варварским захватом Европы в ХХ веке и репрессиями, которые распространяются все дальше на Восток, то должны найти способ сдержать господствующую политику Советского Союза... Если мы не будем действовать сейчас, время следующего поколения войдет в историю как Советская эпоха».

Гарриман и Кеннан имели совершенно различные взгляды на то, как отвечать на действия Советского Союза, но их оценки действий Сталина вполне совпадали. Однако другие американские лидеры были настроены гораздо оптимистичнее, и не только весной 1945 года. Чарльз Болен, другой американский дипломат и получатель цитированного выше письма Кеннана, верил в возможность послевоенного урегулирования, основанного на широких принципах самоопределения и сотрудничества Великих держав. Признавая необходимость сохранения сотрудничества с Советским Союзом по решению германского вопроса и, Болен и другие, подобно послевоенному госсекретарю Джеймсу Бирнсу, возлагали надежды на военную оккупацию союзниками бывших стран Оси и их сателлитов, а также на свободные выборы в духе Ялтинского соглашения. Лишь позднее, понаблюдав за работой Советской власти под эгидой Союзных контрольных советов в Румынии и Болгарии, они признали несовместимость этих целей и стали разделять предпочтение Кеннана реальной политике и отдельных сфер влияния.

Одним из оснований для первоначального оптимизма было широко распространенное мнение, что Сталин не был заинтересован в провоцировании конфронтации и войны. Как сказал сам генерал Эйзенхауэр президенту Трумэну и его Объединенному комитету начальников штабов в июне 1946 года: «Я не верю, что красные хотят войны. Что они могут получить сейчас от вооруженного конфликта? Они получили почти все, что могли усвоить». В определенном смысле Эйзенхауэр был прав: Сталин не собирался вступать в войну с США (хотя из этого на самом деле не следовало логического вывода о том, что Советский Союз заинтересован в полноценном сотрудничестве с бывшим союзником). И в этом случае Соединенные Штаты, которые имели монополию на ядерное оружие, мало чем рисковали, поддерживая контакты с Советским Союзом и ища взаимно приемлемые решения для общих проблем. Другим элементом политики США в первые послевоенные годы стали новые международные институты. Американцы способствовали их созданию и искренне болели за их успехи. Самая известная из них — конечно, Организация Объединенных Наций. Ее Хартия была ратифицирована 24 октября 1945 года, а Генеральная Ассамблея впервые собралась в январе 1946 года. Но в то время для политиков и чиновников большее значение, видимо, имели финансовые и экономические структуры и договоренности, связанные с Бреттон-Вудской системой. Экономический кризис межвоенных лет казался американцам главным источником европейского (и мирового) кризиса. Если валюты не станут конвертируемыми и страны не получат взаимной выгоды от расширения торговли, ничто не помешает вернуться к плохим дням сентября 1931 года, когда денежная система после Первой мировой войны развалилась. Под руководством Мейнарда Кейнса, идейного вдохновителя встречи в июле 1944 года на Бреттон-Вудской конференции в Нью-Гемпшире, экономисты и государственные деятели искали альтернативу для международной финансовой системы довоенных дней: нечто менее жесткое и дефляционное, чем золотой стандарт, но более надежное и взаимовыгодное, чем валютный режим с плавающим курсом. Каким бы ни был бы этот новый режим, он, по мнению Кейнса, требовал чего-то вроде международного банка, который работал бы подобно национальному центробанку: удерживал бы постоянный курс валют, но в то же время поощрял и стимулировал международные обменные операции.

По сути, об этом и договорились в Бреттон-Вудсе. Международный валютный фонд был создан (на деньги США), чтобы способствовать распространению и равномерному росту международной торговли. Первоначальный Исполнительный совет, созданный по образцу Совета Безопасности ООН, состоял из представителей США, Великобритании, Франции, Китая и СССР. Было предложено создать Международную торговую организацию, которая в конечном итоге оформилась в 1947 году как Генеральное соглашение по тарифам и торговле (позднее Всемирная торговая организация). Ее члены соглашались на определенные тарифные и другие уступки, а также на кодекс торговых практик и процедур для устранения нарушений и разрешения споров. Все это было кардинальным шагом вперед по сравнению с прежними «меркантилистскими» подходами к торговле и должно было открыть новую эру открытой торговли.

Цели и институты Бреттон-Вудса, к которым принадлежал и новообразованный «Всемирный Банк», негласно предполагали также внешнее вмешательство во внутреннюю политику государства невиданных до сих пор масштабов. Кроме того, валюты должны были стать конвертируемыми, что было необходимым условием для устойчивой и предсказуемой международной торговли, на основе их отношения к доллару США. На практике это оказалось проблематичным: и Англия, и Франция сопротивлялись конвертируемости: англичане — из-за своей защищенной «стерлинговой зоны»[26] и слабости послевоенной экономики, французы — из-за давней одержимости «сильным франком» и стремления сохранить многочисленные обменные курсы для различных секторов и товаров. Полная конвертируемость заняла более десяти лет, и франк и фунт, наконец, присоединились к Бреттон-Вудской системе в 1958 и 1959 годах соответственно (за ними последуют немецкая марка в мае 1959 года и итальянская лира в январе 1960 года).

Таким образом, послевоенная Бреттон-Вудская система возникла не сразу. Участники Бреттон-Вудской конференции предполагали всеобщую международную конвертируемость к концу 1940-х годов, но их расчеты не учитывали политических и экономических последствий начала холодной войны (или даже Плана Маршалла). Иными словами, высокие идеалы тех, кто разрабатывал планы и создавал институты для улучшения международной системы, предполагали стабильную эру международного сотрудничества, от которой выиграют все. Советский Союз изначально был неотъемлемой частью финансовой системы, предложенной в Бреттон-Вудсе. Ожидалось, что он будет делать третий по объему вклад в Международный валютный фонд. Со стороны американцев (и некоторых британцев) было, наверное, наивно думать, что русские — или даже французские — политики примут эти предложения. В любом случае они обошли эти препятствия благодаря простому приему — просто не советовались ни с русскими, ни с французами или кем-то еще, когда составляли свои планы.

Они искренне ожидали, что взаимная выгода от расширения международной торговли и финансовой стабильности, в конце концов преодолеет национальные традиции и политическое недоверие. Поэтому когда Советский Союз в начале 1946 года вдруг объявил, что не будет присоединяться к бреттон-вудским институтам, Министерство финансов США было в искреннем замешательстве. Чтобы разъяснить логику, которая стояла за этим поступком Сталина, Джордж Кеннан в ночь на 22 февраля 1946 года послал из Москвы свою знаменитую «Длинную телеграмму»[27], которая стала первым со стороны США важным свидетельством о признании грядущей конфронтации.

Если смотреть на события таким образом, лица, ответственные за внешнюю политику США, за исключением Кеннана, кажутся удивительно наивными. И, возможно, так оно и было, и это касается не только сенатора Эстеса Кефовера или Вальтера Липпманна, которые просто отказывались верить тому, что им говорили о советских действиях в Восточной Европе и в других местах. По крайней мере, до середины 1946 года многие американские лидеры говорили и действовали так, как будто они действительно верили в продолжение своего военного партнерства со Сталиным. Даже Лукрециу Петрешкану, высокопоставленный деятель румынского коммунистического правительства (позднее ставший жертвой показательного процесса в своей собственной стране), во время переговоров по Парижскому мирному договору летом 1946 года сказал, что «американцы сошли с ума. Они дают русским даже больше, чем те просят и ожидают».[28]

Но американской политике была присуща не только наивность. В 1945 году и еще долго после того, Соединенные Штаты всерьез ожидали, что смогут выпутаться из Европы максимально быстро, а значит, по понятным причинам, стремились достичь приемлемого урегулирования, которое не нуждалось бы ни в их присутствии, ни в надзоре. Этот нюанс американского послевоенного мышления сегодня не очень хорошо помнят или понимают, но в расчетах американцев тогда это было неотложным приоритетом: как пояснил Рузвельт в Ялте, США ожидали удерживать Германию под оккупацией (а следовательно, оставаться в Европе) максимум два года.

На Трумэна было оказано сильное давление, чтобы он выполнил это обязательство. Внезапное прекращение Ленд-лиза было частью общего сокращения экономических и военных обязательств перед Европой. С 1945 по 1947 год американский оборонный бюджет сократили более чем на 80%. К концу войны в Европе США располагали 97 боеготовными наземными дивизиями; к середине 1947 года их было всего двенадцать, большинство из них были малочисленными и занимались административными задачами. Остальных отправили домой и демобилизовали. Это соответствовало ожиданиям американских избирателей, из которых только 7% в октябре 1945 года считали зарубежные проблемы важнее внутренних; но среди европейских союзников США, которые всерьез испугались возвращения межвоенного изоляционизма, началась паника. Англичане знали, что в случае советского вторжения в Западную Европу после 1945 года американская стратегия состояла в немедленном отступлении на периферийные базы в Британии, Испании и на Ближнем Востоке.

Но даже во время сокращения своего военного контингента в Европе американские дипломаты были вынуждены быстро учиться на своих ошибках. Тот же Госсекретарь Бирнс, который поначалу верил в военные договоренности и добрую волю Советского Союза, во время речи в Штутгарте 6 сентября 1946 года пытался подбодрить свою немецкую аудиторию: «Армия Соединенных Штатов будет оставаться в Германии до тех пор, пока будет существовать потребность в оккупационных силах». Вряд ли это было твердое обязательство по европейской обороне, но, возможно, вызванное письмом Трумэна в июне («Я устал нянчиться с русскими»), оно отражало растущее разочарование США в трудностях работы с Советским Союзом.

Не только немцы нуждались в поддержке, — англичан особенно беспокоило явное желание американцев избавиться от европейского бремени. Британию не все любили в Вашингтоне. В своей речи 12 апреля 1946 года вице-президент Генри Уоллес напомнил собравшимся, что «помимо общего языка и общей литературной традиции у нас с империалистической Англией не больше общего, чем с коммунистической Россией». Уоллес, конечно, был печально известен своей «мягкостью» по отношению к коммунизму, но многие в политических кругах также разделяли его неприяие вовлечения Америки в дела Британии и Европы. Когда в марте 1946 года Уинстон Черчилль в Фултоне, штат Миссури, произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе», «Wall Street Journal», язвительно прокомментировала: «Реакцию страны на фултонский спич мистера Черчилля можно считать убедительным свидетельством того, что США не желают никаких альянсов или чего-то подобного с любой другой страной».

Что касается самого Черчилля, то ни Уоллес, ни редакторы «Wall Street Journal» не смогли бы его удивить. Еще в 1943 году он в полной мере ощутил на себе желание Рузвельта увидеть ликвидацию Британской империи — действительно, были времена, когда Рузвельт, казалось, был по меньшей мере так же озабочен вопросом ограничения послевоенной Британии, как и сдерживанием Советской России. Если вообще можно говорить о последовательной стратегии США, охватывающей 1944-47 годы, то она заключалась в том, чтобы достичь континентального европейского урегулирования со Сталиным; оказать давление на Британию, чтобы она оставила свою заморскую империю и приняла открытую торговлю и конвертируемость стерлинга; и выйти из Европы со всей возможной скоростью. Из них была достигнута только вторая цель — третья пала жертвой невозможности первой.

Британская точка зрения была совершенно иной. Подкомитет Кабинета Министров в 1944 году перечислил четыре области, которые необходимо учитывать при работе с Советским Союзом: 1) ближневосточная нефть; 2) Средиземноморский бассейн; 3) «жизненно важные морские коммуникации»; 4) поддержание и защита британской промышленной мощи. Следует отметить, что ни одно из них не касалось непосредственно собственно Европы — за исключением второго пункта, объясняющего британское вмешательство в дела Греции. Ни слова о Восточной Европе. Если британские лидеры проявляли осторожность в отношениях со Сталиным, то не из-за беспокойства по поводу его планов в Центральной Европе, а скорее из-за ожидания будущих действий Советского Союза в Центральной Азии и на Ближнем Востоке.

Это имело смысл в свете сохраняющихся приоритетов Британии — в Восточной Азии, Индии, Африке и Карибском бассейне. Но те же самые имперские иллюзии (как их уже называли, и не только в Вашингтоне) делали британских стратегов гораздо более реалистичными, чем их американских союзников, когда дело касалось Европы. С точки зрения Лондона, война велась для того, чтобы победить Германию, и если ценой за это станет советская империя в Восточной Европе, то именно так все и будет. Англичане продолжали рассматривать европейские дела с точки зрения баланса сил: по словам сэра Уильяма Стрэнга из Министерства иностранных дел, «лучше, чтобы Россия доминировала в Восточной Европе, чем Германия — в Западной».

Стрэнг писал это в 1943 году. К 1945 году, когда масштабы российского господства стали очевидны, британские лидеры были менее оптимистичны, чем их американские коллеги. После организованного русскими переворота в Бухаресте в феврале 1945 года и последовавшего за ним жесткого советского давления в Румынии и Болгарии стало очевидно, что локальная цена советской гегемонии будет высокой. Но британцы не питали особых надежд на улучшение ситуации в регионе — как сказал министр иностранных дел Эрнест Бевин своему американскому коллеге Бирнсу: «В этих странах мы должны быть готовы обменять одну группу мошенников на другую».

Истинный страх британцев в Европе состоял не в том, что СССР может контролировать Восточную Европу — к концу 1944 года это стало свершившимся фактом, — а в том, что он может втянуть в свою орбиту поверженную и униженную Германию и таким образом установить господство над всем континентом. Чтобы предотвратить это, как заключил британский комитет начальников штабов осенью 1944 года, вероятно, необходимо было бы разделить Германию, а затем оккупировать западную ее часть. В таком случае, как заключил секретный документ британского казначейства от марта 1945 года, одним из вариантов решения германского вопроса было забыть о воссоединении Германии и полностью интегрировать западногерманскую зону в западноевропейскую экономику. Как признался в своем дневнике 27 июля 1944 года начальник имперского Генерального штаба генерал Алан Брук, «самая Влиятельная держава в Европе — это уже не Германия, а Россия. Через пятнадцать лет она непременно станет главной угрозой. Поэтому надо поддерживать Германию, постепенно поднять ее и ввести в Федерацию Западной Европы. К сожалению, все это приходится делать под прикрытием священного союза России, Англии и Америки».

Именно это примерно и произошло четыре года спустя. Из всех союзников только Британия точно предсказала и даже пыталась воплотить тот формат решения, который в итоге и приняли. Впрочем, сами британцы были не в состоянии навязывать такое решение, да и вообще что-то навязывать. К концу войны стало очевидно, что Лондон не может соперничать с Вашингтоном и Москвой. Британия исчерпала себя в эпической борьбе с Германией и не могла больше поддерживать даже внешние атрибуты великой державы. Между днем победы в Европе в 1945 году и весной 1947 года британские силы сократились с рекордного количества 5,5 миллиона военных к 1,1 миллиона. Осенью 1947 года страна была вынуждена даже отменить военно-морские маневры, чтобы сэкономить мазут. По словам американского посла Уильяма Клейтона, далеко не бесчувственного наблюдателя, «англичане висят на волоске в надежде, что так или иначе с нашей помощью они смогут сохранить Британскую империю и свое руководство ею».

В этих обстоятельствах англичане по понятным причинам были обеспокоены не тем, что русские нападут — британская политика основывалась на предположении, что советская агрессия может принять любую форму, кроме войны, — а тем, что американцы отступят. Меньшинство в правящей Британской лейбористской партии было бы счастливо, если бы они ушли, оставив вместо этого свою послевоенную веру в нейтрально настроенный европейский оборонный союз. Но премьер-министр Клемент Эттли не имел подобных иллюзий и объяснил почему в письме своему коллеге по лейбористской партии Феннеру Брокуэю:

«Некоторые [в Лейбористской партии] считали, что мы должны сосредоточить все наши усилия на создании Третьей силы в Европе. Очень хорошая идея, ничего не скажешь. Но на то время для этого не хватало как моральных, так и материальных ресурсов. То, что осталось от Европы, не было достаточно сильным, чтобы противостоять России в одиночку. Вы должны были иметь мировую силу потому что вы были против мировой силы… Если бы не сдерживающая сила американцев, русские могли бы легко попробовать продвинуться вперед. Не знаю, стали бы они это делать, но нельзя было не учитывать такой сценарий.

Но можно ли было рассчитывать на американцев? Британские дипломаты не забыли Закон о нейтралитете 1937 года. И, конечно, они очень хорошо понимали американскую двойственность в отношении заокеанских вмешательств, поскольку и сами несколько раньше ее разделяли. С середины XVIII века до отправки британских экспедиционных сил во Францию в 1914 году англичане предпочитали воевать по доверенности, не имея постоянной армии, избегая длительных континентальных сражений и не имея постоянных сил на европейской земле. В прошлом морская держава, стремившаяся вести европейскую войну с чужими солдатами, могла искать союзников у испанцев, голландцев, швейцарцев, шведов, пруссаков и, конечно же, русских. Но времена изменились.

Именно поэтому в январе 1947 года Британия приняла решение о создании собственной программы ядерного вооружения. Его значение станет понятным в будущем. В условиях первых послевоенных лет Британия могла в лучшем случае надеяться на то, что ей удастся уговорить США на дальнейшее привлечение в Европе (что означало публично декларировать поддержку идей США относительно возможных договоренностей) и одновременно сотрудничать с Советским Союзом настолько, насколько это еще можно было делать. Пока страх немецкого реваншизма превосходил все остальное, Британия придерживалась такого курса.

Однако уже в начале 1947 года стала понятна ошибочность такой позиции. Был ли Советский Союз реальной и насущной опасностью, все еще было неясно (даже в декабре 1947-го сам Бевин считал Россию меньшей угрозой, чем восстановление Германии в будущем). Что было понятно, так это то, что неопределенная ситуация в Германии, где экономика стала заложницей незавершенных политических переговоров, а британцы несли безумных расходов в своей оккупационной зоне, не могла длиться долго. Немецкую экономику нужно было восстанавливать, с согласия советов или без. Поэтому именно британцы, которые отвоевали две долгие войны против Германии от начала до конца и заплатили за победу очень высокую цену, подорвав свою мощь, больше всего стремились завершить этот этап, установить некий modus vivendi[29].

В лучшие времена англичане отступили бы на свои острова, так же, как, по их подозрениям, хотели сделать американцы, убежав на свой континент, и оставили безопасность Западной Европы ее традиционным опекунам — французам. Еще в 1938 году это было основой британского стратегического расчета: на Францию, самую сильную военную державу на континенте, можно было положиться как на противовес не только германским амбициям в Центральной Европе, но даже против будущих советских угроз на Востоке. Этот образ Франции как Европейской Великой Державы был поколеблен в Мюнхене, но за пределами посольств стран Восточной Европы он еще не был сломлен. Сейсмический шок, охвативший Европу в мае и июне 1940 года, когда великая французская армия рухнула и развалилась на части перед танковым натиском через Маас и Пикардию, был, таким образом, тем сильнее, что оказался столь неожиданным.

За шесть мучительных недель кардинальные ориентиры европейских межгосударственных отношений изменились навсегда. Франция перестала быть не только великой державой, но даже державой вообще. Несмотря на все усилия де Голля в последующие десятилетия, она так и не вернула свою былую мощь. За сокрушительным поражением июня 1940 года последовали четыре года унизительной, позорной, рабской оккупации. Что бы они ни говорили публично, французские лидеры и политики не могли не знать, что случилось с их страной. Как было указано в одной французской аналитической записке, созданной через неделю после освобождения Парижа в 1944 году, «если бы Франция стала жертвой насилия в третий раз в следующем поколении, следовало бы ожидать, что... она навсегда прекратила бы свое существование».

Об этом говорили кулуарно. Публично же французские послевоенные государственные деятели и политики настаивали, что их страна имеет право считаться членом победной союзнической коалиции, державой мирового масштаба, которая заслуживает соответствующего отношения. Эту иллюзию можно было поддерживать, в какой-то степени, потому что другим силам было удобно притворяться, что это так. Советскому Союзу нужен был тактический союзник на Западе, который разделял бы его подозрения в отношении «англо-американцев»; англичане хотели, чтобы возрожденная Франция заняла свое место в Европе и освободила Великобританию от континентальных обязательств; даже американцы видели некоторую выгоду, хотя и не очень большую, в предоставлении Парижу места за главным столом. Таким образом, французам было предоставлено постоянное место в новом Совете Безопасности ООН. Им была предложена роль в совместных военных администрациях Вены и Берлина, и (по настоянию Британии) для них был выделен оккупационный район из американской зоны в юго-западной Германии, в районе, прилегающем к французской границе и значительно западнее советской границы.

И в целом эти поощрения воспринимались как дальнейшее унижение и без того униженной нации. И французы поначалу ответили вполне предсказуемой колкостью. В Контрольном совете союзников в Германии они последовательно блокировали или накладывали вето на выполнение решений, принятых на Потсдамской конференции «Большой тройки», на том основании, что Франция не участвовала в них. Временная администрация во Франции сначала отказалась сотрудничать с ЮНРРА и союзными военными правительствами в обращении с перемещенными лицами на том основании, что французские беженцы и перемещенные лица должны быть размещены и управляться как часть независимой и исключительно французской операции.

Более того, французские послевоенные правительства очень остро ощущали свою изолированность от высших уровней, на которых союзники принимали решения. Ни британцам, ни американцам по-отдельности доверять нельзя, думали они, вспоминая отступление американцев из Европы после 1920 года и уничтожение британцами французского флота в июле 1940 года в Мерс-эль-Кебире. Но прежде всего им нельзя доверять вместе — чувство, которое особенно остро ощущал де Голль, преследуемый воспоминаниями о своем унизительном военном статусе гостя в Лондоне и его низком положении в глазах Рузвельта. Французы пришли к убеждению, что в Вашингтоне и Лондоне принимаются решения, которые их непосредственно касаются, но на которые они не имеют никакого влияния.

Как и Британия, Франция была Империей, по крайней мере на бумаге. Но в ходе оккупации Париж отдалился от своих колониальных владений. Во всяком случае, несмотря на значительные владения страны в Африке и Юго-Восточной Азии, Франция всегда была континентальной державой. Советские действия в Азии или надвигающийся кризис на Ближнем Востоке были вопросами, которыми французы, в отличие от англичан, теперь занимались лишь косвенно. Именно из-за того, что Франция потеряла свою мощь, Европа выросла в ее глазах. И именно в Европе Париж имел основания для беспокойства. Влияние Франции в Восточной Европе, регионе, где французская дипломатия была наиболее активной в межвоенное время, завершился. В октябре 1938 года потрясенный Эдуард Бенеш сказал свою известную фразу о том, что его «большой ошибкой перед историей...была моя верность Франции», и его разочарование было широко распространено в регионе.

Теперь Франция была сосредоточена, даже зациклена, на Германии. И небезосновательно: между 1814 и 1940 годами французская земля подвергалась вторжению и оккупации немцами пять раз, причем три из них сохранились на памяти современников. Страна заплатила неисчислимую цену территориальными и материальными потерями, человеческими жизнями и страданиями. Неудача после 1918 года в создании системы контроля и союзов, способных сдержать возрождающуюся, мстительную Германию, была навязчивым воспоминанием на набережной Орсе, где расположено Министерство иностранных дел Франции. Первоочередной задачей страны после поражения Гитлера было обеспечение того, чтобы эта ошибка не повторилась.

Таким образом, первоначальная позиция Франции по германской проблеме была предельно ясна и непосредственно опиралась на уроки 1918-24 годов: настолько, что для посторонних это была попытка переписать историю периода после Первой мировой войны, только на этот раз — при помощи чужой армии. Французские политические деятели стремились к полному разоружению и экономическому демонтажу Германии: запрещалось производство оружия и связанных с ним товаров, производились репарации (включая обязательную трудовую повинность во Франции для немецких рабочих), реквизировались и вывозились сельскохозяйственные продукты, лес, уголь и машины. Шахтерские районы Рура, Саара и части Рейнской области должны быть отделены от германского государства, а их ресурсы и продукция должны быть переданы в распоряжение Франции.

Конечно, если бы эти меры ввели, они наверняка привели бы к уничтожению Германии на много лет: это и была их частично признанная цель (и популярная политическая программа во Франции). Но одновременно это означало бы, что гигантские запасы природных ресурсов Германии будут способствовать реализации собственных планов Франции по восстановлению. План Монне предусматривал поставку, в частности немецкого угля, без которого французское производство стали было бы обречено. Даже в 1938 году Франция была крупнейшим в мире импортером угля, закупая из-за границы около 40% своих потребностей в угле и коксе. К 1944 году внутренняя добыча угля во Франции уменьшился более чем вдвое против 1938 года. Страна еще больше зависела от иностранного угля. Но в 1946 году, когда внутреннее производство угля вернулось к уровню 1938 года, французскому импорту угля — 10 миллионов тонн — все еще отчаянно не хватало необходимых объемов. Без немецкого угля и кокса послевоенное восстановление Франции умерло бы в зародыше.

Однако расчеты Франции имели некоторые недостатки. Во-первых, они противоречили тем взглядам, которые высказывал Кейнс о французской политике за четверть века до того. Уничтожать немецкие ресурсы не имело смысла, если они были жизненно необходимы для восстановления самой Франции; а заставить немцев работать во Франции, одновременно сохраняя низкий уровень жизни в Германии без всяких надежд на улучшение, было просто невозможно. Риск спровоцировать рост национализма в Германии как реакцию на послевоенное внешнее угнетение в 1940-х годах оставался не менее высоким, чем за двадцать лет до того.

Но самым серьезным возражением против французских планов в отношении послевоенной Германии было то, что они мало учитывали интересы или планы западных союзников Франции, — опрометчивое упущение в то время, когда Франция полностью зависела от этих самых союзников не только в безопасности, но и в вопросе собственного выживания. Относительно второстепенных проблем — вроде таможенного и валютного союза с Сааром, которого французы все-таки добились в 1947 году — западные союзники могли пойти навстречу Франции. Но что касается основополагающих вопросов относительно будущего Германии, Париж не имел рычагов влияния, чтобы заставить англичан и американцев удовлетворить свои требования.

Отношения Франции с Советским Союзом складывались несколько иначе. За последние полвека Франция и Россия несколько раз вступали и выходили из совместных союзов, а в кругу симпатий французского общества Россия до сих пор занимала особое место: опросы общественного мнения в послевоенной Франции постоянно показывали значительный запас симпатий к Советскому Союзу.[30] Таким образом, французские дипломаты после поражения Германии могли надеяться, что естественное совпадение интересов — общий страх перед Германией и подозрение к «англо-американцам» — может привести к устойчивой советской поддержке французских дипломатических целей. Так же как и Черчилль, де Голль думал и говорил «Россия» вместо СССР и рассуждал в грандиозных исторических аналогиях. Направляясь в Москву в декабре 1944 года для переговоров по довольно бессодержательному франко-советскому договору против возрождения немецкой агрессии, французский лидер в разговоре со своими спутниками заметил, что его отношения со Сталиным подобны тем, которые были между королем Франциском и Сулейманом Великолепным четырьмя веками ранее, с тем отличием, что «во Франции ХVI века не было мусульманской партии».

Сталин, однако, не разделял французских иллюзий. Он не был заинтересован в том, чтобы служить противовесом, чтобы помочь французам компенсировать внешнеполитический вес Лондона и Вашингтона. Хотя это стало окончательно ясно французам только в апреле 1947 года, на московской встрече министров иностранных дел союзников, когда Молотов отказался поддержать предложения Жоржа Бидо об отделении Рейнской области и установление внешнего контроля над Рурским промышленным районом. И все же французы продолжали выдумывать альтернативные пути обеспечения невозможной независимости политики. Прошли неудачные переговоры с Чехословакией и Польшей, которые имели целью обеспечить поставки угля и рынки для французской стали и сельскохозяйственной продукции. И военное министерство Франции предполагало — конфиденциально — предложить еще в 1947 году, чтобы Франция заняла позицию международного нейтралитета, заключив превентивные соглашения или союзы с США и СССР объединившись с одной страной против другой, если какая-то из них начнет наступление на Францию.

Если Франция окончательно отказалась от этих фантазий и пришла к позиции своих западных партнеров в 1947 году, то это было по трем причинам. Во-первых, французские стратегии в отношении Германии потерпели неудачу: не было никакого демонтажа Германии и не было бы никаких репараций. Франция не имела возможности протолкнуть свое видение решения германского вопроса, а всем другим ее предложения не нравились. Второй причиной отступления Франции от своих первоначальных позиций стало отчаянное экономическое положение середины 1947 года: как и остальная Европа, Франция (как мы видели) остро нуждалась не только в американской помощи, но и в восстановлении Германии. Первая косвенно, но недвусмысленно зависела от согласия Франции относительно стратегии второй.

Третье и самое главное — это то, что французские политики и общественное настроение в Франции во второй половине 1947 года существенно изменились. Советский отказ от Плана Маршалла и появление Коминформа (о чем пойдет речь в следующей главе) превратили могущественную французскую коммунистическую партию из партнера по коалиции в правительстве в безудержного критика всей французской политики внутри страны и за рубежом. Настолько, что во второй половине 1947 года и большую часть 1948 года многим казалось, что Франция движется к гражданской войне. В то же время в Париже было что-то вроде военной паники, соединявшей постоянные опасения страны по поводу немецкого реваншизма с новыми разговорами о готовящемся советском вторжении.

В этих условиях и после отпора Молотова французы неохотно повернули на Запад. На вопрос госсекретаря США Джорджа Маршалла в апреле 1947 года, может ли Америка «положиться на Францию», министр иностранных дел Бидо ответил «да» — при наличии времени и при условии, что Франция сможет избежать гражданской войны. Понятно, что на Маршалла это не произвело особого впечатления. Одиннадцать месяцев спустя он описал Бидо как комок нервов. Маршалл счел озабоченность Франции германской угрозой «устаревшей и нереалистичной».

То, что Маршалл сказал о страхах Франции по поводу Германии, несомненно, было правдой, но это говорит о недостатке понимания недавнего прошлого Франции. Таким образом, это был вопрос немалого значения, когда французский парламент одобрил англо-американские планы для западной Германии в 1948 году, хотя и очень неуверенная большинством голосов — 297 против 289. У французов не было выбора, и они это знали. Если они хотели экономического подъема и какого-то уровня американских и британских гарантий безопасности против возрождения Германии или советской экспансии, то они должны были согласиться — особенно теперь, когда Франция была втянута в дорогостоящую колониальную войну в Индокитае, для которой ей срочно требовалась американская помощь.

Американцы и британцы могли предоставить Франции гарантии относительно новой военной угрозы со стороны Германии; американская политика позволяла надеяться, что экономика Германии восстановится. Но все это не давало ответа на давний вопрос Франции: как обеспечить себе привилегированный доступ к материалам и ресурсам, сосредоточенным в Германии. Если их нельзя получить силой или путем аннексии, нужно найти другой способ. Решение, которое пришло на ум французам в последующие месяцы, заключалась в «европеизации» немецкой проблемы: как Бидо еще раз выразился в январе 1948 года: «В экономическом плане, но также и в политическом плане нужно... предложить в качестве цели союзникам и самим немцам интеграцию Германии в Европу».… это… единственный способ дать жизнь и стабильность политически децентрализованной, но экономически процветающей Германии».

Другими словами, если вы не можете уничтожить Германию, то подключите ее к европейской структуре, в которой она не сможет навредить с военной точки зрения, но в экономическом плане сможет сделать много хорошего. Если эта идея не приходила в голову французским лидерам до 1948 года, то не из-за недостатка воображения, а потому, что она явно воспринималась как крайний случай. «Европейское» решение немецкой проблемы Франции могло быть принято только после того, как было отвергнуто правильное «французское» решение, и французским лидерам потребовалось три года, чтобы принять это. За эти три года Франции, по сути, пришлось смириться с резким отрицанием трехсотлетней истории. В сложившихся обстоятельствах это было немалым достижением.

Положение Советского Союза в 1945 году было прямо противоположным положению Франции. После двух десятилетий фактического отстранения от дел Европы, Россия снова оказалась за столом. Стойкость советского населения, успехи Красной Армии и, надо сказать, способность нацистов обратить против себя даже самые сочувствующие антисоветские народы принесли Сталину авторитет и влияние в правительственных кругах и на улицах.

Эта новообретенная большевистская привлекательность основывалась на соблазнительности власти. Несмотря на огромные потери в первые шесть месяцев германского вторжения, когда Красная Армия потеряла 4 миллиона человек, 8000 самолетов и 17000 танков, советские армии восстановились. В 1945 году они представляли собой величайшую военную силу, какую когда-либо видела Европа: только в Венгрии и Румынии они поддерживали военное присутствие численностью около 1,600 000 человек вплоть до 1946 года. Сталин имел прямой или (в случае Югославии) косвенный контроль над огромной полосой Восточной и Центральной Европы. Его войска едва удалось сдержать от продвижения вперед через Северную Германию вплоть до датского границы благодаря стремительному наступлению британцев под руководством Монтгомери.

Западные генералы хорошо знали: ничто в мире не могло остановить Красную Армию от того, чтобы дойти до Атлантического океана, если бы Сталин отдал такой приказ. Конечно, американцы и англичане имели явное преимущество в стратегических бомбардировщиках, и у Америки была атомная бомба, о чем Сталин знал еще до того, как Трумэн сказал ему об этом в Потсдаме в июле 1945 года. Нет сомнений, что Сталин хотел советскую атомную бомбу — это одна из причин, по которой он настаивал на советском контроле над теми частями Восточной Германии и, особенно, Чехословакии, где были залежи урана; в течение нескольких лет 200 000 восточноевропейцев будут работать на этих шахтах в рамках советской атомной программы.[31]

Но атомная бомба, хотя и обеспокоила советское руководство и сделала Сталина еще более подозрительным к американским мотивам и планам, чем он уже был, мало изменила советские военные расчеты. Они вытекали непосредственно из политических целей Сталина, которые, в свою очередь, опирались на давние советские и российские цели. Первый из них был территориальным: Сталин хотел вернуть землю, потерянную большевиками при Брест-Литовском договоре 1918 года и в ходе войны с Польшей два года спустя. Эта цель была частично достигнута в секретных пунктах его пактов 1939 и 1940 годов с Гитлером. Остальным он был обязан решению Гитлера вторгнуться в Советский Союз в июне 1941 года, позволив Красной Армии в свою очередь вновь оккупировать спорные территории в ходе ее наступления на Берлин. Поэтому советская оккупация и аннексия Бессарабии, Буковины, Подкарпатской Руси, Западной Украины, Восточной Финляндии, трех независимых балтийских республик и Кенигсберга в Восточной Пруссии, могли быть представлены как победные трофеи, а не как последствия сомнительных сделок с фашистским захватчиком.

Для Советского Союза это территориальное расширение имело двоякий смысл. Это завершало его изоляцию. Этот вопрос имел определенное значение для Сталина, который теперь стал лидером огромного евразийского блока в мировых делах, и его новообретенное могущество символизировалось настойчивостью Советского Союза в отношении системы вето в новом Совете Безопасности ООН. Однако территория означала не только престиж, но и прежде всего безопасность. С точки зрения Советского Союза продвижения на запад, на обширные земельные пространства, через которые любая армия, особенно немецкая, должна была бы пройти, если бы хотела атаковать Россию, было жизненно необходимо из соображений безопасности. В Ялте, а затем в Потсдаме Сталин четко дал понять: он настаивает, что территории между Россией и Германией, если их полностью не поглотит сам СССР, должны управляться дружественными режимами, «свободными от фашистских и реакционных элементов».

Толкование этой последней фразы казалось, по меньшей мере, спорным. Но в 1945 году американцы и британцы не испытывали желания спорить об этом со Сталиным. Казалось, советы заслужили привилегию определять безопасность так, как они ее видели; так же сначала было договорено, что Москва имеет право получить репарации, трофеи, рабочую силу и оборудование от стран бывшего нацистского блока (Германии, Австрии, Венгрии, Румынии, Болгарии и Финляндии). Оглядываясь назад, у нас может возникнуть искушение увидеть в этих территориальных захватах и экономическом разграблении первые этапы большевизации восточной половины Европы. Но на то время это было очевидно не для всех: западным наблюдателям послевоенная позиция Москвы даже напоминала что-то знакомое и обнадеживающе традиционное. Ибо такое поведение уже имело прецеденты.

В целом понять коммунистический режим в России невозможно, если не принимать всерьез его идеологические претензии и амбиции. Но случались периоды, как 1945-1947 годы, когда даже те, кто были мало знакомы с большевистской доктриной, могли вполне неплохо разобраться в советской внешний политике, просто вспомнив политику царей. В конце концов, именно Петр Великий ввел стратегию, согласно которой Россия будет доминировать, «защищая» своих соседей. Именно Екатерина Великая двигала Империю вперед на юг и юго-запад. И, прежде всего, именно царь Александр I заложил основу для действий российской империи в Европе.

На Венском конгрессе 1815 года, где, как и в 1945 году, победоносные и взаимно подозрительные союзные державы встретились, чтобы восстановить континентальное равновесие после поражения тирана, цели Александра I были вполне ясны. Интересы малых наций должны были быть подчинены интересам Великих держав. Поскольку британские интересы лежали за океаном, и ни одна другая континентальная держава не могла сравниться с Россией, Царь выступал в качестве арбитра послевоенного континентального урегулирования. Местные протесты воспринимались как угроза общему согласию, поэтому их укрощали с соответствующим рвением. Безопасность России будет определяться территорией, находящейся под контролем царизма — никогда больше западная армия не сможет беспрепятственно достичь Москвы — и успехом, с которым ее жители были насильственно примирены с новой системой.

В этой истории нет ничего, что противоречило бы советским замыслам 1945 года. Александр и его министры не нашли бы, к чему придраться в политическом меморандуме, подготовленном в ноябре 1944 года Иваном Майским, заместителем народного комиссара иностранных дел: «Для нас было бы выгоднее, чтобы после войны в Европе осталась только одна континентальная сила — СССР и одна морская держава — Великобритания». Конечно, на расстоянии 130 лет не может быть абсолютных совпадений. В 1945 году Сталин больше занимался Центральной Азией и Ближним Востоком, чем в свое время Александр (хотя преемники Александра проявляли в этих регионах значительную активность). И наоборот, советские стратеги не полностью разделяли царскую зацикленность на Константинополе, Черноморских проливах и Южных Балканах. Но преемственность политики намного перевешивает различия. Их связывают, так сказать, расчеты Сазонова (министра иностранных дел России в начале войны в 1914 году), который уже предвидел будущее Восточной Европы как скопления малых, уязвимых государств; номинально независимых, но фактически клиентов Великой России.

К этим непреходящим темам внешней политики царизма в Европе Сталин добавил свои особые расчеты. Он действительно ожидал грядущего экономического краха Запада — экстраполируя межвоенный прецедент, а также марксистские догмы — и преувеличивал «неизбежный» конфликт между Великобританией и США как имперскими конкурентами за сокращающийся мировой рынок. Из этого он сделал вывод не только о наступлении времен повышенной нестабильности и, соответственно, потребности закрепить достижения Советского Союза, но и о реальной возможности раскола между западными союзниками — особенно на Ближнем Востоке, и, возможно, в Германии. Это была одна из причин, почему он не спешил с решением германского вопроса — время, как считал Сталин, было на его стороне.

Но от этого он не чувствовал себя в большей безопасности. Наоборот, оборонительная позиция и осторожная подозрительность характеризовали все аспекты советской внешней политики — «невротический взгляд Кремля на мировые дела», как описал его Джордж Кеннан в 1946 году. Отсюда и знаменитая речь 9 февраля 1946 года в Большом театре, где Сталин объявил, что Советский Союз возвращается к своему довоенному акценту на индустриализацию, боеготовность и неизбежность конфликта между капитализмом и коммунизмом. Он ясно дал понять, что отныне Советский Союз будет сотрудничать с Западом только тогда, когда это будет ему выгодно.

Здесь не было ничего нового: Сталин отступал к «жесткой» линии, взятой большевиками до 1921 года, и снова между 1927 годом и наступлением Народных фронтов. Большевистский режим никогда не чувствовал себя в безопасности. В конце концов, он родился от переворота меньшинства в неблагоприятных обстоятельствах и в крайне неблагоприятной обстановке, — и Сталин, как и все тираны, нуждался в угрозах и врагах, будь то внутренние или внешние. Более того, Сталин лучше многих знал, что победа во Второй мировой войне могла качнуться в другую сторону: если бы немцы в 1941 году напали на месяц раньше (как изначально и собирался Гитлер), Советский Союз, вполне вероятно, мог бы потерпеть крах. Как и США после Перл-Харбора, но по более веской причине, советское руководство было одержимо до паранойи «внезапными атаками» и вызовами своему вновь завоеванному положению. И русские (даже больше, чем французы) на протяжении многих десятилетий продолжали видеть в Германии главную угрозу.[32]

Чего же хотел Сталин? Бесспорно, он действительно ожидал охлаждения отношений с Западом и собирался выгодно воспользоваться своими преимуществами и его слабостями. Но далеко не очевидно, что у Сталина была какая-то четкая стратегия. Как заключает Норман Наймарк, историк советской оккупации послевоенной Восточной Германии, «Советы руководствовались конкретными событиями в зоне, а не заранее продуманными планами или идеологическими императивами». Это согласуется с тем, что мы знаем об общем подходе Сталина, и это применимо и к Восточной Германии.

Советы, конечно, не планировали Третью мировую войну в ближайшем будущем. Между июнем 1945 года и концом 1947 года численность Красной Армии была сокращена с 11 365 000 человек до 2 874 000 — темпы сокращения сравнимы с темпами сокращения в американских и британских войсках (впрочем, оставив в полевых условиях значительно больший контингент, в частности много хорошо вооруженных и моторизованных дивизий). Конечно, советские расчеты не были столь очевидны для современников тех событий на Западе. Даже те, кто считал Сталина осторожным прагматиком, не могли быть абсолютно уверены. Однако Молотов, несомненно, говорит правду, утверждая в своих мемуарах, что Советский Союз предпочитал пользоваться благоприятными ситуациями, но не собирался рисковать, чтобы вызвать их: «Наша идеология предполагает наступательные операции, когда есть такая возможность. Если ее нет, мы ждем».

Сам Сталин был известен своей склонностью к риску, и именно поэтому некоторые комментаторы тогда и впоследствии сожалели о неспособности Запада осуществить политику «сдерживания» раньше и более решительно. Но в эти годы никто не хотел новой войны, и если Сталина можно было легко отговорить от попыток дестабилизировать Париж или Рим (поскольку у него там не было армий), то советское присутствие дальше на восток было делом не подлежащим обсуждению, как это признавали все. В Контрольных советах Союзников в Болгарии или Румынии Советы даже не делали вид, что принимают во внимание британские или американские пожелания, не говоря уже о местном населении. Только в Чехословакии существовала некоторая неопределенность, поскольку оттуда Красная Армия уже давно ушла.

С его точки зрения, Сталин действовал в Москве добросовестно. Он и его коллеги полагали, что западные союзники понимают, что Советы планируют оккупировать и контролировать «свою» половину Европы, и они рассматривали возражения союзников относительно их поведения формальностью, мелочью демократического лицемерия. Когда им показалось, что Запад слишком серьезно относится к собственной риторике, требуя свободы и автономии в Восточной Европе, советское руководство ответило искренним возмущением. Их настроение отражает нота Молотова, отправленная в феврале 1945 года относительно вмешательства Запада в будущее Польши: «Мы не знаем, как организованы правительства в Бельгии, Франции, Греции и др. Нас не спрашивали, хотя мы не говорим, что то или иное правительство нам нравится. Мы не вмешивались, потому что это англо-американская зона военных действий».

Все ожидали, что Вторая мировая война закончится, как и ее предшественница, всеобъемлющим мирным договором, и в 1946 году в Париже действительно было подписано пять отдельных договоров. Они определяли территориальные и другие договоренности в Румынии, Болгарии, Венгрии, Финляндии и Италии, однако не в Норвегии, которая формально оставалась в состоянии войны с Германией до 1951 года.[33]

И какое бы важное значение эти изменения не имели для населения этих стран, (а в случае Румынии, Болгарии и Венгрии они означали их окончательный переход под контроль советской власти), такие сделки могли быть достигнуты потому, что в итоге ни одна из великих держав не была готова из-за них идти на риск конфронтации.

Однако в Германии все было совсем иначе. Германия имела очень большое значение, особенно для Советов. Германия была центром в вопросе мира, так же как ранее в вопросе войны, и призрак немецкого реваншизма преследовала советские расчеты точно так же, как французские. Когда Сталин, Трумэн и Черчилль встретились в Потсдаме, оказалось, что договоренности можно было достичь относительно высылки немцев из Восточной Европы, административного деления Германии с целью оккупации и целей «демократизации», «денацификации» и «декартелизации». Однако вне общих совместных намерений начинались трудности.

Было договорено рассматривать немецкую экономику как единое целое, однако Советскому Союзу предоставили право отчуждать и вывозить из своей зоны товары, услуги и финансовые активы. Кроме того, им предоставляли 10% репараций из западных зон в обмен на продукты питания и сырье из Восточной Германии. Но эти договоренности содержали противоречия, поскольку трактовали экономические ресурсы Востока и Запада как отдельные и отличающиеся друг от друга. Таким образом, репарации с самого начала (как и после Первой мировой войны) вызывали разногласия: русские (и французы) хотели их получить, и советские власти не колеблясь демонтировали и вывозили немецкие заводы и оборудование с самого начала, с согласия или без него своих союзников-оккупантов.

Полного согласия не было ни относительно новых границ Германии с Польшей, ни даже в отношении того, как внедрять в общем согласованный процесс демократизации на практике. Соответственно, главы государств-союзников «согласились не соглашаться» и отложить переговоры, отдав распоряжение министрам иностранных дел встретиться и продолжить переговоры позже. Так начались двухлетние встречи министров иностранных дел союзников, представлявших советское, американское, британское и, позднее, французское правительства: первая встреча состоялась в Лондоне через два месяца после Потсдама, последняя — в декабре 1947 года, снова в Лондоне. Их целью, в принципе, была выработка окончательных договоренностей для послевоенной Германии и подготовка Мирных договоров между союзными державами и Германией и Австрией. Именно в ходе этих встреч — особенно в Москве в марте и апреле 1947 года — стал очевиден разрыв между советским и западным подходами к германской проблеме.

Англо-американская стратегия частично основывалась на расчетах политической целесообразности. Если бы немцы в западной зоне оккупации оставались угнетенными и нищими без всякой перспективы улучшения, то рано или поздно вернулись к нацизму — или к коммунизму. Поэтому в регионах Германии, которые находились под контролем американских и британских военных администраций, акцент довольно рано переключился на реконструкцию гражданских и политических институтов и наделение немцев ответственностью за свои внутренние дела. Это дало новым немецким политикам значительно больше рычагов, чем они могли надеяться, когда война закончилась, и они не колеблясь использовали их, намекая, что если дела не улучшатся и оккупанты не последуют их совету, они не смогут отвечать за будущую политическую лояльность немецкой нации.

К счастью для западных союзников, оккупационная политика коммунистов в Берлине и оккупационной зоне Советского Союза в Восточной Германии не была такой, которая могла бы завоевать сердца и голоса недовольных немцев. Как бы ни были непопулярны американцы, англичане или французы в глазах обиженных немцев, альтернатива была гораздо хуже: если Сталин искренне хотел, чтобы Германия оставалась единой, как того требовали немецкие коммунисты по его распоряжению в первые послевоенные годы, то советская тактика была прискорбно неудачно выбрана. С самого начала Советы установили в своей зоне оккупации де-факто коммунистическое правительство без согласия союзников и приступили к тому, чтобы сделать ненужными Потсдамские соглашения, безжалостно извлекая и демонтируя все, что попадало в их руки.

Не то чтобы у Сталина был большой выбор. У коммунистов никогда не было никакой перспективы получить контроль над страной или даже советской зоной, кроме как силой. На городских выборах в Берлине 20 октября 1946 года коммунистические кандидаты сильно отстали как от социал-демократов, так и от христианских демократов. После этого советская политика стала ощутимо жестче. Но к этому времени западные оккупанты столкнулись со своими собственными трудностями. К июлю 1946 года Англия была вынуждена импортировать 112 000 тонн пшеницы и 50 000 тонн картофеля для прокорма местного населения своей зоны (городской и промышленный северо-запад Германии), оплаченных из американского кредита.

Англичане извлекали из Германии максимум 29 миллионов долларов репараций, но оккупация обходилась Лондону в 80 миллионов долларов в год, заставляя британских налогоплательщиков оплачивать разницу, даже когда британское правительство было вынуждено ввести нормирование хлеба у себя дома (мероприятие, которого избегали на протяжении всей войны). По мнению британского канцлера Казначейства Хью Далтона, англичане «платили репарации немцам». Американцы не испытывали таких же экономических ограничений, и их зона не понесла такого большого военного ущерба, но ситуация казалась им не менее абсурдной — американская армия, в частности, была недовольна, поскольку миллионы голодных немцев кормились из ее бюджета. Как заметил Джордж Кеннан: «безоговорочная капитуляция Германии возложила на нас единоличную ответственность за ту часть Германии, которая никогда не была экономически самодостаточной, и способность которой к самообеспечению катастрофически пострадала в результате войны и поражением Германии. В тот момент, когда мы взяли на себя эту ответственность, у нас не было программы восстановления экономики нашей зоны, и мы предпочли оставить все это на более позднее урегулирование международным соглашением».

Столкнувшись с этой дилеммой и растущим недовольством Германии демонтажем заводов и оборудования для перевозки на Восток, американский военный губернатор генерал Клей в одностороннем порядке приостановил поставки репараций из американской зоны в Советский Союз (или куда-либо еще) в мае 1946 года, заметив, что советские власти не выполнили свою часть Потсдамских договоренностей. Британцы последовали их примеру два месяца спустя. То был первый сигнал о разногласиях, но не более того. Французы, как и СССР, по-прежнему требовали репараций, и все четыре союзника по-прежнему были формально привержены соглашению 1946 года об «Уровнях промышленности», согласно которому Германия должна была удерживаться на уровне жизни не выше среднего европейского (исключая Великобританию и Советский Союз). Более того, британский кабинет министров, собравшийся в мае 1946 года, по-прежнему не желал признавать формальное разделение оккупированной Германии на восточную и западную половины со всеми вытекающими отсюда последствиями для европейской безопасности.

Но становилось очевидным, что четыре Оккупационные державы не придут к соглашению. После того как в октябре 1946 года завершился главный Нюрнбергский процесс, а в следующем месяце были окончательно утверждены условия Парижских мирных договоров, союзников военного времени связывало не что иное, как их совместная ответственность за Германию, противоречия которой, таким образом, все больше выдвигались на первый план. В конце 1946 года американцы и англичане договорились объединить экономику двух оккупационных зон в так называемую Бизонию (двойную зону), но даже это еще не означало решительного разделения Германии, а тем более обязательства интегрировать Бизонию в Западную экономику. Наоборот: три месяца спустя, в феврале 1947 года, французы и англичане демонстративно подписали Дюнкеркский договор, в котором обязались оказывать взаимную поддержку против любой будущей немецкой агрессии. А госсекретарь США Маршалл в начале 1947 года все еще сохранял оптимизм, полагая, что любые меры, принятые для решения германской экономической проблемы, не обязательно приведут к разделению Германии. По крайней мере, в этом отношении Восток и Запад все еще находились в формальном согласии.

Настоящий перелом наступил весной 1947 года, на Московском совещании министров иностранных дел США, Великобритании, Франции и Советского Союза (10 марта-24 апреля), созванном в очередной раз для того, чтобы договориться о заключении Мирного договора с Германией и Австрией. К этому времени линии разлома уже были очевидны. Англичане и американцы были полны решимости восстановить западногерманскую экономику, чтобы немцы могли прокормить себя, а также внести свой вклад в возрождение европейской экономики в целом. Советские представители хотели восстановления репараций из западных зон Германии и с этой целью создания единой немецкой администрации и экономики, как это первоначально предполагалось (хотя и весьма нечетко) в Потсдаме. Но к этому времени западные союзники уже не стремились к единой немецкой администрации. Ибо это означало не просто бросить население западных зон Германии — теперь уже политическое соображение само по себе — но и фактическую передачу страны в советскую сферу контроля, учитывая военную асимметрию того времени.

Как признал Роберт К. Мерфи, политический советник американской военной администрации в Германии, «именно на московской конференции 1947 года действительно упал железный занавес». Эрнест Бевин оставил любую серьезную надежду на соглашение по Германии еще до того, как он прибыл в Москву, но для Маршалла (и Бидо) это был определяющий момент. Для Молотова и Сталина тоже, без сомнения. К тому времени, когда четыре министра иностранных дел встретились в Париже 27 июня — 2 июля, чтобы обсудить новый революционный план Маршалла, американцы и англичане уже согласились (23 мая) разрешить немцам участвовать в новом «Экономическом совете» Бизонии, зачаточной структуре на пути к западногерманскому правительству.

С этого момента события развивались быстро. Ни одна из сторон не пошла на дальнейшие уступки и не стремилась к ним: американцы и англичане, давно опасавшиеся сепаратного русско-германского мира и допускавшие отсрочки и компромиссы, чтобы предотвратить его, уже могли не обращать внимания на эти предостережения. В августе они в одностороннем порядке увеличили объемы производства в Бизонии (под хор советской и французской критики). Директива Объединенного комитета начальников штабов JCS 1067 («план Моргентау») была заменена JCS 1779, которая официально декларировала новые цели Соединенных Штатов Америки: экономическое объединение западной зоны Германии и поощрение немецкого самоуправления. Особенно для американцев немцы быстро перестали быть врагами.[34]

Министры иностранных дел — Молотов, Бевин, Маршалл и Бидо — встретились в последний раз в Лондоне с 25 ноября по 16 декабря 1947 года. Это было любопытное сборище, поскольку их отношения уже практически разладились. Западные союзники продвигались вперед с независимыми планами восстановления Западной Европы, в то время как двумя месяцами ранее Сталин создал Коминформ[35], поручил коммунистическим партиям Франции и Италии занять непримиримую линию в делах своих стран и сильно закрутил гайки в тех странах, которые находились под властью коммунистов. Министры обсудили, как и в прошлом, перспективы создания общегерманского правительства под контролем союзников и другие условия возможного Мирного договора. Но не было никакого дальнейшего соглашения об общем управлении Германией или планах на ее будущее, и встреча закончилась, не назначив никаких будущих встреч.

Вместо этого Англия, Франция и США начали трехсторонние дискуссии о будущем Германии на расширенной конференции, вновь состоявшейся в Лондоне, начиная с 23 февраля 1948 года. На той же неделе Коммунистическая партия Чехословакии осуществила свой успешный переворот, сигнализируя о том, что Сталин окончательно отказался от своей прежней стратегии и признал неизбежность конфронтации, а не соглашения с Западом. В тени Пражского переворота Франция и Великобритания расширили свой Дюнкеркский договор до Брюссельского пакта от 17 марта, связав Великобританию, Францию и страны Бенилюкса союзом взаимной обороны.

Теперь ничто не могло помешать западным лидерам, и Лондонская конференция быстро согласилась распространить План Маршалла на западную Германию и наметить планы возможного правительства западногерманского государства (соглашение, одобренное французской делегацией в обмен на временное отделение Саара от Германии и предложение о создании независимого органа для надзора за промышленностью Рура). Эти планы представляли собой явный отход от духа Потсдамских соглашений, поэтому генерал Василий Соколовский, представитель Советского Союза в Союзнической контрольной совете в Берлине, выразил протест.

10 марта Соколовский осудил планы по Западной Германии как насильственное навязывание капиталистических интересов немецкому населению, лишенному возможности продемонстрировать свое стремление к социализму, и повторил советские утверждения о том, что западные державы злоупотребляют своим присутствием в Берлине, который, как он утверждал, был частью Советской зоны, чтобы вмешиваться в дела Восточной Германии. Десять дней спустя, на заседании Союзнического контрольного совета в Берлине 20 марта, Соколовский осудил «односторонние меры» западных союзников, «которые осуществляются в Западной Германии и противоречат интересам мирных стран и миролюбивого немецкого населения, стремящегося к мирному единству и демократизации своей страны». Затем он вышел из комнаты в сопровождении остальной советской делегации. Дата следующей встречи не назначалась. Совместная союзническая оккупация Германии закончилась: менее чем через две недели, 1 апреля, советские военные власти в Берлине начали препятствовать наземному движению между западной Германией и зонами оккупации западных союзников в Берлине. Началась настоящая холодная война в Европе.

Из этого рассказа должно быть ясно, что вопрос «кто начал «холодную войну?» не имеет смысла. Если исходить из той позиции, что «холодную войну» развязали из-за Германии, конечный результат — разделенная страна — очевидно, устроил все стороны, в отличие от альтернативы — объединенной и враждебной Германии. В мае 1945 года никто не предполагал такого развития событий, но мало кого он полностью не устраивал. Некоторые немецкие политики, особенно сам Конрад Аденауэр, даже обязаны своей карьерой разделению своей страны: если бы Германия оставалась четырехзональной или объединенной страной, малоизвестный местный политик из католического Рейнланда почти наверняка не добрался бы до вершины.

Но Аденауэр вряд ли мог бы поддерживать разделение Германии как цель, как бы он ни приветствовал это в частном порядке. Его главный противник в первые годы Федеративной республики, социал-демократ Курт Шумахер, был протестантом из Западной Пруссии и неутомимым сторонником единства Германии. В отличие от Аденауэра он охотно принял бы нейтральность Германии в качестве цены за единое германское государство, что, по-видимому, и предлагал Сталин. И позиция Шумахера была, вероятно, наиболее популярной в Германии в то время, поэтому Аденауэру приходилось действовать осторожно и добиваться того, чтобы ответственность за раздел Германии легла непосредственно на оккупационные силы.

К 1948 году Соединенные Штаты, как и Великобритания, не были недовольны появлением разделенной Германии, с американским влиянием в большей, западной части. И хотя кое-кто в Штатах, как Джордж Кеннан, и предполагал такой результат (уже в 1945 году он сделал вывод, что США не имели другого выбора, кроме как «вывести свою зону Германии... до такой степени независимости, процветания, безопасности и преимущества, когда Восток не сможет ей угрожать»), они были в меньшинстве. Американцы, как и Сталин, импровизировали в эти годы. Иногда высказывается предположение, что некоторые ключевые американские решения и заявления, в частности Доктрина Трумэна от марта 1947 года, ускорили отход Сталина от компромисса к жесткости, и что в этом смысле ответственность за европейские разногласия лежит на расчетливой непримиримости Вашингтона. Но это было не так. Поскольку Доктрина Трумэна, если мы уже о ней говорим, удивительно мало повлияла на советские расчеты.

Заявление президента Трумэна Конгрессу от 12 марта 1947 года о том, что «Политика Соединенных Штатов должна состоять в поддержке свободных народов, сопротивляющихся попыткам подчинения со стороны вооруженных меньшинств или внешнего давления», было прямым ответом на неспособность Лондона продолжать оказывать помощь Греции и Турции после британского экономического кризиса в феврале 1947 года. Америка должна была взять на себя роль Великобритании. Таким образом, Трумэн добивался одобрения Конгресса относительно увеличения бюджета зарубежной помощи на 400 миллионов долларов: чтобы получить средства, он обосновал потребность в контексте роста коммунистической угрозы.

Конгресс принял его всерьез, а Москва — нет. Сталина мало интересовали Турция и Греция — главные получатели пакета помощи, — и он прекрасно понимал, что его собственная сфера интересов вряд ли будет затронута грандиозной демонстрацией Трумэна. Напротив, он продолжал считать, что существуют очень хорошие перспективы для раскола в западном лагере, признаком и предвестником которого было принятие американцами некогда британских обязанностей в Восточном Средиземноморье. Что бы ни заставило Сталина скорректировать свои расчеты в Восточной Европе, это точно не были внутренние американские дискуссии.[36]

Первоочередная причина раздела Германии и Европы заключается скорее в собственных ошибках Сталина в те годы. В Центральной Европе, где его интересам больше отвечала бы объединенная Германия, слабая и нейтральная, он растратил свое преимущество в 1945 году и последующие годы бескомпромиссной жесткостью и конфронтационной тактикой. Если Сталин надеялся оставить Германию гнить до тех пор, пока созревший фрукт немецкого возмущения и отчаяния не упадет ему в руки, то он серьезно просчитался — хотя были моменты, когда союзные власти в Западной Германии задавались вопросом, может ли он еще добиться успеха. В этом смысле холодная война в Европе была неизбежным результатом личности советского диктатора и системы, которой он управлял.

Но факт остается фактом: Германия была у его ног, и его оппоненты хорошо об этом знали. «Беда в том, что мы играем с огнем, который нам нечем потушить», как выразился Маршалл в Совете национальной безопасности 13 февраля 1948 года. Все, что нужно было сделать Советскому Союзу, — это принять План Маршалла и убедить большинство немцев в добросовестности Москвы в стремлении к нейтральной, независимой Германии. В 1947 году это радикально изменило бы баланс сил в Европе. Что бы ни думали Маршалл, Бевин или их советники о подобных маневрах, они были бы бессильны их предотвратить. То, что такие тактические расчеты не пришли в голову Сталина, нельзя приписать Западу. Как выразился в другой раз Дин Ачесон, «нам повезло с нашими противниками».

Оглядываясь назад, можно с некоторой иронией отметить, что после кровопролитной войны за ослабление мощи сверхдержавы Германии в центре европейского континента победители оказались настолько неспособными договориться о послевоенных мерах по сдерживанию немецкого колосса, что в конечном итоге разделили его между собой, чтобы по отдельности извлечь выгоду от его восстановленной силы. Стало ясно — сначала британцам, затем американцам, с опозданием французам и, наконец, Советам, — что единственный способ не допустить, чтобы Германия стала проблемой, — это изменить условия дебатов и объявить это решением. Это было неудобно, но сработало. По словам Ноэля Аннана, офицера британской разведки в оккупированной Германии, «Было отвратительно оказаться в союзе с людьми, которые были готовы согласиться с Гитлером, чтобы держать коммунизм в страхе. Но лучшей надеждой для Запада было побудить самих немцев создать западное демократическое государство».

V. Начало холодной войны

Представьте себе Австрийскую империю, раздробленную на множество больших и малых республик. Какая хорошая основа для всемирного русского царствования.

Франтишек Палацкий (Апрель 1848)

Югославы хотят захватить греческую Македонию. Они хотят также Албанию и даже часть Австрии и Венгрии. Это неразумно. Мне не нравится, как они себя ведут.

Иосиф Сталин, 1945 год.

Все, что нужно было Красной Армии для выхода к Северному морю, — это сапоги.

Деннис Хили

Идея европейского порядка — это не немецкая выдумка, а необходимость.

Поль-Анри Спаак (апрель 1942).

Мы нутром чувствуем, что не можем этого сделать.

Энтони Иден (январь 1952)

«Эта война не такая, как в прошлом; кто занимает территорию, тот и навязывает ей свой общественный строй. Каждый устанавливает свой порядок там, куда только может достать его армия. Иначе и быть не может». Знаменитый афоризм Иосифа Сталина, переданный Милованом Джиласом в книге «Разговоры со Сталиным»[37], был не столь оригинальным, как казалось. Вторая мировая война в коем случае не была первой войной в Европе, когда военные достижения определяли социальные системы: религиозные войны XVI века закончились в 1555 году Аугсбургским миром, когда принцип — «чья власть, того и вера» — предоставлял правителям право вводить на своей земле религию по собственному усмотрению. После первых европейских завоеваний Наполеона в начале XIX века, военные победы быстро вызывали социальную и промышленную революцию по французскому образцу. Тем не менее, точка зрения Сталина была ясна — и высказана Джиласу задолго до коммунистического захвата Восточной Европы. С советской стороны война велась с целью разгрома Германии и восстановления мощи и безопасности России на ее западных границах. Что бы ни случилось с самой Германией, регион, разделяющий Германию и Россию, нельзя оставлять в неопределенности. Территории, протянувшиеся по дуге север — юг от Финляндии до Югославии, представляли собой небольшие уязвимые государства, чьи правительства в межвоенный период (за частичным исключением Чехословакии) были одинаково враждебны Советскому Союзу. Польша, Венгрия и Румыния, в частности, неизменно относились к Москве недружелюбно и с подозрением относились к советским намерениям. Единственным приемлемым исходом для Сталина было создание — в тех частях региона, которые не были ранее поглощены самим СССР, — правительств, на которые можно было положиться и которые никогда не представляли бы угрозы для советской безопасности.

Но единственный способ гарантировать такой исход состоял в том, чтобы привести политическую систему государств Восточной Европы в соответствие с политической системой Советского Союза, чего с самого начала и добивался Сталин. С одной стороны, может показаться, что эта цель была достаточно проста: старые элиты в таких странах, как Румыния или Венгрия, были дискредитированы, и было бы нетрудно удалить их и начать все заново. Во многих местах советских оккупантов сначала приветствовали как освободителей и предвестников перемен и реформ.

Однако, с другой стороны, Советский Союз не имел почти никаких рычагов влияния на внутренние дела своих западных соседей, кроме своего подавляющего военного присутствия. Коммунисты большей части региона были отстранены от общественной жизни и легальной политической деятельности на протяжении большей части предыдущей четверти века. Даже в тех странах, где коммунистические партии не были запрещены законом, их идентификация с Россией и твердолобые сектантские практики, которые после 1927 года почти непрерывно диктовались из Москвы, превратили их в маргиналов восточноевропейской политики. Советский Союз еще больше ослабил их, бросив за решетку и подвергнув чистке многих польских, венгерских, югославских и других коммунистов, которые бежали в Москву: в случае Польши руководство Коммунистической партии ликвидировали практически полностью.

Поэтому когда Матьяш Ракоши, лидер Венгерской коммунистической партии, в феврале 1945 года вернулся из Москвы в Будапешт, то мог рассчитывать на поддержку около четырех тысяч венгерских коммунистов. В Румынии, по словам румынского коммунистического лидера Аны Паукер, партия насчитывала менее 1000 членов при населении почти в 20 миллионов. Ситуация в Болгарии была ненамного лучше: в сентябре 1944 года насчитывалось около 8000 коммунистов. Только в промышленных районах Чехии и Югославии, где Партия отождествлялась с победоносным партизанским сопротивлением, коммунизм имел хоть какое-то подобие массовой поддержки.

Действуя осторожно и в любом случае сохраняя рабочие отношения с западными державами, Сталин сначала попробовал тактику, уже знакомую со времен народных фронтов 1930-х годов и Гражданской войны в Испании. Предпочтение отдавалось формированию «фронтовых» правительств, коалиций коммунистов, социалистов и других «антифашистских» партий, которые исключали бы и наказывали старый режим и его сторонников, но были бы осторожными и «демократическими», реформистскими, а не революционными. К концу войны или вскоре после нее все страны Восточной Европы имели такое коалиционное правительство.

Учитывая то, что ученые постоянно спорят о том, кто несет ответственность за разделение Европы, стоит, пожалуй, подчеркнуть, что ни Сталин, ни его местные представители не имели сомнений относительно своей конечной цели. Для коммунистических партий коалиции открывали путь к власти в регионе, в котором они были исторически слабыми; в лучшем случае они служили средством для достижения цели. В 1945 году Вальтер Ульбрихт, лидер коммунистов Восточной Германии, объяснял в частной беседе своим поклонникам, когда они выразили недоумение политикой партии: «Очень просто: должно казаться, что все демократично, но контролировать все должны мы».

Контроль, на самом деле, значил гораздо больше, чем политика. Не случайно в каждом коалиционном правительстве — «Отечественном фронте», «Правительстве единства» или «блоке антифашистских партий» — в Восточной Европе коммунисты стремились установить контроль над некоторыми ключевыми министерствами: Министерством внутренних дел, которое давало партии власть над полицией и силами безопасности, а также право выдавать или не выдавать лицензии на печать газет; Министерством юстиции, контролирующим чистки, суды и судей; Министерством сельского хозяйства, которое проводило реформы и перераспределение земли, а потому давало возможность раздавать блага и завоевывать верность миллионов крестьян. Коммунисты также заняли ключевые посты в комитетах «денацификации», окружных комиссиях и в профсоюзах.

Зато восточноевропейские коммунисты не спешили претендовать на должности президента, премьер-министра или министра иностранных дел, часто предпочитая отдавать их своим союзникам по коалиции — социалистам и представителям аграрной или либеральной партии. Это соответствовало послевоенному распределения мест в правительствах, где коммунисты были в меньшинстве, и не вызывало подозрений у западных наблюдателей. Местное население не обманулось и приняло свои меры предосторожности — к концу 1945 года число членов Румынской коммунистической партии возросло до 800 000 человек, — но во многих отношениях коммунистическая стратегия действительно была обнадеживающе умеренной. Партия не коллективизировала землю, а наоборот стимулировала ее распределение среди безземельных. Если не учитывать конфискации «фашистского» имущества, она не настаивала на национализации и переходе частной собственности в государственную — точно не больше, а обычно даже меньше, чем некоторые из ее партнеров по коалиции. Да и вообще про «социализм» как цель почти не говорилось.

Заявленная коммунистами в 1945 и 1946 годах цель состояла в том, чтобы «завершить» незавершенные буржуазные революции 1848 года, перераспределить собственность, гарантировать равенство и утвердить демократические права в той части Европы, где этих трех составляющих всегда не хватало. Это были правдоподобные цели, по крайней мере, на первый взгляд, и они понравились многим в регионе и в Западной Европе, тем, кто хотел хорошо думать о Сталине и его целях. Однако их привлекательность для самих коммунистов была резко снижена в ходе ряда местных и национальных выборов в Восточной Германии, Австрии и Венгрии. Там очень рано стало ясно (в венгерском случае на муниципальных выборах в Будапеште в ноябре 1945 года), что, как бы успешно они ни заняли позиции местного влияния, коммунисты никогда не добьются государственной власти через избирательную урну. Несмотря на преимущества, которые предоставляла им военная оккупация и экономический патронаж, кандидатов от коммунистов постоянно побеждали представители старых либеральных, социал-демократических и аграрных партий и партий мелких землевладельцев.

В результате коммунистические партии приняли вместо этого стратегию скрытого давления, за которым последовали открытый террор и репрессии. В течение 1946 года и в 1947 году их противники по выборам подвергались клевете, угрозам, избиениям, арестам, преследовались как «фашисты» или «коллаборационисты» и заключались в тюрьмы или даже расстреливались. «Народная» милиция помогала создавать атмосферу страха и опасности, а затем представители коммунистов возлагали вину за это на своих политических критиков. Уязвимые или непопулярные политики из некоммунистических партий подвергались публичной дискредитации, в то время как их коллеги молча соглашались на это жестокое обращение в надежде, что оно не будет применено к ним. Так, уже летом 1946 года семеро из двадцати двух членов Президиума Земледельческого союза Болгарии и тридцать пять из восьмидесяти членов его руководящего совета сидели за решеткой. Типичной основанием для этого было обвинение, которое выдвинули, например, против журналиста Кунева. Его обвиняли в том, что он в своей статье «воистину преступным образом назвал болгарское правительство политическими и экономическими мечтателями».

Аграрии, либералы и другие основные партии оказались легкой мишенью, — на них ложилась тень фашизма или антинациональных программ. С ними расправлялись поэтапно. Более сложным препятствием для коммунистических амбиций были местные социалистические и социал-демократические партии, которые разделяли реформаторские амбиции коммунистов. Было нелегко обвинить социал-демократов в Центральной или Восточной Европе в «фашизме» или коллаборационизме — они обычно становились такими же жертвами репрессий, как и коммунисты. И пока среди избирателей преимущественно крестьянской Восточной Европы существовал промышленный рабочий класс, свою привязанность он отдавал социалистам, а не коммунистам. Таким образом, поскольку социалистов было нелегко победить, коммунисты решили к ним присоединиться.

Или, скорее, заставить социалистов присоединиться к ним. Это был давний прием коммунистов. Первоначальная тактика Ленина с 1918 по 1921 год состояла в том, чтобы расколоть социалистические партии Европы, обратить их радикальные левые группировки к вновь созданным коммунистическим движениям, а то, что от них оставалось, объявить реакционными и отодвинутым на обочину истории. Но когда коммунистические партии оказались в меньшинстве в течение следующих двух десятилетий, подход Москвы изменился, и коммунисты вместо этого предложили (в основном более крупным) социалистическим партиям перспективу левого «единства» — но под эгидой коммунистов. В условиях послевоенной Восточной Европы после освобождения такая перспектива казалась многим социалистам разумным предложением.

Даже в Западной Европе некоторые члены французских и итальянских социалистических партий, имевшие левые симпатии, соблазнились приглашением коммунистов объединиться в единую политическую силу. В Восточной Европе давление оказалось буквально непреодолимым. Процесс начался в Советской зоне Германии, где (на секретном совещании в Москве в феврале 1946 года) коммунисты приняли решение о слиянии со своими гораздо более крупными социалистическими «союзниками». Это слияние завершилось двумя месяцами позже рождением Социалистической единой партии Германии (характерной особенностью этого объединения являлось то, что в новообразованной партии термина «коммунистический» умышленно избегали). Немало бывших лидеров социал-демократов в Восточной Германии оказались склонными к слиянию и получили почетные посты в новой партии и последующем правительстве Восточной Германии. Социалисты, которые протестовали или противились новой партии, подлежали осуждению, их исключали из партии или, по меньшей мере, вытесняли из общественной жизни или высылали за границу.

В остальной части Советского блока эти коммунистическо-социалистические «союзы», имеющие аналогичную структуру, появились несколько позже, в течение 1948 года: в Румынии в феврале 1948 года, в Венгрии и Чехословакии в июне, в Болгарии в августе и в Польше в декабре. На тот момент социалистические партии переживали все новые и новые расколы из-за вопроса объединения, поэтому задолго до своего исчезновения они перестали быть эффективной политической силой в своих странах. И, как и в Германии, бывшие социал-демократы, связавшие свою судьбу с коммунистами, были должным образом вознаграждены пустыми титулами: первым главой государства в коммунистической Венгрии, назначенным 30 июля 1948 года, был бывший социалист Арпад Сакашич.

Социал-демократы в Восточной Европе оказались в невыносимом положении. Западные социалисты часто поощряли их объединиться с коммунистами — или наивно веря в то, что это всем пойдет на пользу, или же надеясь, что это станет для коммунистов сдерживающим фактором. Еще в 1947 году независимым социалистическим партиям в Восточной Европе (т. е. социалистам, отказавшимся сотрудничать со своими коммунистическими товарищами) было запрещено вступать в международные социалистические организации на том основании, что они являются препятствием для союза «прогрессивных» сил. Тем временем дома они становились объектами издевательств и насилия. Даже когда они приняли коммунистические объятия, их положение мало чем улучшилось: — в феврале 1948 года, во время «объединительного» конгресса двух партий в Румынии лидер коммунистов Ана Паукер обвинила своих бывших социалистических коллег в систематическом саботаже, раболепии перед реакционными правительствами и антисоветской «клевете».

После того как коммунисты уничтожили, посадили в тюрьму или поглотили своих главных противников, они действительно получили намного лучшие результаты на выборах 1947 года и позже, пусть и не без насильственных атак на тех оппонентов, которые еще оставались, запугивании на избирательных участках и откровенных манипуляций при подсчете голосов. После этого обычно происходило формирование правительства, в котором коммунисты, или недавно объединенная «Рабочая» или «Единая» партия, теперь получали откровенное преимущество: если коммунисты и имели партнеров по коалиции, то им отводилась формальная и бессодержательная роль. Придерживаясь тактики перехода от коалиций единого фронта к установлению коммунистической властной монополии, советская стратегия в течение 1948 и 1949 годов перешла к радикальной политике государственного контроля, коллективизации, уничтожения среднего класса, чисток и наказания реальных и воображаемых противников.

Эта история начала советских захватов в Восточной Европе описывает типичный для всех государств региона процесс. Сталин в своих расчетах по большей части не обращал внимания на национальные особенности. Когда коммунисты могли надеяться получить власть законным или якобы законным путем, Сталин выбирал этот сценарий, по крайней мере до осени 1947 года. Но целью была власть, а не законность, поэтому, как только становилось понятно, что на выборах им не победить, коммунисты начинали вести себя все более воинственно и меньше обращали внимания на юридические или политические ограничения, даже ценой потери иностранных симпатий.

Тем не менее, существовали значительные местные вариации. В Болгарии и Румынии советская рука была самой тяжелой — отчасти потому, что обе страны воевали с СССР, отчасти из-за слабости местных коммунистов, но в основном просто потому, что география с самого начала явно относила их к советской сфере. В Болгарии лидер коммунистов (и бывший секретарь Коминтерна) Георгий Димитров еще в октябре 1946 года прямо заявил, что любой, кто проголосует за антикоммунистическую оппозицию, будет считаться предателем. Несмотря на это, противники коммунистов получили 101 из 465 мест в парламенте на последовавших всеобщих выборах. Но оппозиция была заранее обречена — единственное, что мешало оккупационной Красной Армии и ее местным союзникам открыто уничтожить все инакомыслие немедленно, — это необходимость работать с западными союзниками над Мирным договором для Болгарии и добиться англо-американского признания коммунистического правительства в качестве законной власти Болгарии.

Когда мирные соглашения были подписаны, коммунисты больше не видели смысла медлить, поэтому хронология событий выглядит красноречивой. 5 июня 1947 года Сенат США ратифицировал Парижские мирные договоры с Болгарией, Румынией, Венгрией, Финляндией и Италией, несмотря на опасения американских дипломатов в Софии и Бухаресте. Уже на следующий день главного оппонента коммунистов в Болгарии, лидера Земледельческой партии Николу Петкова (который отказался вслед за более сговорчивыми однопартийцами вступить в коммунистический Отечественный фронт) арестовали. Суд над ним длился с 5 по 15 августа. 15 сентября Болгарский мирный договор официально вступил в силу, а через четыре дня США предложили предоставить дипломатическое признание правительству в Софии. Петкова казнили через 96 часов. Приговор не объявляли до официального заявления Соединенных Штатов. После казни Петкова по решению суда, болгарские коммунисты больше могли не бояться других препятствий. Позже советский генерал Сергей Бирюзов, размышляя о том, как Красная армия поддерживала болгарских коммунистов в борьбе с «буржуазными» партиями, отмечал: «Мы не имели права не оказать поддержку болгарскому народу в его стремлении раздавить эту змеюку».

В Румынии позиции коммунистов были даже слабее, чем в Болгарии, где партия, по крайней мере, могла опереться на давние пророссийские симпатии.[38] Хотя Советы обещали вернуть Северную Трансильванию Румынии (которая принудительно отошла к Венгрии в 1940 году), Сталин не имел намерения возвращать ни Бессарабию или Буковину, которые стали частью СССР, ни район Южной Добруджи на юго-востоке Румынии, которая теперь стала частью Болгарии. Как следствие, румынские коммунисты были вынуждены оправдывать значительные территориальные потери.

Еще хуже было то, что румынскую коммунистическую верхушку часто формировали даже не румыны, по крайней мере в соответствии с традиционными румынскими критериями. Анна Паукер была еврейкой, Эмиль Боднараш — украинцем, Василе Лука — трансильванским немцем. Другие были венграми или болгарами. Поэтому румынские коммунисты, которых считали чужаками, полностью опирались на советские силы. Их выживание зависело не от победы на выборах (это даже никогда не рассматривали как достижимую цель), а от скорости и эффективности, с которой они могли оккупировать государство, разделить и уничтожить своих оппонентов из «традиционных» партий либерального центра — и они на удивление ловко справились с этим заданием. Уже в марте 1948 года кандидаты по спискам правительства получили 405 из 414 мест на национальных выборах. В Румынии подрывная деятельность и насилие не были одним из возможных средств — они были единственным путем к власти.

Поляки тоже были обречены войти в советскую зону влияния после Второй мировой войны. Причинами этого стали их географическое расположение на пути от Берлина до Москвы; их историей, как давнего препятствия для российских имперских амбиций на западе; а также то, что и в Польше перспектива внезапного появления дружественного к СССР правительства по результатам народного голосования была минимальной. Разница между Польшей и балканскими государствами, однако, заключалась в том, что Польша была жертвой Гитлера, а не его союзником. Сотни тысяч польских солдат сражались вместе с армиями союзников на Восточном и Западном фронтах; и поляки лелеяли надежды относительно своих послевоенных перспектив.

Как выяснилось, эти перспективы были не так уж плохи. Польские коммунисты в так называемом «Люблинском комитете», созданном в июле 1944 года советскими властями для того, чтобы иметь готовое правительство, которое надо было лишь наделить полномочиями, когда они войдут в Варшаву, едва ли могли рассчитывать на массовую поддержку. Но они имели определенную местную поддержку, особенно среди молодежи, и могли указать на некоторые реальные преимущества советской «дружбы»: действенную гарантию против германского территориального реваншизма (на то время это было актуально беспокойством) и политику обменов населением, в результате которой Польша была «очищена» от остатков украинского меньшинства, а этнические поляки с востока были переселены в рамках новых государственных границ. Эти соображения позволили польским коммунистам, при всей их маргинальности (многие из них тоже были еврейского происхождения), претендовать на место в польских национальных и даже националистических политических традициях.

Тем не менее, польские коммунисты тоже всегда были бы незначительным меньшинством в электоральном плане. Польская крестьянская партия Станислава Миколайчика насчитывала в декабре 1945 года около 600 000 членов, что в десять раз превышало число активистов Коммунистической Польской рабочей партии (после объединения с социалистами в декабре 1948 года она стала называться Польской объединенной рабочей партией). Но у Миколайчика — премьер-министра правительства в изгнании в военное время, — была непреодолимая преграда — настояния его партии на том, что она и антинацистская, и антисоветская одновременно.

Как показали позднейшие события, Сталина вообще мало интересовало, достигнет ли «социализм» успеха в Польше. Но общее направления польской политики, особенно внешней, ему было отнюдь не безразлично. На самом деле, после решения германского вопроса для него не было ничего важнее, по крайней мере в Европе. Соответственно Крестьянская партия неуклонно отодвигалась в сторону, ее сторонники подвергались угрозам, ее лидеры подвергались нападкам, ее авторитет подвергался сомнению. На откровенно сфальсифицированных парламентских выборах в Польше в январе 1947 года возглавляемый коммунистами «Демократический блок» получил 80% голосов, Крестьянская партия — всего 10%.[39] Девять месяцев спустя, опасаясь за свою жизнь, Миколайчик бежал из страны. Остатки Армии Крайовой военного времени продолжали вести партизанскую войну с коммунистическими властями еще несколько лет, но и их дело тоже было безнадежным.

В Польше Советский Союз проявлял столь явный интерес к политической окраске страны, что ее иллюзии военного времени — и до, и после Ялты — могут показаться слишком романтичными и наивными.

В Венгрии, однако, представления о «венгерском пути к социализму» были не совсем фантастическими. Главный послевоенный интерес к Венгрии для Москвы состоял в том, чтобы обеспечить безопасный коридор для войск Красной Армии, если им понадобится двинуться на запад в Австрию (или на юг в Югославию). Если бы местные коммунисты пользовались широкой общественной поддержкой, их советские советники, возможно, были бы не против «поиграть в демократию» дольше, чем это получилось в реальности.

Но и в Венгрии коммунисты неизменно оказывались непопулярными, даже в Будапеште. Несмотря на то, что Партия мелких хозяев (венгерский аналог аграрных партий в других странах) была названа реакционной и даже фашистской, она получила абсолютное большинство на национальных выборах в ноябре 1945 года. При поддержке социалистов (лидер которых Анна Кэтли отказывалась верить в то, что коммунисты опустятся до фальсификаций на выборах) коммунисты смогли выжить некоторых депутатов-хозяйственников из парламента, а в феврале 1947 года предъявили им обвинения в заговоре. Их лидера Белу Ковача обвинили в шпионаже против Красной Армии (Ковач был отправлен в Сибирь, откуда вернулся в 1956 году). На новых выборах в августе 1947 года, бесстыдно сфальсифицированных коммунистическим министром внутренних дел Ласло Райком, коммунистам все же удалось получить только 22% голосов, хотя мелким хозяевам дали получить только 15%. В этих условиях путь Венгрии к социализму быстро сходился с путем ее восточных соседей. На следующих выборах, в мае 1949 года, «Народный фронт» получил 95,6 % голосов.

Оглядываясь назад, легко увидеть, что надежды на демократическую Восточную Европу после 1945 года всегда были тщетными. В Центральной и Восточной Европе было мало коренных демократических или либеральных традиций. Межвоенные режимы в этой части Европы были коррумпированными, авторитарными, а в некоторых случаях кровожадными. Старые правящие касты часто были продажными. Настоящим руководящим классом в межвоенной Восточной Европе были чиновники, которых набирали из того же социального слоя, что позднее пополнял кадровый ресурс в администрациях коммунистических государств. Несмотря на всю эту болтовню о «социализме», переход от авторитарной отсталости до коммунистической «народной демократии» стал коротким и легким шагом. Поэтому не очень удивительно, что история складывалась именно так.

К тому же альтернатива коммунизму — возвращение к политикам и политике, которые господствовали в Румынии, Польше или Венгрии до 1939 года, значительно ослабляла антикоммунистическую позицию, по крайней мере до 1949 года, когда советский террор развернулся на полную катушку. В конце концов, как лукаво спрашивал лидер французских коммунистов Жак Дюкло на страницах коммунистической ежедневной газеты «l’Humanite» 1 июля 1948 года, разве Советский Союз не был лучшей гарантией этих стран не только от возвращения к плохим старым временам, но и самой их национальной независимости?

В то время многим казалось, что так оно и есть. Как заметил Черчилль: «Однажды немцы захотят вернуть себе свою территорию, и поляки не смогут их остановить». Советский Союз теперь выступал в роли самозванного защитника новых границ Румынии и Польши, не говоря уже о земле во всем регионе, которая когда-то принадлежала изгнанным немцам и другим владельцам, и которую отдали в новые руки.

Это было напоминание, как будто оно было необходимо, о вездесущности Красной Армии. 37-я армия 3-го Украинского фронта была отделена от войск, оккупировавших Румынию в сентябре 1944 года, и дислоцировалась в Болгарии, где она оставалась до подписания Мирных договоров в 1947 году. Советские войска оставались в Венгрии до середины пятидесятых годов (и снова после 1956 года), в Румынии-до 1958 года. Германская Демократическая Республика находилась под советской военной оккупацией на протяжении всей своей сорокалетней жизни, и советские войска регулярно проходили транзитом через Польшу. Советский Союз не собирался покидать эту часть Европы, будущее которой, как показали события, было тесно связано с судьбой его гигантского соседа.

Очевидным исключением была, конечно, Чехословакия. Многие чехи приветствовали русских как освободителей. Благодаря Мюнхену у них было мало иллюзий относительно западных держав, и Эдвард Бенеш был единственным представителем лондонских правительств в изгнании, который делал в сторону Москвы недвусмысленные реверансы задолго до 1945 года. Как сам Бенеш разъяснял свою позицию Молотову в декабре 1943 года, «в важнейших вопросах [мы] ... всегда будем говорить и действовать в соответствии с интересами представителей советского правительства». Возможно, Бенеш и не осознавал всех рисков советских объятий так хорошо, как его наставник, покойный президент Томаш Масарик, но и дураком он тоже не был. Прага собиралась дружить с Москвой по той самой причине, по которой искала близких связей с Парижем до 1938 года: Чехословакия была небольшой и слабой центральноевропейской страной и нуждалась в защитнике. Таким образом, несмотря на то, что Чехословакия была во многих отношениях самой западной из «восточных» европейских стран — с исторически плюралистической политической культурой, значительным городским и промышленным сектором, процветающей капиталистической экономикой до войны и ориентированной на Запад социал-демократической политикой после нее — Чехословакия также была ближайшим союзником Советского Союза в регионе после 1945 года, несмотря на потерю своего самого восточного района Подкарпатской Руси в результате советских территориальных «корректировок». Вот почему Бенеш, единственный из всех премьер-министров Восточной и Юго-Восточной Европы, находившихся в изгнании во время войны, смог вернуть свое правительство домой. В апреле 1945 года он сформировал правительство вместе с семью коммунистами и одиннадцатью министрами из четырех других партий.

Чешские коммунисты во главе со своим лидером Клементом Готвальдом искренне верили, что имеют неплохие шансы прийти к власти путем выборов. На последних довоенных выборах в Чехословакии они показали себя достойно, получив в 1935 году 849 000 голосов (10% от общего числа). Они не зависели от Красной Армии, которая вышла из Чехословакии в ноябре 1945 года (хотя в Праге, как и везде, Советский Союз поддерживал значительное присутствие разведки и тайной полиции через свои дипломатические учреждения). На действительно свободных, хотя и психологически напряженных выборах в Чехословакии в мае 1946 года Коммунистическая партия получила 40,2% голосов в чешских округах Богемии и Моравии и 31% в преимущественно сельской и католической Словакии. Только Словацкая демократическая партия добилась большего успеха, и, по сути, была обязана этим словацкой трети населения.[40]

Чешские коммунисты ожидали успехов и в дальнейшем, поэтому они сначала приветствовали перспективу помощи Маршалла и предприняли вербовочные кампании, чтобы укрепить свои ряда к будущим выборам — число членов партии, составлявшее около 50 000 человек в мае 1945 года, выросло до 1 220 000 в апреле 1946 года и достигло 1 310 000 в январе 1948 года (в стране с населением в 12 миллионов). Чтобы заручиться поддержкой, коммунисты точно не гнушались протекцией и давлением. И, как всегда, они позаботились о том, чтобы получить контроль над ключевыми министерствами и назначить своих людей на важные посты в полиции и в других органах. Но в преддверии выборов 1948 года доморощенные коммунисты Чехословакии готовились прийти к полной власти «чешским путем» который должен был отличаться от других восточных стран.

Поверило ли советское руководство заверениям Готвальда, что Коммунистическая партия Чехословакии одержит победу без посторонней помощи, неясно. Но, по крайней мере до осени 1947 года Сталин оставил Чехословакию в покое. Чехи изгнали судетских немцев (чем навлекли на себя гнев Германии, а следовательно, поставили себя в еще большую зависимость от советской защиты), и акцент в послевоенных правительствах Бенеша на экономическом планировании, государственной собственности и упорном труде, напомнил по крайней мере одному французскому журналисту риторику и атмосферу ранней советской «стахановщины». Пражские рекламные щиты несли портреты Сталина рядом с портретами самого президента Бенеша задолго до того, как коммунисты даже создали свое собственное правительство, не говоря уже о монополии власти. Мы видели, что министр иностранных дел Ян Масарик и его коллеги, не колеблясь, летом 1947 года отказались от Плана Маршалла по просьбе Москвы. Другими словами, Сталин не мог сетовать на поведение Чехословакии.

Тем не менее, в феврале 1948 года коммунисты организовали политический переворот в Праге, воспользовавшись неосторожной отставкой некоммунистических министров (по вопросу коммунистического проникновения в полицию), чтобы захватить контроль над страной. Пражский переворот имел огромное значение именно потому, что он произошел в более или менее демократической стране, которая казалась столь дружественной Москве. Это оживило западных союзников, которые сделали из этого вывод, что коммунизм движется на запад.[41] Это, наверное, спасло финнов: благодаря проблемам, которые чешский переворот вызвал в Германии и других странах, Сталин был вынужден в апреле 1948 года пойти на компромисс с Хельсинки и подписать Договор о дружбе. Изначально Финляндии пытались навязать Восточно-Европейская решение, — разделить социал-демократов, заставить их слиться с коммунистами в «Финскую лигу народной обороны», чтобы привести последних к власти.

На Западе пражские события стали тем тревожным звоночком, который заставил социалистов осознать реалии политической жизни в Восточной Европе. 29 февраля 1948 года стареющий Леон Блюм[42] опубликовал во французской социалистической газете «Le Populaire» статью, критикующую неспособность западных социалистов высказаться о судьбе своих товарищей в Восточной Европе. Благодаря Праге значительная часть некоммунистических левых во Франции, Италии и в других странах отныне четко определили свою принадлежность к западному лагерю, после чего коммунистические партии в странах за пределами советского контроля оказались в изоляции и постепенно теряли влияние.

Если Сталин спланировал Пражский переворот, не предвидя в полной мере этих последствий, то не только потому, что он всегда планировал определенным образом навязать свою волю всему блоку. И не потому, что Чехословакия имела большое значение в общей картине мира. То, что произошло в Праге — и то, что происходило в то же время в Германии, где советская политика быстро переходила от уклонения и несогласия к открытой конфронтации с бывшими союзниками, — было возвращением Сталина к стилю и стратегии более ранней эпохи. Этот сдвиг в общих чертах был вызван тревогой Сталина по поводу его неспособности формировать европейские и германские дела так, как он хотел; но также и прежде всего его растущим раздражением по отношению к Югославии.

В 1947 году коммунистическое правительство Югославии под руководством Иосифа Броз Тито имело уникальный статус. Единственная из коммунистических партий Европы, югославы пришли к власти своими собственными силами, не зависящими ни от местных союзников, ни от иностранной помощи. Правда, англичане в декабре 1943 года прекратили посылать помощь партизанам-соперникам из «Четника» и поддержали Тито. В первые послевоенные годы Администрация ООН по оказанию помощи и восстановлению (UNRRA) потратила на помощь Югославии больше денег (415 миллионов долларов США), чем где-либо в Европе, причем 72% этих денег поступило из Соединенных Штатов. Но для современников важно было то, что югославские коммунистические партизаны вели единственную успешную войну сопротивления против немецких и итальянских оккупантов.

Воодушевленные собственной победой, коммунисты Тито не церемонились с коалициями, которые образовывались везде на территории освобожденной Восточной Европы, и принялись уничтожать всех оппозиционеров. На первых послевоенных выборах в ноябре 1945 года избирателям был представлен однозначный выбор: «Народный фронт» Тито… или урну с надписью «оппозиция». В январе 1946 года Коммунистическая партия Югославии приняла Конституцию, которая была написана точно по образцу Конституции СССР. Тито продолжал политику массовых арестов, заключений и казней своих противников, а также принудительной коллективизации земли в то время, когда коммунисты в соседних Венгрии и Румынии все еще осторожно выстраивали более умеренную политику. То, что происходило в Югославии, было похоже на жесткую версию европейского коммунизма.

На первый взгляд югославский радикализм и успех Коммунистической партии Югославии в установлении жесткого контроля над стратегически важным регионом оказались в пользу СССР, и отношения между Москвой и Белградом были теплыми. Москва расточала нескончаемые похвалы Тито и его партии, выказывала большой энтузиазм по поводу их революционных достижений и выставляла Югославию образцом для подражания. Югославские лидеры, со своей стороны, не упускали случая засвидетельствовать свое уважение Советскому Союзу; они считали себя проводниками большевистской модели революции и правительства на Балканах. Как вспоминал Милован Джилас, «все мы душой были за СССР. И мы бы остались преданными ему, если бы не его великодержавное представление о лояльности».

Но югославская преданность большевизму всегда была, с точки зрения Сталина, чересчур подчеркнутой. Сталин, как мы уже видели, интересовался не столько революцией, сколько властью. Именно Москве предстояло определять стратегию коммунистических партий, решать, когда следует придерживаться умеренного подхода, а когда — радикального. Как первоисточник и основа мировой революции, Советский Союз был не одним из вариантов революции, а единственным вариантом. При соответствующих обстоятельствах меньшие коммунистические партии могли действовать по его примеру, но им не стоило опережать шаги Москвы. И в глазах Сталина это была слабость Тито. В своем стремлении установить коммунистический стандарт в Юго-восточной Европе бывший партизанский генерал опережал советские расчеты. Революционные успехи ударили ему в голову: он пытался быть святее Папы Римского.

Сталин пришел к этим выводам не сразу, хотя его разочарование «неопытным» Тито зафиксировано еще в январе 1945 года. В Москве все больше убеждались, что Тито выходит за пределы своих полномочий и осуществляет местную югославскую революцию как противовес советской. Кроме того, между Сталиным и Тито возникали споры относительно практических вопросов региональной политики. Югославы при Тито лелеяли амбиции, коренящиеся в более ранней балканской истории — сделать Албанию, Болгарию и север Греции частями расширенной Югославии под эгидой новой «Балканской Федерации». Эта идея находила определенную поддержку за пределами югославских границ: Трайчо Костов, один из лидеров коммунистов в Софии, считал, что она имеет экономические преимущества, и в дальнейшем будет противодействовать национализму малых государств, который до войны так сильно мешал перспективам этих стран. Сам Сталин поначалу не прочь был говорить о Балканской федерации, и Димитров, доверенное лицо Сталина в Коминтерне и первый коммунистический лидер Болгарии, открыто говорил о перспективе еще в январе 1948 года. Но этот, в общем-то, привлекательный план по объединению всей Юго-Восточной Европы в единую федеральную структуру имел два недостатка. То, что начиналось как основа для взаимного сотрудничества между местными коммунистами, в подозрительном воображении Сталина стало больше походить на стремление одного из них к региональной гегемонии. Пожалуй, уже только этого хватило бы, чтобы через некоторое время Сталин положил конец амбициям Тито. Однако это было еще не все: важно и то, что Тито создавал для Сталина проблемы на Западе.

Югославия открыто поддерживала и поощряла греческих повстанцев — как в 1944 году, так и, что важнее, через три года, когда в Греции вновь вспыхнула гражданская война. Эта поддержка стала продолжением нарциссического активизма Тито — помочь грекам повторить его собственные успехи, а также была связана с интересами Югославии относительно спорных «славянских» регионов греческой Македонии. Но Греция находилась в сфере интересов Запада, о чем Черчилль и впоследствии Трумэн очень ясно заявили. Сталин не был заинтересован в том, чтобы спровоцировать ссору с Западом из-за Греции, которая была для него второстепенным вопросом. Греческие коммунисты наивно полагали, что их восстание получит поддержку СССР, возможно, даже вмешательство советских войск, но этого никогда не было в планах Советов. Напротив, Сталин считал их недисциплинированными авантюристами, преследующими безнадежное дело и способными спровоцировать американскую интервенцию.

Таким образом, провокационное поощрение Тито греческих повстанцев раздражало Сталина, справедливо рассудившего, что без югославской помощи греческая неразбериха давно бы разрешилась мирным путем[43], и еще больше отдаляло его от балканского союзника. Но не только на южных Балканах Тито ставил Сталина в неловкое положение и разжигал англо-американское раздражение. В Триесте и на полуострове Истрия югославские территориальные амбиции были препятствием для соглашения союзников по Итальянскому мирному договору. Когда Договор был, наконец, подписан в сентябре 1947 года, он оставил будущее региона Триеста неопределенным, поскольку союзные войска все еще находились там, чтобы предотвратить югославское вторжение. В соседней Каринтии, самом южном районе Австрии, Тито требовал территориального решения в пользу Югославии, в то время как Сталин отдавал предпочтение статус-кво, то есть состоянию неопределенности (что было бы для Советов ощутимым преимуществом, позволяя им держать армию в восточной Австрии, а следовательно, и в Венгрии).

Итак, смесь югославского реваншизма и партизанской революционной страсти, которую воплощал Тито, все больше тревожила Сталина. Как указано в «Официальной британской истории Второй мировой войны», после мая 1945 года в западных военных кругах широко распространялось мнение, что если Третья мировая война и разразится в ближайшее время, то только в районе Триеста. Но Сталин не был заинтересован в том, чтобы спровоцировать Третью мировую войну, и уж точно не из-за какого-то безвестного уголка северо-восточной Италии. Ему также не нравилось, что непопулярные территориальные амбиции Югославии бросают тень на репутацию итальянской Компартии.

По всем этим причинам уже летом 1947 года в узких кругах стало известно о том, что у Сталина лопнуло терпение в отношении Югославии. Ему не могло понравиться, что железнодорожный вокзал в болгарской столице был увешан портретами Тито вместе со Сталиным и Димитровым, или что венгерские коммунисты начали говорить о подражании югославской модели коммунистического правления — даже рабски лояльный Ракоши, по сообщениям, пел дифирамбы Тито как самому Сталину на московской встрече в конце 1947 года. Тито был не просто дипломатической помехой для Советского Союза в его отношениях с западными союзниками; он создавал проблемы внутри самого международного коммунистического движения.

Для внешних наблюдателей коммунизм был единым политическим образованием, сформированным и управляемым из московского «центра». Но с точки зрения Сталина дело обстояло сложнее. С конца двадцатых годов и до начала войны Москве действительно удалось установить свой контроль над мировым коммунистическим движением, за исключением Китая. Но война все изменила. В борьбе против нацистов Советский Союз был вынужден призывать к патриотизму, свободе, демократии и прочим «буржуазным» ценностям. Коммунизм утратил свою революционную остроту и сознательно стал частью широкой антифашистской коалиции. Такова была, конечно, и тактика довоенных Народных фронтов, но в тридцатые годы Москве удалось сохранить жесткий контроль над своими иностранными партиями — финансовой помощью, личным вмешательством и террором.

В военное время этот контроль был утрачен, что символизировалось закрытием Коминтерна в 1943 году. И он не был полностью восстановлен в первые послевоенные годы: югославская партия была единственной в Европе, которая фактически пришла к власти без советского вмешательства, но в Италии и Франции коммунистические партии, заявляя о своей неизменной лояльности Москве, действовали изо дня в день без советов и инструкций из-за рубежа. Партийные лидеры там не были посвящены в намерения Сталина. Как и чехи, но с еще меньшим руководством со стороны СССР, они следовали тому, что они описывали как французский или итальянский «путь к социализму», работая в рамках правительственных коалиций и не считая национальные и коммунистические цели чем-то взаимоисключающим.

Все это начало меняться летом 1947 года. Коммунистические министры были изгнаны из правительств Франции и Италии в мае 1947 года. Для них это стало неожиданностью, и Морис Торез, лидер французских коммунистов, продолжал в течение некоторого времени ожидать, что его партия вскоре сможет присоединиться к правящей коалиции; на съезде своей партии в июне 1947 года в Страсбурге он назвал тех, кто выступал за тотальную оппозицию, «авантюристами». Коммунисты в Западной Европе не знали, как реагировать на План Маршалла, и лишь запоздало поняли, что Сталин отверг его. В целом связь между Москвой и ее западными партиями была слабой. После ухода французских коммунистов из правительства, Андрей Жданов направил Торезу конфиденциальное письмо (которое было продублировано, заметим, чешскому коммунистическому лидеру Готвальду): «Многие думают, что действия французских коммунистов были согласованы с нами. Вы знаете, что это неправда и что предпринятые вами шаги были полной неожиданностью для Центрального комитета».

Очевидно, что западные коммунисты не могли удержать темп. В течение нескольких недель после отправки письма Торезу, 2 июня, Москва заключала торговые договоры со своими восточноевропейскими соседями и сателлитами. Это было частью спланированной реакции на План Маршалла и ту угрозу, которую он создавал для советского влияния в регионе. Политика сотрудничества, проводившаяся в Праге, Париже и Риме и до сих пор молчаливо одобряемая Сталиным, быстро сменялась отступлением к стратегии конфронтации, обоснованной теорией двух непримиримых «лагерей», распространяемой Ждановым.

Для ее внедрения Сталин созвал собрание в Шклярской Порембе в Польше в конце сентября 1947 года. Были приглашены коммунистические партии Польши, Венгрии, Румынии, Болгарии, Чехословакии, Югославии, Франции, Италии и, конечно, Советского Союза. Официальной целью совещания было создание «Коминформа» — Коммунистического информационного бюро, преемника Коммунистического интернационала, задачей которого должна была стать «координация» международной коммунистической деятельности и улучшение связи между Москвой и партиями-сателлитами. Но истинной целью, как совещания, так и Коминформа (который собирался всего три раза и был распущен в 1956 году) было восстановление советской власти в международном коммунистическом движении.

Как и двадцать лет назад в самой большевистской партии, Сталин намеревался наказать и дискредитировать «правый» уклон. В Шклярской Порембе представители Франции и Италии вынуждены были выслушивать нравоучительные лекции о революционной стратегии от делегатов из Югославии Эдварда Карделя и Милована Джиласа, образцовую «левизну» которых с похвалой отметили Жданов и Маленков, делегаты от Советского Союза. Западные коммунисты (наряду с представителями Чешской и Словацкой партий, для которых критика явно предназначалась) были застигнуты врасплох. Мирное сосуществование, к которому они стремились во внутренней политике, подходило к концу. Формировался «антиимпериалистический демократический лагерь» (по выражению Жданова) и намечалась новая линия. Отныне Москва ожидала, что коммунисты будут уделять ей больше внимания и подчинять местные соображения советским интересам.

После Шклярской Порембе коммунисты повсюду перешли к конфронтационной тактике: забастовки, демонстрации, кампании против Плана Маршалла и — в Восточной Европе — ускорение захвата власти. Центральный комитет Французской коммунистической партии собрался в Париже 29-30 октября 1947 года и официально начал кампанию по очернению, направленную против их бывших социалистических союзников. Итальянским коммунистам потребовалось немного больше времени, чтобы осуществить переход, но на своем январском съезде 1948 года Итальянская коммунистическая партия (PCI) тоже приняла «новый курс», в центре внимания которого должна была быть «борьба за мир». Западноевропейские коммунисты, безусловно, пострадали в результате — они оказались на обочине внутренней политики и, в случае с Италией, сильно проиграли на всеобщих выборах в апреле 1948 года, в которых Ватикан и посольство США активно вмешались на стороне антикоммунистов. Но это не имело значения. В теории «двух лагерей» Жданова роль коммунистов в западном лагере теперь сводилась к второстепенным позициям и саботажу.

Можно было бы подумать, что гипер-революционизм югославов, до сих пор являвшийся помехой сталинской дипломатии, теперь стал преимуществом — и так казалось в Шклярской Порембе, где югославской партии была отведена главная роль. Конечно, французские, итальянские и другие делегаты так и не простили югославам их пренебрежительного отношения и демонстрации превосходства: после советско-югославского раскола коммунисты повсюду были только рады осудить «титоистский уклон» и мало нуждались в советском поощрении, чтобы поносить опальных балканских товарищей.

Однако вместо этого Сталин публично начал раскол с Тито осуждением идеи Балканской федерации в феврале 1948 года и советским отказом от торговых переговоров. За этим последовал отзыв из Белграда советских военных и гражданских советников в следующем месяце. Это сопровождалось чередой официальных сообщений и обвинений, в которых обе стороны утверждали, что руководствуются самыми лучшими намерениями, и завершилось отказом Тито присутствовать на предстоящей второй конференции Коминформа. Раскол был завершен на этой конференции 28 июня 1948 года официальной резолюцией об исключении Югославии из организации за непризнание ведущей роли Красной Армии и СССР в освобождении страны и социалистических преобразованиях. Официально Белград обвинялся в проведении националистической внешней политики и проведении неправильной внутренней политики. Фактически Югославия представляла собой международный эквивалент «левой оппозиции» сталинской монополии на власть, и конфликт был неизбежен: Сталину нужно было сломить Тито, чтобы дать ясно понять его товарищам, что Москва не потерпит инакомыслия.

Тито, конечно, не был сломлен. Но и он, и его страна, были более уязвимы, чем казалось в то время, и без растущей западной поддержки Тито было бы трудно пережить советский экономический бойкот. В 1948 году 46% югославской торговли приходилось на советский блок, цифра, которая была уменьшена до 14% годом позже. Была реальна угроза советской интервенции. За свою самоуверенность югославы вынуждены были вытерпеть много словесных атак. В течение следующих двух лет градус критики Коминформа постоянно рос. В богатом лексиконе ленинской ругани Тито стал «Иудой Тито и его пособниками», «новым царем всех сербов и всей югославской буржуазии». Его последователи стали «гнусными предателями и империалистическими наймитами», «злостными предвестниками лагеря войны и смерти, коварными боевиками и достойными наследниками Гитлера». Коммунистическую партию Югославии осудили как «банду шпионов, провокаторов и убийц», «псов на американских поводках, которые грызут империалистические кости и лают на американские деньги».

Показательно, что нападения на Тито и его последователей совпали с полным расцветом сталинского культа личности, чистками и показательными процессами последующих лет. Ибо нет никаких сомнений в том, что Сталин действительно видел в Тито угрозу и вызов, и опасался его разрушительного влияния на верность и повиновение других коммунистических режимов и партий. Настойчивые упоминания Коминформа в своих журналах и публикациях об «обострении классовой борьбы при переходе от капитализма к социализму и о «руководящей роли» партии могли напомнить людям, что именно такова и была политика Югославской компартии с 1945 года. Отсюда сопутствующий акцент на лояльности к Советскому Союзу и Сталину, отказ от всех «национальных» или «частных» путей к социализму и требование «удвоения бдительности». Начинался второй сталинский ледниковый период.

То, что Сталин пошел на такие меры, чтобы защитить и отстоять свое влияние в Восточной Европе, было в значительной степени обусловлено тем, что он терял инициативу в Германии.[44]

1 июня 1948 года западные союзники, собравшись в Лондоне, объявили о планах создания отдельного западногерманского государства. 18 июня была объявлена новая валюта, «дойчмарка»; через три дня она была введена в обращение (банкноты были напечатаны в большой тайне в США и перевезены во Франкфурт под конвоем армии США). Старая рейхсмарка была изъята, и каждый немецкий резидент имел право обменять только сорок из них на новые марки в соотношении 1:1, а затем в соотношении 10:1. Первоначально непопулярная (потому что она разрушала сбережения, поднимала реальные цены и ставила товары вне досягаемости большинства людей) валюта была быстро принята, так как магазины заполнялись товарами, которые фермеры и торговцы теперь были готовы продавать по фиксированным ценам за надежное средство обмена.

23 июня советские власти в ответ выпустили новую восточногерманскую марку и перерезали железнодорожные линии, связывающие Берлин с западной Германией (через три недели перекрыли и водное сообщение). На следующий день западная военная администрация в Берлине заблокировала советские попытки распространить новую восточногерманскую валюту в Западном Берлине — важный момент, поскольку Берлин находился под властью четырех государств, а западная зона до сих пор не считалась частью Восточной Германии, оккупированной Советами. Когда советские войска усилили контроль над наземным сообщением в городе, американское и британское правительства решили осуществлять поставку в свои зоны с помощью авиации, и 26 июня первый транспортный самолет приземлился на аэродроме Темпельхоф в (Западном) Берлине.

Берлинский воздушный мост просуществовал до 12 мая 1949 года. За эти одиннадцать месяцев западные союзники отправили около 2,3 миллиона тонн продовольствия на 277 500 рейсах, что стоило жизни 73 союзным летчикам[45]. Блокадой Берлина Сталин пытался заставить Запад выбирать между тем, чтобы покинуть город (пользуясь тем, что в Потсдамским протоколах не было ни одной письменной гарантии предоставления союзникам наземного доступа в город), или же оставить планы по созданию отдельного Западногерманской государства. Именно этого на самом деле хотел Сталин — Берлин всегда был для него лишь разменной монетой на переговорах, — однако в конце концов не достиг ни того, ни другого.

Западные союзники не только удержали свою долю Берлина (к их собственному удивлению и удивленной благодарности самих западных берлинцев), но и советская блокада, последовавшая за тяжелым ударом пражского переворота, только укрепила их решимость продвигаться вперед с планами в отношении Западной Германии, так же как она сделала раздел страны более приемлемым для самих немцев. Франция присоединилась к Бизонии в апреле 1949 года, создав единую западногерманскую экономическую единицу с 49 миллионами жителей (против всего 17 миллионов в Советской зоне).

Как и большинство дипломатических авантюр Сталина, блокада Берлина была импровизацией, а не частью какого-либо рассчитанного агрессивного плана. Сталин не собирался воевать за Берлин.[46] Соответственно, когда блокада провалилась, советский лидер сменил тактику. 31 января 1949 года он публично предложил снять блокаду в обмен на отсрочку планов создания западногерманского государства. Западные союзники не собирались идти на такие уступки, но было решено созвать совещание для обсуждения этого вопроса, и 12 мая Советский Союз прекратил блокаду в обмен на проведение конференции министров иностранных дел, запланированной на 23 мая.

Как и было договорено, конференция состоялась и длилась месяц, но участники ожидаемо не пришли к согласию. На самом деле, как только она началась, парламентский совет Западной Германии в Бонне официально ввел в действие «Основной закон», которым было сформировано Западногерманское правительство. Через неделю Сталин ответил тем, что объявил в ответ план создания государства Восточная Германия, которая официально появилась 7 октября.[47] Возникла Федеративная Республика Германия, хотя союзники сохранили за собой определенные полномочия по вмешательству и даже право возобновить прямое правление, если сочтут это необходимым. 15 сентября 1949 года, после успеха его Христианско-демократической партии на выборах месяцем ранее, Конрад Аденауэр стал первым канцлером республики.

Берлинский кризис имел три важных последствия. Во-первых, это привело непосредственно к созданию двух германских государств, результату, которого никто из союзников не добивался четыре года назад. Для западных держав это стало привлекательной и достижимой целью; на самом деле, несмотря на все публичные заявления о необходимости объединения Германии, никто не хотел его скорейшего воплощения. Девять лет спустя британский премьер-министр Гарольд Макмиллан ответил президенту Шарлю де Голлю, когда тот спросил его, как он относится к объединенной Германии: «Теоретически. Теоретически мы всегда должны поддерживать воссоединение. В этом нет опасности». Для Сталина, как только он понял, что он не может ни конкурировать с союзниками за лояльность немцев, ни заставить их отказаться от своих планов, отдельное восточногерманское коммунистическое государство было наименее плохим исходом.

Во-вторых, берлинский кризис впервые обязал Соединенные Штаты к значительному военному присутствию в Европе на неопределенное время. Это было достижение Эрнеста Бевина, британского министра иностранных дел — именно Бевин успешно убедил американцев возглавить воздушный мост в Берлин, после того как Маршалл и генерал Клей (командующий США в Берлине) заверили Трумэна, что риск того стоит. Французы были менее вовлечены в берлинский кризис, потому что с 18 июля по 10 сентября 1948 года страна находилась в самом разгаре политического кризиса, а в Национальной ассамблее не было четкого парламентского большинства.

Но в-третьих, и это вытекало из первых двух, берлинский кризис непосредственно привел к переоценке западных военных расчетов. Если Запад собирается защитить своих немецких клиентов от советской агрессии, то он должен обеспечить себя средствами для этого. В начале берлинского кризиса американцы разместили в Британии стратегические бомбардировщики, оснащенные атомными бомбами, которых в то время у США было 56. Но у Вашингтона не было устоявшейся политики в отношении применения атомных бомб (сам Трумэн особенно неохотно рассматривал возможность их применения), и в случае наступления советских войск, стратегия США в Европе все еще предполагала отступление с континента.

Военное переосмысление началось с чешского переворота. После этого Европа вступила в период повышенной нестабильности, в котором много говорилось о войне. Даже генерал Клей, не склонный к гиперболам, разделял преобладающий страх: «В течение многих месяцев, пользуясь логическим анализом, я считал и утверждал, что войны, скорее всего, не будет еще по крайней мере десять лет. В последние несколько недель я чувствую в советском подходе неуловимую смену, которой я не могу обозначить, но из-за которой мне кажется, что война может вдруг застать нас врасплох». Именно в этой атмосфере Конгресс США принял закон о Плане Маршалла, а европейские союзники подписали Брюссельский пакт 17 марта 1948 года. Брюссельский пакт, однако, был обычным 50-летним договором, обязывающим Великобританию, Францию и страны Бенилюкса «сотрудничать в мерах взаимной помощи в случае возобновления германской агрессии», в то время как европейские политики заметно больше осознавали свою беспомощность перед советским давлением. В этом отношении они были столь же уязвимы, как и прежде. Дирк Стиккер, министр иностранных дел Нидерландов, позднее отмечал про то время: «В Европе мы имели лишь устное обещание американской поддержки от президента Трумэна».

К изменению подхода США подтолкнули британцы. В своей речи в парламенте 22 января 1948 года Эрнест Бевин заявил об участии Британии в общей оборонной стратегии, «Западноевропейском cоюзе», вместе с ее континентальными соседями на том основании, что потребности безопасности Британии и континента неразрывны — значительный разрыв с прошлым британским мышлением. О создании Западноевропейского союза официально объявили вместе с Брюссельским договором, но, как объяснял Бевин Маршаллу в сообщении от 11 марта, этот инструмент был бы неполноценным, если бы не распространялся на концепцию североатлантического безопасности как таковой. Пункт, к которому Маршалл был тем более благосклонен, что Сталин как раз тогда оказывал значительное давление на Норвегию, чтобы заставить ее подписать пакт о ненападении с Советским Союзом.

По настоянию Бевина в Вашингтоне состоялись секретные переговоры между представителями Великобритании, США и Канады о разработке договора об обороне Атлантики. 6 июля 1948 года, через десять дней после начала Берлинского воздушного моста и сразу же после исключения Югославии из Коминформа, эти переговоры были открыты для других членов Брюссельского пакта. Французы были не очень рады обнаружить, что «англо-американцы» снова устраивали мир за их спиной. До апреля следующего года США, Канада и десять европейских государств согласились стать членами Организации Североатлантического договора (НАТО).

Создание НАТО было выдающимся достижением. Еще в 1947 году мало кто мог предсказать, что Соединенные Штаты присоединятся к европейскому военному союзу. Действительно, в Конгрессе США было много людей, которые особенно неохотно одобряли статью V Договора (которая обязывала членов НАТО прийти друг другу на помощь в случае нападения). Договор получил поддержку Конгресса только тогда, когда, после трех месяцев обсуждений, был представлен как пакт атлантической обороны, а не евро-американский альянс. Действительно, когда Дин Ачесон представил позицию Администрации в Сенате, он постарался настоять на том, что Америка не будет развертывать значительные сухопутные силы в Европе.

И это действительно было американским намерением. Если Соединенные Штаты впервые взяли на себя обязательства по созданию европейского альянса, то это произошло потому, что многие люди в Вашингтоне рассматривали НАТО так же, как и План Маршалла: как инструмент, помогающий европейцам чувствовать себя лучше и управлять своими собственными делами — в данном случае собственной обороной. Само по себе НАТО ничего не изменило в европейском военном балансе: из четырнадцати дивизий, дислоцированных в Западной Европе, только две были американскими. Западные союзники все еще уступали по наземным силам в двенадцать раз. Американские начальники штабов в 1949 году подсчитали, что эффективная оборона на Рейне может быть установлена не раньше 1957 года. Не было ничего странного в том, что на церемонии подписания Договора о НАТО в Конституционном зале в Вашингтоне 9 апреля 1949 года оркестр играл «У меня нет ничего в достатке[48]»…

Тем не менее с европейской стороны все выглядело несколько иначе. Американцы не придавали особого значения военным союзам, но европейцы, как советовал Уолтер Беделл Смит своим коллегам из Отдела планирования политики Госдепартамента, «придают гораздо большее значение клочку бумаги, обещающему поддержку, чем мы». В этом, пожалуй, не было ничего удивительного — больше у них ничего не было. Британцы, по крайней мере, все еще оставались островом. Но французы, как и все остальные, были уязвимы, как всегда: перед немцами, а теперь и перед русскими.

Таким образом, НАТО вдвойне привлекало Париж: оно переместило бы линию обороны против советских войск дальше на восток, чем до сих пор. Как заметил Чарльз Болен за несколько месяцев до подписания Договора, «единственным слабым элементом уверенности, за который [французы] цепляются, является тот факт, что американские войска, сколько бы их ни было, стоят между ними и Красной Армией». И, возможно, что более важно, это послужило бы перестраховкой от немецкого реваншизма. На самом деле французское правительство, до сих пор хорошо помня о последствиях Первой мировой войны, согласилось на создание Западногерманского государства только благодаря обещанию защиты со стороны НАТО.

Таким образом, французы приветствовали НАТО как гарантию против возрожденной Германии, которую они не смогли получить дипломатическими средствами в предыдущие три года. Голландцы и бельгийцы также видели в НАТО препятствие для будущего немецкого реваншизма. Итальянцев пригласили в альянс, чтобы помочь Альчиде де Гаспери нарастить поддержку внутри страны против коммунистических критиков. Англичане расценили Договор о НАТО как знаковое достижение в их борьбе за сохранение участия США в обороне Европы. Администрация Трумэна получила поддержку Конгресса и американского народа, представив договор как залог против советской агрессии в Североатлантическом регионе. Отсюда происходит известное высказывание лорда Исмея, который занял пост первого генерального секретаря НАТО в 1952 году: целью Организации Североатлантического договора было «держать русских подальше, американцев — внутри Европы, а немцев — под контролем».

НАТО было блефом. Как заметил в своих мемуарах будущий министр обороны Великобритании Денис Хили, «для большинства европейцев НАТО ничего не значило, если только оно не могло предотвратить новую войну; они не хотели снова воевать». Оригинальность Договора заключалась не столько в том, чего он мог достичь, сколько в том, что он представлял: подобно Плану Маршалла, НАТО продемонстрировало наиболее значительные изменения, произошедшие в Европе (и США) в результате войны, — готовность обмениваться информацией и сотрудничать в области обороны, безопасности, торговли, валютного регулирования и многого другого. В конце концов, объединенное командование союзников в мирное время, было неслыханным отступлением от практики.

Но создание НАТО не завершилось соглашениям 1949 года. Весной 1950 года Вашингтон все еще беспокоился о том, как объяснить французам и другим европейцам, что единственной реальной надеждой на восстановление обороноспособности Западной Европы является перевооружение Германии. Эта тема была неудобна для всех и, как полагали, могла спровоцировать Сталина на непредсказуемую реакцию. Во всяком случае, никто не хотел тратить драгоценные ресурсы на перевооружение. Как в Германии, так и во Франции росла привлекательность нейтралитета — как альтернатива безоружному противостоянию. Если бы Корейская война не вспыхнула именно в этот момент (разумное предположение, поскольку ее вполне могло и не быть), контуры недавней европейской истории могли бы выглядеть совсем по-другому.

Поддержка Сталиным вторжения Ким Ир Сена в Южную Корею 25 июня 1950 года была его самым серьезным просчетом. Американцы и западноевропейцы сразу же сделали (ошибочный) вывод, что Корея была отвлекающим маневром или прелюдией, и что Германия будет следующей. Этому предположению подыгрывало опрометчивое хвастовство Вальтера Ульбрихта, что Федеративная Республика будет следующей жертвой. Советский Союз успешно испытал атомную бомбу всего за восемь месяцев до этого, заставив американских военных экспертов преувеличить советскую готовность к войне. Но даже в этом случае увеличение бюджета, запрошенное в документе № 68 Совета Национальной Безопасности (представленном 7 апреля 1950 года), почти наверняка не было бы одобрено, если бы не корейское наступление.

Риск европейской войны был сильно преувеличен, но не полностью отсутствовал. Сталин действительно обдумывал возможное нападение — на Югославию, а не на Западную Германию, — но отказался от этой идеи перед лицом перевооружения Запада. И точно так же, как Запад неверно истолковал советскую цель в Корее, так и Сталин, которому спецслужбы точно доложили о стремительном наращивании вооружений в США, ошибочно предположил, что американцы имеют собственные планы относительно нападения на его сферу контроля в Восточной Европе. Но ни эти предположения, ни ошибки не очевидны, так что политики и генералы руководствовались тем, чем могли в условиях ограниченной информации и пользуясь прошлыми прецедентами.

Масштаб западного перевооружения действительно поражал. Оборонный бюджет США вырос с 15,5 миллиарда долларов в августе 1950 года до 70 миллиардов в декабре следующего года, после того как президент Трумэн объявил чрезвычайное положение. К 1952-53 годам расходы на оборону потребляли 17,8% ВНП США по сравнению с 4,7% в 1949 году. В ответ на просьбу Вашингтона союзники Америки по НАТО также увеличили свои расходы на оборону: после неуклонного падения с 1946 года, британские расходы на оборону выросли почти до 10% ВНП в 1951-52 годах, увеличившись даже быстрее, чем при лихорадочном перевооружении предвоенных лет. Франция также увеличила расходы на оборону до сопоставимого уровня. В каждом государстве — члене НАТО расходы на обороны увеличились и достигли пика в 1951-1953 годах.

Экономический эффект этого внезапного скачка в военных инвестициях был столь же беспрецедентным. Это особенно отразилось на Германии: ее завалили заказами на оборудование, станки, транспортные средства и другие товары, для изготовления которых Федеративная Республика имела на удивление удачные возможности, усиленные еще и тем, что Западной Германии было запрещено производить оружие, а значит, она могла сосредоточиться на всем остальном. Только производство стали в Западной Германии, (2,5 миллиона тонн в 1946 году и 9 миллионов тонн в 1949 году) выросло к 1953 году почти до 15 миллионов тонн. Дефицит доллара в отношениях с Европой и остальным миром сократился на 65 % в течение одного года, когда Соединенные Штаты потратили огромные суммы за рубежом на оружие, оборудование, военные базы и войска. Туринский ФИАТ получил свои первые американские контракты на реактивные самолеты наземной поддержки (Вашингтон из политических мотивов настаивал на этом контракте через свое посольство в Риме).

Но не все экономические новости были хорошие. Для того чтобы соблюсти свои обязательства, которые касались обороны, британское правительство было вынуждено сократить бюджетные поступления в сферу социального обеспечения. Это решение вызвало раскол в правящей партии лейбористов и способствовало их поражению на выборах 1951 года. Стоимость жизни в Западной Европе росла по мере того, как государственные расходы вызывали инфляцию: во Франции потребительские цены выросли на 40% в течение двух лет после начала Корейской войны. Западные европейцы, которые только начали ощущать на себе положительные последствия Плана Маршалла, очевидно, были неспособны долго поддерживать то, что, по сути, было военной экономикой, и в 1951-м это было признано в законе США «О взаимной безопасности». Он, по сути, означал конец Плана Маршалла, превращая его в программу военной помощи. В конце 1951 года США перенаправляли в Западную Европу почти 5 миллиардов военной помощи.

Таким образом, НАТО превратилось из психологического укрепления доверия в Европе в крупное военное обязательство, использующее, казалось бы, безграничные ресурсы американской экономики, и подталкивало американцев и их союзников к невиданному для мирного времени наращиванию вооруженных сил и военного арсенала. Генерал Эйзенхауэр вернулся в Европу в качестве Верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО. В Бельгии и Франции были созданы военные штабы и административные учреждения союзников. Организация Североатлантического договора теперь, безусловно, стала альянсом. Ее основной задачей было то, что военные стратеги называли «оборонительным форпостом» Европы, то есть конфронтацией с Красной Армией в центре Германии. Для выполнения этой роли на заседании Совета НАТО в Лиссабоне в феврале 1952 года была достигнута договоренность о том, что Североатлантическому союзу потребуется создать в течение двух лет не менее девяноста шести новых дивизий.

Но даже при значительном и постоянно растущем американском военном присутствии существовал только один способ, которым НАТО могло достичь своих целей: путем перевооружения Западной Германии. Благодаря Корее американцы почувствовали себя обязанными поднять этот щекотливый вопрос (Дин Ачесон впервые поднял его официально на встрече министров иностранных дел в сентябре 1950 года), хотя сам президент Трумэн поначалу сопротивлялся. С одной стороны, никто не хотел вкладывать оружие в руки немцев всего через пять лет после освобождения Европы. С другой, помня об экономических трудностях Бизонии всего лишь три года назад, тратить миллиарды долларов на защиту западных немцев от советской атаки и не просить их сделать собственного вклада в свою оборону было бы крайне неправильно. И если Германия должна была стать, как некоторые предполагали, своего рода буферной зоной и будущим полем битвы, то риск потери немецких симпатий и поощрения нейтралистских настроений нельзя было игнорировать.

Конечно, Москва не одобрила бы перевооружение Западной Германии. Но после июня 1950 года главное беспокойство вызывали уже не советские чувства. Британцам не нравилась эта перспектива, однако они не видели другого пути, кроме как найти способ вооружить Германию, одновременно удерживая ее под контролем союзников. Именно французы всегда были самыми решительными противниками передачи оружия в руки Германии, и Франция точно вступала в НАТО не для того, чтобы стать зонтиком для новой милитаризации Германии. Франции удалось заблокировать и отложить перевооружение Германии до 1954 года. Но задолго до этого французская политика претерпела знаковую трансформацию, позволив Парижу с определенным хладнокровием принять ограниченное восстановление Германии. Несчастная и разочарованная тем, что ее низвели до последней из великих держав, Франция встала на путь нового призвания — основательницы новой Европы.

Идея Европейского союза, в той или иной форме, не была новой. В XIX веке в Центральной и Западной Европе существовало множество более или менее удачных таможенных союзов, и даже до Первой мировой войны время от времени возникали идеалистические разговоры о том, что будущее Европы заключается в объединении ее разрозненных частей. Первая мировая война сама по себе не только не рассеяла эти оптимистические взгляды, но, по-видимому, придала им большую силу: как настаивал Аристид Бриан — французский государственный деятель и сам восторженный автор европейских пактов и предложений, пришло время преодолеть давнее соперничество и думать по-европейски, говорить по-европейски, чувствовать себя по-европейски. В 1924 году французский экономист Шарль Жид вместе с коллегами со всей Европы присоединился к проекту создания Международного комитета для Европейского таможенного союза. Три года спустя один из младших министров британского министерства иностранных дел заявил, что он «поражен» масштабом континентального интереса к «панъевропейской» идее.

Если же говорить более прозаично, то Великая война заставила французов и немцев лучше осознать свою взаимозависимость. После того, как послевоенные потрясения утихли, и Париж отказался от своих бесплодных попыток добиться немецких репараций силой, в сентябре 1926 года Франция, Германия, Люксембург, Бельгия и (тогда автономная) область Саар подписали международный стальной пакт, чтобы регулировать производство стали и предотвращать избыточные мощности. Хотя в следующем году к Пакту присоединились Чехословакия, Австрия и Венгрия, это был всего лишь картель традиционного типа; но немецкий премьер-министр Густав Штреземанн, однозначно видел в нем зародыш будущих международных договоренностей. И не только он.

Как и другие амбициозные проекты 1920-х годов, Стальной пакт едва пережил кризис 1929 года и последовавшую за ним депрессию. Но он признал то, что уже было ясно французским металлургам в 1919 году: французское стальное производство, после того как оно выросло вдвое благодаря возвращению Эльзаса-Лотарингии, будет полностью зависеть от кокса и угля из Германии и, следовательно, должно будет найти основу для долгосрочного сотрудничества. Ситуация была столь же очевидна для немцев. И когда нацисты оккупировали Францию в 1940 году и достигли соглашения с Петеном о системе платежей и поставок, сводящихся к принудительному использованию французских ресурсов для немецких военных нужд, тем не менее, многие с обеих сторон видели в этом последнем франко-германском «сотрудничестве» зародыш нового «европейского» экономического порядка.

Так Пьер Пушё, чиновник режима Виши, которого позже казнила «Свободная Франция», представлял послевоенный европейский порядок как отмену таможенных ограничений и установления единой европейской экономики с единой валютой, которая распространялась бы на весь континент. Идея Пюшё, которую разделяли Альберт Шпеер и многие другие, была чем-то вроде обновленной версии наполеоновской континентальной системы под гитлеровским началом и нравилась молодому поколению европейских чиновников и технократов, которые разочаровались в экономической политике 30-х годов.

Такие проекты казались особенно соблазнительными, потому что обычно их представляли в рамках общего, панъевропейского интереса, а не как воплощение эгоистических программ отдельных государств. Эти идеи были «европейскими», а не немецкими или французскими, и во время войны ими очень восхищались те, кто отчаянно хотел верить, что из нацистской оккупации могло выйти что-то хорошее. Тот факт, что сами нацисты объединили большую часть Европы в техническом смысле — убрав границы, экспроприировав собственность, объединив транспортные сети и т.д., — сделал эту идею еще более реалистичной. И привлекательность Европы, освобожденной от своего прошлого и взаимных антагонизмов, не была утрачена и за границей. Через четыре года после поражения нацизма, в октябре 1949 года, Джордж Кеннан признавался Дину Ачесону, что, хотя он и понимал опасения по поводу растущего влияния Германии в западноевропейских делах, «мне часто казалось, что во время войны, живя там, единственное, что было не так с новым порядком Гитлера, — то, что он был гитлеровским».

Замечание Кеннана было сделано наедине. На публике после 1945 года мало кто был готов сказать доброе слово о Новом порядке военного времени, неэффективность и недобросовестность которого Кеннан скорее недооценивал. Доводы в пользу внутриевропейского экономического сотрудничества, конечно, сотрудничества не теряли привлекательности — Жан Моне, например, продолжал верить после войны, как и в 1943 году, что для того, чтобы наслаждаться «процветанием и социальным прогрессом… государства Европы должны образовать... «европейскую структуру», которая сделает их единым целым». Были и энтузиасты «Движения за европейское единство», созданного в январе 1947 года по инициативе Черчилля.

Уинстон Черчилль был одним из первых и наиболее влиятельных сторонников европейского объединения тем или иным способом. 21 октября 1942 года он писал Энтони Идену: «Я должен признать, что мои мысли в первую очередь сосредоточены на Европе, на возрождении славы Европы… было бы безмерной катастрофой, если бы русский большевизм затмил культуру и независимость древних государств Европы. Как ни трудно сейчас это сказать, я верю, что европейская семья может действовать как единое целое под эгидой Совета Европы.» Но послевоенные политические обстоятельства не располагали к таким идеалам. Лучшее, что можно было ожидать, — это создание своего рода платформы для европейских дискуссий, как это было предложено на Конгрессе Движения европейского единства в Гааге в мае 1948 года. «Совет Европы», который вырос из этого предложения, был открыт в мае 1949 года в Страсбурге и провел там свое первое заседание в августе того же года; в нем приняли участие делегаты из Великобритании, Ирландии, Франции, стран Бенилюкса, Италии, Швеции, Дании и Норвегии.

Совет не имел ни власти, ни влияния, ни юридического, ни законодательного, ни исполнительного статуса. Его «делегаты» никого не представляли. Самой большой ценностью был сам факт его существования. В ноябре 1950 года Совет принял «Европейскую конвенцию о правах человека», которая приобретет еще большее значение в последующие десятилетия. Как признавал сам Черчилль в своей речи, произнесенной в Цюрихе 19 сентября 1946 года, «Первым шагом в воссоздании европейской семьи должно стать партнерство между Францией и Германией». Но в те первые послевоенные годы французы, как мы видели, были не в настроении рассуждать о таком партнерстве.

Однако их маленькие соседи на севере двигались гораздо быстрее. Еще до окончания войны правительства Бельгии, Люксембурга и Нидерландов в изгнании подписали «Соглашение Бенилюкса», устранив тарифные барьеры и рассчитывая на возможное свободное перемещение рабочей силы, капитала и услуг между своими странами. Таможенный союз Бенилюкса вступил в силу 1 января 1948 года, и дал импульс для несистемных переговоров между странами Бенилюкса, Францией и Италией о проектах расширения такого сотрудничества на более обширном пространстве. Но все эти наполовину сформированные проекты «Малой Европы» потерпели крах на рифах германской проблемы.

Все согласились, как заключили участники переговоров по Плану Маршалла в Париже в июле 1947 года, что «немецкая экономика должна быть интегрирована в экономику Европы таким образом, чтобы способствовать повышению общего уровня жизни». Вопрос был в том, как? Западная Германия, даже после того, как она стала государством в 1949 году, не имела никаких органических связей с остальной частью континента, кроме как через механизмы Плана Маршалла и союзнической оккупации — оба они были временными.

Большинство западных европейцев по-прежнему считали Германию угрозой, а не партнером. Голландцы всегда были экономически зависимы от Германии — 48% голландских «невидимых» доходов[49] до 1939 года поступали от немецкой торговли, проходившей через порты и водные пути Нидерландов, — и экономическое возрождение Германии было жизненно важным для них. Но в 1947 году только 29% голландского населения имели «дружественный» взгляд на немцев, и для Нидерландов было важно, чтобы экономически сильная Германия была слабой в политическом и военном отношении. Это мнение было горячо поддержано в Бельгии. Обе страны могли представить себе мирное сосуществование с Германией лишь при условии привлечения Великобритании.

Тупик был преодолен международными событиями 1948-49 гг. После пражского переворота, соглашения о создании западногерманского государства, блокады Берлина и планов создания НАТО, французским государственным деятелям вроде Жоржа Бидо и Робера Шумана стало ясно, что Франция должна пересмотреть свой подход к Германии. Теперь должна была образоваться западногерманская политическая структура, включающая Рур и Рейнскую область — только крошечная Саарская область была временно отделена от основной части Германии. Но уголь Саарского региона не годился для коксования. Каким образом можно было одновременно сдерживать ресурсы этой новой Федеративной Республики и в то же время мобилизовывать их в интересах Франции?

30 октября 1949 года Дин Ачесон обратился к Шуману с просьбой к Франции взять на себя инициативу по включению нового западногерманского государства в европейские дела. Французы прекрасно понимали, что нужно что-то делать. Как позже Жан Монне напомнит Жоржу Бидо, США обязательно будет стимулировать Западную Германию, которая только что получила независимость, увеличивать производство стали, что вполне вероятно приведет к перенасыщению рынка, заставит Францию защищать собственную стальную промышленность и опять спровоцирует торговые войны. Как мы видели в третьей главе, собственный план Монне — а вместе с ним и возрождение Франции — зависел от успешного решения этой дилеммы.

Именно при таких обстоятельствах Жан Монне предложил министру иностранных дел Франции то, что стало известно истории как «План Шумана». Это была настоящая дипломатическая революция, хотя и совершавшаяся пять лет. В сущности, это было очень просто. По словам Шумана, «Французское правительство предлагает, чтобы все франко-германское производство угля и стали было передано под надзор общей Высокой администрации в рамках организации, которая также была бы открыта для участия других стран Европы». Предложение Шумана — больше, чем стально-угольный картель, но гораздо меньше, чем проект европейской интеграции — была практическим решением проблемы, над которой Франция ломала голову с 1945 года. Согласно схеме Шумана, Высший орган власти должен был бы поощрять конкуренцию, устанавливать ценовую политику, направлять инвестиции и покупать и продавать от имени стран-участниц. Но прежде всего он должен был взять под контроль Рур и другие жизненно важные ресурсы Германии из чисто немецких рук. Он представлял собой европейское решение французской проблемы.

Роберт Шуман объявил о своем Плане 9 мая 1950 года, сообщив об этом Дину Ачесону накануне. Англичане не получили никакого предварительного уведомления. Набережная Орсе получала от этого сладостное удовольствие: первое из многих мелких возмездий за англо-американские решения, принятые без консультаций с Парижем. Самым последним из них была односторонняя девальвация британского фунта стерлингов на 30% всего восемь месяцев назад, когда только американцы были предупреждены заранее, а остальная Европа была вынуждена последовать их примеру. По иронии судьбы, именно это напоминание о рисках возобновления экономического эгоизма и отсутствия связи между европейскими государствами побудило Монне и других подумать о том, как продвигаться вперед к решению, которое они теперь предлагали.

Германское правительство немедленно приветствовало предложение Шумана. . Еще бы! В восторженном ответе Конрада Аденауэра Шуману он заявил, что «этот план французского правительства придал отношениям между нашими двумя странами, которые угрожали быть парализованными недоверием и сдержанностью, новый импульс к конструктивному сотрудничеству». Или, как он выразился более прямо своим помощникам: «Das ist unser Durchbruch» — это наш прорыв. Впервые Федеративная Республика Германия вступала в международную организацию на равных условиях с другими независимыми государствами — и теперь будет связана с Западным альянсом, как того хотел Аденауэр.

Немцы первыми ратифицировали План Шумана. Италия и страны Бенилюкса последовали их примеру, хотя голландцы поначалу не хотели брать на себя обязательства без помощи англичан. Но англичане отклонили приглашение Шумана, а без Британии не могло быть и речи о том, чтобы привлечь скандинавов. Таким образом, только шесть западноевропейских государств подписали Парижский договор о создании Европейского сообщества угля и стали (ECSC) в апреле 1951 года.

Здесь, наверное, стоит сделать паузу и обратить внимание на одну черту Сообщества, которая тогда не осталась незамеченной. Все шесть министров иностранных дел, подписавших Договор в 1951 году, были членами христианско-демократических партий своих стран. Три главных государственных деятеля в главных государствах-членах — Альчиде де Гаспери, Конрад Аденауэр и Робер Шуман — все были выходцами из пограничных регионов: Де Гаспери из Трентино, на северо-востоке Италии; Аденауэр из Рейнской области; Шуман из Лотарингии. Когда де Гаспери родился — и уже в зрелом возрасте — Трентино был частью Австро-Венгерской империи, и он учился в Вене. Шуман вырос в Лотарингии, которая была включена в состав Германской империи. В юности он был членом католических сообществ — тех самых, что и Аденауэр десятью годами ранее. Когда они встретились, трое мужчин разговаривали на немецком, общем для них языке.

Для всех троих, как и для их коллег — христианских демократов из двуязычного Люксембурга, двуязычной и двукультурной Бельгии и Нидерландов, проект европейского сотрудничества имел не только экономический, но и культурный смысл: они вполне обоснованно рассматривали его как вклад в преодоление цивилизационного кризиса, сокрушившего космополитическую Европу их юности. Будучи выходцами с окраин своих стран, где идентичности уже давно были множественными, а границы переменными, Шуман и его коллеги не особенно беспокоились о перспективе поглощения определенной доли национального суверенитета. Все шесть стран — членов нового сообщества совсем недавно видели, как их суверенитет игнорируется и попирается в войне и оккупации. От их суверенитета, который еще можно было потерять, осталось не так много. И их общая христианско-демократическая забота о социальной сплоченности и коллективной ответственности заставляла всех их чувствовать себя безопасно относительно перспективы международной «Высокой администрации», которая бы имела исполнительную власть ради общего блага.

Но дальше на север перспективы были совсем другими. В протестантских землях Скандинавии и Британии (или с точки зрения северного немца — протестанта вроде Шумахера) Европейское сообщество угля и стали немного отдавало авторитарным душком. Таге Эрландер, шведский премьер-министр от социал-демократов в 1948-1968 годах, объяснял свою собственную неуверенность относительно присоединения к новому Сообществу тем, что подавляющее большинство его населения составляют католики. Кеннет Янгер, старший советник Бевина, отметил в своей записи в дневнике от 14 мая 1950 года — через пять дней после того, как узнал о Плане Шумана, — что, хотя он в целом выступает за европейскую экономическую интеграцию, новые предложения могут «с другой стороны,... быть просто шагом в консолидации католического «черного интернационала», который я всегда считал большой движущей силой Совета Европы». В то время это не было экстремальной точкой зрения, и это не было редкостью.

Европейское сообщество угля и стали (ECSC) не было «черным интернационалом». На самом деле оно было даже не особенно эффективным экономическим рычагом, поскольку Высокая администрация никогда не имела таких полномочий, которые представлял себе Монне. Вместо этого, как и многие другие международные институциональные инновации тех лет, оно предоставило психологическое пространство для Европы, чтобы двигаться вперед с обновленной уверенностью в себе. Как Аденауэр объяснил Макмиллану десять лет спустя, ECSC на самом деле даже не была экономической организацией вообще (и Великобритания, по его мнению, была права, оставаясь в стороне от нее). Это был не проект европейской интеграции, несмотря на полеты фантазии Монне, а, скорее, наименьший общий знаменатель взаимных интересов стран Западной Европы на момент его подписания. Это было политическое средство, замаскированное под экономическое, средство преодоления франко-германской враждебности.

Тем временем проблемы, на решение которых было рассчитано ECSC, начали разрешаться сами собой. В последнем квартале 1949 года Федеративная Республика Германия восстановила уровень промышленного производства 1936 года; к концу 1950 года она превзошла его на треть. В 1949 году торговый баланс Западной Германии с Европой был основан на экспорте сырья (в основном угля). Год спустя, в 1950 году, этот торговый баланс был отрицательным, поскольку Германия потребляла свое собственное сырье для подпитки местной промышленности. К 1951 году баланс вновь стал положительным и останется таким на долгие годы благодаря немецкому экспорту промышленных товаров. К концу 1951 года немецкий экспорт вырос более чем в шесть раз по сравнению с уровнем 1948 года, и немецкий уголь, готовая продукция и торговля питали европейское экономическое возрождение. Действительно, к концу пятидесятых Западная Европа страдала от последствий избытка угля. Вопрос в том, насколько это можно отнести к ECSC, вызывает некоторое сомнение — именно Корея, а не Шуман, запустила западногерманскую промышленную машину на полную мощность. Но в конце концов это не имело большого значения.

Если Европейское сообщество угля и стали было чем-то меньшим, чем представлялось; если приверженность Франции наднациональным организмам была просто средством контроля над Германией, которой они продолжали не доверять; и если европейский экономический бум мало чем был обязан действиям Высокой Администрации, влияние которой на конкуренцию, занятость и цены было минимальным, — почему тогда британцы отказались присоединиться к нему? И почему, было так важно, чтобы они стояли в стороне?

Британцы ничего не имели против европейского таможенного союза — они были полностью «за», особенно потому, что он касался других европейцев. Что их смущало, то это идея о надгосударственном исполнительном органе, в который должна была превратиться Высокая Администрация, даже если она руководит производством и ценообразованием только двух товаров. В 1948 году, когда Бевин обсуждал с лейбористским кабинетом американские предложения по будущей Организации европейского экономического сотрудничества, он прежде всего был озабочен тем, чтобы «национальные делегации имели реальный контроль... и не давали секретариату (то есть «независимому» руководителю) действовать самостоятельно... Не может быть и речи о том, чтобы организация указывала ее членам, что делать». Это британское нежелание отказаться от какого-либо национального контроля было явно несовместимо с целью Монне в ECSC. Но британцы рассматривали Европейское сообщество угля и стали как острие континентального клина, который континент забивал в британские дела, а его значение — непонятным, а потому еще более опасным. Разъясняя Ачесону причины отказа от членства Британии, Бевин заявлял: «Когда на кону такие жизненно важные вещи, мы не можем покупать кота в мешке, и я вполне уверен, что если бы американцы оказались в подобной ситуации, то рассуждали бы так же». Еще колоритнее он высказался своим помощникам, выражая опасения по поводу Совета Европы: «Когда ты открываешь этот ящик Пандоры, никогда не знаешь, какие троянские кони выскочат оттуда».

Некоторые британские аргументы были экономическими. Британская экономика, особенно та ее часть, которая опиралась на торговлю, оказалась в гораздо более здоровом состоянии, чем экономика ее континентальных соседей. В 1947 году стоимость британского экспорта равнялась стоимости экспорта Франции, Италии, Западной Германии, стран Бенилюкса, Норвегии и Дании вместе взятых. В то время как западноевропейские государства в то время торговали главным образом друг с другом, Британия имела обширную торговлю со всем миром — действительно, торговля Британии с Европой в 1950 году была намного меньше, чем в 1913 году.

Таким образом, в глазах британских чиновников страна могла больше потерять, чем выиграть, взяв на себя обязательства участвовать в экономических соглашениях со странами, перспективы которых выглядели весьма неопределенными. За год до предложения Шумана позиция Великобритании, выраженная в частном порядке высокопоставленными государственными служащими, состояла в том, что «долгосрочное экономическое сотрудничество с Европой нас не привлекает. В лучшем случае это истощит наши ресурсы. В худшем случае это может серьезно повредить нашей экономике.» К этому следует добавить особую тревогу Лейбористской партии по поводу присоединения к континентальным соглашениям такого рода, которые могли бы ограничить ее свободу проводить «социалистическую» политику внутри страны, политику, тесно связанную с корпоративными интересами старых промышленных союзов, которые основали Лейбористскую партию пятьдесят лет назад. Как объяснил исполняющий обязанности премьер-министра Герберт Моррисон кабинету министров в 1950 году, когда приглашение Шумана находилась на рассмотрении: «Ничего хорошего в этом нет, мы не можем этого сделать, Даремская горная ассоциация на это не пойдет».

Кроме этого, было еще Содружество. В 1950 году Британское содружество охватывало обширные территории Африки, Южной Азии, Австралии и Америки, и большинство этих земель все еще контролировала Великобритания. Колониальные территории от Малайи до Золотого берега (Гана) получали чистые доход в долларах и хранили в Лондоне значительные суммы — пресловутые «стерлинговые остатки». Содружество было основным источником сырья и продовольствия, и Содружество (или Империя, (как большинство людей все еще называли его), было неотъемлемой частью британской национальной идентичности; по крайней мере, так тогда казалось. Для большинства политиков было очевидно неблагоразумным — а также практически невозможным — сделать Британию частью любой континентальной европейской системы, которая отрезала бы страну от этого другого измерения самого ее существования.

Британия, таким образом, была частью Европы, но также и частью всемирного англоязычного имперского сообщества. И у нее были очень особые отношения с Соединенными Штатами. Британцы, как правило, двойственно относились к Америке — воспринимая ее издалека как «рай потребительского великолепия» (Малкольм Брэдбери) в отличие от их собственной стесненной жизни, но возмущаясь ею именно по этой же причине. Их правительства, однако, продолжали исповедовать веру в то, что позже будет названо «особыми отношениями» между двумя странами. В какой-то степени это было связано с присутствием Великобритании за «главным столом» военного времени, как одной из трех Великих держав в Ялте и Потсдаме и как третьей ядерной державы после успешного испытания британской бомбы в 1952 году. Она также опиралась на тесное сотрудничество между двумя странами во время самой войны. И это в какой-то мере основывалось на особом для англичан чувстве превосходства над страной, которая вытеснила их из имперской верхушки.[50]

Американцы были разочарованы нежеланием Великобритании объединить свою судьбу с Европой, и раздражены настойчивым стремлением Великобритании сохранить свое имперское положение. Однако в позиции Лондона в 1950 году было нечто большее, чем имперский самообман или кровожадность. Британия, как позже признает Жан Монне в своих мемуарах, не была захвачена или оккупирована: «она не имела нужды освобождаться от истории». Для британцев Вторая мировая война стала опытом национального примирения и сплоченности, а не прорехой в ткани государства и нации, какой она запомнилась по ту сторону Ла-Манша. Во Франции война выявила все недостатки национальной политической культуры; в Британии она как бы подчеркнула все достижения и добродетели национальных институтов и обычаев. Вторая мировая война, для большинства британцев, велась между Германией и Великобританией, и англичане вышли победителями и оправдались.[51]

Это чувство тихой гордости за способность страны страдать, терпеть и побеждать отделило Британию от континента. Она также формировала политическую культуру послевоенных лет. На выборах 1945 года лейбористы впервые в своей истории получили явное парламентское большинство и, как мы видели, провели широкий спектр национализаций и социальных реформ, кульминацией которых стала конституция первого в мире всеобщего государства всеобщего благосостояния. Реформы правительства были в основном популярны — несмотря на то, что они вызвали удивительно мало изменений в глубинных привычках и склонностях нации. Джон Бойнтон Пристли, писал в «Нью Стейтсмен» в июле 1949 года: «Мы — социалистическая монархия, которая на самом деле является последним памятником либерализма».

Внутренняя политика в послевоенной Британии была занята вопросами социальной справедливости и необходимых для этого институциональных реформ. Это было в значительной степени результатом совокупной неспособности предыдущих правительств решить проблему социального неравенства; запоздалая переориентация дебатов вокруг срочно необходимых государственных расходов — на здравоохранение, образование, транспорт, жилье, пенсии и тому подобное — казалась многим вполне заслуженным вознаграждением за недавние жертвы страны. Но это также означало, что большинство британских избирателей (и многие британские члены парламента) не имели абсолютно никакого представления о том, насколько бедна их страна и чего им стоило выиграть свою эпическую борьбу с Германией.

В 1945 году Великобритания оказалась неплатежеспособной. Англичане мобилизовались более полно и дольше, чем любая другая страна: в 1945 году из 21,5 миллиона занятого взрослого населения 10 миллионов мужчин и женщин или держали в руках оружие, или изготавливали его. Уинстон Черчилль не пытался ограничить военные усилия Британии ее ресурсами и поставил на карту все, беря займы у американцев и продавая британские заморские активы, чтобы обеспечить бесперебойное поступление денег и материальных ресурсов. Как выразился один из канцлеров казначейства военного времени, в эти годы произошел «переход Англии из положения крупнейшего в мире государства-кредитора в положение крупнейшего в мире государства-должника». Вторая мировая война обошлась Британии вдвое дороже Первой; страна потеряла четверть своего национального богатства.

Это объясняет повторяющиеся послевоенные валютные кризисы в Великобритании, когда страна изо всех сил пыталась погасить огромные долги, номинированные в долларах, из-за резко уменьшившегося дохода. Это одна из причин, почему План Маршалла в Британии почти не повлиял на инвестиции или модернизацию промышленности: 97% средств (больше, чем где-либо еще) были использованы для погашения огромного долга страны. Для любой средней по размерам европейской страны в таких трудных условиях, в которых находилась Британия после войны, это уже создало бы довольно серьезные проблемы; но в британском случае они еще более усугублялись из-за глобального масштаба ее имперских обязательств.

С 1939 года цена для Британии оставаться Великой державой значительно возросла. Расходы страны на всю военно-дипломатическую деятельность в 1934-38 годах составляли 6 миллионов в год. В 1947 году только на военные расходы правительство заложило в бюджет 209 млн. В июле 1950 года, накануне Корейской войны, то есть до увеличения расходов на оборону, последовавшего за началом войны, Британия имела крупный военно-морской флот в Атлантике, еще один в Средиземном море и третий в Индийском океане, а также постоянную «китайскую станцию». Страна поддерживала 120 эскадрилий Королевских ВВС по всему миру и имела армии или части армий, постоянно базирующихся в Гонконге, Малайе, Персидском заливе и Северной Африке, Триесте и Австрии, Западной Германии и самом Соединенном Королевстве. Кроме того, существовал большой и дорогой дипломатический, консульский и разведывательный аппарат, разбросанный по всему миру, вместе с колониальной гражданской службой, что само по себе было значительным бюрократическим и административным бременем, даже несмотря на то, что недавно оно было уменьшено уходом Британии из Индии.

Свести концы с концами в этих условиях страна могла, только введя режим экономии и добровольной нищеты: в те годы гордая и победная Великобритания более тесной, бедной, серой и мрачной, чем любая из ранее побежденных, оккупированных и разграбленных земель за морем. Все было нормировано, ограничено, контролировалось. Редактор и эссеист Сирил Коннолли, который, надо признать, и лучшие времена смотрел на вещи пессимистично, смог очень хорошо поймать тогдашнее настроение в сравнении между Америкой и Британией в апреле 1947 года.

Эго здесь на отдыхе, большинство из нас — не мужчины и женщины, а нечто среднее, большое сообщество измученных, заработанных и зарегулированных людей в лохмотьях, с нашими продовольственными книжками и историями убийств, с нашими завистливыми, строгими, старомодными апатиями — измученные люди. И символ этого настроения — Лондон, ныне самый большой, печальный и грязный из больших городов. В нем километры облупленных, полупустых домов, рестораны без еды, пабы без пива. Исчезла атмосфера его некогда оживленных районов и изысканность его площадей. Толпы в потертых плащах бродят среди потрепанных столовых с зеленой плетенной мебелью под бесконечно скучным и тяжелым, словно металлическая крышка, небом.

Это был век строгой экономии. Чтобы увеличить экспорт страны (и таким образом заработать жизненно необходимую иностранную валюту), почти все было либо нормировано, либо просто недоступно: мясо, сахар, одежда, автомобили, бензин, зарубежные поездки, даже сладости. Нормирование хлеба, никогда не вводившееся во время войны, было введено в 1946 году и не прекращалось до июля 1948 года. Правительство демонстративно отпраздновало «сожжение ограничений» 5 ноября 1949 года. Но многие из этих ограничений снова вернулось в результате Корейской войны, которая заставила затянуть пояса, а нормирование основных продуктов питания в Британии прекратили лишь в 1954 году, когда в других странах Западной Европы его уже давно не было. Уличные сцены в послевоенной Британии были бы знакомы гражданам Советского блока — по словам одной английской домохозяйки, вспоминавшей эти годы: «Знаете, в очереди тогда были все. Даже если вы не знали за чем эта очередь, вы все равно вставали в нее, потому что в ее конце что-то было».

Британцы проявили удивительную терпимость к своим лишениям — отчасти из-за веры в то, что они, по крайней мере, справедливо распределялись по всему сообществу. Хотя накопившееся разочарование в пайках и правилах, и определенная атмосфера пуританского патернализма, присущая некоторым министрам-лейбористам (в частности, канцлеру казначейства сэру Стаффорду Криппсу), способствовали успехам консерваторов на выборах в 1950-х годах. Чувство отсутствия выбора и возложение надежд на правительство, сделало первое поколение послевоенной Англии, в воспоминаниях романиста Дэвида Лоджа о его юности, «осторожным, непритязательным, благодарным за маленькие милости и скромным в наших амбициях», в разительном контрасте с поколением, которое должно было их сменить. И эти милости не казались такими уж маленькими. Сэм Уотсон, ветеран профсоюза шахтеров Дарема, напомнил на ежегодной конференции Лейбористской партии в 1950 году: «Бедность ликвидирована. Голод неизвестен. За больными ухаживают. Стариков лелеют, наши дети растут в стране возможностей.»

Британское общество оставалось почтительным и разделенным на классы, а государство благосостояния, как мы увидели, прежде всего приносило пользу «среднему классу». Но доходы и богатство действительно были перераспределены в результате послевоенного законодательства — доля национального богатства, принадлежащая самому богатому 1% населения, упала с 56% в 1938 году до 43% в 1954 году; и фактическое исчезновение безработицы указывало на оптимистический контраст с мрачным предвоенным десятилетием. В период с 1946 по 1948 год 150 000 британцев уехали в Канаду, Австралию и Новую Зеландию, и многие другие намеревались пойти по их стопам. Но, начиная с 1951 года стало казаться, что худшие годы жесткой экономии закончились. Страна побаловала себя жизнеутверждающим событием — «Фестивалем Британии», на котором отмечали столетие со времени проведения Большой выставки принца Альберта в 1851 году.

Чувства этого момента прекрасно запечатлены в современном документальном фильме Хамфри Дженнингса об Англии 1951 года «Семейный портрет». Само название указывает на отличительные особенности страны — ни одному режиссеру-документалисту во Франции, Италии, Германии или Бельгии не пришло бы в голову нечто подобное. Фильм — это торжество английской самобытности, сильно окрашенное общими воспоминаниями о страданиях и славе в недавней войне, и он пропитан плохо скрытой гордостью за местные особенности. И ни одного, абсолютно ни одного упоминания про соседей или союзников Англии (sic!). В 1951 году страну изображена так, какой она действительно была в 1940 году — одинокой.

В 1828 году немецкий поэт Генрих Гейне сделал уже знакомое замечание о том, что «англичанам редко удается в своих парламентских дебатах высказать какой-либо принцип. Они обсуждают только полезность или бесполезность какой-либо вещи и приводят факты «за» и «против». Англичане отклонили приглашение Роберта Шумана в 1950 году из-за того, что сочли бесполезным присоединение к европейскому экономическому проекту, а также из-за своей давней неприязни к континентальным объединениям. Но британское решение остаться в стороне от ECSC было, прежде всего, инстинктивным, психологическим и даже эмоциональным, продуктом исключительно специфического британского опыта последнего времени. В январе 1952 года Энтони Иден подытожил решение своей страны перед нью-йоркской аудиторией так: «Мы нутром чувствуем, что не можем этого сделать».

Решение это не было окончательным, но, когда оно было принято, оно оказалось судьбоносным. В отсутствие Британии (а вслед за ней и скандинавов) власть в «малой Европе» Запада по умолчанию перешла к Франции. Французы сделали то, что могли бы сделать англичане при других обстоятельствах, и создали «Европу» по своему образу и подобию, в конце концов придав ее институтам и политике форму, знакомую по французским прецедентам. В то время именно континентальные европейцы, а не англичане, выражали сожаление по поводу такого хода событий. Многие видные европейские лидеры очень хотели, чтобы Британия присоединилась к ним. Поль-Анри Спаак, бельгийский и европейский государственный деятель, с сожалением отмечал: «Моральное лидерство было у ваших ног». Монне также оглядывался в прошлое и пытался представить, как все могло сложиться, если бы Британия решила взять на себя инициативу тогда, когда она все еще имела безоговорочный авторитет. Правда, десять лет спустя британцы снова задумались. Но в послевоенной Европе десять лет — это очень большой срок, и к тому времени жребий был брошен.

VI. Крутой маршрут

Что ни говори, а коммунисты были умнее. У них была грандиозная программа, план создания совершенно нового мира, в котором каждый найдет свое место… С самого начала нашлись люди, которые поняли, что им не хватает темперамента для идиллии, и пожелали покинуть страну. Но так как по определению идиллия — это один мир для всех, то люди, желавшие эмигрировать, неявно отрицали ее действительность. Вместо того чтобы уехать за границу, они оказались за решеткой.

Милан Кундера

Поэтому было необходимо научить людей не думать и выражать суждения, заставить их видеть то, чего не существует, и утверждать обратное тому, что всем было очевидно.

Борис Пастернак, «Доктор Живаго».

В лагере я встретила многих людей, которые сумели соединить проникновенное понимание того, что происходит в стране, с фанатичным культом Сталина.

Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут».

Сталинизм — это убийство внутреннего человека. И не важно, что говорят софисты, не важно, что говорят коммунистические интеллектуалы, вот к чему все сводится. Нужно убить внутреннего человека, чтобы принять в душу коммунистическую заповедь.

Александр Ват

Здесь сначала вешают человека, а потом судят

Мольер, «Мсье де Пурсоньяк»

Для западных наблюдателей после 1945 года Советский Союз представлял собой устрашающую перспективу. Красная Армия шла пешком, перевозила оружие и припасы на телегах, запряженных тягловыми животными; ее солдаты не имели ни отпусков, ни, если колебались, пощады: 157 593 из них были расстреляны за «трусость» только в 1941 и 1942 годах. Но после затяжного старта СССР смог превзойти нацистского колоса как в бою, так и в производстве и вырвать сердце непревзойденной немецкой военной машины. И для друзей, и для врагов советская победа во Второй мировой войне стала свидетельством достижений большевиков. Политика Сталина была оправдана, его довоенные преступления в значительной степени забыты. Успех, как хорошо понимал Сталин, — это ключ к победе.

Но советская победа была куплена исключительно высокой ценой. Из всех стран-участниц, как победивших, так и побежденных — СССР был единственным, кто понес необратимый экономический ущерб. Измеримые потери людей и ресурсов были огромны и будут ощущаться в течение десятилетий. Зденек Млынарж, чешский коммунист, учившийся в Москве в 1950 году, вспоминал столицу как погрязшую в «нищете и отсталости… огромная деревня с деревянными домами». Вдали от городов ситуация была гораздо хуже. Дороги, мосты, железные дороги были намеренно разрушены на большей части территории Белоруссии, Украины и западной России. Урожай зерна в начале пятидесятых годов был меньше, чем в 1929 году, который, в свою очередь, был намного меньше, чем последний урожай мирного времени при царях. Война велась на лучших пахотных землях Советского Союза, и сотни тысяч лошадей, коров, свиней и других животных были убиты. Украина, так и не оправившаяся от преднамеренного карательного голода тридцатых годов, столкнулась с новым — на этот раз незапланированным — зимой и весной 1946-47 годов.

Но в годы войны также происходила долгосрочная полумилитаризации советской жизни. Централизованное управление и неустанный упор на производство танков, орудий и самолетов превратили СССР военного времени в удивительно эффективную военную машину, не заботящуюся о человеческой жизни и благосостоянии, но в остальном хорошо приспособленную к ведению тотальной войны. Плеяда партийных бюрократов, которая сформировалась во время войны — поколение Брежнева, — ассоциировала власть и успех с широкомасштабным производством в области военной промышленности, и именно они должны были руководить страной в течение следующих сорока лет, никогда не забывая об этой модели. Давние ленинские метафоры про классовую борьбу и противостояние теперь могли сочетаться с гордыми воспоминаниями о настоящей войне. Советская партия-государство приобрела новый основополагающий миф: Великую Отечественную войну.

Учитывая, как нацисты обращались с захваченными ими землями и людьми, война 1941-45 годов в России стала Великой Отечественной войной. Сталин поощрял выражение русских национальных и религиозных настроений и позволил, чтобы идеи общей цели в титанической борьбе против немецких захватчиков временно вышли на первое место перед Партией и ее целями. А акцент на корнях Советского Союза в имперском прошлом России послужил целям Сталина в его послевоенном бесцеремонном вмешательстве в дела Центральной Европы.

Сталин, как мы уже видели, хотел от Европы прежде всего безопасности. Но его также интересовали экономические выгоды от его побед на Западе. Маленькие государства Центральной Европы, от Польши до Болгарии, жили в тени доминирования Германии задолго до Второй мировой войны: в предвоенное время, и особенно в 30-е годы, нацистская Германия была их главным торговым партнером и источником иностранного капитала. Во время войны эти отношения были упрощены до отношений господина и раба, когда Германия извлекала для своих военных усилий максимально возможную отдачу от земли и людей. После 1945 года Советский Союз в буквальном смысле продолжил с того места, на котором остановились немцы, присоединив Восточную Европу к собственной экономике как ресурс, который можно эксплуатировать как угодно.

Советский Союз требовал репараций от Венгрии и Румынии, бывших союзников Гитлера. Эти репарации, как и репарации, взятые из советской оккупационной зоны в Германии, были сравнительно незначительны, чтобы компенсировать российские потери. Но страны, которые их отдавали, вынуждены были пойти на существенные жертвы: по состоянию на 1948 год румынские репарации СССР составляли 15% национального дохода страны, венгерские — 17%. К странам, которые не воевали против него, Сталин был не менее требователен, но на «братских», а не карательных, условиях.

Подсчитано, что до конца 1950-х годов Советский Союз требовал от ГДР, Румынии и Венгрии значительно больше, чем тратил на их контроль. В Чехословакии поступления равнялись расходам. Помощь Болгарии и особенно Польше в течение 1945-1960 годов, наверное, стоила Москве значительно больше, чем они возвращали через торговлю и другие поступления. Такая картина смешанной экономической выгоды в экономических отношениях метрополии и колонии знакома историкам колониализма, и в этом плане отношения между СССР и землями к западу от него, были условно «имперскими» (за исключением того, что в советском случае имперский центр был фактически беднее и отсталее, чем его порабощенная периферия).

Отличие Сталина от других строителей империй, даже от царей, заключалось в том, что он настаивал на воспроизводстве на подвластных ему территориях форм правления и общества, идентичных советским. Точно так же, как он делал это в Восточной Польше между 1939 и 1941 годами, и в Прибалтике в 1940 и снова (после их повторного завоевания от нацистов) в 1945 году, Сталин намеревался переделать Восточную Европу по советскому образу и подобию. Воспроизвести советскую историю, институты и практику в каждом из небольших государств, ныне контролируемых коммунистическими партиями.

Албания, Болгария, Румыния, Венгрия, Чехословакия, Польша и Германская Демократическая Республика должны были стать, по удачным словам одного ученого, «географически соседними государствами-репликами». Каждое из них должно было иметь конституцию по образцу советской (первая из них была принята в Болгарии в декабре 1947 года, последняя — в Польше в июле 1952 года). Каждое из них должно было провести экономические «реформы» и принять Пятилетние планы по приведению своих институтов и практики в соответствие с Советским Союзом. Каждое из них должно было стать полицейским государством по советскому образцу. И каждое из них должно было управляться аппаратом Коммунистической партии, подчиненным (фактически, если не по названию) руководящей Коммунистической партии в Москве.[52]

Сталинские мотивы воспроизводства советского общества в государствах-сателлитах были опять-таки очень просты. Широко распространенное в послевоенной Восточной Европе стремление к миру, земле и новому началу могло бы облегчить путь коммунистов к власти, но это не было гарантией местной поддержки советской политики. Нельзя было рассчитывать на то, что предпочтение коммунистов фашистам или какой-либо форме демократического социализма переживет практический опыт коммунистического правления. Даже привлекательность советских гарантий против германского реваншизма может со временем ослабнуть.

Сталину нужно было заручиться непоколебимой преданностью соседей-сателлитов, и он знал только один способ сделать это. Во-первых, партия должна была обеспечить монополию власти. Согласно положениям венгерской Конституции, принятой в августе 1949 года, она должна была принять на себя и удерживать «ведущую роль», устранив или поглотив все другие политические партии. Партия стала единственным средством социальной мобильности, единственным источником протекции и распространителем — через свой контроль над судами — правосудия. Неотделимая от государства, институты которого она монополизировала, и получавшая ее указания непосредственно из Москвы, местная партия и ее аппарат госбезопасности были самым прямым рычагом советского командования.

Во-вторых, партия-государство должна была осуществлять монополию на экономические решения. Это было не так-то просто. Экономика восточноевропейских государств существенно различалась. Некоторые из них были современными, городскими и промышленными, со значительным рабочим классом; другие (большинство) были сельскими и бедными. Некоторые из них, такие как Польша и Венгрия, имели довольно значительные государственные секторы, начиная с довоенных стратегий защиты от немецкого экономического проникновения. В других странах, таких как Чехословакия, собственность и бизнес до войны находились в основном в частных руках. Некоторые страны и регионы имели процветающий коммерческий сектор; другие напоминали части самого Советского Союза. Большая часть региона серьезно пострадала от последствий Депрессии и автаркической протекционистской политики, принятой для борьбы с ней, но, как мы видели, во время войны некоторые промышленные отрасли — особенно в Венгрии и Словакии — фактически выиграли от немецких инвестиций в военное производство.

Несмотря на это разнообразие, за коммунистическим захватом власти вскоре последовало навязывание экономического единообразия по всему региону. Во-первых, в соответствии с ленинским переосмыслением «социализма» как вопроса собственности, а не общественных отношений, государство экспроприировало крупные фирмы в сфере услуг, торговли и промышленности, где они еще не находились в общественных руках. Затем государство захватило, обложило налогами или вытеснило из бизнеса все фирмы, в которых работало более пятидесяти человек. К декабрю 1948 года в Чехословакии почти не осталось частных предприятий с числом занятых более 20. К тому же времени 83% венгерской промышленности находилось в руках государства, 84% польской, 85% румынской и 98% болгарской.

Одним из средств ликвидации имущего среднего класса в Восточной Европе была денежная реформа. Это был эффективный способ уничтожения денежных сбережений крестьян и бизнесменов, обновление старых поборов, таких как принудительный налог на капитал. В Румынии она была предпринята дважды: в августе 1947 года (когда она имела законную цель покончить с гиперинфляцией) и в январе 1952 года, когда сбережения крестьян, накопленные за предыдущие четыре года (их мало на что можно было потратить), исчезли у них на глазах.

Как в Советском Союзе, так и в контролируемой им Восточной Европе крестьянство было обречено. Первые послевоенные реформы в сельской местности раздали небольшие участки земли большому числу фермеров. Но какими бы политически популярными эти реформы ни были, они лишь усугубили давний аграрный кризис в регионе: слишком мало инвестиций в машины и удобрения, слишком много незанятой рабочей силы и пять десятилетий неуклонного падения цен на сельскохозяйственную продукцию. Пока коммунистические партии Восточной Европы не утвердились у власти, они активно поощряли неэффективное перераспределение земель. Но с 1949 года они с нарастающей настойчивостью и агрессией перешли к уничтожению «нэпманов» и «кулаков»[53].

На ранних стадиях сельской коллективизации мелкие крестьяне-землевладельцы (ибо крупных землевладельцев на то время почти не осталось) подвергались карательным налогам (часто превышавшим их денежный доход), дифференцированным ценам и квотам, благоприятствовавшим новым колхозам и совхозам, изъятию продовольственных книжек и дискриминации их детей, лишенных доступа к среднему образованию. Даже в таких условиях удивительное количество самостоятельных крестьян держалось, хотя в основном на экономически незначительных «микрофундиях» в два гектара и меньше.

В Румынии, где десятки тысяч крестьян принудительно записали в колхозы осенью 1950 года, и где режим имел возможность без ограничений применять силу, будущий президент Николае Чаушеску смог лишь в 1962 году гордо объявить о завершении коллективизации крестьян «на три года быстрее запланированного». В Болгарии в ходе первых двух пятилеток, начавшихся в 1949 году, плодородные сельскохозяйственные угодья были полностью изъяты из частных рук. В Чехии, где коллективизация стартовала довольно поздно (в 1956 году большую часть пахотных земель все еще обрабатывали фермеры-собственники), 95% земель сельскохозяйственного назначения отобрали в последующие десять лет, и несколько меньше (85%) — в отсталых и труднодоступных регионах Словакии. Но здесь, как и в Венгрии и во всем регионе, независимые крестьяне остались только на бумаге. Принятые против них меры и разрушение рынков и распределительных сетей обеспечили их обнищание и разорение.

Иррациональное, порой сюрреалистическое качество советской экономической практики было добросовестно воспроизведено во всем блоке. 30 сентября 1948 года Георге Георгиу-Деж из Румынской коммунистической партии заявил, что «Мы хотим добиться социалистического накопления за счет капиталистических элементов в деревне» — в стране, где «капиталистические элементы» в сельском хозяйстве явно отсутствуют. В Словакии в течение 1951 года предпринимались даже попытки отправить городских служащих и правительственных чиновников в поля. Операция «70 000 должны быть продуктивны», как ее называли, оказалась катастрофической и была быстро заброшена; но это упражнение в маоизме всего в пятидесяти милях к востоку от Вены, многое говорит о настроении времени. Тем временем повсюду, в частности в недавно советизированных странах Балтии, коммунистическая земельная реформа привела к длительному дефициту там, где до сих пор продукты питания были доступны и дешевы.[54]

Чтобы справиться с этим явным провалом политики, власти ввели законы советского образца, криминализирующие «паразитизм», «спекуляцию» и «саботаж». 27 марта 1952 года судья и член Национальной ассамблеи Чехословакии, доктор наук Зденка Патчова обратилась к своим коллегам-законотворцам с такими словами: «Разоблачение истинного лица крестьянских богатеев — это первоочередная задача судебных процессов... Недопоставки и невыполнение [сельскохозяйственного] производственного плана — это саботаж, который должен строго наказываться». Как следует из этого преданного подражания советской риторики 1930-х годов, антипатия к крестьянину и успешное проведение сельской коллективизации были одним из главных испытаний сталинской доктрины.

В краткосрочной перспективе реализация вдохновленных Советским Союзом планов в области промышленности не была столь очевидной катастрофой: есть вещи, с которыми командная экономика вполне может справиться. Коллективизация земли и уничтожение мелких предприятий высвободили большое количество мужчин и женщин для работы на шахтах и заводах; целенаправленный коммунистический акцент на инвестициях в тяжелую промышленность за счет потребительских товаров и услуг обеспечил беспрецедентный рост производства. Повсюду принимались пятилетние планы с дико амбициозными целями. С точки зрения валового производства темпы роста в этом первом поколении индустриализации были впечатляющими, особенно в таких странах, как Болгария или Румыния, которые начинались практически с нуля.

Число занятых в сельском хозяйстве даже в Чехословакии, самом урбанизированном государстве региона, в период с 1948 по 1952 год сократилось на 18%. В советской зоне Германии производство стали выросло со 120 000 тонн в 1946 году до более чем 2 миллионов тонн к 1953 году. Части Восточной Европы (юго-западная Польша, промышленный пояс к северо-западу от Бухареста) ) изменились прямо на глазах: были построены целые новые города, такие как Нова-Гута близ Кракова, для размещения тысяч рабочих, производящих железо, сталь и станки. В значительно меньшем масштабе полувоенная, монолитная индустриализация первого поколения в межвоенном Советском Союзе воспроизводилась по всему Советскому блоку. Подобно тому, как они намеревались сделать это в России, коммунисты в Восточной Европе воспроизводили укороченную и ускоренную версию промышленной революции девятнадцатого века в Западной Европе.

В этом свете экономическая история Восточной Европы после 1945 года имеет некоторое сходство с картиной восстановления Западной Европы в те же годы. В Западной Европе также инвестициям в производительность и рост отдавался приоритет над предоставлением потребительских товаров и услуг, хотя План Маршалла смягчил боль этой стратегии. В Западной Европе также некоторые промышленные отрасли и регионы стартовали с низкой начальной точки, а на протяжении 50-х годов ХХ века в Италии и Франции тоже произошли стремительные волны урбанизации. Но на этом сходство заканчивается. Отличительной чертой экономической истории коммунистической Восточной Европы является то, что в дополнение к углю, стали, фабрикам и многоквартирным домам советская индустриализация первого поколения породила гротескные искажения и противоречия, даже больше, чем в самом СССР.

После создания в январе 1949 года СЭВ (Совета экономической взаимопомощи)[55] были установлены правила межгосударственной коммунистической торговли. Каждая страна должна была торговать на двусторонней основе с Советским Союзом (еще один отголосок требований нацистской эпохи, когда Москва вновь заменила Берлин) и играть определенную роль, условия которого не подлежали обсуждению, в международной коммунистической экономике. Таким образом, Восточная Германия, Чехословакия и Венгрия должны были поставлять в СССР готовую промышленную продукцию (по ценам, установленным Москвой), а Польша и Румыния должны были специализироваться на производстве и экспорте продовольствия и первичной промышленной продукции. В обмен на это Советский Союз продавал сырье и топливо.

За исключением любопытной инверсии, которую мы уже отмечали, — когда империя поставляла сырье, а колонии экспортировали готовую продукцию, — эта структура напоминла европейскую заморскую колонизацию. И как в случае неевропейских колоний, так и в Восточной Европе: туземные хозяйства страдали деформацией и недоразвитием. Некоторым странам запрещалось производить готовую продукцию, другим предписывалось производить определенные товары в изобилии (обувь в Чехословакии, грузовики в Венгрии) и продавать их в СССР. Реальных экономических преимуществ каждой страны не учитывали.

Советская модель 30-х годов, изобретенная для применения с учетом уникальных советских условий: — огромные расстояния, обилие сырья и бесконечно дешевая неквалифицированная рабочая сила, — не имела никакого смысла для крошечных стран вроде Венгрии или Чехословакии, лишенных сырья, но с квалифицированной промышленной рабочей силой и давно сложившимися международными рынками для продукции с высокой добавленной стоимостью. Чешский случай особенно поразителен. До Второй мировой войны чешские регионы Богемия и Моравия (до 1914 года уже являвшиеся промышленным центром Австро-Венгерской империи) имели более высокий уровень производства на душу населения, чем Франция, специализируясь на кожгалантерейных изделиях, автомобилях, высокотехнологичном производстве оружия и широком ассортименте предметов роскоши. По уровню промышленного мастерства, производительности труда, уровню жизни и доле внешних рынков Чехословакия до 1938 года была сравнима с Бельгией и значительно опережала Австрию и Италию.

К 1956 году коммунистическая Чехословакия не только отстала от Австрии, Бельгии и остальной Западной Европы, но и стала гораздо менее эффективной и гораздо беднее, чем двадцать лет назад. В 1938 году уровень владения автомобилями на душу населения в Чехословакии и Австрии был примерно одинаковым; к 1960 году соотношение составляло 1:3. Даже те товары, в которых страна все еще имела конкурентное преимущество, особенно производство стрелкового оружия, больше не давали чехам никакой выгоды, поскольку они были вынуждены направлять свой экспорт исключительно своим советским хозяевам. Что касается создания промышленных гигантов, таких как сталелитейный завод «Готвальд» в Остраве, идентичный сталелитейным заводам в Польше, Германской Демократической Республике, Венгрии, Румынии, Болгарии и СССР, для чехов они означали не стремительную индустриализацию, а принудительную отсталость. В Чехословакии, несмотря на скудные запасы железной руды в стране, внедряли интенсивные программы индустриализации, основой которых было производство стали. Вслед за разовыми начальными выгодами от беспрецедентного роста в первичных отраслях промышленности, то же самое происходило в каждом государстве-сателлите. К середине пятидесятых годов советская Восточная Европа уже начала неуклонно погружаться в «плановое» обветшание.

В этой краткой истории экономики Советского блока есть два исключения. В Польше с таким же рвением, как в других странах, внедряли примитивную индустриализацию, однако не земельную коллективизацию. Сталин, по-видимому, понимал непрактичность принуждения польских крестьян к колхозам, но одно это соображение вряд ли заставило бы его колебаться. Относительно Польши Советский Союз был чрезвычайно осторожным (мы еще будем иметь возможность увидеть примеры этого). Поляки разительно отличались от других порабощенных народов Восточной Европы тем, что их было много; поколение российских офицеров и чиновников хорошо знали их способности и склонность к восстаниям против российского порабощения, и в Польше больше, чем где бы то ни было, вызвала несогласие советская власть.

С советской точки зрения польская оппозиция была досадным раздражителем — остатки польского подполья военного времени вели партизанскую войну против коммунистического режима по крайней мере до конца 1940-х годов. Разве поляки не получили 40 000 квадратных миль довольно хороших сельскохозяйственных угодий в обмен на 69 000 квадратных миль восточных болот, переданных СССР после войны? И разве Москва не была единственной гарантией поляков от Германии, возрождения которой все ожидали? Более того, Польша теперь была свободна от своих довоенных меньшинств: евреи были убиты немцами, а немцы и украинцы были изгнаны Советами. Если Польша теперь стала более «польской», чем когда-либо в своей сложной истории, то ей следует благодарить Москву.

Но межгосударственные отношения, а особенно между странами Советского блока, основывались не на благодарности или ее отсутствии. Польша была ценной для Москвы прежде всего как защитный буфер против немецкой или западной агрессии. Желательно, чтобы Польша стала социалистической, но необходимо, чтобы она оставалась стабильной и надежной. В обмен на польское внутреннее спокойствие Сталин был готов терпеть класс независимых фермеров, какими бы неэффективными и идеологически неразвитыми они ни были, и общественно активную католическую церковь, что было бы немыслимо дальше на юг или восток. Польские университеты также практически не трогали, тогда как в соседней Чехословакии и в других странах произошли чистки, которые оставили учреждения высшего образования без преподавательского состава.

Другим исключением, конечно, была Югославия. До раскола между Сталиным и Тито Югославия, как мы видели, больше всех восточноевропейских государств «продвинулась» на пути к социализму. Своим первым пятилетним планом Тито превзошел Сталина, поставив целью достичь наивысшего уровня промышленных инвестиций среди стран Советского блока. Семь тысяч колхозов было создано еще до того, как коллективизация началась в других государствах-сателлитах, а послевоенная Югославия была на пути к тому, чтобы превзойти саму Москву в эффективности и вездесущности своего репрессивного аппарата. Партизанские службы безопасности военного времени были расширены до полномасштабной полицейской сети, задачей которой, по словам Тито, было «вселить ужас в сердца тех, кому не нравится такая Югославия».

Доход на душу населения в Югославии на момент разрыва со Сталиным был самым низким в Европе, за исключением соседней Албании; и без того бедная страна была обречена на нищету в течение четырех лет оккупации и гражданской войны. Горькое наследие военного опыта Югославии дополнительно отягощал национальный состав этой последнего действительно многонационального государства в Европе. Согласно переписи населения 1946 года из 15,7 миллиона населения Югославии было: 6,5 миллионов сербов, 3,8 миллиона хорватов, 1,4 миллиона словенцев, 800 тысяч мусульман (в основном в Боснии), 800 тысяч македонцев, 750 тысяч албанцев, 496 тысяч венгров, 400 тысяч черногорцев, 100 тысяч валахов и неопределенное количество болгар, чехов, немцев, итальянцев, румын, русских, греков, турок, евреев и цыган.

Из них только сербы, хорваты, словенцы, черногорцы и македонцы получили отдельное признание в соответствии с Конституцией 1946 года, хотя их поощряли считать себя, как и всех остальных, «югославами».[56] И как для югославов, их перспективы были действительно мрачными. Как писал о стране Лоуренс Даррелл[57] другу-греку из Белграда в конце 40-х годов, «положение здесь очень печальное — почти как на войне, всюду толпы и бедность. Что же до коммунизма, мой дорогой Теодоре, то стоит приехать сюда лишь на немного, чтобы прийти к выводу, что за капитализм стоит бороться. Несмотря на его черноту и кровь, он менее печальный, серый и безнадежный, чем это косное и ужасное полицейское государство.»

В первые месяцы после разрыва со Сталиным Тито фактически стал более радикальным, более «большевистским», как бы доказывая правомерность своих притязаний и лживость своих советских критиков. Но эта поза никогда не могла сохраняться очень долго. Без внешней помощи, столкнувшись с весьма реальной перспективой советского вторжения, он обратился за помощью к Западу. В сентябре 1949 года американский экспортно-импортный банк ссудил Белграду 20 миллионов долларов. В следующем месяце Югославия заняла 3 миллиона долларов у Международного валютного фонда, а в декабре того же года подписала торговое соглашение с Великобританией и получила 8 миллионов долларов кредитов.

Советская угроза вынудила Тито увеличить расходы на оборону (как долю в скудном национальном доходе Югославии) с 9,4% в 1948 году до 16,7% в 1950 году. Военная промышленность страны была перемещена для безопасности в горы Боснии (что имело некоторые последствия в войнах 1990-х годов). В 1950 году Конгресс США, теперь убежденный в возможном значении Югославии в глобальной холодной войне, предложил еще 50 миллионов долларов помощи в рамках Акта о срочной помощи Югославии 1950 года, а в ноябре 1951-го выступил с соглашением, которое позволяло Югославии получать военную помощь согласно Акта о взаимной безопасности. К 1953 году югославский национальный дефицит по текущему счету был полностью покрыт американской помощью; в течение 1949-55 годов помощь Тито из всех западных источников составила 1,2 миллиарда долларов, из которых только 55 миллионов были погашены. Противостояние вокруг Триеста, которое с мая 1945 года омрачало отношения Югославии с Италией и Западом, было окончательно урегулировано в Меморандуме о взаимопонимании, подписанном Югославией, Италией, Великобританией и США 5 октября 1954 года.

Помощь Запада позволила югославскому режиму продолжать поддерживать тяжелую промышленность и оборону, как это было до раскола 1948 года. Но в то время как Лига югославских коммунистов сохранила все бразды авторитарной власти, ультра-большевизм послевоенных лет отошел в прошлое. К весне 1951 года только почта, наряду с железнодорожным, воздушным и речным транспортом, была оставлена под федеральным (то есть центральным) контролем. Другие службы и все хозяйственные предприятия находились в руках отдельных республик. К 1954 году 80% сельскохозяйственных угодий снова оказались в частных руках, после того как 30 марта 1953 года был издан декрет, разрешающий крестьянам выходить из колхозов с землей. Из 7000 колхозов осталось только 1000.

Сталин вышел из победы над Гитлером еще более сильным, чем прежде, греясь в отблесках лучей славы «его» Красной Армии, как дома, так и за рубежом. Культ личности вокруг советского диктатора, уже хорошо развившийся до войны, теперь достиг своего апогея. Популярные советские документальные фильмы о Второй мировой войне показывали, как Сталин выигрывает войну практически в одиночку, планируя стратегию и руководя сражениями в одиночку. Почти во всех сферах жизни, от диалектики до ботаники, Сталин был объявлен верховным и неоспоримым авторитетом. Советские биологи получили приказ работать по теориям шарлатана Лысенко, обещавшего Сталину немыслимые улучшения в сельском хозяйстве, если его теории о наследуемости приобретенных признаков будут официально приняты и применены к советскому сельскому хозяйству Союза — что и произошло с катастрофическими последствиями.[58] В день своего 70-летия в декабре 1949 года образ Сталина, выхваченный прожекторами, подвешенными на воздушных шарах, осветил ночное небо над Кремлем. Поэты соревновались в пении дифирамбов Вождю — показательным является куплет 1951 года латышского поэта В. Лукса:

«Словно прекрасной красной нитью

вышили мы, Сталин, отец наш и брат,

имя твое в наших сердцах».

Это подобострастное неовизантийское поклонение деспоту, приписывание ему почти магических сил разворачивалось на беспросветном фоне тирании и террора. В последние годы войны под прикрытием русского национализма Сталин изгнал на восток, в Сибирь и Среднюю Азию, различные мелкие народы из западных и юго-западных приграничных областей, в частности Кавказа: чеченцев, ингушей, карачаевцев, ногайцев, калмыков, крымских татар и других, вслед за депортированными в 1941 году немцами Поволжья. Такое своевольное обращение с маленькими этносами не было чем-то новым: сотни тысяч поляков и прибалтов выслали на Восток в течение 1939-1941 годов, украинцев — в 30-х годах ХХ века, а другие народы — начиная еще с 1921 года.

Первые послевоенные судебные процессы над коллаборационистами и предателями по всему региону также отразили националистические настроения. Лидеры крестьянских партий в Польше, Венгрии и Болгарии были арестованы, судимы и расстреляны в период между 1945 и 1947 годами на основании запутанного набора настоящих и вымышленных преступлений. Но в каждом случае прокуроры проявляли особую заботу о том, чтобы поставить под сомнение их патриотизм и надежность как представителей болгарского/венгерского/польского народа. Социалистов, что отказывались вступать в ряды Коммунистической партии, как болгарин Крастин Партахов (судимый в 1946 году и приговоренный к тюремному заключению, где он умер три года спустя), также наказывали как врагов народа.

Что поражает в некоммунистических жертвах этих ранних публичных судебных процессов, так это то, что — за исключением тех, кто действительно связал свою судьбу с немцами и чья деятельность, таким образом, была общеизвестна — они явно отказались признать себя виновными или признаться в своих предполагаемых «антинародных» преступлениях. На, без сомнения, сфальсифицированном показательном процессе в Софии над лидером Аграрной партии Николой Петковым и его «сообщниками-конспираторами» в августе 1947 года четверо из пяти обвиняемых, несмотря на пытки и сфабрикованные показания, заявили о своей невиновности.[59]

После югославского кризиса 1948 года отношение Сталина изменилось. В качестве альтернативы Москве Белград привлекал многих. В отличие от Сталина, Тито не представлял никакой имперской угрозы (за исключением местного балканского контекста); и, освободив свою страну и приведя ее к коммунизму без помощи Москвы, югославский лидер создал привлекательный прецедент для любого коммуниста в Восточной Европе, все еще испытывающего искушение обосновать местную революцию национальными чувствами. Ни для кого не было тайной, что у Сталина была паранойя по поводу угроз его единоличной власти; но это не значит, что он полностью ошибался, видя в Тито и «титоизме» реальную опасность. Отныне национализм («национализм малых государств», «национализм буржуазный») перестал быть местным достоянием и стал главным врагом. Термин «националистический» впервые был уничижительно использован в коммунистической риторике на июньском заседании Коминформа 1948 года, чтобы осудить югославский «уклон».

Но каковы реальные угрозы советской монополии на власть могли существовать теперь, когда все внутренние противники коммунизма были мертвы, сидели в тюрьме или сбежали из страны? Интеллектуалов можно было подкупить или запугать. Военные были твердо под каблуком оккупационных советских войск. Массовый народный протест представлял единственную значительную угрозу коммунистическим режимам, поскольку он мог серьезно подорвать авторитет «рабочего и крестьянского» государства. Но в первые годы своего существования Народные демократии отнюдь не всегда были непопулярны у пролетариев, которых они якобы представляли. Наоборот: уничтожение среднего класса и высылка этнических меньшинств действительно открыли путь наверх для крестьян, промышленных рабочих и их детей. Возможностей было предостаточно, особенно на нижних ступенях лестницы и на государственной службе: были и рабочие места, и квартиры, в которые можно было вселиться и получать льготы на аренду, и места в школах, предназначенные для детей рабочих и не доступные для детей «буржуазии». Компетентность имела меньшее значение, чем политическая надежность, работа была гарантирована, а класс коммунистической бюрократии, что все расширялся, искал надежных претендентов на все должности.[60] Большая часть населения советской Восточной Европы, особенно в более отсталых регионах, безропотно смирилась со своей судьбой, по крайней мере в эти годы.

Два самых известных исключения из этого правила имели место в наиболее урбанизированных и развитых уголках блока: в промышленной Богемии и на улицах оккупированного советами Берлина. «Валютная реформа» 31 мая 1953 года в Чехословакии якобы с целью «нанести сокрушительный удар по бывшим капиталистам» привела к сокращению заработной платы в промышленности на 12% (из-за последовавшего роста цен). Вместе с неуклонно ухудшающимися условиями труда в том, что когда-то было развитой индустриальной экономикой, основанной на хорошо оплачиваемом квалифицированном труде, это вызвало массовые демонстрации 20 000 рабочих на заводе «Шкода» в Пльзене, крупном промышленном центре в западной Чехии. После этого 1 июня 1953 года состоялось шествие к городской ратуше. Тысячи рабочих несли портреты Бенеша и довоенного президента Томаша Масарика. Демонстрации в Пльзене, ограниченные границами маленького провинциального города, потерпели поражение.

Но несколько дней спустя гораздо более крупный протест вспыхнул в Германской Демократической Республике, вызванный значительным (и неоплачиваемым) увеличением официальных рабочих часов. Они были навязаны непопулярным режимом, гораздо более жестким, чем его советские хозяева в Москве. Совет пойти на реформы и компромиссы, чтобы остановить отток квалифицированных работников Запад, были проигнорированы. 16 июня около 400 000 рабочих вышли на забастовку по всей Восточной Германии, с самыми большими демонстрациями в самом Берлине.

Как и в случае с протестующими в Пльзене, немецкие рабочие были подавлены фольксполицией, но немалой ценой. Почти триста человек были убиты, когда в наступление пошли танки Красной Армии; многие тысячи были арестованы, из которых 1400 получили длительные тюремные сроки. Двести «зачинщиков» были расстреляны. Берлинское восстание стало поводом для открытого литературного проявления несогласия Бертольда Брехта[61] с коммунистическим режимом, которому он себя — немного неоднозначно — посвятил:

После восстания Семнадцатого июня

секретарь Союза писателей

приказал распространить на аллее Сталина открытки,

где было написано, что народ

не оправдал доверия руководства

и может вернуть ее, лишь удвоив трудовые усилия.

Не проще ли было бы руководству

при таких обстоятельствах распустить народ

и выбрать себе какой-то другой?

Озлобленные, недовольные рабочие на промышленно развитой западной окраине Советской империи были плохой рекламой коммунизма, но они вряд ли представляли угрозу советской власти — и не случайно и Пльзенское, и Берлинский восстания имели место после смерти Сталина. Во времена Сталина действительно угрожающий вызов исходил, как казалось, изнутри самого коммунистического аппарата. Таков был реальный подтекст югославского раскола, и именно в ответ на «титоизм» Сталин, таким образом, вернулся к прежним методам, обновленным и адаптированным к обстоятельствам. С 1948 по 1954 год коммунистический мир пережил второе поколение арестов, чисток и, прежде всего, политических «показательных процессов».

Основным предшественником чисток и процессов тех лет, бесспорно, был Великий террор 1930-х годов. Тогда главные жертвы также происходили из рядов коммунистов, а целью было очистить Партию от «предателей» и других противников политики и личности Генерального Секретаря. В 1930-х годах подозреваемым предводителем был Лев Троцкий — как и Тито, настоящий коммунистический герой, который не признал власти Сталина и имел собственные взгляды на стратегию и практику коммунизма. Террор 1930-х годов стал воплощением неоспоримой власти и авторитета Сталина, как и чистки послевоенного периода в Восточной Европе, имевшие целью то же самое.

Но в то время как Московские процессы 1930-х годов, особенно суд над Николаем Бухариным 1938 года, были своеобразными театральными новшествами, шокирующая ценность которых заключалась в ужасном зрелище Революции, поглощающей не только ее детей, но и самих ее архитекторов, процессы и чистки более поздних десятилетий были бесстыдными копиями, намеренно смоделированными по образцу прошлой советской практики, как будто режимы-сателлиты не заслуживали даже попытки правдоподобия. В конце концов, они завершили длинную цепочку судебных чисток.

Помимо послевоенных процессов по обвинению в государственной измене и политических процессов над политиками-антикоммунистами, коммунистические режимы Восточной Европы использовали суды для наказания и закрытия церквей повсюду, кроме Польши, где открытая конфронтация с католической Церковью считалась слишком рискованной. В 1949 году лидеров Объединенной протестантской церкви в Болгарии судили за заговор с целью «восстановления капитализма». За год до того униатская церковь в Румынии была насильственно объединена с более сговорчивой румынской православной церковью новым коммунистическим режимом в соответствии с давней традицией преследований, восходящей к русским царям XVIII века. В двух случаях католических священников отправили под суд в Праге. Им предъявили обвинения в шпионаже в пользу Ватикана (и США) и приговорили к различным срокам заключения — от десяти лет за решеткой до пожизненного; уже в начале 50-х годов ХХ века в чехословацких тюрьмах сидели 8 тысяч монахов и монахинь. Архиепископ Грош, сменивший заключенного в тюрьму кардинала Миндсенти на посту главы католической церкви в Венгрии в январе 1949 года, был признан виновным в работе по восстановлению Габсбургов и в заговоре с титоистами с целью вооружения венгерских фашистов.

Процессы над самими коммунистами делились на две разные категории. Первые, начавшиеся в 1948 году и продлившиеся до 1950 года, были немедленными реакциями на раскол Тито-Сталина. В мае-июне 1949 года в Албании судили коммунистического министра внутренних дел Кочи Дзодзе, признали его виновным и повесили в следующем месяце. Обвиненный в титоизме, Дзодзе отличался тем, что действительно был сторонником Тито и его планов на Балканах в то время, когда они пользовались поддержкой Москвы. Это обстоятельство, а также то, что процесс над ним проходил за закрытыми дверями, делали его случай несколько необычным.

За албанским судом последовали арест, суд и казнь в Болгарии Трайчо Костова, одного из основателей Болгарской коммунистической партии. Костов, который после пыток болгарских правителей в период между войнами остался калекой,[62] был, во всяком случае, известным противником Тито и критиком планов последнего поглотить Болгарию в Балканскую федерацию (Тито не любил Костова, и это чувство было взаимным). Но Сталин все равно не доверял ему — Костов опрометчиво раскритиковал советско-болгарское экономическое соглашение как невыгодное для его страны, — и он был идеальным кандидатом для суда, призванного проиллюстрировать преступления национализма.

В декабре 1949 года ему и его «группе» («Группе коварных шпионов и вредителей Трайчо Костова») выдвинули обвинения в сотрудничестве с довоенными болгарскими фашистами, шпионаже в пользу британской разведки и сговоре с Тито. После того, как Костов, наконец, сдался под длительными пытками и подписал «признание» вины, он отказался произнести заранее согласованный текст, публично опроверг свои слова во время допроса и был вынесен из зала, выкрикивая, что он невиновен. Через два дня, 16 декабря 1949 года, Костов был повешен, а его «сообщники» приговорены к длительному тюремному заключению в соответствии с решениями, принятыми Сталиным и его начальником полиции Лаврентием Берией еще до начала процесса. Случай Костова был необычен тем, что он был единственным восточноевропейским коммунистом, который отказался от своего признания и заявил о своей невиновности на открытом судебном процессе. Это вызвало некоторый международный конфуз для режима (процесс Костова транслировался по радио и широко освещался на Западе), и были даны инструкции, что это никогда не должно повториться. Повторов действительно не было.

Незадолго расправы над Костовым венгерские коммунисты устроили показательный суд над своим будущим «Тито», коммунистическим министром внутренних дел Ласло Райком. Текст был тот же, что и в Болгарии — дословно, только имена изменены. Обвинения, подробности, признания — все совпадало, что неудивительно, поскольку оба процесса проходили по московскому сценарию. Сам Райк не был невиновен; будучи коммунистическим министром внутренних дел, он отправил многих других в тюрьму и даже хуже. Но в его случае в обвинительном заключении особо подчеркивалась его «предательская деятельность» как «платного агента иностранной державы»; советская оккупация была особенно непопулярна в Венгрии, и Москва не хотела рисковать превращением Райка в героя «национал-коммунизма».

В данном случае такой опасности не было. Райк должным образом произнес свои слова, признав свою службу в качестве англо-американского агента, работающего над свержением коммунизма в Венгрии. Он сообщил суду, что его настоящая фамилия Райх (и, следовательно, немецкого, а не венгерского происхождения), и что он был завербован в 1946 году югославской разведкой, которая угрожала разоблачить его сотрудничество в военное время с венгерскими нацистами, «если я не выполню все их пожелания». Слушания Трибунала по делу Райка и его товарищей — «заговорщиков», включая признание самого Райка от 16 сентября 1949 года, транслировались в прямом эфире Будапештским радио. Предварительный приговор был оглашен 24 сентября; Райк и еще двое были приговорены к смертной казни. Казни через повешение были проведены 15 октября.

Публичные процессы над Райком и Костовым были лишь верхушкой айсберга тайных процессов и трибуналов, которые начались как охота на титоистов в коммунистических партиях и правительствах региона. Больше всего пострадали «южные» коммунистические государства, наиболее близкие к Югославии: Болгария, Румыния, Албания и Венгрия. В одной только Венгрии — где страх Сталина перед ползучим титоизмом имел несколько больше оснований, учитывая близость Югославии, значительное венгерское меньшинство в Воеводинском регионе Сербии и тесную координация венгерской и югославской внешней политики в 1947 году — около 2000 коммунистических кадров были казнены, еще 150 000 приговорены к тюремному заключению и около 350 000 исключены из партии (что часто означало потерю работы, квартир, привилегий и права на высшее образование).

Преследования в Польше и Восточной Германии, в результате которых за решеткой оказались тысячи человек, не привели к каким-либо крупным показательным судебным процессам. В Польше на роль Тито-Костова-Райка был выдвинут кандидат: Владислав Гомулка, генеральный секретарь Польской объединенной рабочей партии и вице-председатель Польского Совета министров. Гомулка открыто критиковал планы коллективизации земли в Польше, его публично связывали с риторикой о польском «национальном пути» к социализму. Действительно, его критиковали за это лояльные сталинисты в польской партии, и в августе 1948 года он был заменен на посту генерального секретаря Болеславом Берутом. Через пять месяцев он подал в отставку со своего министерского поста, в ноябре 1949 года был исключен из партии, а в декабре того же года Берут публично обвинил Гомулку и его «группу» в национализме и титоизме.

Низведенный до должности администратора социального обеспечения в Варшаве, Гомулка был арестован в июле 1951 года и освобожден только в сентябре 1954 года. Однако он не пострадал, и в Варшаве не было суда над титоистами. В Польше шли судебные процессы — один из них, на котором группа офицеров была обвинена в антигосударственном заговоре, начался в день ареста Гомулки в 1951 году. И в соответствии с планом, разработанным секретными службами в Москве, Гомулка должен был быть связан с Райком, Тито и другими через сложную сеть реальных или вымышленных контактов, которые сходились на американце Ноэле Филде[63], руководителе гуманитарной помощи Унитарианской церкви в послевоенной Европе. Эти вымышленные сети профессиональных шпионов и титоистов, что якобы базировались в Будапеште, которые уже использовали для того, чтобы выдвинуть обвинения Райку и другим лицам, были главным доказательством вины Гомулки.

Но поляки сумели не поддаться советскому давлению и избежать такой масштабной публичной охоты на ведьм, какая проходила в Венгрии. Уничтожение польской коммунистической партии в изгнании, произведенное Сталиным в Москве десятью годами ранее, позволило Беруту увидеть, какой могла оказаться его собственная судьба, если Польша тоже попадет в водоворот арестов, чисток и судебных процессов. Кроме того, полякам повезло со временем: во время тяжбы вокруг подготовки дела Гомулки (на допросах он не сломался и не подписал фальшивое признание) Сталин умер, а его подельника Берию убили раньше, чем был организован суд в Польше. Наконец, некоторые советские лидеры, несомненно, сочли неосмотрительным в те первые годы уничтожить польское коммунистическое руководство на части на глазах у всех.

Однако в Чехословакии, где в ноябре 1952 года в Праге должен был состояться самый большой показательный процесс, таких запретов не существовало. Крупный чешский показательный процесс планировался с 1950 года, сразу после чисток Райка и Костова. Но когда он наконец начался, приоритеты изменились. Тито по-прежнему оставался врагом, и обвинения в шпионаже в пользу Запада по-прежнему занимали видное место в обвинительных актах. Но из четырнадцати подсудимых на «Процессе руководства Антигосударственного заговорщического центра» одиннадцать были евреями. Уже на первой странице обвинения приводились исчерпывающие показания, что это не просто совпадение. «Троцкисты-титоисты, буржуазные националисты и враги чехословацкого народа» в то же время были (и это имело наибольшее значение) «сионистами».

Сталин был антисемитом. Он всегда им был. Но до Второй мировой войны его отвращение к евреям так удобно совпадало с истреблением других категорий лиц — старых большевиков, троцкистов, левых и правых уклонистов, интеллигенции, буржуазии и тому подобное, — и казалось, что их происхождение играет случайную роль в их судьбе. В любом случае коммунистическая догма утверждала, что коммунизм не исповедует никаких расовых или религиозных предрассудков. А когда советская власть нацепила на себя ярлык «антифашизма», как это было с 1935 года до августа 1939 года и снова с июня 1941 года, у евреев Европы не было большего друга, чем сам Иосиф Сталин.

Последнее утверждение лишь отчасти иронично. Европейские коммунистические партии, особенно центрально- и восточноевропейские, насчитывали среди своих членов значительное число евреев. Евреи межвоенной Польши, Чехословакии, Венгрии и Румынии были угнетенным и непопулярным меньшинством. У молодых светских евреев было мало политических вариантов: сионизм, бундизм,[64] социал-демократия (там, где она была легальной) или коммунизм. Как наиболее бескомпромиссно антинациональный и амбициозный из них, коммунизм имел особую привлекательность. Какими бы ни были его преходящие недостатки, Советский Союз предложил революционную альтернативу в то время, когда Центральная и Восточная Европа, казалось, стояли перед выбором между авторитарным прошлым и фашистским будущим.

Привлекательность СССР еще больше подчеркивалась опытом войны. Евреев, оказавшихся в оккупированной Советским Союзом Польше после нападения немцев в 1939 году, часто депортировали на восток, и многие умирали от болезней и лишений. Но они не были систематически истреблены. Продвижение Красной Армии через Украину и Белоруссию в Прибалтику, Румынию, Венгрию, Чехословакию, Польшу и Германию спасло оставшихся на этих землях евреев. Именно Красная Армия освободила Освенцим. Сталин, безусловно, не воевал во Второй мировой войне за евреев, но если бы Гитлер победил — если бы немцы и их приспешники сохранили контроль над территориями, которые они захватили до Сталинградской битвы, — миллионы других евреев были бы уничтожены.

Когда коммунистические партии захватили власть в Восточной Европе, многие из их руководящих кадров были еврейского происхождения. Это было особенно заметно на уровне чуть ниже высшего: евреями были начальники полиции в Польше и Венгрии, а также ведущие экономисты, административные секретари, влиятельные журналисты и партийные теоретики. В Венгрии лидер партии (Матяш Ракоши) был евреем; в Румынии, Чехословакии и Польше партию возглавляли не евреи, но ими было большинство руководящей верхушки. Еврейские коммунисты во всем Советском блоке были всем обязаны Сталину. В тех странах, куда они возвращались, часто после долгого изгнания, их не очень-то приветствовали: ни как коммунистов, ни как евреев. После войны и оккупации местное население озлобилось на евреев еще больше, чем раньше. («Зачем ты вернулась?» — спросил сосед у Геды Маргулис, когда она сбежала с марша смерти до Аушвица и добралась до Праги в самом конце войны). На восточноевропейских еврейских коммунистов можно было рассчитывать, возможно, больше, чем на кого-либо другого, чтобы выполнить приказ Сталина.

В первые послевоенные годы Сталин не проявлял враждебности к своим подчиненным-евреям. В ООН Советский Союз с энтузиазмом поддержал сионистский проект, выступая за создание еврейского государства на Ближнем Востоке как препятствие британским имперским амбициям. На родине Сталин благосклонно относился к работе Еврейского антифашистского комитета, созданного во время войны для мобилизации еврейского мнения в СССР и (особенно) за рубежом в поддержку советской борьбы с нацистами. Советские евреи, как и многие другие, находившиеся под властью Москвы, наивно полагали, что более открытые настроения военных лет, когда Сталин искал и принимал помощь со всех возможных сторон, приведут к более легким временам после победы.

На самом деле произошло обратное. Еще до окончания войны Сталин, как мы видели, отправлял на восток целые народы и, несомненно, вынашивал подобные планы в отношении евреев. И в Центральной Европе, и на территории Советского Союза ситуация была одинакова: хотя евреи пострадали больше всего, винить их за мучения остальных было легко и привычно. Призыв к знамени русского национализма в военное время значительно приблизил советскую риторику к славянофильскому языку старых русских антисемитов; это, безусловно, не было в ущерб режиму. Для самого Сталина это означало возвращение на знакомую территорию, его собственные антиеврейские инстинкты подчеркивались его наблюдениями за успешной эксплуатацией Гитлером народного антисемитизма.

По разным причинам советские власти всегда преуменьшали расистский характер нацистской жестокости: расправа над украинскими евреями в Бабьем Яру официально отмечалась как «убийство мирных советских граждан», точно так же, как послевоенный мемориал в Освенциме ограничивался общими ссылками на «жертв фашизма». Расизму не было места в марксистском лексиконе; умерших евреев посмертно ассимилировали в те же местные общины, которые так не любили их при жизни. Но теперь предполагаемые космополитические качества евреев — международные связи, которыми Сталин надеялся воспользоваться в мрачные месяцы после нападения Германии, — снова стали использоваться против них.

Первыми жертвами стали сами еврейские руководители антифашистского комитета военного времени. Соломон Михоэлс, его главный вдохновитель и главная фигура в российском идиш-театре, был убит 12 января 1948 года. Приезд в Москву израильского посла Голды Меир 11 сентября 1948 года стал поводом для спонтанных вспышек еврейского энтузиазма, уличных демонстраций на Рош-га-шана и Йом-Кипур[65] и скандирования «В следующем году в Иерусалиме» перед зданием израильской дипломатической миссии. Такие действия при любых обстоятельствах Сталин считал неприемлемой провокацией. К тому же его поддержка новообразованного государства Израиль быстро таяла: какими бы ни были его смутные социалистические наклонности, оно явно не собиралось становиться советским союзником в регионе; хуже того, еврейское государство демонстрировало тревожно проамериканские настроения в щекотливый момент. Берлинская блокада только началась, и советский раскол с Тито вступил в свою острую фазу.

21 сентября 1948 года «Правда» опубликовала статью Ильи Эренбурга[66], которая четко характеризовала изменение государственной линии в отношении сионизма. С января 1949 года в «Правде» начали появляться статьи, которые критиковали «космополитов без родины», «непатриотичные группы театральных критиков», «безродных космополитов», «человека без идентичности» и «беспаспортных бродяг». Школы и театры, которые работали на идише, закрыли, газеты запретили, а библиотеки уничтожили. Сам Еврейский антифашистский комитет был ликвидирован 20 ноября 1948 года. Те, кто принадлежал к его верхушке, художники, писатели и чиновники были арестованы в следующем месяце и содержались в тюрьме в течение трех лет. Принужденные под пытками признаться в «антисоветском» заговоре, они явно готовились к показательному процессу.

Полковник госбезопасности Владимир Комаров, проводивший расследование, стремился расширить обвинение, включив в него крупномасштабный еврейский заговор против СССР, управляемый из Вашингтона и Тель-Авива. Как он выразился Соломону Лозовскому, одному из заключенных: «Евреи — низкие, грязные люди, все евреи — паршивые ублюдки, вся оппозиция Партии состоит из евреев, евреи по всему Советскому Союзу ведут антисоветскую шепелявую кампанию. Евреи хотят истребить всех русских».[67] Однако такой откровенный антисемитизм, возможно, смутил бы даже Сталина; в конце концов пятнадцать подсудимых (все евреи) были тайно судимы летом 1952 года Военным трибуналом. Все, кроме одного, были казнены; единственная выжившая, Лина Штерн[68], получила десять лет тюрьмы.

Тем временем в государствах-сателлитах набирала силу антисемитская волна. В Румынии, где значительная часть еврейского населения пережила войну, антисионистская кампания началась осенью 1948 года и продолжалась с разной интенсивностью в течение следующих шести лет. Но размер румынской еврейской общины и ее связи с Соединенными Штатами препятствовали прямым нападкам на нее. Действительно, румыны некоторое время играли с идеей позволить своим евреям уехать — заявки на визы были разрешены с весны 1950 года и не прекращались до апреля 1952 года, когда только в Израиль уехали 90 000 румынских евреев.

Планы показательного суда в Румынии были сосредоточены вокруг (нееврейского) румынского коммунистического лидера Лукреция Петрешкану. Публично высказанные сомнения Петрешкану в отношении сельской коллективизации сделали его естественным кандидатом на румынский «процесс Райка», основанный на обвинениях в титоизме, и он был арестован в апреле 1948 года. Но к тому времени, когда следователи были готовы доставить его в суд, задачи изменились и дело Петрешкану связали с делом Анны Паукер. Паукер была еврейкой; дочь еврея, шохета[69] из Молдавии. Она стала первой еврейкой в истории Румынии (как среди женщин, так и среди мужчин), которая заняла пост министра (и первой женщиной-министром иностранных дел в мире). Она также была печально известной сторонницей жесткой линии в доктринальных и политических вопросах, что делало ее образцовой мишенью для румынского руководства, пытающегося заслужить популярность среди местного населения.

Смерть Сталина сорвала планы румынского коммунистического лидера Георге Георгиу-Дежа устроить показательный суд над Паукер и другими. Вместо этого на протяжении 1953 года и в начале 1954-го румынская Партия провела ряд тайных процессов над более мелкими фигурами, которых обвиняли в сионизме и шпионаже за деньги «агентов империализма». Жертв, среди которых были и действующие члены правой организации сионистов-ревизионистов, и еврейские коммунисты, на которых сионизм бросал тень, обвиняли в незаконных связях с Израилем и сотрудничестве с нацистами во время войны. Их приговорили к тюремному заключению сроком от десяти лет до пожизненного. Наконец в апреле 1954 года судили и самого Петрешкану, который провел в тюрьме шесть лет. Его признали виновным в шпионаже в пользу Британии и казнили.

Анне Паукер повезло больше: благодаря защите Москвы (сначала Сталина, а потом Молотова) она никогда не подвергалась прямому преследованию как «сионистка». В сентябре 1952 года ее исключили из партии, и вплоть до своей смерти в 1960 году она вела непубличную жизнь. Румынская коммунистическая партия, меньшая и более изолированная, чем любая из других восточноевропейских партий, всегда была раздираема междоусобицами, и поражение «правого» Петрешкану и «левой» Паукер было прежде всего фракционной победой диктатора Георгиу-Дежа, чей стиль правления (как и стиль его преемника Николае Чаушеску) до боли напоминал авторитаризм старого образца на Балканах.

В те годы румынская партия и правительственный аппарат были очищены от евреев, так же как ранее в Восточной Германии и Польше, еще двух странах, где одна партийная фракция смогла мобилизовать народные антиеврейские настроения против собственных партийных «космополитов». Восточная Германия имела для этого особенно благодатную почву. В январе 1953 года, когда в Москве разворачивался «заговор врачей», видные восточногерманские евреи и еврейские коммунисты бежали на запад. Один из членов восточногерманского Центрального комитета, Ганс Йендрецкий, требовал исключить евреев — «врагов государства» — из общественной жизни. Но по счастливой случайности, по времени или из благоразумия все три государства избежали полномасштабного антисемитского показательного суда, подобного тому, что планировали в Москве и довели до конца в Праге.

Процесс Сланского, как его называли, является классическим коммунистическим показательным процессом. Его тщательно готовили в течение трех лет. Первыми «расследованию» подверглась группа словацких коммунистических лидеров, в частности министр иностранных дел Чехословакии Владимир Клементис, арестованный в 1950 году по обвинению в «буржуазном национализме». К ним добавились различные чешские коммунисты среднего звена, обвиненные вместе со словаками в участии в тито-троцкистском заговоре, подобно сценарию дела Райка. Но никто из обвиняемых и заключенных в 1950 и 1951 годах не был достаточно весомой фигурой, чтобы вокруг него, как номинального руководителя и вожака, можно было организовать большой публичный процесс, как того требовал Сталин.

Весной 1951 года начальник советской тайной полиции Берия поручил чехам перенести акцент своих расследований с титоистского на сионистский заговор. Отныне все предприятие находилось в руках советских спецслужб — полковник Комаров и еще один офицер были посланы в Прагу, чтобы взять расследование в свои руки, а чешская полиция безопасности и коммунистическое руководство получали от них приказы. Потребность в незаурядной жертве привлекла внимание советского руководства ко второй фигуре в чешской иерархии после президента Клемента Готвальда: генеральному секретарю партии Рудольфу Сланскому. В отличие от Готвальда, раболепного и гибкого руководителя, а также преданного члена партии, Сланский, убежденный сталинист (как и ранее Райк), был евреем.

Сначала Готвальд не хотел, чтобы Сланского; арестовывали — они оба тесно сотрудничали в чистке своих коллег в течение последних трех лет, и если Генеральный секретарь был замешан, то следующим мог оказаться сам Готвальд. Но Советы настояли на своем, представив поддельные доказательства, связывающие Сланского с ЦРУ, и Готвальд уступил. 23 ноября 1951 года Сланский был арестован; в последующие дни видные еврейские коммунисты, все еще находившиеся на свободе, последовали за ним в тюрьму. Теперь спецслужбы поставили перед собой задачу выудить признания и «улики» из своих многочисленных заключенных, чтобы построить крупное дело против Сланского и его сообщников. Благодаря некоторому сопротивлению их жертв (в частности, самого бывшего Генерального секретаря) даже перед лицом варварских пыток эта задача заняла у них большую часть года.

Наконец, к сентябрю 1952 года обвинительное заключение было завершено. Текст признательных показаний, обвинительный акт, заранее подготовленные приговоры и сценарий судебного процесса были затем отправлены в Москву для личного утверждения Сталиным. В Праге была проведена «генеральная репетиция» всего процесса, которая была записана на магнитофон. Это должно было обеспечить альтернативный текст для «прямой трансляции» в том маловероятном случае, если один из подсудимых откажется от своего признания в открытом суде, как Костов. Это не понадобилось.

Суд длился с 20 по 27 ноября 1952 года. Он проходил по хорошо отработанной предварительной схеме: подсудимых обвиняли в том, чего они не делали и не говорили (на основании показаний, выбитых силой из других свидетелей, в том числе других обвиняемых); их обвиняли в том, что они действительно совершали, но иначе толковали это (трех подсудимых обвиняли в том, что они позволили Израилю получить преимущества в торговых сделках тогда, когда это еще соответствовало советской политике). Клементиса прокуроры обвиняли в том, что он встречался с Тито («палачом югославского народа и слугой империализма») тогда, когда был заместителем министра иностранных дел Чехословакии, а Тито еще не потерял советской благосклонности.

Этот процесс от всех предыдущих отличали два обстоятельства. Прокуроры и свидетели многократно подчеркивали, что большинство обвиняемых — евреи: «космополит Рудольф Марголиус», «Сланский... большая надежда всех евреев в Коммунистической партии», «представители международного сионизма» и тому подобное. «Еврейское происхождение» служило основанием вины в антикоммунистических и античешских намерениях. А речи прокуроров, которые транслировали по чехословацкому радио, подражали и даже превосходили грубые проклятия прокурора Вышинского на московских процессах: «отвратительные предатели», «собаки», «волки», «песьи преемники Гитлера» и так далее в том же духе. Короткие версии этих выступлений появились и в чешской прессе.

На четвертый день суда пражская ежедневная коммунистическая газета Rude Právo выдала редакционную статью, которая содержала такой текст: «Аж дрожь пробирает, так противно смотреть на этих холодных, бездушных существ. Иуда Сланский, — продолжал автор, — полагался на эти чужеродные элементы, эту сволочь с темным прошлым». Ни один чех, пояснял автор, не мог совершить такие преступления — «только циничные сионисты, которые не имеют отечества... проныры-космополиты, что продались за доллары. В своей преступной деятельности они руководствовались сионизмом, еврейским буржуазным национализмом, расистским шовинизмом».

Одиннадцать из четырнадцати обвиняемых были приговорены к смертной казни и казнены, трое — к пожизненному заключению. Выступая месяц спустя на Национальной конференции Чехословацкой коммунистической партии, Готвальд сказал о своих бывших товарищах следующее: «Обычно банкиры, промышленники, бывшие кулаки не попадают в нашу партию. Но если они были еврейского происхождения и сионистской ориентации, то нами уделялось мало внимания их классовому происхождению. Такое положение дел возникло из-за нашего отвращения к антисемитизму и нашего уважения к страданиям евреев».

Судебный процесс над Сланским был криминальным фарсом, судебным убийством в форме публичного представления.[70] Как и предшествовавший ему процесс над Еврейским антифашистским комитетом в Москве, пражский процесс также был задуман как увертюра к аресту советских еврейских врачей, «заговор» которых был объявлен «Правдой» 13 января 1953 года. Эти еврейские врачи — «сионистская террористическая банда», обвиняемая в убийстве Андрея Жданова, сговоре с «англо-американской буржуазией» и продвижении дела «еврейского национализма» при попустительстве Американскому еврейскому объединенному распределительному комитету (а также покойному «буржуазному еврейскому националисту» Соломону Михоэлсу), должны были предстать перед судом в течение трех месяцев после вынесения вердикта Сланскому.

Существуют свидетельства того, что этот процесс в Кремле задумали как преамбулу и повод для массовых арестов евреев и их последующего выселения в Биробиджан (восточную «родину», которую назначили евреям) и советскую Центральную Азию, куда ранее в 1939-1941 годах переселили многих польских евреев. Издательство МВД напечатало и приготовило для распространения миллион листовок, в которых объясняли, почему необходимо выселить евреев из промышленных районов страны. Но даже Сталин, кажется, колебался (Илья Эренбург предупреждал его о разрушительном влиянии показательного суда над еврейскими врачами на западное мнение); в любом случае, прежде чем он смог принять решение, он умер 5 марта 1953 года.

Предрассудки Сталина не требуют объяснения: в России и Восточной Европе антисемитизм сам по себе вызвал всеобщее одобрение. Интереснее то, какую цель имел Сталин, устраивая целую пародию с чистками, обвинениями, объяснениями и судами. В конце концов, зачем советскому диктатору вообще нужны были суды? Москва была в состоянии устранить любого, кого она хотела, где бы то ни было в советском блоке, с помощью «административных процедур». Судебные процессы могли показаться контрпродуктивными; очевидно ложные показания и признания, ничем не оправданные нападения на отдельных лиц и социальные категории вряд ли могли убедить иностранных наблюдателей в честности и справедливости советской судебной системы.

Но показательные суды в коммунистическом блоке не имели отношения к справедливости. Они были, скорее, своего рода публичным воспитательным процессом, воплощенным на практике (первые такие суды в СССР состоялись в 1928 году), целью которого было служить примером структурам власти в советской системе. Они рассказывали публике, кто прав, кто неправ; они возлагали вину за провалы политики; они ставили заслугу за верность и раболепие; они даже написали сценарий, готовый набор слов для использования в обсуждении общественных дел. После ареста Рудольфа Сланского называли только «шпионом Сланским», это ритуальное именование служило формой политического изгнания бесов.[71]

Нескрываемой целью показательных процессов — или трибуналов, по определению «Советского руководства по уголовному расследованию» Вышинского[72] 1936 года — «мобилизация пролетарского общественного мнения». Как прямо резюмировал чехословацкий «Закон об организации судов» от января 1953 года, функция судов состояла в том, чтобы «воспитывать граждан в духе преданности и верности Чехословацкой республике» и тому подобное. Роберт Фогелер, обвиняемый на Будапештском процессе в 1948 году, отметил в то время: «Судя по тому, как писали сценарии, важнее было установить наши вымышленные личности, чем нашу «вину». В своем признании каждый из нас должен был «снять маску» на благо прессы и радио Коминформа».

Обвиняемые превратились из предполагаемых политических критиков или противников в шайку беспринципных заговорщиков, преследующих корыстные и предательские цели. Неуклюжесть советского империалистического стиля иногда мешала достижению этой цели: что можно сказать о риторике, которая была призвана мобилизовать общественное мнение в столичном Будапеште, но повторяла ошибки тех, кто выступал против «борьбы с кулаками»? Но «публику» не просили верить тому, что они слышали; их просто учили это повторять.

Одним из способов использования публичных процессов было выявление козлов отпущения. Если коммунистическая экономическая политика не приносила заранее заявленных успехов, если советской внешней политике оказывали сопротивление или заставляли идти на компромисс, кто-то должен был за это ответить. Иначе как объяснить ошибки непогрешимого Вождя? Кандидатов было много: Сланского очень не любили как внутри Чехословацкой компартии, так и за ее пределами. Райк был суровым сталинским министром внутренних дел. И именно потому, что они проводили непопулярную политику, которая, как теперь стало ясно, провалилась, все коммунистические лидеры и министры стали потенциальными жертвами. Точно так же, как побежденных генералов во французских революционных войнах часто обвиняли в государственной измене, так и коммунистические министры признавались в саботаже, если их политика была неспособна — часто в буквальном смысле — принести благо.

Достоинство признания, в дополнение к его символическому использованию в качестве средства переноса вины, заключалось в том, что оно подтверждало коммунистическую доктрину. Во вселенной Сталина не было разногласий, только ереси; никаких критиков, только враги; никаких ошибок, только преступления. Судебные процессы служили как иллюстрацией добродетелей Сталина, так и выявлением преступлений его врагов. Они также проливают свет на степень паранойи Сталина и культуру подозрительности, которая его окружала. Одной из причин этого была глубоко укоренившаяся тревога по поводу русской и вообще «восточной» неполноценности, страх перед западным влиянием и соблазном западного изобилия. В 1950 году на суде в Софии над «американскими шпионами в Болгарии» обвиняемым было предъявлено обвинение в распространении мнения, что «избранные расы живут только на Западе, несмотря на то, что географически они все происходят с Востока». Далее в обвинительном акте говорилось о том, что подсудимые обнаружили «чувство рабской неполноценности», которое успешно использовали западные шпионы.

Итак, Запад олицетворял злого духа, которого все время нужно было изгонять. Конечно, настоящие западные шпионы также существовали. В начале 1950-х годов, после начала войны в Корее, Вашингтон действительно рассматривал возможность дестабилизации Восточной Европы. Американская разведка предприняла ряд неудачных попыток проникнуть в Советский блок, с недоверием воспринимая признания коммунистов, которые якобы сотрудничали с ЦРУ или шпионили в пользу британских спецслужб. В последние годы жизни Сталина казалось, что он действительно ожидал войны; как он объяснил в интервью «Правде» в феврале 1951 года, столкновение между капитализмом и коммунизмом было неизбежным и все более вероятным. С 1947 по 1952 год Советский блок находился в постоянной боевой готовности: производство вооружений в Чехословакии увеличилось в семь раз в период с 1948 по 1953 год, в то время как в ГДР было переброшено больше советских войск и разработаны планы создания стратегических бомбардировочных сил.

Таким образом, аресты, чистки и судебные процессы были публичным напоминанием о грядущей конфронтации, оправданием советских военных страхов и (знакомой по предыдущим десятилетиям) стратегией по совершенствованию партии Ленина, а также ее подготовки к боевым действиям. Обвинение 1949 года в том, что Райк сговорился с США и Великобританией свергнуть коммунистов, казалось правдоподобным многим коммунистам и их сторонникам на Западе. Даже те обвинения против Сланского и других, которые казались крайне преувеличенными, опирались на широко признанную истину, что Чехословакия значительно теснее связана с Западом, чем остальные страны блока. Но почему Райк? Почему Сланский? Как выбирали козлов отпущения?

В глазах Сталина любой коммунист, который провел время на Западе, вне досягаемости советского Союза, должен был рассматриваться с подозрением — что бы он там ни делал. Коммунисты, которые активно принимали участие в Гражданской войне в Испании в 1930-х годах — а таких в Восточной Европе и Германии было много, — первыми попадали под подозрение. Так, Ласло Райк служил в Испании (в качестве политического комиссара «батальона Ракоши»); Отто Слинг, которого обвиняли вместе со Сланским, — тоже. После победы Франко многие испанские ветераны бежали во Францию, где они оказались во французских лагерях для интернированных. Оттуда значительная часть из них присоединилась к французскому Сопротивлению, где они объединились с немецкими и другими иностранными коммунистами, которые нашли убежище во Франции. Таких людей было достаточно, чтобы Французская коммунистическая партия могла организовать их в подразделение коммунистического подполья — «Main d'Oeuvre Immigration» (MOI). Видные послевоенные коммунисты, такие как Артур Лондон (еще один обвиняемый по делу Сланского), имели много контактов с Западом во время своей работы в MOI, и это тоже вызвало подозрения Сталина и впоследствии было использовано против них.

Еврейский антифашистский комитет, который действовал во время войны в СССР, получил поручение устанавливать контакты на Западе и документировать нацистские зверства: именно эта деятельность впоследствии стала основанием для выдвижения против них обвинений в уголовных преступлениях. Немецкие коммунисты, такие как Пауль Меркер, который провел военные годы в Мексике; словацкие коммунисты, такие как будущий министр иностранных дел Клементис, который работал в Лондоне; все, кто остался в оккупированной нацистами Европе — все они были уязвимы для обвинений в том, что они контактировали с западными агентами или работали слишком тесно с некоммунистическими сопротивлениями. Йозеф Франк, чешский коммунист, который пережил тюремное заключение в Бухенвальде, был обвинен на процессе Сланского в использовании своего времени в лагере, чтобы завязывать сомнительные знакомства с «классовыми врагами».

Первостепенными объектами сталинских подозрений не становились лишь те коммунисты, которые долгое время провели в Москве, под пристальным вниманием Кремля. Такие заслуживали двойного доверия: проведя много лет как на ладони у советской власти, они вряд ли могли иметь связи за границей. А если они пережили чистки 1930-х годов (во время которых уничтожили большинство руководства польской, югославской и других коммунистических партий в изгнании), на них можно было положиться в том, что они будут выполнять волю советского диктатора без лишних вопросов. С другой стороны, «национальных коммунистов», то есть людей, которые оставались на родине, считали неблагонадежными. У них обычно был более героический послужной список во внутреннем сопротивлении, чем у их «московских» коллег, вернувшихся после войны в обозе Красной Армии. И они были склонны формировать свои собственные взгляды на местный или национальный «путь к социализму».

По этим причинам «национальные» коммунисты почти всегда становились главными жертвами послевоенных показательных процессов. Таким образом, Райк был «национальным» коммунистом, в то время как Ракоши и Гере — венгерские партийные лидеры, которые руководили постановкой его процесса, — были «москвичами» (хотя Гере также принимал участие в испанских событиях). Больше их почти ничего не отличало. В Чехословакии люди, которые организовали словацкое национальное восстание против нацистов (в том числе Сланский), были готовыми кандидатами на скамью подсудимых: Сталин не любил делить заслуги за освобождение Чехословакии. Кремль предпочитал надежных, прозаических, лишенных воображения «москвичей», которых он знал: людей вроде Клемента Готвальда.

Трайчо Костов руководил болгарскими коммунистическими партизанами во время войны до своего ареста; после войны он занял второе место после Георгия Димитрова, недавно вернувшегося из Москвы, пока его послужной список военного времени не был обращен против него в 1949 году. В Польше Гомулка организовывал вооруженное сопротивление нацистскому режиму вместе с Марианом Спыхальским[73]; после войны Сталин благоволил Беруту и другим московским полякам. Спыхальский и Гомулка были позже арестованы и, как мы видели, едва избежали главных ролей на своих собственных публичных процессах.

Случались и исключения. В Румынии был один «национальный» коммунист, Георгиу-Деж, который стоял за свержением другого «национального» коммуниста, Петрешкану, а также закатом звезды безупречной «московской» сталинистки Анны Паукер. И даже Костов провел начало 1930-х годов в Москве, в балканском отделе Коминтерна. Он также был признанным критиком Тито, хотя и по собственным причинам. Костов видел в Тито наследника сербских территориальных претензий к Болгарии. Однако это его не спасло, а наоборот, только отягощало его преступление: Сталина не интересовало понимание или даже согласие, ему было нужно только неукоснительное повиновение. Наконец, во время отбора кандидатов на роль подсудимых и их обвинений значительную роль играло личное сведение счетов и циничный прагматизм.

Наконец, в выборе жертв судебного процесса и предъявленных им обвинений присутствует значительный элемент личного подсчета и циничного инструментализма. Как объяснял Карол Бацилек[74] в своем выступлении перед Национальным съездом Коммунистической партии Чехословакии 17 декабря 1952 года, «вопрос, кто виноват, а кто нет, в конце концов будет решать Партия с помощью органов национальной безопасности». В некоторых случаях последние фабриковали дела против людей случайно или с потолка; в других — умышленно утверждали то, что противоречило известной им правде. К примеру, двух подсудимых из процесса Сланского обвиняли в завышении цен на чешские продукты для Москвы. Как правило, товары, произведенные в государствах-сателлитах, намеренно занижались в пользу СССР; только Москва могла разрешить исключения. «Завышение счетов» в Чехии, однако, было устоявшейся советской практикой, как хорошо знали прокуроры: способом переброски денежных средств через Прагу и далее на Запад, для использования в разведывательных операциях.

Аналогичным проявлением цинизма и частью кампании личной клеветы было обвинение против Анны Паукер, которую обвиняли одновременно в правом и левом «уклоне»: сначала она «клеймила» сельскую коллективизацию, потом принуждала крестьян к коллективизации против их воли. Райк был обвинен в роспуске сети Коммунистической партии в венгерской полиции в 1947 году; фактически он сделал это (накануне выборов 1947 года и с официального одобрения) в качестве прикрытия для роспуска гораздо более сильной социал-демократической полицейской организации. Позже он тайно восстановил коммунистическую сеть, сохранив запрет на другие партии. Но его поступки, безупречно ортодоксальные в то время, стали водой на советскую мельницу, когда пришло время его убрать.

Все обвиняемые на крупных показательных процессах были коммунистами. Других коммунистов подвергали чистке без публичного суда или вообще без какого-либо судебного процесса. Но подавляющее большинство сталинских жертв, и в Советском Союзе и в государствах-сателлитах, конечно, не были никакими коммунистами. В Чехословакии в 1948-1954 годах коммунисты составляли лишь 0,1% осужденных в тюрьмы или трудовые лагеря и 0,05% осужденных на смерть. В ГДР 8 февраля 1950 года создали Штази, задачей которого был надзор и контроль не только за коммунистами, но и за всем обществом. Сталин обычно держал под подозрением не только коммунистов, которые имели западный опыт или связи, а вообще любого, кто когда-либо жил за пределами Советского блока.

Таким образом, само собой разумеется, что практически все население Восточной Европы в те годы попало под подозрение Кремля. Не то чтобы послевоенные репрессии в Советском Союзе были менее всеобъемлющими: так же, как в 1813-15 годах считалось, что западное влияние подготовило почву для декабристского восстания 1825 года, так и Сталин боялся влияния и протестов вследствие контактов военного времени. Таким образом, любой советский гражданин или солдат, переживший нацистскую оккупацию или тюремное заключение, становился объектом подозрений. Когда в 1949 году Президиум Верховного Совета принял закон, согласно которому солдаты, совершившие изнасилование, могли получить от десяти до пятнадцати лет в трудовых лагерях, пресечение бесчинств Красной Армии в Восточной Германии и Австрии было наименьшим из его забот. Истинным мотивом было создание основания, с помощью которого можно было бы наказывать возвращающихся советских солдат в любой удобный момент.

Масштаб расправ, который выпал на долю граждан СССР и Восточной Европы в послевоенное десятилетие, был грандиозным, а за пределами самого Советского Союза — совершенно беспрецедентным. Суды были всего лишь видимой верхушкой айсберга репрессий: тюрем, высылок, принудительных трудовых батальонов. В 1952 году, в разгар второго сталинского террора, 1,7 миллиона заключенных содержались в советских трудовых лагерях, еще 800 000 — в трудовых колониях и 2 753 000 — в «специальных поселениях». «Обычным» сроком в Гулаге было двадцать пять лет, после чего осужденных (тех, кто выжил) чаще всего высылали в Сибирь или Советскую Среднюю Азию. В Болгарии среди работников промышленного сектора, который состоял из почти полумиллиона человек, двое из девяти были каторжниками.

В Чехословакии, по оценкам, в начале 1950-х годов насчитывалось 100 000 политических заключенных при 13-миллионном населении, и это не считая многих десятков тысяч, которые работали на принудительных работах (хотя их так и не называли) на государственных шахтах. Другим способом наказания были «административные ликвидации», когда мужчин и женщин в тюрьмах тихо казнили без суда или огласки. Семья жертвы может ждать год или больше, прежде чем узнает, что он или она «исчезли». Через три месяца человека, согласно закону, признавали мертвым, хотя никаких дальнейших официальных подтверждений или показаний не давали. В разгар террора в Чехословакии ежедневно в местной прессе появлялось от тридцати до сорока таких объявлений. Десятки тысяч исчезли таким образом; еще многие сотни тысяч были лишены своих привилегий, квартир, рабочих мест.

По некоторым оценкам, в Венгрии на протяжении 1948-1953 годов около миллиона человек (в менее чем десятимиллионной стране) стали жертвами ареста, преследования, заключения или депортации. Пострадала каждая третья венгерская семья. Репрессии касались и родственников. Фрици Лёбль, жену одного из «подельников» Сланского, год держали в тюрьме в Рузине под Прагой, где ее допрашивали русские, обзывая «грязной еврейской шлюхой». После освобождения она была сослана на фабрику в Северной Чехии. Жены заключенных и депортированных теряли работу, жилье и имущество. В лучшем случае, если им везло, о них забывали — как о Жозефине Лангер, жене Оскара Лангера, свидетеля в деле Сланского, которого позже втайне приговорили к 22 годам лишения свободы. Она с дочерьми шесть лет прожила в подвале.

Румыния пережила, пожалуй, самые жестокие гонения и, безусловно, самые продолжительные. В дополнение к более чем миллиону заключенных в тюрьмах, трудовых лагерях и рабском труде на Дунайско-Черноморском канале, из которых десятки тысяч умерли и число которых не включает тех, кто был депортирован в Советский Союз, Румыния была примечательна суровостью своих тюремных условий и различными «экспериментальными» тюрьмами. Особенно одной в Пите, где в течение трех лет с декабря 1949 года по конец 1952 года заключенных поощряли «перевоспитывать» друг друга с помощью физических и психологических пыток. Большинство жертв были студентами, «сионистами» и политическими заключенными-некоммунистами.

Коммунистическое государство постоянно находилось в состоянии необъявленной войны против собственных граждан. Как и Ленин, Сталин понимал необходимость врагов. Именно в логике сталинского государства была постоянная мобилизация против своих врагов — внешних, но прежде всего внутренних. В своем обращении от 11 июня 1952 года к съезду чехословацких прокуроров Стефан Райш, министр юстиции Чехословакии, сказал так:

Прокурор должен полагаться на самую зрелую, единственно правильную и правдивую науку в мире, на советскую юридическую науку, и добросовестно использовать опыт советской юридической практики. Неизбежной необходимостью нашего времени является все возрастающая классовая борьба.

Воинственный словарь, столь любимый коммунистической риторикой, поддерживал это конфликтное состояние. Военных метафор было предостаточно: классовый конфликт требовал союзов, связи с массами, обходных маневров, лобовых атак. Утверждение Сталина о том, что классовая борьба усиливалась по мере приближения социализма, было использовано для объяснения любопытного факта, что, несмотря на то, что выборы повсюду демонстрировали 99-процентную поддержку Партии, ее враги, тем не менее, множились, битва должна была вестись со все более твердой решимостью, и внутренняя история СССР должна была быть кропотливо воспроизведена по всему Советскому блоку.

На первый взгляд, главными врагами были якобы крестьяне и буржуазия. Однако на самом деле самой легкой мишенью, так же как и для нацистов, были интеллектуалы. Ядовитая атака Андрея Жданова на Анну Ахматову — «монахиня или шлюха, вернее, монахиня и шлюха, сочетающая блуд с молитвой». Поэзия Ахматовой крайне далека от народной — перекликается с большинством общепринятых сталинских антиинтеллектуальных тем: религия, проституция, отчуждение от масс. Если бы Ахматова была еврейкой, как большая часть интеллигенции Центральной Европы, карикатура была бы полной.

Политические репрессии, цензура, даже диктатура в коем случае не были чем-то, что появилось в восточной части Европы лишь с началом эпохи сталинизма, хотя те, кто имел возможность сравнить, единодушно соглашались, что следователи и тюрьмы в межвоенной Венгрии, Польше или Румынии нравились им гораздо больше, чем те, что ввели «народные демократии». Инструменты контроля и террора, с помощью которых действовало коммунистическое государство после 1947 года, были усовершенствованы людьми Сталина, но по большей части они не нуждались в импорте с Востока; они уже существовали. Не случайно тюрьма в Питешти была создана и управлялась для коммунистической Секуритате неким Евгеном Цуркану, который в прошлом был активистом «Железной гвардии» — румынского фашистского движения межвоенного времени.

Однако партийное государство коммунистов отличалось от своих авторитарных предшественников не столько эффективностью репрессивного аппарата, сколько тем, что власть и ресурсы теперь монополизировались и использовались почти исключительно в интересах иностранной державы. Советская оккупация пришла на смену нацистской с минимальными перебоями переходного периода и неуклонно затягивала Восточную Европу все больше и больше в советскую орбиту (для жителей Восточной Германии, переживших двенадцать лет нацистской диктатуры, переход был еще более плавным). Этот процесс и его последствия — «советизация» и «русификация» всего в Восточной Европе, от производственных процессов до академических званий, — рано или поздно должен был разрушить лояльность всех сталинистов, кроме самых ярых.

И это имело дополнительный эффект, затуманивая воспоминания многих людей об их первоначальном двойственном отношении к коммунистическим преобразованиям. В последующие годы было легко забыть, что антисемитский и часто ксенофобский тон публичной риторики Сталина нашел сочувственную аудиторию во многих странах Восточной Европы, так же как и в самом Советском Союзе. Экономический национализм также имел народные местные корни, так что экспроприация, национализация, контроль и государственное регулирование труда не были чем-то новым. В Чехословакии, например, в соответствии с Двухлетним планом, введенным в 1946 году, непокорные рабочие могли быть сосланы в трудовые лагеря (хотя также верно, что большинство чешских судей в 1946-48 годах отказывались применять это наказание).

Таким образом, на начальных этапах советский захват Восточной Европы не был столь однозначным и жестоким изменением, как это могло бы показаться в ретроспективе, даже если отбросить большие надежды, возлагаемые на коммунистическое будущее меньшинством молодежи в Варшаве или Праге. Но так же, как жестокость нацистов оттолкнула потенциально дружественные местные настроения на территориях, которые они «освободили» от СССР в 1941-42 годах, так и Сталин вскоре рассеял иллюзии и ожидания в государствах-сателлитах.

Результат навязывания ускоренной версии мрачной экономической истории Советского Союза более развитым странам к западу от него уже был отмечен. Единственным ресурсом, на который коммунисты-управленцы могли постоянно опираться, было интенсивное трудоемкое производство на пределе возможностей. Вот почему сталинский террор 1948-53 годов в Восточной Европе так сильно напоминал его советский аналог двадцатилетней давности: оба они были связаны с политикой принудительной индустриализации. Централизованно планируемая экономика была действительно весьма эффективна в силовом принуждении шахтеров и рабочих заводов к достижению сверхнормативного результата; но это все, на что она была способна. Сельское хозяйство Советского блока все больше приходило в упадок; примером его временами заоблачной неэффективности может служить случай, когда чиновники во Фрунзе (ныне Бишкек, Киргизия), которые в 1960 году заставляли местных крестьян выполнять свои (произвольные и недостижимые) планы на поставку масла, скупая его запасы в местных магазинах…

Суды и чистки, которые сопровождались хором клеветы, способствовали деградации того, что оставалось в Восточной Европе от публичной сферы. Политика и правительство стали синонимами коррупции и произвольных репрессий, которые практиковались продажной кликой и осуществлялись в ее интересах. Конечно, это не было чем-то новым. Но в коммунистическом беспределе была явно циничная черта: привычные злоупотребления теперь старательно маскировались лозунгами равенства и социального прогресса, — лицемерие, в котором ни межвоенные олигархи, ни нацистские оккупанты не чувствовали необходимости. Это была форма дурного правления, приспособленная для почти исключительной выгоды иностранной державы, что и вызвало такое негодование советским правлением за пределами границ Советского Союза.

Результатом советизации Восточной Европы стало неуклонное отдаление ее от западной половины континента. Как раз в то время, когда Западная Европа вступала в эпоху драматических преобразований и беспрецедентного процветания, Восточная Европа впадала в кому, зиму инертности и покорности, прерываемую циклами протеста, подчинения, которая продлится почти четыре десятилетия. Симптоматично и в какой-то мере уместно, что в те самые годы, когда План Маршалла вливал около 14 миллиардов долларов в восстанавливающуюся экономику Западной Европы, Сталин — путем репараций, принудительных поставок и введения крайне невыгодных торговых диспропорций — извлек примерно такую же сумму из Восточной Европы.

Восточная Европа всегда отличалась от Западной. Но различие между Восточной и Западной Европой было не единственным и даже не самым важным. Средиземноморская Европа заметно отличалась от Северо-Западной Европы; религия имела гораздо большее значение, чем политика в исторических границах внутри государств и между ними. В Европе до Второй мировой войны разница между Севером и Югом, богатыми и бедными, городскими и сельскими жителями была больше, чем между Востоком и Западом.

Таким образом, влияние советской власти на земли к востоку от Вены было в некоторых отношениях даже более заметным, чем на саму Россию. Российская империя, в конце концов, всегда была лишь частично европейской; и европейская идентичность постпетровской России сама по себе была сильно оспариваема в течение столетия, предшествовавшего ленинскому перевороту. Грубо отрезав Советский Союз от его связей с европейской историей и культурой, большевики совершили великое и длительное насилие над Россией. Но их подозрительность к Западу и страх перед западным влиянием не были беспрецедентными; она имела глубокие корни в мировоззрении славянофилов, их работах и деятельности задолго до 1917 года.

В Центральной и Восточной Европе подобных прецедентов не было. Наоборот, чертой национализма небольших государств, вроде Польши, Румынии, Хорватии и других, было то, что они не считали себя какими-то далекими аутсайдерами на краю европейской цивилизации, а скорее недооцененными защитниками ядра европейского наследия — так же как чехи и венгры вполне обоснованно полагали, что проживают в самом сердце континента. Для румынских и польских интеллектуалов законодателем моды на идеи и искусство был Париж, так же как немецкоязычная интеллигенция поздней империи Габсбургов, от Подкарпатской Руси до Триеста, всегда смотрела на Вену.

Эта интегрированная, космополитическая Европа, конечно, существовала только для меньшинства — и она умерла в 1918 году. Но новые государства, которые появились в Версале, были уязвимы и как-то изначально ненадежны. Поэтому межвоенные десятилетия стали своего рода интервалом, ни войной, ни миром, в котором судьба постимперской Центральной и Восточной Европы оставалась несколько неопределенной. Наиболее вероятного сценария, согласно которому возрожденная Германия, по сути, стала бы наследницей древних империй на территориях, которые простирались от Щецина до Стамбула, едва удалось избежать только благодаря ошибкам самого Гитлера.

Навязывание русского, а не немецкого решения отрезало уязвимую восточную половину Европы от тела континента. В то время это не вызывало особого беспокойства у самих западных европейцев. За исключением немцев, нации, наиболее непосредственно пострадавшей от разделения Европы, но также не имевшей возможности выразить свое недовольство этим. Западные европейцы были в значительной степени равнодушны к исчезновению Восточной Европы. В самом деле, они скоро так привыкли к этому и были так озабочены замечательными переменами, происходившими в их собственных странах, что им казалось вполне естественным, что от Балтийского до Адриатического моря должна быть непроходимая укрепленная преграда. Но для народов к востоку от этого барьера, отброшенных назад, как казалось, в грязный, забытый угол их собственного континента, во власти полу-чуждой Великой Державы, не лучше, чем они, и паразитирующих на их сокращающихся ресурсах, сама история медленно остановилась.

VII. Культурные войны

Мы все отвергли предыдущую эру. Я знал это главным образом по литературе, и мне казалось, что это была эпоха глупости и варварства.

Милан Шимечка

В ХХ веке каждое действие предполагает и означает избрание определенной позиции относительно советского вопроса

Раймон Арон

Я был прав, когда ошибался, в то время как Вы и Вам подобные ошибались в своей правоте

Пьер Куртад

Нравится вам это или нет, но создание социализма особенное, потому что, чтобы понять его, нужно поддержать его движение и принять его цели.

Жан-Поль Сартр

Люди бывают правы по неуважительным причинам, ничего с этим не поделаешь... Страх оказаться в плохой компании — это не проявление политической чистоты; это выражение недостаточной уверенности в себе

Артур Кестлер

Не успела закончиться европейская борьба между фашизмом и демократией, как ей на смену, со скоростью, которая удивляла следующие поколения, пришел новый раскол: тот, что разделял коммунистов и антикоммунистов. Укрепление политических и интеллектуальных позиций за и против Советского Союза не началось с разделения Европы после Второй мировой войны. Но именно в эти послевоенные годы, между 1947 и 1953 годами, линия, которая отделяет Восток от Запада, левых от правых, глубоко врезалась в культурную и интеллектуальную жизнь Европы.

Обстоятельства были необычайно благоприятны. В промежутках между войнами крайне правые пользовались бóльшей поддержкой, чем это могло показаться большинству. От Брюсселя до Бухареста полемическая публицистика и литература 1930-х годов изобиловали расизмом, антисемитизмом, ультранационализмом, клерикализмом и политической реакцией. Интеллектуалы, журналисты и учителя, которые до и во время войны поддерживали фашистские или ультрареакционные настроения, имели веские основания после 1945 года громко заявлять о своей новообретенной репутации прогрессистов или радикалов (или же уходить во временное или длительное забвение). Поскольку большинство партий и изданий фашистского или даже ультраконсервативного толка теперь в любом случае находились под запретом (за исключением Иберийского полуострова, где всё было наоборот), публичные выражения политической привязанности ограничивались центром и левым крылом политического спектра. Правые мысли и взгляды в Европе оказались в тени.

Но хотя в содержании публичных текстов и выступлений после свержения Гитлера, Муссолини и их последователей произошли потрясающие изменения, тональность осталась такой же. Апокалиптическая настойчивость фашистов; их призыв к насильственным, «окончательным» решениям, будто настоящие изменения могли произойти только через полное разрушение; отвращение к компромиссу и «лживости» либеральной демократии, а также увлечение манихейскими альтернативами (все или ничего, революция или упадок) — все эти приемы могли пригодиться левым, и после 1945 года так и произошло.

В своей одержимости нацией, деградацией, жертвенностью и смертью фашистские писатели межвоенного периода обращались к Первой мировой войне. Интеллектуальные левые после 1945 года также формировались опытом войны, но на этот раз как столкновение несовместимых моральных альтернатив, исключающих всякую возможность компромисса: Добро против Зла, Свобода против Порабощения, Сопротивление против Коллаборационизма. Освобождение от нацистской или фашистской оккупации широко приветствовалось как повод для радикальных политических и социальных изменений; возможность превратить разруху военного времени в революционный переворот и начать новую жизнь. А когда, как мы увидели, стало казаться, что эту возможность упустили, и в целом восстановилась «нормальная» жизнь, преданные надежды довольно быстро превратились в цинизм — или же приводили к ультралевым взглядам в мире, который снова разделился на непримиримые политические лагеря.

Послевоенные европейские интеллектуалы торопились и не терпели компромиссов. Это были молодые люди. В Первой мировой войне погибло молодое поколение. Но после Второй мировой войны с общественной сцены исчезла основном прослойка старших, скомпрометированных людей. На их месте появились писатели, художники, журналисты и политические активисты, которые были слишком молоды, чтобы помнить войну 1914-1918 годов, но которым хотелось наверстать годы, потерянные в течение следующей войны.

Их политическое взросление произошло в эпоху Народных фронтов и антифашистских движений; так что публичного признания и влияния, часто за свои военные подвиги, они достигли в необычно раннем, по европейским стандартам, возрасте. Во Франции Жану Полю Сартру было 40 лет, когда закончилась война; Симоне де Бовуар — 37; Альберу Камю, самому влиятельному из них, — всего 32. Из старшего поколения только Франсуа Мориак (родившийся в 1885 году) мог сравниться с ними по влиянию, именно потому, что он не был запятнан каким-либо вишистским прошлым. В Италии от более раннего поколения итальянских общественных деятелей остался только неаполитанский философ Бенедетто Кроче (родился в 1866 году). В постфашистской Италии Игнацио Силоне, родившийся в 1900 году, одним из старейших среди влиятельных фигур-интеллектуалов; романисту и политическому комментатору Альберто Моравиа было 38, коммунистический редактор и писатель Элио Витторини на год моложе. В Германии, где симпатии к нацистам и война нанесли самый тяжелый урон общественным интеллектуалам и писателям, Генриху Бёллю — самому талантливому из нового поколения писателей, объединившихся через два года после поражения Гитлера, чтобы сформировать «Группу 47» — было всего 28 лет, когда закончилась война.

В Восточной Европе, где интеллектуальные элиты довоенных лет были заражены ультраконсерватизмом, мистическим национализмом или еще чем-то худшим, социальное продвижение молодежи было еще более заметным. Чеслав Милош, чье влиятельное эссе «Порабощенный разум» было опубликовано в 1951 году, когда ему было всего 40 лет и он уже находился в политической эмиграции, отнюдь не был исключением из правила. Ежи Анджеевский опубликовал «Пепел и алмаз», свой знаменитый роман о послевоенной Польше, когда ему было за тридцать. Тадеушу Боровскому, родившемуся в 1922 году, было только двадцать с небольшим лет, когда он опубликовал свои мемуары об Освенциме «Добро пожаловать в газовую камеру, дамы и господа.»

Лидеры восточноевропейских коммунистических партий были, как правило, чуть старше, эти люди пережили межвоенные годы в качестве политических заключенных или же в московской эмиграции, или и то и другое вместе. Но сразу за ними шло поколение очень молодых мужчин и женщин, чья идеалистическая приверженность поддержанным Советами переворотам, сыграла важную роль в их успехе. В Венгрии Геза Лошонци[75], который стал жертвой советских репрессий после венгерского восстания 1956 года, был еще в возрасте двадцати лет, когда он и сотни таких же, как он, замышляли привести Венгерскую коммунистическую партию к власти. Мужу Хеды Ковали[76], Рудольфу Марголиусу, одному из обвиняемых на процессе Сланского в декабре 1952 года, было тридцать пять, когда его назначили министром в коммунистическом правительстве Чехословакии; Артур Лондон[77], еще один участник процесса, был еще младше: когда коммунисты захватили власть, ему было тридцать три. Политическое становление Лондона происходило во французском Сопротивлении; как и многие в коммунистическом подполье, он в очень раннем возрасте научился выполнять политические и военные обязанности.

Юношеский энтузиазм по поводу коммунистического будущего был широко распространен среди интеллектуалов среднего класса, как на Востоке, так и на Западе. И это сопровождалось особым комплексом неполноценности по отношению к пролетариату, к рабочему классу «синих воротничков». В первые послевоенные годы квалифицированные рабочие находились в привилегированном положении, что так разительно отличалось от времен Великой депрессии, воспоминания о которых все еще были свежи в коллективной памяти. Нужно было добывать уголь, восстанавливать или строить новые дороги, здания, линии электропередач, изготавливать инструменты, а затем применять их для производства других товаров. Как мы уже видели, молодым, трудоспособным мужчинам в лагерях для перемещенных лиц было не трудно найти работу и убежище, в отличие от женщин с семьями — или «интеллектуалов» любого толка.

Одним из следствий этого было всеобщее возвышение промышленного труда и рабочих — особый политический актив для партий, претендующих представлять их. Левые, образованные мужчины и женщины среднего класса, смущенные своим социальным происхождением, могли смягчить свой дискомфорт, отдавшись в объятия коммунизма. Но даже если они не заходили так далеко, чтобы присоединиться к партии, многие художники, особенно во Франции и Италии, «пресмыкались перед пролетариатом» (Артур Кестлер) и превозносили «революционный рабочий класс» (обычно изображаемый в духе соцреализма/фашизма суровыми жилистыми мужчинами), почти до культового статуса.

Хотя это явление было общеевропейским по своим масштабам и выходило за рамки коммунистической политики (самым известным интеллектуальным выразителем «рабочего движения» в Европе был Жан-Поль Сартр, который так никогда и не вступил во французскую коммунистическую партию), именно в Восточной Европе такие настроения имели реальные последствия. Студенты, преподаватели, писатели и художники из Англии, Франции, Германии и других стран, стекались в (дораскольническую) Югославию), чтобы, засучив рукава, работать на восстановлении железных дорог. В августе 1947 года Итало Кальвино с энтузиазмом писал о молодых добровольцах из Италии, которые похожим образом работали в Чехословакии. Преданность новому началу, поклонение реальному или воображаемому сообществу рабочих, восхищение Советами (и их всепобеждающей Красной Армией) отделяли молодое послевоенное поколение от его социальных корней и национального прошлого.

Решение стать коммунистом (или «марксистом», что в то время обычно означало коммуниста) обычно принималось в молодом возрасте. Людек Пахман[78], чех, писал так: «Я стал марксистом в 1943 году. Мне было девятнадцать лет, и осознание того, что я все понял и все мог объяснить, очаровывало меня, так же как и осознание, что я мог выступить вместе с пролетариями всего мира — сначала против Гитлера, а затем против международной буржуазии». Даже такие, как Чеслав Милош[79], который не был ослеплен прелестями коммунистической догмы, недвусмысленно приветствовали коммунистические социальные реформы: «Я был рад видеть, что полуфеодальная структура Польши окончательно разрушена, университеты открыты для молодых рабочих и крестьян, проведена аграрная реформа и страна наконец встала на путь индустриализации». Как заметил Милован Джилас, вспоминая свой личный опыт в качестве ближайшего помощника Тито: «Тоталитаризм вначале — это энтузиазм и убежденность; только позже он становится организацией, авторитетом, карьеризмом».

Коммунистические партии поначалу льстили интеллектуалам, для которых коммунистические амбиции представляли привлекательный контраст с узкогосударственным местничеством их родины, а также яростным антиинтеллектуализмом нацистов. Для многих молодых интеллектуалов коммунизм был не столько вопросом убеждений, сколько вопросом веры — как заметил бы Александр Ват (еще один, впоследствии бывший, поляк-коммунист), светская интеллигенция Польши жаждала «утонченного катехизиса.» Хотя среди восточноевропейских студентов, поэтов, драматургов, романистов, журналистов или профессоров, тех, кто становились активными коммунистами, всегда были меньшинство, именно к ним чаще всего принадлежали самые талантливые мужчины и женщины своего поколения.

Поэтому Павел Когоут, который в более поздние десятилетия получил международное признание как диссидент и посткоммунистический эссеист и драматург, впервые привлек к себе общественное внимание в своей родной Чехословакии как ультра-энтузиаст нового режима у себя дома. В воспоминаниях 1969 года он описывал свое «чувство уверенности», когда наблюдал за лидером партии Клементом Готвальдом на переполненной Староместской площади Праги в день чешского февральского переворота 1948 года. Здесь, «в той человеческой массе, которая устремилась на поиски справедливости, и в этом человеке [Готвальде], который ведет их в решающую битву», 20-летний Когоут нашел «Centrum Securitatis[80], который тщетно пытался найти Коменский». Четыре года спустя, в религиозном подъеме, Когоут написал «Кантату нашей родной коммунистической партии»:

Давайте споем привет партии!

Ее юность отмечена молодыми ударниками

У нее разум как у миллиона голов

И сила миллионов человеческих рук

А ее батальон — это

слова Сталина и Готвальда.

В разгар цветущего мая

В далекие пределы

Над старым замком развевается флаг

Со словами «Правда побеждает!»

Эти слова великолепно исполнились сами собой:

Правда рабочих восторжествовала!

Навстречу славному будущему поднимается наша страна.

Слава партии Готвальда!

Слава!

Слава!

Такая вера была широко распространена в поколении Когоута. Как заметил бы Милош, коммунизм действовал по принципу, что писателям не нужно думать, им нужно только понимать. И даже понимание требовало не более чем преданности, и именно этого искали молодые интеллектуалы Восточной Европы. «Мы были детьми войны, — писал Зденек Млынарж[81] (вступивший в Коммунистическую партию Чехословакии в 1946 году в возрасте пятнадцати лет), — которые, фактически ни с кем не воевали, но которые в первые послевоенные годы пришли с этим военным кругозором, когда наконец представилась возможность воевать за что-то». ... Таким образом, наш уникальный опыт вбил в нас представление о том, что победа правильной концепции означает просто уничтожение другой».

Невинный пыл, с которым некоторые молодые восточноевропейцы окунулись в коммунизм («Я в таком революционном настроении...» — воскликнул писатель Людвик Вацулик в разговоре со своей девушкой, после того как вступил в чешскую партию), не умалял ответственности Москвы за то, что было, в конце концов, советским захватом их стран. Но он помогает понять масштаб разочарования и уныния, которые наступили потом. Коммунисты чуть постарше, такие как Джилас[82], вероятно, всегда понимали, что, по его словам, «манипулирование пылом — это зародыш рабства». Но молодые новообращенные, особенно интеллектуалы, были ошеломлены, обнаружив суровость коммунистической дисциплины и реальность сталинской власти.

Таким образом, навязывание после 1948 года ждановской догмы о «двух культурах», с ее настойчивым требованием принятия «правильных» позиций во всем, от ботаники до поэзии, стало особым потрясением для народных демократий Восточной Европы. Рабское соблюдение интеллектуалами партийной линии, давно установившееся в Советском Союзе, где в любом случае имелось досоветское наследие репрессий и ортодоксии, давалась труднее странам, только недавно вышедшим из довольно мягкого режима Габсбургов. В Центральной Европе XIX века интеллектуалы и поэты приобрели привычку и ответственность говорить от имени нации. При коммунизме их роль была иной. Там, где когда-то они представляли абстрактный «народ», теперь они были не более чем культурными рупорами для (реальных) тиранов. Хуже того, они скоро станут жертвой выбора — как космополиты, «паразиты» или евреи — для тех же тиранов в поисках козлов отпущения за свои ошибки.

Таким образом, энтузиазм большинства восточноевропейских интеллектуалов по отношению к коммунизму — даже в Чехословакии, где он был наиболее сильным, — испарился после смерти Сталина, хотя он сохранялся в течение нескольких лет в форме проектов «пересмотра» или «реформ коммунизма». Линии разделения внутри коммунистических государств уже не пролегали между коммунизмом и его противниками. Важное противостояние снова происходило между теми, кто олицетворял власть — партией-государством и ее полицией, государственным аппаратом и придворной интеллигенцией — и всеми остальными.

В этом смысле линия разлома холодной войны проходила не столько между Востоком и Западом, сколько внутри Восточной и Западной Европы. В Восточной Европе, как мы видели, Коммунистическая партия и ее аппарат находились в состоянии необъявленной войны с остальным обществом. Более близкое знакомство с коммунизмом очертило новые линии борьбы: между теми, для кого коммунизм в той или иной форме приносил практическую социальную выгоду, и теми, для кого он означал дискриминацию, разочарование и репрессии. В Западной Европе в обоих лагерях также оказалось много интеллектуалов; но характерно, что увлечение коммунизмом в теории было обратно пропорционально опыту коммунизма на практике.

Это широко распространенное незнание судьбы современной Восточной Европы в сочетании с растущим безразличием Запада было источником недоумения и разочарования для многих на Востоке. Проблема для восточноевропейских интеллектуалов и других была не в их периферийном положении — это была судьба, с которой они давно смирились. Что мучило их после 1948 года, так это двойное исключение: из их собственной истории, благодаря советскому присутствию, и из сознания Запада, чьи наиболее известные интеллектуалы не принимали во внимание их опыт или пример. В восточноевропейских сочинениях о Западной Европе начала пятидесятых годов постоянно звучит тема оскорбления и недоуменного удивления: «разочарованной любви», как Милош описал ее в «Угнетенном уме». «Неужели Европа не понимает, — писал румынский писатель Мирча Элиаде в эмиграции в апреле 1952 года, — что ей ампутировали часть самой плоти? Потому что... все эти страны находятся в Европе, все эти народы принадлежат европейскому сообществу.»

Но они больше к ней не принадлежали, и в этом была проблема. Сталину удалось продвинуть свою линию обороны глубоко в центр Европы и этим вытеснить Восточную Европу из уравнения. Европейская интеллектуальная и культурная жизнь после Второй мировой войны резко сократилась, и поляки, чехи и другие были из нее полностью удалены И несмотря на тот факт, что вызов коммунизму лежал в основе дебатов и споров в Западной Европе, практическому опыту «реального существующего коммунизма» в нескольких десятках миль к востоку уделялось очень мало внимания: а самыми горячими поклонниками коммунизма — вообще никакого.

Интеллектуальное состояние послевоенной Западной Европы было бы неузнаваемо для приезжего даже из совсем недавнего прошлого. Немецкоговорящая Центральная Европа — локомотив европейской культуры первой трети XX века — перестала существовать. Вена, которая после свержения Габсбургов в 1918 году уже превратилась в тень своего прежнего «я», была разделена, как и Берлин, между четырьмя союзными державами. Она едва могла прокормить или одеть своих граждан, не говоря уже о том, чтобы внести свой вклад в интеллектуальную жизнь континента. Австрийские философы, экономисты, математики и ученые, как и их современники в Венгрии и других странах бывшей Двуединой монархии, либо бежали в изгнание (во Францию, Великобританию, Британские доминионы или США), либо сотрудничали с властями, либо были убиты.

Сама же Германия лежала в руинах. Среди немецкой интеллектуальной эмиграции после 1933 года не осталось практически ни одной статусной личности, которая бы не была скомпрометирована своим сотрудничеством с режимом. Пресловутый флирт Мартина Хайдеггера с нацистами был нетипичен только в своих противоречивых последствиях для его философских трудов; десятки тысяч меньших хайдеггеров в школах, университетах, местной и национальной бюрократии, газетах и культурных учреждениях были также скомпрометированы воодушевлением, с которым они приспосаблтвали свои труды и действия к требованиям нацистов. Послевоенная немецкая ситуация осложнялась еще и существованием двух Германий, одна из которых претендовала на монопольное наследование «хорошего» немецкого прошлого: антифашистского, прогрессивного, просвещенного. Многие интеллектуалы и художники испытывали искушение связать свою судьбу с Советской Зоной и ее преемницей — Германской Демократической Республикой. В отличие от Боннской Федеративной Республики, не полностью денацифицированной и не желавшей смотреть в лицо недавнему немецкому прошлому, Восточная Германия гордо настаивала на своей антифашистской идентичности. Коммунистические власти приветствовали историков, драматургов или кинематографистов, которые хотели напомнить своим зрителям о преступлениях «другой» Германии — при условии соблюдения определенных табу. Некоторые из лучших талантов, сохранившихся со времен Веймарской республики, эмигрировали на восток.

Одной из причин этого было то, что, поскольку оккупированная Советским Союзом Восточная Германия была единственным государством в восточном блоке с западным двойником, ее интеллектуалы имели доступ к западной аудитории способом, недоступным румынским или польским писателям. А если цензура и давление становились невыносимыми, оставалась возможность вернуться на запад, через Берлинские пункты пропуска, по крайней мере до 1961 года и строительства Стены. К примеру, Бертольд Брехт выбрал жизнь в ГДР; там также остались молодые писатели вроде Кристы Вольф. Младшие писатели, как будущий диссидент Вольф Бирман[83], даже выезжали на Восток, чтобы получить образование и писать (Бирман переехал в семнадцатилетнем возрасте, в 1953 году).[84]

Что привлекало радикальных интеллектуалов с «материалистического» Запада, так это представление о ГДР как о прогрессивной, эгалитарной и антинацистской стране, как о разумной и понятной альтернативе Федеративной Республике. Казалось, что последняя отягощена историей, о которой она предпочитала не говорить, и в то же время странно невесомой, лишенной политических корней и культурно зависимой от западных союзников, прежде всего США, которые ее создали. Интеллектуальная жизнь в ранней Федеративной Республике не имела политического направления. Радикальные варианты любой политической крайности были категорически исключены из общественной жизни, и молодые писатели, такие как Бёлль, неохотно занимались партийной политикой (чем кардинально отличались от следующего поколения).

Недостатка в культурных изданиях, безусловно, не было: к 1948 году, когда была преодолена нехватка бумаги и восстановлены сети распространения, в Западной зоне Германии распространялось более двухсот литературных и политических журналов (хотя многие из них исчезли после денежной реформы). Новая Федеративная Республика могла похвастаться необычным разнообразием качественных газет, в частности новым еженедельником «Die Zeit», издаваемым в Гамбурге. И все же Западная Германия была и будет оставаться в течение многих лет периферией основного потока европейской интеллектуальной жизни. Мелвин Ласки, западный журналист и редактор, живущий в Берлине, писал о состоянии немецкой интеллигенции в 1950 году: «Думаю, никогда на протяжении современной истории ни один народ не был так истощен, так лишен вдохновения или даже таланта».

Контраст с более ранним культурным превосходством Германии отчасти объясняет разочарование, которое испытывали многие отечественные и зарубежные наблюдатели, рассматривая новую Республику: Раймон Арон был не единственным человеком, который вспоминал, что в прежние годы ХХ век казался столетием Германии. Когда оказалось, что столько немецкого культурного наследия запятнано и списано со счета из-за того, что нацисты использовали его для своих целей, стало непонятно, какой именно вклад Германия могла бы сделать в Европу. Вполне понятно, что немецкие писатели и мыслители были одержимы исключительно немецкими дилеммами. Примечательно, что Карл Ясперс, единственная крупная фигура из донацистского интеллектуального мира, принимавшая активное участие в дебатах после 1945 года, наиболее известен своим эссе 1946 года «Вопросы немецкой вины». Но именно старательное уклонение западногерманских интеллектуалов от идеологической политики привело к их маргинализации в первое послевоенное десятилетие, в то время как общественные дискуссии в Западной Европе отличались сильной и радикальной политизацией.

Англичане в те годы тоже были в основном на периферии европейской интеллектуальной жизни, хотя и по совершенно иным причинам. Политические споры, раскалывавшие Европу, были известны в Британии — межвоенные столкновения из-за пацифизма, Великой депрессии и Гражданской войны в Испании разделили Лейбористскую партию и левых интеллектуалов, и эти разногласия не были забыты в последующие годы. Но в межвоенной Британии ни фашистам, ни коммунистам не удалось превратить социальные разногласия в политическую революцию. Фашисты были в основном ограничены бедными кварталами Лондона, где в 1930-е годы они некоторое время играли на народном антисемитизме; Коммунистическая партия Великобритании (КПВБ) никогда не получала большой поддержки за пределами своих ранних оплотов в шотландской судостроительной промышленности, некоторых шахтерских сообществах и нескольких заводах в Уэст-Мидленде Англии. Даже во время короткого пика популярности в 1945 году, партия получила всего 102 000 голосов (0,4 % голосов избирателей) и избрала двух членов парламента. Оба они потеряли свои места на выборах 1950 года. К выборам 1951 года КПВБ привлекла всего 21 000 избирателей при примерно 49-миллионном населении.

Коммунизм в Великобритании тогда был политической абстракцией. Это никоим образом не исключало интеллектуальных симпатий к марксизму среди лондонской интеллигенции и в университетах. Большевизм с самого начала имел определенную привлекательность для британских фабианских социалистов[85], таких как Герберт Уэллс, которые усматривали в политике Ленина и даже Сталина что-то знакомое и близкое: общественное упорядочение сверху со стороны тех, кто знает лучше. А британские левые бюрократы, как и их сверстники в министерстве иностранных дел, не имели времени и желания заниматься проблемами маленьких стран между Германией и Россией, которые они всегда считали досадной помехой.

Но в то время, когда эти вопросы вызывали ожесточенные дискуссии по ту сторону Ла-Манша, коммунизм никоим образом не мобилизовывал и не разделял интеллектуалов в Британии до такой же степени. Как заметил Джордж Оруэлл в 1947 году, «англичане не настолько заинтересованы в интеллектуальных вопросах, чтобы быть к ним нетерпимыми». Интеллектуальные и культурные дебаты в Англии (и в меньшей степени в остальной Британии) были сосредоточены вместо этого на внутренних проблемах: первых проявлениях беспокойства относительно государственного «упадка», продолжавшегося несколько десятилетий. Это было свойственно для неоднозначных настроений, которые царили в послевоенной Британии: страна, которая недавно завершила шестилетнюю войну и победила смертельного врага, начала беспрецедентный эксперимент социального капитализма — и все равно деятели культуры были одержимы поиском признаков упадка и ухудшения.

Именно поэтому Томас Стернз Элиот[86] в своих «Замечаниях к определению культуры» (1948) утверждал «с некоторой уверенностью, что наша эпоха — эпоха упадка; что стандарты культуры ниже, чем они были пятьдесят лет назад; и что свидетельства этого упадка видны во всех сферах человеческой деятельности». Руководствуясь аналогичными соображениями, Британская радиовещательная корпорация начала свою «Третью программу» на радио в 1946 году: высокоинтеллектуальный, высококачественный продукт, явно предназначенный для поощрения и распространения «качества» и направленный на тех, кто в континентальной Европе считались бы «интеллигенцией»; но сочетание классической музыки, тематических лекций и серьезных дискуссий было безошибочно английским в его старательном избегании спорных или политически чувствительных тем.

Англичане не были равнодушны к европейским делам. Европейская политика и литература регулярно освещались в еженедельных и периодических журналах, и британские читатели могли быть хорошо информированы, если хотели. Кроме того, британцы знали о масштабе травмы, которую только что пережили европейцы. Сирил Коннолли[87] высказал свое мнение о тогдашнем положении Европы в своей заметке в собственном журнале «Horizon» в сентябре 1945 года: «Европа проиграла в войне морально и экономически. Большой шатер европейской цивилизации, в свете софитов которого мы все росли, читали, писали, любили и путешествовали, рухнул; боковые канаты оборваны, центральный шест сломан, стулья и столы разбиты вдребезги, шатер пуст, розы на подставках засохли...»

Но, несмотря на эту заботу о состоянии Континента, британские (и особенно английские) комментаторы стояли немного в стороне, как будто проблемы Европы и Британии, хотя и были заметно связаны, тем не менее отличались в решающих отношениях. За некоторыми примечательными исключениями британские интеллектуалы не играли влиятельной роли в великих дебатах континентальной Европы, но наблюдали за ними со стороны. Вообще говоря, неотложные политические дела в Европе вызывали в Британии только интеллектуальный интерес, в то время как темы, вызывавшие интеллектуальный интерес на Континенте, обычно ограничивались академическими кругами Великобритании, если они вообще были замечены.

Ситуация в Италии была почти прямо противоположной. Из всех стран Западной Европы именно Италия непосредственно испытала на себе язвы той эпохи. Двадцать лет страной правил первый в мире фашистский режим. Она была оккупирована немцами, а затем освобожден западными союзниками в ходе затяжной войны на истощение и разрушение, которая длилась почти два года, охватила три четверти территории страны и довела большую часть ее жителей до нищеты. Более того, с сентября 1943 по апрель 1945 года север Италии сотрясался в результате того, что по всем признакам, кроме названия, было полномасштабной гражданской войной. Как бывшее государство Оси, Италия была объектом подозрений, как на Западе, так и на Востоке. До раскола Тито со Сталиным неурегулированная граница Италии с Югославией была самой нестабильной и потенциально взрывоопасной границей холодной войны. Непростые отношения страны со своим коммунистическим соседом осложнялись присутствием в Италии крупнейшей Коммунистической партии за пределами Советского блока: 4 350 000 голосов на выборах (19 % от общего числа) в 1946 году, увеличившись до 6 122 000 (23 % от общего числа) в 1953 году. В том же году Итальянская коммунистическая партия (PCI) могла похвастаться оплаченным членством 2 145 000 человек. Местное влияние партии еще больше усилилось благодаря ее монополии на власть в некоторых регионах (в частности, в Эмилии-Романье, вокруг города Болонья); поддержке, на которую она могла рассчитывать со стороны итальянской социалистической партии Пьетро Ненни (PSI)[88]; и широкой популярности ее тонкого и вдумчивого лидера Пальмиро Тольятти.

По всем этим причинам интеллектуальная жизнь послевоенной Италии была крайне политизирована и тесно связана с проблемой коммунизма. Подавляющее большинство молодых итальянских интеллектуалов, в том числе и некоторые из тех, кого соблазнил фашизм, сформировались в тени Бенедетто Кроче[89]. Своеобразное сочетание гегельянского идеализма в философии и либерализма XIX века в политике послужило этическим ориентиром для целого поколения интеллектуалов-антифашистов, но в послевоенных условиях этого было явно недостаточно. Реальный выбор, стоявший перед итальянцами, выглядел как жесткая альтернатива: политизированный клерикализм — союз консервативного Ватикана (при Пии XII) и поддерживаемых США христианских демократов — или же политический марксизм.

Итальянская коммунистическая партия имела определенную особенность, которая отличала ее от других коммунистических партий и на Востоке, и на Западе. С самого начала ее возглавляли интеллектуалы. Тольятти, подобно Антонио Грамши[90] и другим молодым основателям партии двадцатилетней давности, был заметно более образованным и уважительным в своем отношении к образованию, — чем лидеры большинства других коммунистических партий Европы. Более того, в десятилетие, последовавшее за Второй мировой войной, партия открыто приветствовала интеллектуалов — как членов и как союзников — и позаботилась о том, чтобы смягчить те элементы в партийной риторике, которые могли бы отпугнуть их. Действительно, Тольятти сознательно строил обращение коммунизма к итальянским интеллектуалам по собственной формуле: «наполовину Кроче, наполовину Сталин».

Формула оказалась исключительно успешной. Путь от либерального антифашизма Кроче к политическому марксизму прошли некоторые из самых талантливых молодых лидеров Итальянской коммунистической партии: Джорджо Амендола, Лусио Ломбардо Радиче, Пьетро Инграо, Карло Кассола и Эмилио Серени, все они пришли в коммунистическую политику из мира философии и литературы. После 1946 года к ним присоединились мужчины и женщины, разочарованные неспособностью Партии действия[91] воплотить в жизнь чаяния Сопротивления военного времени, что означало конец надежд на светскую, радикальную и немарксистскую альтернативу в итальянской общественной жизни.

Позиционируя себя как голос прогресса и современности в краю застоя и лучшую надежду на реальные социальные и политические реформы, ИКП собрала вокруг себя свиту ученых и писателей-единомышленников, которые создавали для партии и ее политики ауру респектабельности, образованности и даже универсальности. Однако после разделения Европы стратегия Тольятти подвергалась все большему давлению. Из критики ИКП со стороны советов на первой встрече Коминформа в сентябре 1947 года стало ясно, что Сталин настроен взять итальянских коммунистов (так же как и французских) под более пристальный контроль; их политические действия должны быть тесно скоординированы с Москвой, а на смену их толерантности в культурных делах должен прийти бескомпромиссный тезис Жданова о «двух культурах». Тем временем после наглого, но успешного вмешательства Америки в выборы 1948 года на стороне христианских демократов, послевоенная политика Тольятти по работе с институтами либеральной демократии стала казаться наивной.

Каковы бы ни были его сомнения, у Тольятти не было иного выбора, кроме как ужесточить контроль и навязать сталинские нормы. Это вызвало публичное несогласие со стороны некоторых партийных интеллектуалов, которые до сих пор были свободны отделять политический авторитет партии, который они не ставили под сомнение, от сферы «культуры», где они ценили свою независимость. В январе 1947 года Витторини, редактор коммунистического культурного журнала «Политехника», напомнил Тольятти в Открытом письме, что «культуру» нельзя подчинять политике, разве что за счет самой культуры и ценой правды.

Тольятти, который провел 1930-е годы в Москве и возглавлял испанские операции Коминтерна в 1937-1938 годах, считал иначе. В Коммунистической партии все получали указания сверху, всё было подчинено политике. «Культура» не была защищенным пространством, на которое не распространялись советские указания. Витторини и его товарищи должны были либо принять линию Партии в литературе, искусстве и идеях, либо уйти. В течение следующих нескольких лет Итальянская компартия стала еще больше придерживаться советской линии, а Витторини и многие другие интеллектуалы ушли. Но, несмотря на непоколебимую верность Тольятти Москве, ИКП никогда не теряла определенной недогматической «ауры», как единственная крупная коммунистическая партия, которая терпела и даже поддерживала интеллектуальное инакомыслие и свободу мысли; эта репутация хорошо послужит ей в последующие десятилетия.

Действительно, критики Тольятти со стороны некоммунистических левых были сбиты с толку распространенным в стране и (особенно) за рубежом представлением о том, что ИКП не похожа на другие коммунистические партии. Как позже признал Игнацио Силоне[92], итальянские социалисты и другие могли винить только себя. Тесные отношения между коммунистами и социалистами в Италии, по крайней мере, до 1948 года, и последовавшее за этим нежелание некоммунистических марксистов критиковать Советский Союз препятствовали появлению в итальянской политике четкой левой альтернативы коммунизму.

Но если Италия была необычной в Западной Европе из-за относительно симпатичного качества ее коммунистов, то она, конечно, была нетипичной и по другой причине. Свержение Муссолини в 1943 году не могло скрыть соучастия многих итальянских интеллектуалов в его двадцатилетнем правлении. Ультранационализм Муссолини был, в частности, направлен на иностранную культуру и влияние; а фашизм откровенно отдавал предпочтение «национальным» интеллектуалам, применяя к литературе и искусству националистическую политику защиты и замены, подобную более привычным мерам в отношении иностранных товаров.

Естественно, многие итальянские интеллектуалы (особенно молодые) принимали поддержку и помощь от фашистского государства: альтернативой была эмиграция или молчание. Сам Элио Витторини[93] был лауреатом фашистских литературных конкурсов. Витторио де Сика, прежде чем стать ведущим представителем послевоенного неореализма, был известным актером фашистского кинематографа. Его коллега, режиссер Роберто Росселлини, который также работал в жанре неореализма и чьи послевоенные фильмы имели внятную коммунистическую политическую тональность, лишь за несколько лет до того создавал документальное кино и художественные фильмы по поддержке правительства Муссолини, и то был не единичный случай. К 1943 году власть Муссолини для многих миллионов итальянцев, которые во взрослом возрасте не знали никакого другого мирного правительства, составляла привычный порядок вещей.

Поэтому моральные дилеммы подавляющего большинства итальянских интеллектуалов в послевоенные годы отражали довольно неоднозначную международную позицию страны в целом, которая имела слишком обременительные связи с авторитарным прошлым, чтобы занять центральное место в послевоенных делах Европы. Во всяком случае, Италия долгое время была странно периферийной для современной европейской культуры, возможно, из-за ее собственной центробежной истории и децентрализованного устройства: Неаполь, Флоренция, Болонья, Милан и Турин образовывали свои собственные маленькие миры, со своими университетами, газетами, академиями и интеллигенцией. Рим был средоточием власти и источником покровительства. Но он никогда не монополизировал культурную жизнь нации.

В конце концов, в годы после Второй мировой войны могло существовать только одно место для истинно европейской интеллектуальной жизни: только один город, одна национальная столица, чьи навязчивые идеи и разногласия могли одновременно отражать и определять культурное состояние континента в целом. Его конкуренты оказались за колючей проволокой, уничтожили сами себя или же окунулись в местечковость. С 1920-х годов, когда одно европейское государство за другим оказывалась под властью диктаторов, политические беженцы и интеллектуальные изгнанники направлялись во Францию. Некоторые остались во время войны и присоединились к Сопротивлению, где многие стали жертвами Виши и нацистов. Кое-кто бежал в Лондон, Нью-Йорк или Латинскую Америку, но вернулся после освобождения. Другие, как, например, Чеслав Милош или венгерский историк и политический журналист Франсуа Фейто, не эмигрировали до тех пор, пока советские перевороты в Восточной Европе не вынудили их бежать — и тогда казалось вполне естественным, что они отправятся прямо в Париж.

В результате впервые с 1840-х годов, когда Карл Маркс, Генрих Гейне, Адам Мицкевич, Джузеппе Мадзини и Александр Герцен жили в парижском изгнании, Франция вновь стала естественным европейским домом для обездоленных интеллектуалов, центром обмена современной европейской мыслью и политикой. Таким образом, послевоенная интеллектуальная жизнь Парижа была вдвойне космополитичной: мужчины и женщины со всей Европы принимали в ней участие — и это была единственная европейская сцена, где местные мнения и дискуссии разрастались и выходили на широкий международный уровень.

Таким образом, несмотря на сокрушительное поражение Франции в 1940 году, ее унизительное подчинение в течение четырех лет немецкой оккупации, моральную двусмысленность (и не только) режима Виши маршала Петена, и позорное подчинение страны США и Великобритании в международной дипломатии послевоенных лет, французская культура вновь стала центром международного внимания: французские интеллектуалы приобрели особое международное значение как выразители эпохи, а тональность французских политических дискуссий воплощала идеологический раскол всего мира. Снова — и в последний раз Париж стал столицей Европы.

Ирония этого исхода не ускользнула от современников. Именно историческая случайность вывела французских интеллектуалов в центр внимания в эти годы, поскольку их собственные интересы были не менее узкими, чем чьи-либо другие. Послевоенная Франция, как и любая другая страна, была занята собственными проблемами сведения счетов, дефицита и политической нестабильности. Французские интеллектуалы переосмыслили политику остального мира в свете своих собственных навязчивых идей, и нарциссическое самомнение Парижа внутри Франции было спроецировано несамокритично на мир в целом. Как незабываемо описал это Артур Кестлер (в «Маленьких кокетках Сен-Жермен-де-Пре»), послевоенные французские интеллектуалы были «пронырами, которые поглядывали на оргии Истории сквозь щель в заборе». Но История припасла для них лучшие места.

Разногласия, которые будут характеризовать французское интеллектуальное сообщество в последующие годы, не сразу проявились. Когда Жан-Поль Сартр основал «Les Temps Modernes» в 1945 году, в редакционный совет вошли не только Симона де Бовуар[94] и Морис Мерло-Понти[95], но и Раймон Арон, отражая широкий консенсус вокруг левых политических взглядов и «экзистенциалистской» философии. Последнюю также исповедовал (не очень охотно) Альбер Камю, в то время близкий друг Сартра и де Бовуар и, благодаря своей колонке на редакционных страницах ежедневной газеты «Combat», самый влиятельный писатель в послевоенной Франции.

Всех их объединял определенный «менталитет Сопротивления» (хотя только Камю принимал активное участие в самом Сопротивлении — Арон был со Свободными французами в Лондоне, а остальные пережили времена оккупации более-менее беспроблемно). По словам Мерло-Понти, борьба военного времени преодолела для французских интеллектуалов дилемму «быть или делать». Отныне они были «в» Истории и должны были заниматься ею в полной мере. Их положение больше не давало интеллектуалам роскоши отказываться от политического выбора; истинная свобода состояла в принятии этой истины. По словам Сартра, «Быть свободным — это не делать то, что хочешь, а хотеть делать то, что можешь».

Другой урок, который якобы усвоили Сартр и его поколение это то, что война была неизбежным и в определенной степени даже желанным следствием политического насилия. Такая интерпретация совершенно не похожа на исконно французское восприятие недавних событий: к 1945 году многие европейцы пережили три десятилетия военного и политического насилия. Молодые люди по всему континенту были приучены к такому уровню публичной жестокости в словах и действиях, который шокировал бы их предков девятнадцатого века. Современная политическая риторика предлагала «диалектику», с помощью которой можно приручить призывы к насилию и конфликтам: Эммануэль Мунье, редактор журнала «Esprit» и влиятельный представитель христианских левых, несомненно, говорил за многих в 1949 году, когда утверждал, что «лицемерие — выступать против насилия или классовой борьбы, когда «белое насилие» практикуется над жертвами капитализма каждый день».

Но во Франции привлекательность насильственных решений представляла собой нечто большее, чем просто проекцию в будущее недавнего опыта. Это был также отголосок более давнего наследия. Обвинения в коллаборационизме, предательстве и измене, требования наказания и нового начала начались не с Освобождения. Они воспроизводили давнюю французскую традицию. С 1792 года революционный и контрреволюционный полюса французской общественной жизни воплощали и усиливали раскол страны надвое: за и против Монархии, за и против Революции, за и против Робеспьера, за и против Конституций 1830 и 1848 годов, за и против Коммуны. Ни одна другая страна не имела такого длительного и непрерывного опыта биполярной политики, подчеркиваемого традиционной историографией национального революционного мифа, который прививался французским школьникам в течение многих десятилетий.

Более того, Франция больше, чем любое другое западное национальное государство, была страной, интеллигенция которой одобряла и даже преклонялась перед насилием как инструментом государственной политики. Жорж Санд описывает прогулку вдоль Сены в 1835 году с другом, который настойчиво настаивал на кровавой пролетарской революции: только когда Сена покраснеет, объяснял он, когда Париж сгорит и бедняки займут свое законное место, могут восторжествовать справедливость и мир. Почти ровно столетие спустя английский эссеист Питер Кеннелл описывал в «New Statesman» «почти патологический культ насилия, которым, кажется, одержимы так много французских писателей».

Так, когда пожилой политик от Радикальной партии Эдуар Эррио, председатель Национального собрания Франции до своей смерти в 1957 году в возрасте 85 лет, объявил во время Освобождения, что нормальная политическая жизнь не может быть восстановлена до тех пор, пока «Франция не пройдет через кровавую бойню», его язык не звучал необычно для французских ушей, даже если он исходил от пузатого провинциального парламентария политического центра. Французские читатели и писатели давно уже привыкли к мысли, что исторические перемены и кровопролитие идут рука об руку. Когда Сартр и его современники настаивали на том, что коммунистическое насилие является формой «пролетарского гуманизма», «повивальной бабкой истории», они были менее оригинальными, чем им казалось.

Это знакомство с революционным насилием во французском воображении, вместе с окрашенными сепией воспоминаниями о старом франко-русском союзе, настроило французских интеллектуалов на то, чтобы приветствовать коммунистическую апологетику советской жестокости с явным сочувствием. Диалектика тоже помогала. Комментируя процесс Сланского для «Les Temps Modernes» Сартра, Марсель Пежу напоминал своим читателям, что нет ничего плохого в убийстве политических врагов. Что было не так в Праге, так это то, что «церемония, с помощью которой их убивают [т. е. показательный суд], кажется карикатурой на то, что могло бы быть, если бы это насилие было оправдано с коммунистической точки зрения. В конце концов, обвинения не являются на первый взгляд неправдоподобными».

Французские интеллектуалы, посещавшие Советский блок, были полны энтузиазма при виде строящегося коммунизма. Так, поэт и сюрреалист Поль Элюар в своей речи перед (несомненно, озадаченной) публикой в Бухаресте в октябре 1948 года сказал такие слова: «Я из страны, где больше никто не смеется, никто не поет. Франция погрузилась в темноту. Но вы открыли солнечный свет Счастья». А еще тот самый Элюар через год в оккупированной Советами Венгрии отмечал: «Народ должен быть единственным хозяином в своем крае, и за несколько лет Счастья станет верховным законом, а Радость — ежедневным горизонтом».

Элюар был коммунистом, но его настроения были широко распространены даже среди многих интеллектуалов и художников, которые никогда не вступали в партию. В 1948 году, после чешского переворота, Симона де Бовуар была уверена, что коммунисты всюду на пути к победе. Как за много лет до того написал ее современник Поль Низан, революционный философ только тогда может добиться результата, если выберет тот класс, который является носителем революции, а коммунисты и были самопровозглашенными представителями этого класса. Ангажированные интеллектуалы были обязаны встать на сторону прогресса и Истории, невзирая на случайные нравственные перипетии.

Важность коммунистического вопроса для интеллектуалов Франции была также следствием повсеместного присутствия Французской коммунистической партии (ФКП). Хотя ФКП никогда не была такой большой, как итальянская (в лучшие времена в ее состав входило 800 тысяч членов), в первые послевоенные годы она имела еще больший электоральный успех, получив в 1946 году 28% голосов. И в отличие от итальянцев французским коммунистам не пришлось столкнуться с единой правоцентристской католической партией. Другим отличием было то, что Социалистическая партия Франции, благодаря своему долгому знакомству с коммунистическими практиками во время войны, не присоединилась бесспорно к коммунистам на ранних этапах холодной войны (хотя меньшинство ее членов хотело бы этого). Поэтому ФКП была одновременно и сильной, и более изолированной, чем любая другая коммунистическая партия.

В то же время она была особенно нетерпима к интеллектуалам. В отличие от итальянцев, ФКП всегда возглавляли твердолобые, тупые партийные бюрократы, примером которых был бывший шахтер Морис Торез, руководивший партией с 1932 года до своей смерти в 1964 году. Для Сталина самым важным качеством Тореза было то, что он, как и Готвальд в Чехословакии, мог делать то, что ему говорили, и не задавать вопросов. Неслучайно, дезертировав из французской армии во время «Странной войны»[96] 1939-40 годов, Торез провел следующие пять лет в Москве. Таким образом, Французская коммунистическая партия была надежной, хотя и несколько негибкой партией-сателлитом, исправным инструментом для провозглашения и внедрение сталинской линии.

Для послевоенного студенческого поколения, стремившегося к лидерству, руководству, дисциплине и обещанию действовать в связке с «рабочими», сама жесткость ФКП имела определенную привлекательность, по крайней мере в течение нескольких лет: так же, как ее чешские или польские коллеги первоначально вызывали энтузиазм среди своих сверстников дальше на восток. Но для более авторитетных французских интеллектуалов пыл, с которым культурные комиссары ФКП устанавливали бескомпромиссность на страницах ежедневной газеты «L’Humanité» и где угодно еще, был ежедневным вызовом их прогрессивным взглядам. Писатели или ученые, связавшие свою судьбу с ФКП, не могли рассчитывать, как Витторини в Италии или Группа историков Коммунистической партии в Лондоне, на какую-либо свободу действий.

По этой причине предпочтения парижской интеллигенции — наш надежный компас в определении линий разлома веры и мысли в Европе времен «холодной войны». Именно в Париже, как нигде, интеллектуальные разломы проходили по контурам политическим — и внутри страны, и за рубежом. Восточноевропейские показательные процессы особенно горячо обсуждали в Париже, поскольку очень многие их жертвы жили и работали во Франции: Ласло Райк был интернирован во Францию после Гражданской войны в Испании; Артур Лондон работал во французском Сопротивлении, женился на одной известной французской коммунистке и был будущим свекром другой; Отто Кац, другая жертва процесса Сланского, был широко известен в парижских журналистских кругах с 1930-х годов, когда он там работал; Трайчо Костова хорошо помнили со времен его работы в болгарском диппредставительстве в Париже — новость о его аресте в Софии даже напечатали на первой полосе «Combat» Камю.

В самом Париже имели место два важных политических процесса. В 1946 году Виктор Кравченко, советский служащий среднего звена, который бежал в США в апреле 1944 года, издал свои мемуары под названием «Я выбрал свободу». Когда они вышли в мае того же года во Франции, описание советских чисток, расправ и особенно системы советских концентрационных лагерей, Гулага, вызвали сенсацию.

В ноябре 1947 года, через два месяца после заседания Коминформа в Польше, где лидерам ФКП дали хорошую взбучку за то, что они не смогли продавить новую жесткую советскую линию, интеллектуальное периодическое издание партии «Les Lettres françaises» опубликовало ряд статей, авторы которых утверждали, что книга Кравченко — это брехня, сфабрикованая американскими спецслужбами. Когда в апреле 1948 года газета повторила и расширила эти обвинения, Кравченко подал в суд за клевету.

На суде, который длился с 24 января по 4 апреля 1949 года, Кравченко привел в свою поддержку ряд довольно неубедительных свидетелей. А ответчики могли сыпать целым сонмом клятв ведущих французских интеллектуалов-некоммунистов: романиста, участника подполья Веркора, физика, лауреата Нобелевской премии Фредерика Жолио-Кюри, критика искусства, героя Сопротивления и директора Музея современного искусства Жана Кассу и многих других. Все они свидетельствовали о безупречной репутации Коммунистической партии Франции во время сопротивления нацистам, неоспоримые революционные победы Советского Союза и неприемлемые последствия признания правоты Кравченко — даже если он действительно прав. По решению суда, Кравченко получил один франк унизительной символической компенсации.

Эта «моральная» победа «прогрессивных левых сил» совпала с первым раундом крупных показательных процессов в Восточной Европе и принятием интеллектуальных позиций за и против Советского Союза. Как за несколько месяцев до того начал убеждать Сартр, «надо выбирать между СССР и англо-саксонским блоком». Но для многих критиков Советского Союза Кравченко был отнюдь не идеальным проводником. Его, советского аппаратчика со стажем, беглеца в США, не считали привлекательной фигурой те европейские интеллектуалы-антикоммунисты (возможно, большинство из них), которые старались держаться подальше от Вашингтона, так же как и не были согласны отдавать Москве монопольное право на титул лидера прогресса. С таким человеком, писали Сартр и Мерло-Понти в январе 1950 года, мы не можем чувствовать себя собратьями: он живое свидетельство упадка «марксистских ценностей в самой России».

Но другой процесс оказалось труднее проигнорировать. 12 ноября 1949 года, через четыре недели после казни в Будапеште Райка, Давид Руссе опубликовал в газете «Le Figaro» обращение к бывшим узникам нацистских лагерей с просьбой помочь ему в проведении расследования о советских концлагерях. Ссылаясь на советский Исправительно-трудовой кодекс, он утверждал, что это не центры перевоспитания, как утверждали официальные лица, а скорее система концентрационных лагерей, неотъемлемая часть советской экономики и пенитенциарной системы. Неделю спустя, в «Les Lettres françaises», коммунистические писатели Пьер Декс и Клод Морган обвинили его в изобретении своих источников и карикатуре на СССР в низменной клевете. Руссе подал в суд за клевету.

Драматические персонажи в этом противостоянии были необычайно интересными. Руссе не был кремлевским перебежчиком. Он был французом. Давний социалист; когда-то троцкист; герой Сопротивления и выживший в Бухенвальде и Нойенгамме; друг Сартра и соучредитель с ним в 1948 году недолговечного политического движения «Объединение демократов». Для такого человека обвинение Советского Союза в функционировании концентрационных или трудовых лагерей резко расходилось с общепринятыми политическими установками того времени. Декса тоже арестовали за участие в Сопротивлении и депортировали в Маутхаузен. Для двух левых, бывших участников Сопротивления, выживших в лагере, столкновение таким образом иллюстрировало степень, в которой прошлые политические союзы и лояльности теперь были подчинены единственному вопросу коммунизма.

Список свидетелей Руссе содержал разнообразных и очень уважаемых экспертов, которые знали про советскую тюремную систему не понаслышке. Кульминацией стали драматические показания Маргарет Бубер-Нейман, свидетельствовавшей об опыте не только в советских лагерях, но и в Равенсбрюке, куда она была отправлена после того, как Сталин вернул ее нацистам в 1940 году в рамках небольшого обмена по пакту Молотова — Риббентропа. Руссе выиграл дело. Он даже несколько повлиял на совесть и сознание своих современников. После оглашения приговора в январе 1950 года Морис Мерло-Понти признался, что «факты ставят под сомнение смысл русской системы». Симона де Бовуар чувствовал себя обязанной включить в свой новый роман «Мандарины», основанный на реальных событиях, ряд мучительных диалогов между главными героями о новостях из советских лагерей (хотя она подобострастно адаптировала хронологию событий таким образом, чтобы казалось, что Сартр и его друзья знали о таких вещах еще в 1946 году).

Чтобы противостоять Руссе и ему подобным — а также обуздать «прогрессивных» интеллектуалов, — коммунистические партии применяли нравственный рычаг «антифашизма». Это было знакомо и потому привлекательно. Для многих европейцев их первый опыт политической мобилизации был в антифашистских лигах Народного фронта 1930-х годов. Для большинства людей Вторая мировая война запомнилась как победа над фашизмом и отмечалась как таковая во Франции и Бельгии, особенно в послевоенные годы. «Антифашизм» был обнадеживающим и универсальным связующим звеном с более простыми временами.

В основе антифашистской риторики, развернутой официальными левыми, лежал простой бинарный взгляд на политическую лояльность: мы — те, кем они не являются. Они (фашисты, нацисты, франкисты, националисты) Правые, мы — Левые. Они реакционны, мы прогрессивны. Они выступают за войну, мы — за Мир. Они — силы Зла, мы — на стороне Добра. По словам Клауса Манна[97] в Париже в 1935 году: чем бы ни был фашизм, мы не являемся им и мы против него. Поскольку большинство оппонентов антифашистов считали свою политику прежде всего антикоммунистической (в этом отчасти и заключалась привлекательность нацистов для консервативных элит в военное время в таких далеких друг от друга странах, как Дания и Румыния), эта аккуратная симметрия работала в пользу коммунистов. Фило-коммунизм, или, по крайней мере, анти-антикоммунизм, был логической сущностью антифашизма[98].

Советский Союз, конечно, был очень заинтересован в том, чтобы обратить внимание на свои антифашистские позиции в послевоенные годы, особенно после того, как США заменили Германию в качестве его врага. Антифашистская риторика теперь была направлена против Америки, обвиненной сначала в защите фашистов-реваншистов, а затем, в более широком смысле, представленной как протофашистская угроза сама по себе. Эта коммунистическая тактика была особенно эффективна, учитывая распространенный и искренний страх фашистского реванша в Европе или же, как минимум, волны неофашистских симпатий, которые возродятся из пепла.

«Антифашизм», с его подтекстом сопротивления и союзничества, также был связан с сохранявшимся положительным образом Советского Союза военного времени, искренней симпатией, которую многие западноевропейцы испытывали к героическим победителям Курска и Сталинграда. Как выразилась в своих мемуарах Симона де Бовуар, «в нашей дружбе с СССР не было никаких оговорок: жертвы русского народа доказали, что его вожди воплощали его желания». Сталинград, по словам Эдгара Морина, смел все сомнения, все критические замечания. Помогало также и то, что Париж был освобожден западными союзниками, чьи прегрешения в памяти местного населения казались большими.

Но источники интеллектуальной русофилии этим не ограничивались. Важно помнить о том, что происходило лишь на несколько километров восточнее. Западный интеллектуальный энтузиазм по поводу коммунизма, как правило, достигал пика не во времена «гуляш-коммунизма[99]» или «Социализма с человеческим лицом[100]», а скорее в моменты величайших зверств режима: в 1935-1939 и 1944-1956 годах. Писатели, профессора, художники и журналисты часто восхищались Сталиным не вопреки его недостаткам, а благодаря им. Именно тогда, когда он убивал людей в промышленных масштабах, когда показательные процессы обнажали всю самую гротескную жуть советского коммунизма, мужчины и женщины, живущие вне досягаемости Сталина были больше всего соблазнены этим человеком и его культом. Именно абсурдно большая пропасть, отделяющая риторику от реальности, делала ее столь неотразимой для мужчин и женщин, ищущих великую Цель[101].

Коммунизм зажигал интеллектуалов так, как ни Гитлер, ни (особенно) либеральная демократия не могли и надеяться сравниться с ним. Коммунизм был экзотичен географически и героичен по масштабу. Раймон Арон в 1950 году назвал «нелепой неожиданностью... что европейские левые приняли строителя пирамид за своего Бога». Но так ли уж это было удивительно? Жан-Поль Сартр, например, больше всего увлекался коммунистами именно в тот момент, когда «строитель пирамид» приступал к своим последним, безумным проектам. Мысль о том, что Советский Союз был вовлечен в важный поиск, сама амбициозность которого оправдывала и извиняла его недостатки, была уникально привлекательна для интеллектуалов-рационалистов. Основным грехом фашизма были его ограниченные цели. Но цели коммунизма были глобальные и возвышенные. Его преступления многие некоммунистические наблюдатели оправдывали, так сказать, историческими масштабами свершений.

Но даже при этом в первые годы холодной войны в Западной Европе было много людей, которые могли бы более открыто критиковать Сталина, Советский Союз и своих местных коммунистов, если бы их не сдерживал страх подыграть своим политическим оппонентам. Это тоже было наследием «антифашизма», убеждением, что «на левом фланге врагов нет» (правило, на которое сам Сталин, надо сказать, обращал мало внимания). Прогрессист отец Булье[102], уговаривая Франсуа Фейто[103] не писать о процессе Райка, объяснял так: привлекать внимания к грехам коммунизма означало «играть на руку империалистам».

Этот страх служить антисоветским интересам не был новым. Но к началу пятидесятых годов он стал главным расчетом в европейских интеллектуальных дебатах, прежде всего во Франции. Даже после того, как восточноевропейские показательные процессы наконец привели к тому, что Эммануэль Мунье[104] и многие из его группы «Esprit» дистанцировались от Французской коммунистической партии, они тщательно опровергали любой намек на то, что превратились в «антикоммунистов» или, хуже того, что они перестали быть «антиамериканистами». Анти-антикоммунизм становился политической и культурной самоцелью.

По одну сторону европейской культурной пропасти находились коммунисты, их друзья и апологеты: прогрессисты и «антифашисты». С другой стороны, — гораздо более многочисленный (за пределами советского блока), но также отчетливо разношерстный лагерь антикоммунистов. Поскольку принадлежность к антикоммунистам обозначала диапазон от троцкистов до неофашистов, критики СССР часто оказывались на одной площадке и на одной демонстрации с теми, чья политика во всех других вопросах была для них неприемлема. Такие нечестивые союзы были главной мишенью советской полемики, и порой было трудно убедить либеральных критиков коммунизма публично высказать свое мнение, опасаясь бросить на себя тень реакционности. Как объяснял Артур Кестлер перед большой аудиторией в Карнеги-холле в Нью-Йорке в 1948 году, «бывает, что люди правы по неправильным причинам, ничего с этим не поделаешь... Страх оказаться в плохой компании — это не проявление политической чистоты; это выражение недостаточной уверенности в себе».

Подлинно реакционная интеллигенция в первое десятилетие после войны была очень слаба. Даже те, кто, подобно Жаку Лорану[105] или Роже Нимье[106] во Франции, называли себя бесстыдно правыми, находили определенное удовольствие в признании безнадежности своего дела, создавая своего рода необогемную ностальгию по дискредитированному прошлому и выставляя напоказ свою политическую неуместность как знак чести. Пока ветер в парусах был у левых и история была на их стороне, новое поколение правой интеллигенции демонстративно гордилось тем, что они, дерзкие неудачники, превратили подлинный декаданс и солипсизм[107] поиска смерти таких писателей межвоенного периода, как Дриё ла Рошель[108] и Эрнст Юнгер[109], в общественную моду — опередив таким образом «старомодных парней[110]» тетчеровской Британии.

Более представительными, по крайней мере во Франции и Англии, были интеллектуальные консерваторы, чья неприязнь к коммунизму мало изменилась за тридцать лет. В обеих странах, так же как и Италии, активную роль в антикоммунистической полемике играли католические интеллектуалы. Ивлин Во и Грэм Грин пришли на смену Хилэру Беллоку[111] и Гилберту Честертону в ту нишу английского культурного пространства, которая была предназначена для талантливых и острых на язык католических традиционалистов. Но там, где английские консерваторы могли возмущаться пустотой современной жизни или вообще отступать от нее, французский католик вроде Франсуа Мориака вполне естественно втягивался в полемические дискуссии с левыми.

На протяжении долгой послевоенной публичной деятельности Мориака (вплоть до восьмидесяти с лишним лет он регулярно писал в «Le Figaro»; умер в 1970 году в возрасте 85 лет) он практически всегда полемизировал вокруг этических вопросов: сначала с Альбером Камю в отношении права на послевоенные чистки, позже — с коллегами-консерваторами относительно войны в Алжире, которую он осуждал, и всегда — с коммунистами, которых он ненавидел. Как он объяснял читателям «Le Figaro» 24 октября 1949 года, оправдания тогдашних показательных судов в Будапеште со стороны французских коммунистов были «непристойностью духа». Но морально четкая позиция Мориака в отношении преступлений коммунизма сопровождалась в те годы столь же морализаторским отвращением к «чуждым ценностям» американского общества: подобно многим европейским консерваторам, он всегда испытывал некоторую неловкость из-за того, что Холодная война требовала от него сближения с Америкой.

Для таких либеральных реалистов, как Раймон Арон, это не было проблемой. Как и многие другие «борцы холодной войны» европейского политического центра, Арон питал лишь ограниченные симпатии к Соединенным Штатам. «Мне кажется, — писал он, — что модель экономики США не подходит ни для человечества, ни для Запада». Но Арон понял главную истину европейской политики после войны: внутренние и внешние конфликты отныне были тесно переплетены. «В наши времена, — писал он в июле 1947 года, — выбор отдельных лиц и целых народов, от которого зависит все остальное, — это глобальный выбор, даже географический. Ты или в мире свободных стран, либо в краях, которые оказались под жесткой властью Советов. Отныне каждый во Франции должен сделать этот выбор». Или, как он сказал по другому случаю, «борьба всегда происходит не между добром и злом, а между желательным и отвратительным».

Таким образом, либеральные интеллектуалы, будь то континентального толка, как Арон или Луиджи Эйнауди[112], или в британском смысле, как Исайя Берлин[113], всегда чувствовали себя более комфортно, чем большинство консерваторов, с американскими связями, навязанными им историей. То же самое, как ни странно, было и с социал-демократами. Частично это объяснялось еще свежими воспоминаниями о Франклине Делано Рузвельте, а многие американские дипломаты и политики, с которыми в те годы имели дело европейцы, были представителями «нового курса», который побудил государство к активной роли в экономической и социальной политике, тогда как их политические привязанности тяготели к левоцентристским. Но это также было прямым следствием американской политики. Американская федерация труда — Конгресс производственных союзов, американская разведка и Государственный департамент считали умеренные социально-демократические и рабочие партии, опиравшиеся на профсоюзы, лучшим препятствием для продвижения коммунизма, особенно во Франции и Бельгии (в Италии, где политическая конфигурация была другой, они возлагали надежды и вливали львиную долю своих средств у христианских демократов). До середины 1947 года уверенности в том, что эта ставка правильная, не было. Но после изгнания коммунистических партий из правительств Франции, Бельгии и Италии той весной, и особенно после пражского переворота в феврале 1948 года западноевропейские социалисты и коммунисты разошлись. Кровавые схватки между профсоюзами коммунистов и социалистов, а также между протестующими под руководством коммунистов и войсками, которые действовали по приказу министров-социалистов, вместе с новостями из Восточной Европы об арестах и заключения социалистов, превратили многих западных социал-демократов в убежденных врагов Советского блока и благодарных получателей тайно розданной американской наличности. От социалистов вроде Леона Блюма во Франции или Курта Шумахера в Германии «холодная война» требовала определенных политических решений, знакомых, по крайней мере, в одном аспекте: они знали коммунистов с давних времен и прожили достаточно долго, чтобы сохранить горькие воспоминания о братоубийственных войнах темных времен до появления Народных фронтов. Младшее поколение такого опыта не имело. Альбер Камю, который очень недолго был членом Коммунистической партии в Алжире в 1930-х годах, после войны, как и многие из его современников, непоколебимо верил в коалицию Сопротивления, состоявшую из коммунистов, социалистов и радикальных реформаторов любого сорта. «Антикоммунизм, — писал он в Алжире в марте 1944 года, — это начало диктатуры».

Камю впервые начал сомневаться во время послевоенных процессов и чисток во Франции, когда коммунисты заняли жесткую позицию в качестве Партии Сопротивления и потребовали исключения, тюремного заключения и смертной казни для тысяч реальных или воображаемых коллаборационистов. Позже, когда после 1947 года главные течения политических и интеллектуальных принадлежностей начали укрепляться, Камю обнаружил, что все больше склонен сомневаться в добрых намерениях своих политических союзников. Сначала он по привычке и ради единства подавлял эти сомнения. В июне 1947 года он передал контроль над газетой «Комбат», уже не столь уверенный в себе и оптимистичный, как три года назад. В своем крупном романе «Чума», опубликованном в том же году, Камю ясно показал, что его не устраивает жесткий политический реализм его политических товарищей. Как он выразился устами одного из своих героев, Тарру: «Я решил отбросить все, что прямо или косвенно заставляет людей умирать или оправдывает убийства, совершенные другими».

Тем не менее Камю по-прежнему неохотно высказывал свои взгляды публично и не хотел разрывать отношения со своими бывшими друзьями. На публике он все еще пытался уравновесить честную критику сталинизма сбалансированными, «объективными» ссылками на американский расизм и другие преступления, совершенные в капиталистическом лагере. Но процесс Руссе и показательные процессы в Восточной Европе положили конец его иллюзиям. В своем личном дневнике он признавался: «Одна из вещей, о которой я жалею, — это то, что я слишком много уступал ради объективности. Иногда объективность — это компромисс. Сегодня все стало ясно, и если это концентрационный лагерь, мы так и должны его называть, даже если это социализм. Одно слово, — я никогда больше не буду политкорректным».

Здесь возможно неосознанное эхо с докладом на международной конференции ПЕН-клуба[114] двумя годами ранее, в июне 1947 года, где Иньяцио Силоне[115], выступая на тему «Достоинство интеллекта и недостойность интеллектуалов», публично сожалел о своем собственном молчании и молчании своих коллег — левых интеллектуалов: «Мы спрятали на полки, как банки, хранящиеся на складе, принципы свободы для всех, человеческое достоинство и все остальное». Как и Силоне, который позже написал одно из лучших эссе для сборника Ричарда Кроссмана[116] 1950 года «Бог, который не смог», Камю после того стал еще острее критиковать иллюзии «прогрессзма», достигнув апогея осуждения революционного насилия в эссе 1951 года «Мятежный человек», после которого окончательно рассорился с бывшими друзьями из левых парижских интеллектуалов. Для Сартра первым долгом радикального интеллектуала было не предавать рабочих. Для Камю, как и для Силоне, самым важным было не предать себя. Линии культурного разлома «холодной войны» были намечены.

Оглядываясь на прошедшие десятилетия, трудно в полной мере представить себе резкие контрасты и риторику холодной войны в эти первые годы. Сталин еще не был поводом для стыда — наоборот. Как выразился Морис Торез в июле 1948 года, «Люди думают, что могут оскорбить нас, коммунистов, бросая в нас слово» сталинисты». Что ж, для нас этот ярлык — честь, которую мы изо всех сил стараемся заслужить в полной мере». И многие одаренные некоммунисты, как мы видели, также неохотно осуждали советского лидера, ища способы преуменьшить его преступления или вообще оправдать их. Обнадеживающие иллюзии относительно советского государства сопровождались широко распространенными опасениями — и даже хуже — в отношении Америки.[117]

Соединенные Штаты вместе с новой Федеративной Республикой Германии стали главной мишенью советских словесных атак. Это была хитрая тактика. Это была коварная тактика. США не пользовались особой популярностью в Западной Европе, несмотря на, — а иногда и именно за, — щедрую помощь, которую они предоставили для восстановления европейской экономики. В июле 1947 года только 38% взрослых французов считали, что помощь по плану Маршалла не представляет серьезной угрозы для независимости Франции, и подозрение в американских мотивах было еще более усилено военными страхами 1948 года и боевыми действиями в Корее два года спустя. Сфабрикованные коммунистические обвинения в том, что армия США использовала биологическое оружие в Корее, нашли восприимчивую аудиторию.

Что же до вопросов культуры, то коммунистам даже не нужно было проявлять инициативу. Страх американского господства и потери государственной независимости и самостоятельности объединял в «прогрессивном» лагере мужчин и женщин всех политических мастей, и аполитичных — тоже. По сравнению со своими бедными западноевропейскими зависимыми странами Америка казалась экономически плотоядной и культурно мракобесной: смертельное сочетание. В октябре 1949 года — на второй год плана Маршалла, и как раз в то время, когда согласовывались планы НАТО, — французский культурный критик Пьер Эммануэль сообщил читателям «Le Monde», что главным подарком Америки послевоенной Европе был… фаллос; даже в стране Стендаля «фаллос находится на пути к тому, чтобы стать Богом». Три года спустя христианские редакторы «Esprit» напомнили своим читателям, что «с самого начала предупреждали об опасности, которую представляет для нашего национального благополучия американская культура, посягающая на самые корни ментальной и моральной сплоченности народов Европы».

Тем временем по всему континенту распространялся коварный американский продукт. В период с 1947 по 1949 год компания Coca-Cola открыла разливочные заводы в Нидерландах, Бельгии, Люксембурге, Швейцарии и Италии. Через пять лет после начала своего существования Западная Германия уже имела на своей территории 96 таких заводов и стала крупнейшим после США рынком сбыта напитка. Но в то время как в Бельгии и Италии выразили протест единичные личности, именно во Франции планы Coca-Cola подняли бурю общественного недовольства. Когда «Le Monde» сообщила, что компания поставила цель продать 240 миллионов бутылок во Франции в 1950 году, раздались громкие протесты. Коммунисты их поощряли, но не инициировали, ограничившись предупреждением том, что дистрибьюторские службы Coca-Cola будут выполнять двойную функцию — в качестве американской шпионской сети. Как написал автор редакционной колонки «Le Monde» 29 марта 1950 года, «Coca-Cola — Данциг[118] европейской культуры».

Шумиха вокруг «кока-колонизации» имела и положительную сторону (ходили слухи, что компания планирует прикрепить свой неоновый логотип к Эйфелевой башне...), но настроения, лежащие в его основе, были серьезными. Грубость американской культуры, от фильмов до напитков, и эгоизм и империалистические амбиции, которые прятались за присутствием США в Европе, не ставили под сомнение европейцы ни левого, ни правого политического лагеря. Советский Союз, возможно, и составлял насущную угрозу для Европы, однако коварным долгосрочным вызовом была именно Америка. Эта точка зрения получила поддержку после начала войны в Корее, когда США начали настаивать на перевооружении западных немцев. Теперь коммунисты могли смешивать свои нападки на «бывших нацистов» в Бонне с обвинениями в том, что Америка поддерживает «фашистский реваншизм». Националистическая враждебность к «англо-американцам», поощрявшаяся во время оккупации, но затихшая после освобождения, была отряхнута и принята на вооружение в Италии, Франции и Бельгии, а также в самой Германии — в частности Брехтом и другими восточногерманскими писателями.

Стремясь извлечь выгоду из этого врожденного, но широко распространенного страха перед войной и подозрительности ко всему американскому среди европейских элит, Сталин начал международное движение за мир. С 1949 года и до смерти Сталина «мир» был центральным элементом советской культурной стратегии. Движение за мир было начато в Польше в августе 1948 года на «Всемирном конгрессе интеллектуалов». За встречей Вроцлаве последовали первые «Мирные конгрессы», состоявшиеся в апреле 1949 года более или менее одновременно в Париже, Праге и Нью-Йорке. Движение мира якобы возглавлялось видными учеными и интеллектуалами, такими как Фредерик Жолио-Кюри, но коммунисты контролировали его различные комитеты, и его деятельность была тесно скоординирована с Коминформ, чей собственный журнал, издававшийся в Бухаресте, теперь назывался «За прочный мир, за народную демократию».

Само по себе Движение за мир имело большой успех. Воззвание, распространенное в Стокгольме в марте 1950 года от имени «Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира», собрало много миллионов подписей в Западной Европе (в дополнение к десяткам миллионов подписей, собранных на территории Советского блока). Действительно, сбор этих подписей был основной деятельностью Движения, особенно во Франции, где оно пользовалось самой сильной поддержкой. Но другие организации под зонтиком Движения за мир также продвигали ключевой тезис, что Советский Союз был на стороне мира, тогда как американцы (и их друзья в Корее, Югославии и в правительствах стран Западной Европы) — на стороне войны. В своей статье для «New Yorker», написанной из Парижа, Жанет Фленнер удивленно отмечала: «В настоящее время коммунистическая пропаганда пользуется самым невероятным успехом, особенно среди некоммунистов, который когда-либо имела во Франции».

Отношение коммунистов к своим массовым движениям было сугубо потребительским. Движение за мир всегда было лишь инструментом советской политики, поэтому в 1951 году оно внезапно подняло тему «мирного сосуществования», следуя изменению в международной стратегии Сталина. В частном порядке коммунисты — особенно в восточном блоке — не испытывали ничего, кроме презрения к иллюзиям своих «попутчиков». Во время организованных визитов в страны народной демократии сторонников Движения за мир (в подавляющем большинстве из Франции, Италии и Индии) их хвалили и чествовали за поддержку; но за их спинами над ними насмехались, называя «недотепами», новым поколением ленинских «полезных идиотов».

То, что коммунисты успешно заручились, по крайней мере условной, поддержкой многих людей в Западной Европе, а также большие достижения коммунистических партий во Франции и Италии, добытые именно благодаря недоверию культурных элит к Америке, вызвало запоздалый, но решительный ответ группы западных интеллектуалов. Они были обеспокоены тем, что Сталин может автоматически выиграть культурную войну, а, следовательно, они приступили к созданию собственного культурного «фронта». Учредительная встреча Конгресса культурной свободы (ККС) состоялась в Берлине в июне 1950 года. Конгресс должен был стать ответом на прошлогоднюю московскую инициативу Движения за мир, но совпал с началом Корейской войны, что придало ему дополнительный вес. Провести встречу в Берлине, а не в Париже, решили нарочно: с самого начала Конгресс должен принять советский вызов в культурной войне.

Конгресс культурной свободы был образован под официальным патронажем Бертрана Расселла, Бенедетто Кроче, Джона Дьюи, Карла Ясперса и Жака Маритена, французского философа-католика. Эти пожилые мужчины обеспечивали новой инициативе респектабельность и авторитетность. Однако политического драйва и интеллектуальной энергии добавляло ей блестящее среднее поколение либеральных интеллектуалов и мыслителей с коммунистическим прошлым — Артур Кестлер, Раймон Арон, Альфред Джулс Айер, Маргарет Бубер-Нейманн, Игнацио Силоне, Никола Кьяромонте и Сидни Хук. Им, в свою очередь, помогала группа молодых людей, в основном американцев, которые взяли на себя ответственность за повседневное планирование и управление деятельностью ККС.

В конечном счете ККС откроет свои представительства в тридцати пяти странах мира, но основное внимание будет сосредоточено на Европе, а внутри Европы — на Франции, Италии и Германии. Цель состояла в том, чтобы сплотить, зарядить энергией и мобилизовать интеллектуалов и ученых на борьбу с коммунизмом, прежде всего путем издания и распространения культурных периодических изданий: «Encounter» в Англии, «Preuves» во Франции, «Tempo Present» в Италии и «Der Monat» в Германии. Ни один из этих журналов так и не достиг большой аудитории — «Encounter», самый успешный, к 1958 году мог похвастаться тиражом в 16 000 экземпляров; в том же году у «Preuves» было всего 3000 подписчиков. Но их содержание было почти неизменно высокого качества, их авторы были одними из лучших писателей послевоенных десятилетий, и они заполнили важную нишу — особенно во Франции, где «Preuves» был единственным либеральным антикоммунистическим форумом в культурном ландшафте, где доминировали нейтральные, пацифистские, попутчики или откровенно коммунистические периодические издания.

Конгресс и его многочисленные мероприятия публично поддерживались Фондом Форда и частным образом финансировались ЦРУ, о чем почти все его активисты и спонсоры были совершенно не осведомлены, пока это не стало достоянием общественности много лет спустя. Последствия — то, что американское правительство тайно субсидировало антикоммунистические культурные центры в Европе, — были, возможно, не так серьезны, как кажется в ретроспективе. В то время, когда коммунистические и «фасадные» журналы и всевозможные культурные продукты тайно субсидировались из Москвы, американская поддержка, конечно, не смутила бы некоторых писателей ККС. Артур Кестлер, Раймонд Арон или Игнацио Силоне не нуждались в официальном американском поощрении, чтобы занять жесткую позицию против коммунизма, и нет никаких свидетельств того, что их собственные критические взгляды в отношении самих США когда-либо смягчались или подвергались цензуре в угоду спонсорам в Вашингтоне.

США были новичком в такого рода культурных войнах. Советский Союз основал свое «Общество культурных связей с зарубежными странами» в 1925 году; французы, немцы и итальянцы активно поддерживали зарубежную «культурную дипломатию» еще до 1914 года. Американцы начали выделять бюджетные средства на такие мероприятия только перед Второй мировой войной, и только в 1946 году, с созданием программы Фулбрайта[119], они приступили к этой работе всерьез. До осени 1947 года американские культурные и образовательные проекты в Европе были направлены на «демократическую переориентацию»; только тогда антикоммунизм стал главной стратегической целью.

К 1950 году Информационное агентство США (ЮСИА) взяло на себя общее руководство американскими культурными обменами и информационными программами в Европе. Вместе с Отделением информационных служб оккупационных властей США в Западной Германии и Австрии (которое полностью контролировало все средства массовой информации и культурные учреждения в Зоне США в этих странах), ЮСИА теперь была в состоянии оказывать огромное влияние на западноевропейскую культурную жизнь. К 1953 году, в разгар холодной войны, в зарубежных культурных программах США (исключая тайные субсидии и частные фонды) работало 13 000 человек и имели бюджет 129 миллионов долларов, большая часть которых была потрачена на борьбу за сердца и умы интеллектуальной элиты Западной Европы.

«Борьба за мир», как ее окрестила коммунистическая пресса, происходила на культурном «фронте» в форме «книжных боев» (обратите внимание на характерно милитаризованный ленинский язык). Первые попытки произошли во Франции, Бельгии и Италии в начале весны 1950 года. Видные коммунистические авторы — Эльза Триоле, Луи Арагон — ездили в различные провинциальные города, чтобы выступать с речами, подписывать книги и выставляли напоказ литературные достижения коммунистического мира. На практике это мало способствовало продвижению коммунистического дела — двумя самыми продаваемыми книгами в послевоенной Франции были «Слепящая тьма» Артура Кестлера (продано 420 000 экземпляров за десятилетие 1945-55) и «Я выбрал свободу» Виктора Кравченко (503 000 экземпляров за тот же период). Но дело было не столько в том, чтобы продавать книги, сколько в том, чтобы напоминать читателям и другим, что коммунисты стояли за культуру — французскую культуру.

Америка ответила тем, что открыла «Американские дома» с библиотеками и залами для чтения прессы, а также лекциями, встречами и курсами английского языка. К 1955 году в Европе насчитывалось шестьдесят девять таких Американских домов. В некоторых местах их влияние было довольно значительным: в Австрии, где в годы Плана Маршалла было распространено 134 миллиона экземпляров англоязычных книг по всей стране. Значительный процент населения Вены и Зальцбурга (первая — под администрацией четырех союзников, а второй — в американской оккупационной зоне) посещали свой местный американский дом, чтобы брать книги и читать газеты. Английский язык как первый иностранный среди учеников старшей школы в Австрии по популярности вытеснил французский и классические языки.

Подобно поддерживаемым американцами радиосетям (Радио «Свободная Европа» было открыто в Мюнхене через месяц после начала Корейской войны), программам «Американского дома» порой вредили грубые указания относительно пропаганды, что поступали из Вашингтона. На пике времен Маккарти[120] директора «Американских домов» потратили немало времени, убирая книги с полок. Среди десятков авторов, чьи работы были признаны неподходящими, были не только очевидные подозреваемые — Джон Дос Пассос, Артур Миллер, Дэшил Хэммет и Эптон Синклер, но и Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Альберто Моравиа, Том Пейн и Генри Торо. В Австрии, по крайней мере, многим наблюдателям казалось, что в «Битве книг» самым большим врагом США были они сами.

К счастью для Запада, американская попкультура была слишком привлекательной, чтобы политические просчеты США могли навредить ее популярности. Коммунисты оказались в крайне невыгодном положении, поскольку их официальное неодобрение декадентского американского джаза и американского кинематографа тесно перекликалось с воззрениями Йозефа Геббельса. В то время как восточноевропейские коммунистические государства запрещали джаз как декадентский и чужеродный, Радио «Свободная Европа» передавало в Восточную Европу три часа популярной музыки каждый будний день после обеда, с ежечасными десятиминутными перерывами на новости. Кино, другое универсальное средство массовой информации того времени, могло регулироваться в государствах, находящихся под коммунистическим контролем, но по всей Западной Европе американские фильмы любили все. Здесь советской пропаганде нечего было противопоставить, и даже западные прогрессисты, часто увлекавшиеся американской музыкой и кинематографом, не сочувствовали линии Партии.

Культурное соревнование первых лет холодной войны было асимметричным. Среди европейских культурных элит все еще было широко распространено мнение, что они разделяют, несмотря на идеологические разногласия и даже преодоление Железного занавеса, общую культуру, для которой Америка представляла угрозу. Такую позицию особенно отстаивали французы, что напоминало первые послевоенные попытки французских дипломатов проводить международную политику, независимо от американского влияния. Симптоматично, что глава французской культурной миссии в оккупированном Берлине Феликс Люссе гораздо лучше ладил со своим советским коллегой Александром Дымшицем, чем с британскими или американскими представителями в городе, и мечтал, подобно своим хозяевам в Париже, о восстановленной культурной оси, протянувшейся от Парижа до Берлина и далее до Ленинграда.

США тратили сотни миллионов долларов на то, чтобы завоевать симпатии европейцев, но немало публикаций и продуктов, созданных в итоге, были аляповатыми и контрпродуктивными, что лишь подтвердило естественные подозрения европейской интеллигенции. В Германии чрезмерное внимание Америки к преступлениям коммунистов было воспринято многими как преднамеренная уловка, чтобы забыть или преуменьшить преступления нацистов. В Италии яростные антикоммунистические кампании Ватикана подрывают антисталинские аргументы Силоне, Витторини и других. Только в искусстве и литературе, где нелепости сталинской культурной политики непосредственно касались творчества художников и поэтов, западные интеллектуалы последовательно дистанцировались от Москвы — и даже здесь их оппозиция была приглушена из-за боязни стать заложниками американской «пропаганды».[121]

С другой стороны, в борьбе за симпатии широких масс западноевропейского населения Советы быстро сдавали позиции. Повсюду, за исключением Италии, с конца 1940-х годов число коммунистов неуклонно падало, и — если верить опросам общественного мнения — даже те, кто голосовал за коммунистов, часто рассматривали свой голос либо как символический протест, либо как выражение классовой или общинной солидарности. Задолго до катаклизмов 1956 года, когда симпатии большинства европейских интеллектуалов резко отвернулись от Советского блока, атлантическая ориентация большинства других западных европейцев была решена.

Кода. Конец Старой Европы

После войны жизнь на удивление мало изменилась.

Дэвид Лодж

«Свои молодые годы я провел в фабричных городах и прилегающих к ним пригородах, среди кирпичей, копоти, дымовых труб и мощеных улиц. На короткие расстояния мы ездили на трамваях, а на длинные — поездами. Мы покупали свежие продукты каждый день не потому, что были гурманами, а потому, что у нас не было холодильника (продукты, которые портились медленнее, хранили в погребе). Моя мать каждое утро вставала в ознобе и разводила огонь в печке в гостиной. Проточная вода имела только одну температуру — холодную. Мы общались по почте и получали новости главным образом из газет (хотя были довольно современными, потому что имели радио величиной с комод). В моих первых классных комнатах стояли пузатые печи и двойные парты с чернильницами, в которые мы макали перья. Мы, мальчики, носили короткие штаны вплоть до церемонии причастия, в двенадцать лет. И так далее. Но это был не Богом забытый закоулок Карпат, это была послевоенная Западная Европа, где «послевоенный» сезон растянулся почти на двадцать лет.»

Это описание индустриальной Валлонии в 1950-х годах, сделанное бельгийским автором Люком Санте, может быть также применено к большей части Западной Европы в эти годы. Автор этих строк, выросший после войны во лондонском районе Патни, вспоминает частые визиты в мрачную кондитерскую, которой управляла сморщенная старуха, укоризненно сообщившая ему, что она «продавала леденцы маленьким мальчикам вроде вас со времен Золотого юбилея королевы», то есть с 1887 года. Она, конечно, имела в виду королеву Викторию. В местном продуктовом магазине Sainsbury пол был усыпан опилками, а работали там жилистые мужчины в полосатых рубашках и бойкие девушки в накрахмаленных передниках и шапочках. Это выглядело точь-в-точь как на пожелтевших черно-белых фотографиях, развешанных на стенах и сделанных в 1870-х годах, когда магазин впервые распахнул свои двери.

Во многих своих существенных чертах повседневная жизнь в первое десятилетие после Второй мировой войны была очень знакома людям, что жили за полвека до того. В эти годы уголь все еще удовлетворял девять десятых потребностей Британии в топливе, 82 процента потребностей Бельгии и других стран нового Европейского сообщества угля и стали. Отчасти благодаря вездесущим угольным очагам Лондон — город трамваев и доков — все еще периодически окутывался влажным туманом, столь знакомым по образам промышленного города поздневикторианских времен. Британские фильмы тех лет имеют отчетливо эдвардианский[122] оттенок — либо в их социальной обстановке (например, «Мальчик Уинслоу» 1948 года), либо по тональности, которая соответствовала эпохе. В ленте «Человек в белом костюме» (1951) современный Манчестер изображен как город XIX века со всеми определяющими чертами (грузовые тележки, которые тащили вручную, жилые дома, общественные отношения); боссы и профсоюзные лидеры сходились во мнении, что предпринимательский дилетантизм является моральной добродетелью, какой бы ни была цена эффективности производства. Три миллиона британских мужчин и женщин посещали лицензированные танцевальные залы каждую неделю, и только в йоркширском городке Хаддерсфилд в начале пятидесятых было семьдесят клубов для рабочих (хотя оба вида общественного досуга теряли свою привлекательность для молодежи).

Такое же ощущение подвешенного времени нависло и над большей частью континентальной Европы. Сельскую жизнь в Бельгии мог бы изобразить французский художник Милле: сено сгребали деревянными граблями, зерно молотили цепами, фрукты и овощи собирали вручную и перевозили на подводах, запряженных лошадьми. Подобно французским провинциальным городкам, где мужчины в беретах действительно покупали багеты дороге домой в «Cafe de la Paix» (типичное в 1919 году название). Испания, законсервированная авторитарным режимом Франко, Бельгия и Великобритания зависшая в каком-то запоздалом эдвардианском подвешенном состоянии. Послевоенная Европа все еще была согрета угасающими углями экономической революции девятнадцатого века, которая почти закончилась, оставив после себя свидетельства культурных привычек и социальных отношений, все более расходящихся с новой эрой самолетов и атомного оружия. Если уж на то пошло, война все перевернула. Лихорадка модернизации, типичная для 1920-х и даже 1930-х годов, сошла на нет, оставив присущий ей образ жизни. В Италии, как и в большинстве сельских районов Европы, дети все еще выходили на рынок труда после завершения (или, скорее всего, не завершения) начального образования; в 1951 году только один итальянский ребенок из девяти посещал школу после тринадцати лет.

Религия, особенно католическая, грелась в лучах короткой оттепели восстановленного авторитета. В Испании католическая иерархия имела и средства, и политическую поддержку для возобновления Контрреформации: в конкордате 1953 года Франко предоставил Церкви не только освобождение от налогов и всякого государственного вмешательства, но и право требовать цензуры любого текста или речи, против которой она возражала. В свою очередь, церковная иерархия поддерживала и насаждала консервативное смешение религии с национальной идентичностью. Отныне церковь была так глубоко интегрирована в нарративы национальной идентичности и долга, что даже в учебнике по истории для начальных классов «Я — испанец» (впервые опубликован в 1943), история Испании была изложена как единая и непрерывная: начиная от Адама и Евы и заканчивая генералиссимусом.[123]

К этому добавился новый культ мертвых — «мучеников» победившей стороны в недавней гражданской войне. Испанская церковь устраивала бесчисленные церемонии поминовения и молебны в тысячах мемориалов, посвященных жертвам антирелигиозного республиканизма. Разумная смесь религии, светской власти и чествования победы усиливала монополию церковной власти в сфере памяти и духовности. Поскольку Франко нуждался в католицизме даже больше, чем церковь нуждалась во Франко (а как бы еще он смог удержать слабые связи послевоенной Испании с международным сообществом и «Западом»?), — он дал ей, по сути, неограниченные полномочия для воссоздания в современной Испании «крестоносного» духа античного рейха.

В других странах Западной Европы католической церкви приходилось считаться с конкурирующими и враждебными притязаниями на лояльность народа; но даже в Голландии католическая иерархия чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы отлучить от церкви избирателей, голосовавших за ее лейбористских противников на первых послевоенных выборах. Еще в 1956 году, за два года до смерти Пия XII, положившего конец старому порядку, семь из десяти итальянцев регулярно посещали воскресную мессу. Так же как и во Фландрии, в Италии церковь была особенно популярна среди монархистов, женщин и пожилых людей, составлявших подавляющее большинство всего населения. Статья 7 итальянской Конституции, принятая в марте 1947 года, благоразумно утвердила условия конкордата 1929 года между церковью и Муссолини: католическая власть сохраняла влияние на образование и надзорные полномочия во всем, что касалось брака и морали. По настоянию Тольятти даже Коммунистическая партия неохотно проголосовала за закон, хотя это не помешало Ватикану отлучить от церкви итальянцев, голосовавших за ИКП в следующем году.

Во Франции католическая власть и ее политические сторонники чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы требовать особых образовательных привилегий в «образовательной войне», которая была отчасти отголоском церковно-государственного противостояния в 80-х годах XIX века. Главным полем битвы был старый вопрос о государственном финансировании католических школ; традиционный вопрос, но удачно выбранный. В то время как энергия, которая питала антиклерикализм девятнадцатого века во Франции, как и в Италии или Германии, в основном выветрилась или была направлена на новые идеологические конфликты, стоимость и качество образования детей были одной из немногих проблем, на которые можно было рассчитывать, чтобы мобилизовать даже самых непостоянных прихожан.

Из традиционных религий Европы только католики в сороковые и пятидесятые годы увеличивали число своих активных членов. Это было отчасти потому, что только Католическая церковь имела политические партии, непосредственно связанные с ней (и в некоторых случаях обязанные ей за поддержку) — в Германии, Нидерландах, Бельгии, Италии, Франции и Австрии; и отчасти потому, что католицизм традиционно внедрялся только в тех регионах Европы, которые медленнее всего менялись в эти годы. Но прежде всего Католическая Церковь могла предложить своим членам то, чего в то время очень не хватало: чувство преемственности, безопасности и уверенности в мире, который сильно изменился за последнее десятилетие и должен был еще больше измениться в ближайшие годы. Именно связь Католической церкви со старым порядком, ее твердая позиция против современности и перемен придавала ей особую привлекательность в эти переходные годы.

Различные протестантские церкви северо-западной Европы не обладали такой привлекательностью. В Германии значительная часть некатолического населения находилась теперь под коммунистическим властью; положение немецких евангелических церквей в любом случае было несколько подорвано их компромиссом с Гитлером, что отчасти подтверждала Штутгартскую декларация вины, которую в 1945 году подготовили протестантские лидеры. Но главная проблема, как в Западной Германии, так и в других странах, состояла в том, что протестантские церкви предлагали не альтернативу современному миру, а скорее способ жить в гармонии с ним.

Духовный авторитет протестантского пастора или англиканского викария обычно не противопоставлялся как конкурент государству, а скорее как его младший партнер — что является одной из причин, по которой протестантские церкви Центральной Европы в эти годы не могли противостоять давлению коммунистического государства. Но в то время, когда западноевропейское государство стало играть гораздо более важную роль духовного и материального опекуна своих граждан, различие между церковью и государством как арбитрами общественных нравов и морали стало довольно размытым. Конец сороковых и начало пятидесятых годов, таким образом, предстает как переходный период, в котором традиционные нормы общественного уважения, и атрибуты статусности и престижа все еще сохраняли авторитет, но современное государство, как законодатель общественного поведения, уже начало вытеснять церковь и даже классовые нормы.

Характер эпохи хорошо отражает брошюра-инструкция «Развлекательные программы ВВС. Пособие для авторов и продюсеров», изданная для внутреннего пользования работникам ВВС в 1948 году. Чувство моральной ответственности, которое решила возложить на себя общественная телерадиовещательная корпорация, совершенно очевидно: «Влияние, которое [Би-би-си] может оказывать на своих слушателей, огромно, и ответственность за высокий уровень вкуса соответственно высока». Шутки о религии были запрещены, так же как и аббревиатура «B. C.», что означало старомодный музыкальный вкус.[124] Никаких упоминаний о «туалетах» и шуток о «женственности мужчин». Писателям запрещалось использовать шутки, ставшие популярными в непринужденной обстановке войны, или делать фривольные двусмысленные намеки на женское белье. Сексуальные намеки любого рода были запрещены — никаких разговоров о «кроликах» и тому подобных «звериных привычках».

Более того, членам Парламента не позволяли выступать на радиопередачах, которые могли быть «неподходящими или недостойными» статуса публичных лиц. Шутки или замечания, которые могли спровоцировать «забастовку или промышленное недовольство», поощрять торговлю на черном рынке, обманщиков и плутов», также были запрещены. Выражения «обманщики», «хитрецы», которые обозначали типов, имевших дурную славу и мелких жуликов; «черный рынок» как универсальный термин для торговцев и клиентов, обходящих нормирование и другие ограничения, — показывают, насколько Британия, по крайней мере, в те годы, жила в тени войны.

Такие строгости и сопровождающие их нотки чопорного эдвардианского реформизма, возможно, были характерны для Британии. Но эта атмосфера была знакома жителям всего континента. В школе, в церкви, на государственном радио, в уверенном, покровительственном стиле газет и даже бульварной прессы, в речи и одежде общественных деятелей европейцы все еще в значительной степени подчинялись привычкам и правилам прежних времен. Мы уже отмечали, сколько политических лидеров того времени были людьми другого времени — британский Клемент Эттли не был бы неуместен в викторианской делегации в промышленных трущобах, и вполне уместно, что премьер-министр, который курировал переход Великобритании к современному государству всеобщего благосостояния, начинал свою общественную карьеру, занимаясь благотворительностью в Ист-Энде Лондона до Первой мировой войны.

Этому образу старой Европы, движущейся в темпе прежних дней, одновременно измененной войной и сдерживаемой довоенными порядками и привычками, мы должны противопоставить безошибочно современную форму ее основного источника развлечений. Это была золотая эра кинематографа. В Британии посещаемость кинотеатров резко возросла сразу после окончания войны, когда в 1946 году в пяти тысячах кинотеатров по всей стране продали 1700 миллионов билетов. В тот год каждый третий британец еженедельно посещал местный кинотеатр. Даже в 1950 году, когда посещаемость уже стала падать, среднестатистический англичанин или англичанка ходили в кино в двадцать восемь раз на год, что было на 40% чаще, чем в последний год перед войной.

Пока в 1950-х годах ХХ века аудитория британских кинотеатров постепенно уменьшалась, в континентальной Европе она продолжала расти. Тысяча новых кинотеатров открылось во Франции на протяжении первой половины 1950-х, примерно столько же — в Западной Германии; в Италии появилось 3 тысячи новых кинотеатров, а в целом по состоянию на 1956 год их было 10 тысяч. В прошлом году посещаемость кинотеатров в Италии достигла своего пика — около 800 миллионов проданных билетов (вдвое меньше, чем в Великобритании при примерно таком же населении). Французская аудитория, которая была самой многочисленной в конце 1940-х годов, была далеко не такой большой, как британская или даже итальянская. В Федеративной Республике посещаемость кинотеатров достигла своего пика лишь в 1959 году. Но по любым другим меркам аудитория была действительно велика, как это было даже в Испании, где посещаемость кинотеатров на душу взрослого населения в 1947 году была одной из самых высоких в Европе.

Отчасти причиной этого послевоенного энтузиазма к фильмам был сдерживаемый спрос военного времени, особенно на американские фильмы, — подогреваемый запретом на большинство американских фильмов, введенным нацистами, Муссолини (после 1938 года) и режимом Петэна во Франции, и в целом нехваткой фильмов военного времени. В 1946 году 87% кассовых сборов в Италии приходилось на иностранные (в основном американские) фильмы; из примерно 5000 фильмов, показанных в Мадриде в период с 1939 по конец 1950-х годов, 4200 были иностранными (опять же в основном американскими). В 1947 году французская киноиндустрия выпустила 40 фильмов, в отличие от 340, импортированных из Соединенных Штатов. А американские фильмы были не только доступны в огромном количестве, но и популярны: самыми коммерчески успешными фильмами в послевоенном Берлине были «Золотая лихорадка» Чаплина и «Мальтийский сокол» (снятые в 1941 году, но недоступные в Европе до конца войны).

Однако американское господство в послевоенном европейском кинематографе возникло не только из-за капризов народного вкуса. Существовал и политический контекст: «позитивные» американские фильмы хлынули в Италию как раз к решающим выборам 1948 года; государственный департамент призвал «Парамаунт» переиздать «Ниночку»[125] (1939) в том же году, чтобы помочь избежать антикоммунистического голосования. И наоборот, Вашингтон потребовал, чтобы фильм «Гроздья гнева» Джона Форда (выпущенный в 1940 году) придержали от показа во Франции: его неблагоприятное изображение Америки эпохи депрессии могло быть использовано французской коммунистической партией. В целом американский кинематограф был частью американской «мягкой силы», и как таковой — важным преимуществом в «культурной холодной войне». Только интеллектуалы, вероятно, были достаточно тронуты изображением Одессы в фильме «Броненосец «Потемкин», чтобы перевести свою эстетическую оценку в политическую близость; но каждый — включая интеллектуалов — мог оценить Хэмфри Богарта[126].

Нашествие американского кино в Европу было обусловлено прежде всего экономическими соображениями. Американские фильмы всегда экспортировались в Европу и зарабатывали там деньги. Но после Второй мировой войны американские продюсеры, зажатые между падением посещаемости отечественных кинотеатров и ростом стоимости кинопроизводства, особенно настойчиво добивались доступа на европейские рынки. Европейские правительства, напротив, более чем когда-либо неохотно открывали свой внутренний рынок для американской продукции: местная киноиндустрия, все еще важный фактор в Британии и Италии, особенно, нуждалась в защите от американского «демпинга»; а доллары были слишком скудны и ценны, чтобы тратить их на импорт американских фильмов.

Еще в 1927 году парламент Великобритании принял закон, устанавливающий квотную систему, согласно которой 20% всех фильмов, выходивших в прокат в Великобритании к 1936 году, должны были быть британского производства. После Второй мировой войны британское правительство поставило перед собой цель установить эту квоту в размере 30% на 1948 год. Французы, итальянцы и испанцы преследовали сходные или даже более амбициозные цели (немецкая киноиндустрия, конечно, не могла требовать такой защиты). Но мощное лобби Голливуда заставляло Государственный департамент продолжать давление на европейских партнеров, а согласие на ввоз американских фильмов становилась частью любой крупной двусторонней торговой или кредитной сделки между США и их европейскими союзниками в первом послевоенном десятилетии.

Таким образом, по условиям соглашения Блюма-Бирна[127] от мая 1946 года французское правительство очень неохотно сократило свою протекционистскую квоту с 55% фильмов французского производства в год до 30% — в результате чего в течение года отечественное кинопроизводство было сокращено вдвое. Британское лейбористское правительство также не смогло сдержать американский импорт. Только Франко удалось ограничить импорт американских фильмов в Испанию (несмотря на попытку «бойкота» испанского рынка американскими продюсерами с 1955 по 1958 год), в значительной степени потому, что ему не нужно было реагировать на общественное мнение или предвидеть политические последствия своих решений. Но даже в Испании, как мы видели, количество американских фильмов значительно превосходило продукцию местной киноиндустрии.

Американцы знали, что делают: когда после 1949 года европейские правительства начали вводить налоги на кассовые сборы кинотеатров, чтобы оказать поддержку местным кинопроизводителям, американские производители начали инвестировать в съемки фильмов за рубежом, а выбор конкретного места для создания одной или ряда кинокартин часто зависел от доступного тогда объема местной субсидии. Через некоторое время европейские правительства поняли, что опосредованно, через местных посредников, cубсидируют Голливуд. До 1952 года 40% прибыли американской киноиндустрии поступало из-за океана, в основном из Европы. Шесть лет спустя эта цифра достигнет 50%.

Поскольку на европейском рынке преобладала Америка, европейские фильмы того времени не всегда являются надежными источниками для понимания опыта или чувств европейских зрителей. Британский зритель формировал, вероятно, ощущение современной ему «английскости» как из представления Голливуда об Англии, так и из своего собственного непосредственного опыта. Следует отметить, что среди фильмов сороковых годов «Миссис Минивер» (1942) — очень английская повесть о внутренней стойкости и выносливости, о скрытности и настойчивости среднего класса, разворачивающаяся на фоне трагедии в Дюнкерке, где все эти качества воспринимались наиболее выпукло, — была чистым продуктом Голливуда. И все же для английского поколения, впервые увидевшего этот фильм, он еще долго оставался самым верным воплощением национальной памяти и самооценки.

Что делало американские фильмы такими привлекательными, помимо гламура и блеска, которые они привносили в серое окружение, в котором их смотрели, так это их «качество». Они были хорошо сняты, и обычно с использованием гораздо лучших материалов, чем мог себе позволить любой европейский производитель. Однако они не были «бегством от реальности» вроде «бурлескных комедий» или невероятных романтических историй 1930-х годов. Действительно, некоторые из самых популярных американских фильмов конца сороковых были (как впоследствии окрестили их континентальные поклонники) «фильмом нуар». Их могли снимать в жанре детектива или социальной драмы, однако настроение — и кинематографическая строение — было темнее и мрачнее, чем в американских фильмах предшествующих лет.

Что касается фильмов, которые предлагали побег от реальности, то их в то время чаще создавали именно европейцы — вроде легких немецких романтических историй начала 1950-х, снятых на фоне сказочных пейзажей Шварцвальда или в Баварских Альпах, или же британских легкомысленных комедий, как: «Случай на Пикадилли» (1946), «Весна на Парк-Лейн» (1948) или «Май в Мейфер» (1949), созданных Гербертом Вилкоксом и отснятых в модном (и относительно неповрежденном) лондонском районе Вест-Энд. В этих лентах Анна Нигл, Майкл Уайлдинг или Рекс Харрисон представали в роли остроумных дебютанток или капризных аристократов. Их не менее забытые итальянские и французские эквиваленты обычно представляли собой обновленные костюмные драмы, в которых крестьяне и аристократы иногда заменялись механиками или бизнесменами.

Лучшие европейские фильмы послевоенного десятилетия — те, которые больше всего могут оценить более поздние зрители, — так или иначе неизбежно касались темы войны. После освобождения произошел короткий всплеск кинофильмов о движении Сопротивления: «Расстрел» (1945), «Страшный суд» (1945) и «Битва на рельсах» (1946) во Франции; «Рим — открытый город» (1945), «Пайза» (1946) и «Один день из жизни» (1946) в Италии — и во всех этих кинокартинах героических борцов от малодушных предателей и жестоких немцев отделяла моральная пропасть. Вскоре после них появились ленты, снятые на фоне руин Берлина (буквальных и духовных): «Германия, год нулевой» Роберто Росселлини (1948); «Зарубежный роман» (1948), снятый в Америке, но австрийским режиссером-эмигрантом Билли Уайлдером. Фильм «Убийцы среди нас» (1946), созданный Вольфгангом Штаудте, в свое время известный как единственный немецкий фильм, который начал затрагивать моральные последствия нацистских зверств (но в котором никогда не произносится слово «еврей»). Три из этих фильмов, «Открытый город», «Пайза» и «Германия, год нулевой», снял Роберто Росселлини. Вместе с Витторио де Сика, который поставил фильмы «Шуша» (1946), «Похитители велосипедов» (1948) и «Умберто Д.» (1952), Росселлини в 1945-1952 годах создал цикл картин в жанре неореализма, которые выдвинули итальянских кинорежиссеров на первый план мирового кинематографа. Подобно одной или двум тогдашних английских комедий, снятых на киностудии «Ealing», в частности «Паспорт в Пимлико» (1949), нео-реалистические фильмы воспринимали ущерб и разрушения войны, как декорации и в какой-то мере тему для послевоенного кино. Но даже лучшие английские фильмы никогда не приближались к мрачному гуманизму итальянских шедевров.

Простые «истины» этих фильмов отражают не столько европейский мир, каким он был тогда, сколько тот самый мир, прошедший через призму воспоминаний и мифов военного времени. Рабочие, неповрежденная сельская местность, а более всего маленькие дети — это символы чего-то хорошего, неиспорченного и настоящего, даже посреди изувеченных городов и нищеты — против ложных ценностей высшего класса, богатства, жадности, предательства, роскоши и сладострастия. Это Европа европейцев, живущих на наполовину отстроенных, наполовину разрушенных окраинах своих городов, отснятая почти документально (и, следовательно, в чем-то обязанная опыту создания документальных фильмов, полученному с армиями во время войны). Как и мир самой послевоенной Европы, они исчезают после 1952 года — хотя неореализм имел своего рода любопытное полупродолжение в Испании, где Луис Гарсия Берланга поставил фильм «Добро пожаловать, Мистер Маршалл» в 1953 году, а Хуан Антонио Бардем через три года создал «Смерть велосипедиста».

Как и другие развлечения своей эпохи, кино было коллективным удовольствием. В небольших итальянских городах еженедельный показ фильмов смотрело и обсуждало почти все население; это было публичное развлечение, которое обсуждали повсеместно. В Англии на субботних утренних шоу для детей тексты песен выводили на экран, а зрителям предлагалось подпевать в такт с маленьком белым шариком, который прыгал от слова к слову. Одна из таких песен, написанная примерно в 1946 году, вспоминается в воспоминаниях о детстве в послевоенном Южном Лондоне:

Мы приходим в субботу утром

Приветствуя всех с улыбкой.

Мы приходим в субботу утром

Зная, что это того стоит.

Мы — слуги муз, и хотим,

Как вырастем стать

Защитниками Свободы.

Поучительный тон не был показательным — по крайней мере, не так откровенно — и за несколько лет исчез вообще. Но наивная старомодность текста песенки точно соответствовала моменту. Виды досуга, популярные среди рабочих, вроде выращивания голубей, автомобильных гонок и собачьих бегов, в те годы приобрели наибольшую популярность, а потом начали постепенно, а с конца 1950-х годов все быстрее приходить в упадок. То, что они происходили из поздневикторианских времен, можно было увидеть в головных уборах, которые носили зрители: берет (во Франции) и плоские шапочки рабочих (в Англии) стали популярными в 1890-х годах и все еще были нормой в 1950-х годах. Мальчики по-прежнему одевались, как их дедушки, за исключением повсеместных шорт.

Танцы тоже были популярны, в значительной степени благодаря американским солдатам, которые привезли на континент свинг и бибоп, что играли во всех танцевальных и ночных клубах и крутили на радио. До середины 1950-х мало кто мог позволить себе проигрыватели пластинок, а живые выступления групп, которые исполняли танцевальную музыку, еще не уступили место музыкальным автоматам. Разрыв между поколениями в следующем десятилетии был еще едва заметен. «Новый образ», представленный Кристианом Диором в феврале 1947 года года — подчеркнуто пышный стиль, который должен был отличаться от военных времен, когда ткань была в дефиците, — в частности юбки до щиколоток, треугольные подплечники с наполнителем и множество бантиков и плиссе полюбили все женщины независимо от возраста, если только могли себе это позволить. Внешний вид все еще был обусловлен скорее классом (и доходом), чем возрастом.

Были, конечно, и межпоколенческие трения. Во время войны костюмы фасона «зут» с долгополыми пиджаками и широкими штанами, которые пришли из Америки, носили лондонские аферисты, и французские пижоны, чем вызвали возмущение и осуждение со стороны старших. А в конце сороковых увлечение среди богемы и интеллектуалов дафлкотами — шерстяными пальто, которые были адаптированной к тому времени версией традиционного верхней одежды бельгийских рыбаков, — было косвенным намеком на то, что среди молодежи наступает мода на упрощение наряда. В чрезвычайно модном парижском ночном клубе «Le Tabou», который открылся в апреле 1947 года, очень строго относились к расхлябанности в одежде. А французский фильм 1949 года «Свидание в июле» немало внимания уделяет избалованности и недостатку серьезности у молодого поколения: традиционный отец из классической буржуазной семьи возмущен поведением собственного младшего сына во время обеда — прежде всего тем, что он собирается сесть за стол без галстука.

Но все это было мелочами подросткового бунта, ничего нового. Большинство жителей послевоенной Европы любого возраста прежде всего заботились о том, чтобы свести концы с концами. В начале 1950-х годов каждая четвертая итальянская семья жила в бедности, а большинство остальных жили немногим лучше. Только в каждом втором доме имелся туалет, и только в каждом восьмом — ванная. В бедных отдаленных регионах Юго-Восточной Италии нищета были нормой: в поселке Куто, в регионе Маркезато, что в провинции Кротоне, единственным источником чистой воды для девяти тысяч жителей оставался один общественный фонтан.

Конечно, Южная Италия была крайним случаем. Но в 1950 году 17 из 47 миллионов жителей Западной Германии все еще считались «нуждающимися» — в целом потому, что не имели крыши над головой. Даже в Лондоне семья, чье имя было внесено в список ожидания на дом или квартиру, в среднем должна была ждать своей очереди на жилье семь лет; тем временем их селили в послевоенные сборные дома — металлические коробки, которые возводили на пустырях вокруг города, чтобы разместить бездомных до того времени, пока предложения нового жилья смогут восполнить спрос. В послевоенных опросах «жилье» всегда возглавляло список популярных проблем; в фильме Де Сика «Чудо в Милане» (1951) бездомные скандируют: «Мы хотим иметь жилье, чтобы мы и наши дети могли поверить в завтрашний день».

Тенденции потребления в послевоенной Европы отражали продолжающуюся нищету континента и непреходящие последствия Депрессии и войны. Дольше всех продуктовые карточки просуществовали в Британии, где на хлеб их ввели в период между июлем 1946-го и июлем 1948 года. Купоны на одежду действовали до 1949 года, специальные нормы в производстве одежды и мебели отменили лишь в 1952 году, а карточки на мясо и много других продуктов питания вышли из употребления только летом 1954-го. Их действие временно приостанавливали по случаю коронации Королевы Елизаветы II в июне 1953 года, когда каждый получил дополнительные полкило сахара и сто граммов маргарина.[128] Но даже во Франции, где нормирование (а следовательно, и черный рынок) исчезли довольно рано, военный ажиотаж вокруг продуктов питания утих не раннее 1949 года.

Почти все было либо в дефиците, либо ограничено (рекомендуемый размер столь желанного нового семейного жилья, строящегося лейбористским правительством в Великобритании, составлял 80 квадратных метров для дома на три спальни). В Великобритании, где уровень жизни был выше, чем в большинстве стран континента, женщины из рабочего класса покупали продукты дважды на день: ходили за ними пешком или ездили на общественном транспорте — так же как когда-то делали их матери и бабушки. Товары из дальних стран были редкими и дорогими. Повсеместное ощущение ограничения, лимитов и экономии усиливали контроль над зарубежными поездками (чтобы беречь драгоценную валюту) и законодательство, которое не позволяло притока иностранных работников и других мигрантов. В послевоенной Французской Республике оставались в силе все законы о запрете труда для иностранцев и других нежелательных чужеземцев, действовавших в 30-х годах ХХ века и в период оккупации, (хотя при необходимости разрешались исключения, в основном для квалифицированной рабочей силы).

Во многих аспектах Европа в конце 1940-х-начале 1950-х годов была менее открытой, менее подвижной и более изолированной, чем в 1913 году. Бесспорно, она находилась в обветшалом состоянии, и не только в Берлине, где до 1950 года расчистили только четверть обломков, оставшихся после боевых действий. Английский социолог Роберт Хьюисон описывает англичан в эти годы как «измученных людей, работающих с изношенной техникой». Если в США к концу 1940-х годов большинству промышленного оборудования было менее пяти лет, то в послевоенной Франции средний возраст машин составлял двадцать лет. Типичный французский фермер производил пищу для пяти своих собратьев-французов; американский фермер уже производил в три раза больше. Сорок лет войны и экономической депрессии нанесли тяжелый урон.

Итак, «послевоенный» период длился долго; гораздо дольше, чем иногда предполагают историки, рассказывая о трудных послевоенных годах в лестном свете грядущих процветающих десятилетий. Мало кто из европейцев того времени, хорошо информированных или нет, предвидел масштаб перемен, которые вот-вот обрушатся на них. Опыт предыдущих пятидесяти лет многим привил скептический пессимизм. В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, Европа была оптимистичным континентом, чьи государственные деятели и комментаторы уверенно смотрели в будущее. Через тридцать лет, после Второй мировой войны, у всех перед глазами неумолимо стояло ужасное прошлое. Многие ожидали такого же продолжения: еще одну послевоенную депрессию, реванш политики экстремизма, третью мировую войну.

Но сам масштаб коллективной трагедии, которую навлекли на себя европейцы в первой половине века, имел мощный эффект деполитизации: в мрачные послевоенные годы европейская общественность и не собиралась прибегать к радикальным решениям. Наоборот, как и после Первой мировой войны, она отвернулась от политики. Что это означало для будущего, тогда только едва-едва просматривалось: — в том, что фашистские или коммунистические партии не смогли обернуть себе на пользу трудности ежедневного выживания; в том, что экономика вытеснила политику в качестве цели и языка коллективных действий; в том, что досуг и потребление заменили участие в общественной жизни своей страны.

Но происходило еще кое-что. Как еще в мае 1946 года заметила Жанет Фленнер, журналист «New Yorker», среди самых востребованных вещей в послевоенной Франции на втором месте (после нижнего белья) были детские коляски. Впервые за много лет у европейцев снова начали появляться дети. В Великобритании рождаемость в 1949 году выросла на 11% по сравнению с 1937 годом; во Франции она выросла на беспрецедентные 33%. Этот нешуточный всплеск рождаемости на континенте, где основным демографическим показателем с 1913 года была преждевременная смерть, имел очень существенные последствия. В значительной степени (большей, чем многие современники могли предвидеть) здесь рождалась новая Европа.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Благосостояние и его побочные эффекты: 1953-1971 годы

VIII. Политика стабильности

Большинству людей должно быть, было очевидно даже до того, как это подтвердила Вторая мировая война, что время, когда европейские нации могли ссориться между собой за мировое господство, безнадежно осталось в прошлом. Европе больше нечего искать в этом направлении, и любой европеец, который все еще жаждет мировой власти, должен пасть жертвой либо отчаяния, либо насмешек, как многие наполеоны — в сумасшедших домах.

Макс Фриш(июль 1948)

Из-за того, что там были наши войска, европейцы не выполнили свою часть работы. Они не пойдут на жертвы, чтобы обеспечить солдат для собственной защиты.

Дуайт Эйзенхауэр

Главным аргументом против владения французами ядерным оружием было то, что в таком случае немцы тоже захотели бы его иметь.

Джон Ф. Кеннеди

Договоры, видите ли, подобны девушкам и розам: они длятся долго, пока длятся.

Шарль де Голль

Только политические институты способны сформировать характер нации.

Мадам де Сталь

В своем хрестоматийном исследовании о росте политической стабильности в Англии в начале XVIII века, английский историк Джон Гарольд Плам писал: «Есть такое народное представление, начало которому положили историки XIX века, что политическая стабильность растет медленно, как кораллы; что это результат времени, обстоятельств, здравомыслия, опыта, мудрости, которые медленно накапливался веками. Я считаю, что сложно найти нечто более далекое от истины. Периоды политической стабильности, когда они случаются, в обществе наступают довольно быстро — так внезапно, как вода превращается в лед».

Нечто подобное произошло в Европе совершенно неожиданно в первой половине 1950-х годов.

С 1945 до начала 1953 года европейцы жили, как мы видели, в тени Второй мировой войны и в тревожном ожидании третьей. Неудавшееся урегулирование 1919 года все еще было свежо в умах, как государственных деятелей, так и общественности. Установление коммунизма в Восточной Европе стало ярким напоминанием о революционной нестабильности, последовавшей за Первой мировой войной. Пражский переворот, напряженность в Берлине и Корейская война на Дальнем Востоке неприятно напоминали череду международных кризисов тридцатых годов. В июле 1951 года западные союзники объявили о прекращении своего «состояния войны» с Германией, но в условиях быстро усиливающейся холодной войны Мирного договора все еще не было и мало перспектив на его заключение. Также никто не мог быть уверен, что фашизм снова не найдет благодатную почву в нерешенной проблеме Германии или где-либо еще.

Расширяющаяся сеть международных альянсов, агентств и соглашений не давала достаточной гарантии международной гармонии. В свете накопленного опыта теперь нам понятно, что среди тогдашних институтов Совет Европы, Европейское сообщество угля и стали, Европейский платежный союз и, прежде всего, Организация Североатлантического договора были зародышем новой и стабильной системы межгосударственных отношений. Такие документы, как Конвенция Совета Европы 1950 года о защите прав человека, приобретут долгосрочное значение в предстоящие десятилетия. Но в то время такие документы, как и агентства, которые их публиковали, довольно сильно напоминали благонамеренные, но обреченные пакты и лиги 1920-х годов. Скептически настроенных современников можно было бы простить за то, что они уделяли им мало внимания.

Тем не менее, со смертью Сталина и окончанием Корейской войны Западная Европа, сама того не подозревая, вступила в замечательную эпоху политической стабильности. Впервые за четыре десятилетия государства западной половины континента не находились ни в состоянии войны, ни под угрозой неминуемой войны, по крайней мере, между собой. Внутриполитическая борьба утихла. Коммунистические партии повсюду, кроме Италии, начали свое медленное отступление на политическую периферию. И угроза возрождения фашизма больше никому не казалась убедительной, кроме разве что участников коммунистических политических съездов.

Своим новообретенным благополучием западные европейцы были обязаны неопределенности «холодной войны». То, что политическая конфронтация перешла на межгосударственный уровень, а также дальнейшая вовлеченность Соединенных Штатов снизили вероятность внутренних конфликтов. Политические вопросы, которые в более раннюю эпоху почти наверняка привели бы к насилию и войне, — нерешенная проблема Германии, территориальные конфликты между Югославией и Италией, будущее оккупированной Австрии — все это пока сдерживались, и вскоре должно было быть урегулировано в контексте конфронтации и переговоров Великих держав, к которым европейцы могли мало что добавить.

Германский вопрос оставался открытым. Даже после того, как стихла паника 1950 года, а западные лидеры признали, что Сталин в ближайшем будущем не собирается «создавать Корею» в Центральной Европе, стороны не приблизились к пониманию. Официальная позиция Запада заключалась в том, что две Германии, возникшие в 1949 году, должны быть объединены в единое демократическое государство. Но до тех пор, пока все немцы не будут свободно выбирать для себя политический режим, при котором они будут жить, такое воссоединение было невозможно. Тем временем Федеративную Республику (Западной) Германии необходимо было считать представительницей всех немецких граждан.

Неофициально американцы, как и западноевропейцы, совершенно не возражали, чтобы Германия была разделена на неопределенное время. Как сказал Джон Фостер Даллес[129] президенту Эйзенхауэру в феврале 1959 года, «многое можно было бы сказать в пользу статус-кво», но это не было «позицией, которую мы могли бы занять публично».

По иронии судьбы, советская позиция была довольно схожей. В последние годы своей жизни Сталин продолжал придерживаться официальной советской позиции, что Москва стремится к единой Германии и даже была бы готова признать, что такая Германия будет нейтральной, пока она безоружна. В ряде дипломатических нот, написанных весной 1952 года, Сталин предложил четырем оккупационным державам составить Мирный договор, направленный на создание такой объединенной Германии, нейтральной и демилитаризованной, с выводом всех оккупационных сил, и правительством, избранным на свободных общенациональных выборах. Историки критиковали Вашингтон за то, что он не поддержал Сталина в этих предложениях — «упущенная возможность» положить конец холодной войне или, по крайней мере, обезвредить ее самую опасную точку конфронтации.

Конечно, правда и то, что западные лидеры не отнеслись к нотам Сталина слишком серьезно и отказались принять предложение Советского Союза. Однако, как оказалось, они были правы. Сами советские лидеры не придавали большого значения своим собственным предложениям и всерьез не ожидали, что американцы, англичане и французы выведут свои оккупационные войска и позволят нейтральной, невооруженной Германии уйти в свободное плавание посреди разделенного континента. Наоборот, Сталин и его преемники были не против того, чтобы на немецкой земле продолжалась американское военное присутствие; по мнению советских лидеров того поколения, присутствие американских войск в Западной Германии было одной из самых верных гарантий предотвращения немецкого реваншизма. Рискнуть отказаться от него стоило только в обмен на демилитаризованную Германию под советским зонтиком (ради этого Москва радостью покинула бы своих восточногерманских сателлитов и их Демократическую Республику), но ни на что меньшее.

В то же время любой ценой русские хотели помешать ремилитаризации Западной Германии. Целью советских демаршей было не достижение согласия с Западом о воссоединении Германии, а предотвращение перспективы ее будущего перевооружения. Американцы подняли этот вопрос всего через пять лет после поражения Гитлера как прямое следствие Корейской войны. Если Конгресс согласится на просьбы администрации Трумэна об увеличении военной помощи за рубежом, то союзники Америки — включая немцев — должны будут внести свой собственный вклад в оборону своего континента.

Когда в сентябре 1950 года госсекретарь США Дин Ачесон впервые начал обсуждение вопроса о перевооружении Германии с Великобританией и Францией, французы яростно выступили против этой идеи. Она подтверждала все их предыдущие подозрения о том, что НАТО — отнюдь не воплощение твердого намерения Америки защитить восточный фланг Франции, а просто троянский конь для перевооружения Германии. Даже немцы неохотно согласились, хотя и по своим собственным причинам. Конрад Аденауэр прекрасно понимал возможность, предоставленную ему этими изменившимися обстоятельствами: Федеративная Республика вовсе не собиралась хвататься за шанс перевооружиться и предпочитала подождать. В обмен на вклад Германии в западную оборону Бонн собирался настоять на полном международном признании ФРГ и амнистии для немецких военных преступников, которые находились в заключении.

Французы подозревали, что подобную сделку могут заключить за их спинами, поэтому опередили последующие обсуждения военного вклада Германии в НАТО собственной контрпредложением. В октябре 1950 года премьер-министр Франции Рене Плевен предложил создать Европейское оборонное сообщество, аналогичное Плану Шумана[130]. В дополнение к Ассамблее, Совету министров и Суду правосудия, это Сообщество будет иметь свои собственные Европейские силы обороны (EDF). Американцам, как и британцам, идея не понравилась, но они согласились рассмотреть ее как на второй вариант решения проблемы обороны Европы.

Договор о Европейском оборонном сообществе (EDC), соответственно, был подписан 27 мая 1952 года вместе с другими документами, подтверждающими, что, как только все подписавшие договор страны ратифицируют Договор, США и Великобритания будут в полной мере сотрудничать с EDF и что военная оккупация Германии закончится. Именно это соглашение Советский Союз безуспешно пытался сорвать своими предложениями о заключении Мирного договора, демилитаризирующего Германию. Западногерманский бундестаг ратифицировал Договор EDC в марте 1953 года, и страны Бенилюкса последовали его примеру. Осталось только Национальному собранию Франции ратифицировать Договор, и Западная Европа приобрела бы нечто, напоминающее европейскую армию, с интегрированными и смешанными национальными контингентами, включая немецкий.

Однако французы все еще были недовольны. Как проницательно заметила Жанет Фленнер в ноябре 1953 года, «для французов в целом проблема EDC — это Германия, а не Россия, как для американцев». Колебания французов раздражали американцев. На заседании Совета НАТО в декабре 1953 года Джон Фостер Даллес, новый государственный секретарь Эйзенхауэра, пригрозил «мучительной переоценкой» американской политики, если EDC потерпит неудачу. Но даже несмотря на то, что План Плевена[131] был детищем премьер-министра Франции, публичные дебаты показали степень нежелания Франции одобрить перевооружение Германии при любых условиях. Более того, предложения о перевооружении Германии и европейской армии не могли прийти в худшее время. Французская армия столкнулась с поражением и унижением во Вьетнаме, и новый премьер-министр Франции Пьер Мендес-Франс рассудительно заявил, что было бы неблагоразумно рисковать будущим своего шаткого коалиционного правительства ради непопулярного намерения перевооружить врага.

Соответственно, когда Договор о Европейском оборонительном сообществе наконец поступил в Национальную ассамблею на ратификацию, Мендес-Франс не стал делать это вопросом доверия правительству, и 30 августа 1954 года 319 голосами «против» и 264 голосами «за» Договор был провален. Так закончилась идея Европейского оборонного сообщества, а одновременно — и перспектива перевооружения Германии в составе европейской армии. В частной беседе с бельгийским министром иностранных дел Полем-Анри Спааком и премьер-министром Люксембурга Жозефом Бешем расстроенный Аденауэр объяснил поведение Мендес-Франса его «еврейским происхождением», из-за которого он, по словам канцлера Германии, переоценивал националистические настроения во Франции. Более правдоподобно, сам Мендес объяснил провал EDC так: «В Европейском оборонном сообществе было слишком много интеграции и слишком мало Англии».

Европейцы и их американский союзник вернулись к тому, с чего начали. Но теперь обстоятельства были совсем другими. Корейская война закончилась, Сталин был мертв, НАТО прочно утвердилось на международной арене. Французы успешно отложили проблему европейской обороны на некоторое время, но они не могли откладывать ее надолго. В течение нескольких недель после голосования в Национальном собрании по EDC западные союзные державы — США, Великобритания и Франция — дважды встречались на спешно созванных конференциях в Лондоне и Париже. По инициативе министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена был быстро одобрен ряд предложений — так называемые Лондонские соглашения, которые, будучи доработанными в последующих Парижских договорах, должны были составить основу европейской оборонной политики на следующие полвека.

Чтобы преодолеть проблему «нехватки Англии», Иден предложил направить британские войска (четыре дивизии) для постоянного присутствия в континентальной Европе (впервые со времен Средневековья). Брюссельский договор 1948 года должен был лечь в основу Западноевропейского Союза, к которому должны были присоединиться Германия и Италия (хотя, как мы помним, Договор 1948 года заключили с нескрываемой целью взаимной защиты от Германии). Зато французы вынуждены были согласиться на то, чтобы Федеративная Республика получила армию численностью не более полумиллиона человек, а Германия вошла бы в НАТО как суверенное государство.[132]

Когда эти договоры будут ратифицированы и вступят в силу, действие закона о немецкой оккупации истечет, и западные союзники во всем, кроме названия, заключат официальный мир со своим бывшим врагом. Союзные войска останутся в Федеративной Республике для защиты от немецкого рецидива, но в рамках европейского присутствия и по взаимному согласию. Французы ни в коем случае не были единодушны в принятии этих новых планов, но, отвергнув свои собственные альтернативные предложения, они были неспособны их оспаривать, даже несмотря на то, что Западная Германия добилась более щедрых условий в соответствии с Договорами 1954 года, чем она получила бы от Плана Плевена. Не в первый раз в международных спорах о Германии Франция была своим злейшим врагом. Понятно, что поддержка французами Парижских договоров была, мягко говоря, неоднозначной. Когда 30 декабря 1954 года в Национальной ассамблее состоялось голосование о его ратификации, ее поддержали с преимуществом лишь в 27 голосов: 287 — «за» и 260 — «против».

Если французы колебались, то русские были явно недовольны. 15 мая 1955 года, через десять дней после официального вступления Западной Германии в НАТО и ликвидации Союзнической комиссии в Федеративной Республике, Советский Союз объявил о создании организации Варшавского договора. Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Албания и Советский Союз образовали союз «дружбы, сотрудничества и взаимной помощи» под общим командованием. Москва отменила свои союзные договоры военного времени с Великобританией и Францией и, смирившись с неизбежным, заявила о полном суверенитете Восточно-германской Демократической Республики и включила ее в Варшавский договор. Ответа на немецкий вопрос так и не нашлось; однако теперь, когда обе части страны полностью вошли в состав соответствующих международных альянсов, его на время можно было отложить. Его место со временем займет все еще нерешенная дилемма разделенной бывшей столицы — Берлина.

Теперь, когда вопрос о ближайшем будущем Германии был решен, обе стороны поспешили урегулировать вторичные конфликты и напряженность. Новые люди в Кремле, в частности Никита Хрущев, серьезно отнеслись к своей собственной программе «мирного сосуществования» в Европе. Они разделяли американское желание свести к минимуму риск будущих конфронтаций. На следующий день после объявления о Варшавском договоре четыре оккупационные державы подписали Австрийский государственный договор. Австрия должна была быть независимой и нейтральной, не присоединенной ни к НАТО, ни к Варшавскому пакту и свободной выбирать свой собственный путь.[133] Все четыре оккупационные армии должны были уйти — хотя Советский Союз, который уже извлек около 100 миллионов долларов из своей зоны оккупации в восточной Австрии, обеспечил себе последний лакомый кусок в виде обязательства Австрии «выкупить» советские экономические интересы в восточном секторе страны еще на 150 миллионов долларов.

Тем временем, чуть южнее, Югославия и Италия договорились прекратить противостояние из-за Триеста. В соответствии с соглашением, заключенным при посредничестве американцев и британцев в октябре 1954 года, город Триест оставался за Италией, в то время как окружающие его внутренние районы, в подавляющем большинстве населенные словенцами, вернутся в Югославию. Достижению соглашения относительно Триеста способствовало общее понимание того, что они, как и немало других договоренностей тех лет, были «временными». По словам посла Италии в США Альберто Тарчиани, соглашение по Триесту «имело лишь сходство с временным, в то время как на самом деле оно было окончательным».

Соглашения по Австрии, Югославии и Италии стали возможными благодаря новому веянию — «потеплению» в европейских делах, о чем символизировал Женевский саммит в июле 1955 года (первый после Потсдама) и вступление шестнадцати новых государств в состав Организации Объединенных Наций, что положило конец десятилетию застоя в отношениях между Востоком и Западом. Помимо атмосферы обмена любезностями между Эйзенхауэром, Хрущевым и Иденом, самым важным вопросом, решенным в Женеве, была судьба примерно 10 000 немецких военнопленных, которых до сих пор удерживал Советский Союз. В обмен на визит Аденауэра в Москву в сентябре 1955 года и установление дипломатических отношений советское руководство согласилось на возвращение этих людей: 9 626 из них были освобождены в том же году, а остальные к концу января 1956 года. Тем временем небольшие западные соседи Германии также достигли определенной степени сближения с Бонном. Датчане достигли соглашения по незначительным пограничным вопросам и компенсации за военные преступления Германии в 1955 году, бельгийцы годом позже. Великое герцогство Люксембург, однако, не заключало соглашения с немцами до 1959 года, а голландцы только в 1960 году. Хотя об этом никто не говорил вслух, сведение счетов в отношении преступлений и наказаний европейской войны и ее последствий подходило к концу.

Эти обнадеживающие события разворачивались на фоне большой международной гонки вооружений. Этот парадокс — то, что мирное европейское урегулирование обретало форму, в то время как две Великие державы того времени вооружались до зубов и готовились к возможности термоядерной войны, — не был таким странным, каким может показаться. Растущий акцент в стратегическом планировании США и СССР на ядерном оружии и межконтинентальных ракетах для его доставки, избавил европейские государства от необходимости конкурировать на арене, где они не могли надеяться сравниться с ресурсами сверхдержав, хотя Центральная Европа оставалась наиболее вероятной территорией, на которой могла бы вестись любая будущая война. По этой причине холодная война в Западной Европе в эти годы переживалась совсем иначе, чем в Соединенных Штатах или в СССР.

Ядерный арсенал Соединенных Штатов быстро рос на протяжении 1950-х годов. В 1946 году запас ядерного оружия в распоряжении американских вооруженных сил равнялся 9 боеголовкам, в 1948 году — 50, в начале следующего десятилетия — 170, в 1952 году — 841, а на то время, когда Германия вступила в НАТО, их было уже около 2 тысяч. Накануне Карибского кризиса, семь лет спустя, их количество уже составляло 28 тысяч. Для доставки этих бомб ВВС США располагали парком бомбардировщиков B-29 передового базирования, который вырос примерно с 50 в начале блокады Берлина 1948 года до более чем 1000 пять лет спустя. Первые межконтинентальные бомбардировщики B-52 поступили на вооружение в июне 1955 года. Учитывая подавляющее преимущество Советского Союза в живой силе и обычных вооружениях в Европе, это воздушное ядерное оружие неизбежно должно было стать центральным элементом стратегии Вашингтона, особенно после секретного приказа президента Трумэна от 10 марта 1950 года об ускорении разработки водородной бомбы.

Решение Трумэна было вызвано успешным испытанием Советским Союзом в августе 1949 года советской атомной бомбы. Разрыв между американским и советским ядерным потенциалом сокращался: первое успешное термоядерное испытание США было проведено на тихоокеанском атолле Элугелаб 1 ноября 1952 года; о первом таком советском испытании в Семипалатинске было объявлено всего десять месяцев спустя, 12 августа 1953 года. Американское боевое ядерное оружие впервые начало поступать в Западную Германию в следующем месяце; в январе следующего года Даллес объявил о политике Эйзенхауэра «Новый взгляд». НАТО должно было быть «атомизировано»: угроза применения тактического ядерного оружия на европейском поле боя должна была стать частью оборонной стратегии Альянса. Для того чтобы Советский Союз поверил, что Запад действительно может по нему ударить, различие между ядерным и обычным оружием должно было быть отменено. Как Даллес объяснил на заседании Совета НАТО в апреле 1954 года: «США считают, что способность применить ядерное оружие — обязательно для обороны НАТО перед лицом текущей угрозы. Другими словами, отныне такое оружие необходимо квалифицировать как традиционное».

Совпадение ядерной программы НАТО со стабилизацией на континенте не было случайным. СССР также считал, что традиционные вооружения в Центральной и Западной Европе теряют свой стратегический интерес. Москва также наращивала запасы ядерного оружия: начиная только с 5 боеголовок в 1950 году, к концу десятилетия она получила уже около 1700. Но главный советский акцент был сделан на разработке средств доставки их не на поле боя в Европе, а через океаны, чтобы компенсировать американские планы по размещению ядерного оружия в Германии, всего в нескольких сотнях миль от самой России.

Пресловутое «отставание в ракетных вооружениях», о котором Джон Кеннеди говорил во время своей президентской кампании перед выборами в 1960 году, было мифом, успехом советской пропаганды; то же самое можно сказать и о широко распространенных в то время рассказах о советском образовательном и техническом превосходстве. За два десятилетия до того, как канцлер Германии Гельмут Шмидт сделал это замечание, Хрущев и некоторые из его старших коллег уже интуитивно поняли, что империя, которой они правили, была в основном «Верхней Вольтой с ракетами». Но СССР, безусловно, прилагал большие усилия для развития своих баллистических возможностей. Первое успешное советское испытание межконтинентальной баллистической ракеты было проведено в августе 1957 года, на пять месяцев раньше американцев. Последующий запуск Спутника 4 октября 1957 года показал, на что он способен (к американскому ужасу[134]).

Баллистическое оружие — межконтинентальные ракеты, способные доставлять ядерные боеголовки из глубокого советского тыла к американским целям, — особенно привлекало Никиту Хрущева. Они были дешевле обычного оружия. Они позволили Хрущеву поддерживать хорошие отношения с тяжелой промышленностью и военными, одновременно направляя ресурсы на производство потребительских товаров. И, как неожиданное следствие, которое позже оценили обе стороны, большая война становилась гораздо менее вероятной, чем ранее. Ядерное оружие сделало и Москву, и Вашингтон более воинственными в риторике — важно было создать впечатление, что они готовы и хотят его применить, — но гораздо более сдержанными на практике.

Что же до Америки, то для нее ядерное оружие имело дополнительную привлекательность. США все еще пытались найти способ выпутаться из европейской паутины, в которой они застряли, несмотря на все усилия руководителей страны. Одним из выходов было наличие ядерного оружия в Европе. Больше не надо было бы в течение неопределенного срока обеспечивать огромный американский военный контингент в сердце Европы. Государственные деятели и военные стратеги с нетерпением ждали того дня, когда Европа сможет защитить себя совершенно самостоятельно, опираясь только на твердое обещание массированного американского ядерного возмездия в случае советского нападения. Как повторил Эйзенхауэр в 1953 году, присутствие США в Европе всегда предполагалось только как «временная операция по обеспечению уверенности и безопасности наших друзей за рубежом».

По разным причинам США так и не смогли воплотить свое намерение уйти из Европы. В конце 1950-х годов Соединенные Штаты настаивали на том, чтобы в Европе появилось ядерное оружие как средство сдерживания и под общим европейским командованием. Но эта идея не нравилась ни британцам, ни французам. Не потому, что их правительства выступали против ядерного оружия в принципе — британцы испытали свою первую плутониевую бомбу в австралийской пустыне в августе 1952 года; четырнадцать месяцев спустя первую британскую ядерную бомбу поставили на вооружение Королевских воздушных сил. По военным и экономическим причинам британские правительства того времени были весьма заинтересованы в переходе от стратегии континентальной обороны к стратегии ядерного сдерживания. Действительно, британские призывы сыграли свою роль в том, чтобы убедить Эйзенхауэра разработать свою стратегию «Нового взгляда», и британцы не возражали против размещения американских бомбардировщиков с ядерным оружием на британской территории.[135]

У французов также была программа создания атомного оружия, одобренная в декабре 1954 года, хотя первая независимая французская бомба была успешно взорвана только в феврале 1960 года. Однако ни англичане, ни французы не были готовы передать контроль над ядерным оружием европейскому оборонному ведомству; французы особенно подозрительно относились к любому намеку на то, что американцы могут позволить немцам получить доступ к ядерной кнопке. Американцы неохотно признали, что их присутствие в Европе было необходимо — именно это и хотели услышать их европейские союзники.[136]

Вторым вопросом, связывавшим американцев с Европой, была проблема Берлина. Из-за неудачной блокады 1948-1949 годов бывшая немецкая столица оставалась отчасти открытым городом; Восточный и Западный Берлин были связаны телефонными линиями и транспортными сетями, пересекающими различные зоны оккупации. Это был также единственный транзитный маршрут из Восточной Европы на Запад. Немцы, бежавшие на запад, могли прибыть в Восточный Берлин из любой точки Германской Демократической Республики, пробраться из Зоны советской оккупации в Западные зоны, а затем воспользоваться автомобильным или железнодорожным сообщением, которое соединяло Западный Берлин с остальными частей Федеративной Республики. Оказавшись там, они автоматически получали право на гражданство Западной Германии.

Путешествие не было полностью безопасным, и беженцы могли взять с собой только то, что они могли унести; но ни одно из этих обстоятельств не становилась препятствием для попыток молодых восточных немцев. В период с весны 1949 года по август 1961 года от 2,8 до 3 миллионов восточных немцев прошли через Берлин на Запад, что составляет около 16% населения страны. Многие из них имели образование и были квалифицированными специалистами — будущим Восточной Германии; но среди них были также тысячи фермеров, которые бежали от коллективизации сельского в 1952 году, и рабочие, которые отказались поддерживать режим после жестоких репрессий в июне 1953 года[137]

Таким образом, необычный статус Берлина был постоянным источником стыда и катастрофой для международного имиджа коммунистического режима Восточной Германии. Как тактично известил Москву посол СССР в ГДР в декабре 1959 года: «Наличие в Берлине открытой и, по сути, неконтролируемой границы между социалистическим и капиталистическим мирами невольно побуждает население сравнивать обе части города, что, к сожалению, не всегда оказывается в пользу Демократического Берлина». Конечно, берлинская ситуация имела преимущества и для Москвы — город стал основным пунктом прослушивания и центром шпионажа во время холодной войны. По состоянию на 1961 год там действовало около 70 различных служб, и именно в Берлине советские разведчики осуществили некоторые из самых громких успешных операций.

Однако теперь, когда советские лидеры согласились с разделом Германии и превратили восточную зону в полноценное суверенное государство, они не могли бесконечно продолжать игнорировать неуклонное истощение ее людских ресурсов. Тем не менее, когда Москва вновь привлекла международное внимание к Берлину и вызвала трехлетний международный кризис из-за статуса города, это не было сделано из уважения к уязвленным чувствам восточногерманских правителей. В 1958 году Советский Союз вновь озаботился тем, что американцы могут иметь намерение вооружить своих западногерманских подзащитных — на этот раз ядерным оружием. Как нам известно, это опасение не было безосновательным — в конце концов, его разделяли некоторые западноевропейцы. И поэтому Хрущев решил использовать Берлин — город, к судьбе которого русские в остальном были безразличны, — как рычаг, чтобы помешать ядерному вооружению Бонна, будущее которого для них действительно было очень важно. Первый шаг в «берлинском кризисе» был сделан 10 ноября 1958 года, когда Хрущев выступил с публичной речью в Москве, адресованной западным державам:

Империалисты превратили немецкий вопрос в постоянный источник международной напряженности. Правящие круги Западной Германии делают все, чтобы разжечь военные страсти против Германской Демократической Республики... Выступления канцлера Аденауэра и министра обороны Штрауса, ядерное вооружение бундесвера и различные военные учения — все это говорит об определенной тенденции в политике правящих кругов Западной Германии… Очевидно, настало время для сторон, подписавших Потсдамское соглашение, отказаться от остатков оккупационного режима в Берлине и тем самым создать нормальную ситуацию в столице Германской Демократической Республики. Со своей стороны, Советский Союз передаст суверенной Германской Демократической Республике полномочия, которые в Берлине до сих пор выполняют советские органы.

Предполагаемая цель наступления Хрущева, которое приобрело еще большую остроту, когда две недели спустя советский лидер потребовал, чтобы Запад принял решение уйти из Берлина в течение шести месяцев, состояла в том, чтобы заставить американцев покинуть Берлин и позволить ему стать «вольным городом». Если бы они сделали это, доверие к их общей приверженности обороне Западной Европы было бы серьезно подорвано, и нейтральные антиядерные настроения в Западной Германии и в других местах, вероятно, выросли бы. Но даже если бы западные державы настояли на том, чтобы остаться в Берлине, СССР мог бы обменять свое согласие на это на твердое обязательство Запада отказать Бонну в любом ядерном оружии.

Когда западные лидеры отказались от каких-либо уступок по Берлину, заявив, что Советский Союз сам нарушил свои потсдамские обязательства, полностью интегрировав Восточный Берлин в правительство и институты восточногерманского государства до того, как был согласован какой-либо окончательный договор, Хрущев сделал другую попытку. После неудачной серии дискуссий министров иностранных дел в Женеве летом 1959 года он повторил свои требования сначала в 1960 году, а затем снова в июне 1961 года. Западное военное присутствие в Берлине должно прекратиться. В противном случае Советский Союз в одностороннем порядке вышел бы из Берлина, заключил сепаратный мирный договор с ГДР и предоставил Западу вести переговоры о судьбе своих зон оккупации с независимым восточногерманским государством. Кризис вокруг берлинского вопроса продолжалась с ноября 1958-го до лета 1961 года включительно: дипломаты портили нервы, а поток восточных немцев превратился в наводнение.

Ультиматум Хрущева в июне 1961 года был выдвинут на встрече на высшем уровне с Джоном Ф. Кеннеди, новым американским президентом, состоявшейся в Вене. Последняя такая встреча на высшем уровне между Хрущевым и Эйзенхауэром в мае 1960 года была отменена, когда советские военные сбили пилота ВВС США Гэри Пауэрса на его самолете U2, и американцы неохотно признали, что они действительно вели высотный шпионаж, (при этом сначала отрицая, что им вообще было что-то об этом известно). В своих переговорах с Кеннеди Хрущев пригрозил «ликвидировать» права Запада в Берлине, если там не будет достигнуто соглашение к концу года.

На публике Кеннеди, как и Эйзенхауэр до него, занял жесткую позицию, настаивая на том, что Запад никогда не откажется от своих обязательств. Вашингтон отстаивал свои права в соответствии с Потсдамскими соглашениями и увеличивал бюджет национальной обороны специально для усиления военного присутствия США в Германии. Но неофициально США были гораздо более сговорчивы. Американцы — в отличие от своих западногерманских клиентов — приняли реальность восточногерманского государства и поняли советскую тревогу по поводу агрессивного тона недавних выступлений Аденауэра и, особенно, его министра обороны Франца Йозефа Штрауса. Что-то должно было быть сделано, чтобы сдвинуть ситуацию в Германии с мертвой точки. Как сказал Эйзенхауэр Макмиллану[138] 28 марта 1960 года, Запад «действительно не мог позволить себе медлить еще пятьдесят лет». В аналогичном духе Кеннеди заверил Хрущева в Вене, что Соединенные Штаты «не желают действовать таким образом, чтобы лишить Советский Союз его связей в Восточной Европе». Это было завуалированное признание того, что русские могли удерживать то, что получили, в том числе и восточную зону Германии и бывшие немецкие территории, которые теперь входили в состав Польши, Чехословакии и Советского Союза.

Вскоре после того, как Кеннеди вернулся в Вашингтон, восточногерманские власти начали вводить ограничения на передвижения для потенциальных эмигрантов. В прямом ответе президент США публично подтвердил приверженность Запада своим обязательствам по Западному Берлину, тем самым косвенно признав, что восточная половина города находилась в советской сфере влияния. Темпы исхода через Берлин росли быстрее, чем когда-либо: в июле на Запад уехали 30 415 человек; к первой неделе августа 1961 года последовало еще 21 828 человек, половина из которых моложе двадцати пяти лет. Такими темпами Германская Демократическая Республика вскоре могла опустеть.

В ответ Хрущев разрубил берлинский «гордиев узел. После того, как министры иностранных дел союзников, собравшиеся 6 августа в Париже, отклонили очередную советскую ноту, угрожавшую отдельным мирным договором с ГДР, если урегулирование не будет достигнуто, Москва разрешила восточным немцам провести линию, раз и навсегда разделяющую две стороны. 19 августа 1961 года власти Восточного Берлина поставили перед солдатами и рабочими задачу построить разделительную границу по всему городу. В течение трех дней была возведена грубая стена, достаточная для того, чтобы перекрыть случайное движение между двумя частями Берлина. В последующие недели ее укрепили и сделали выше. Были добавлены прожекторы, колючая проволока и посты охраны; двери и окна зданий, примыкающих к стене, сначала были заблокированы, а затем заложены кирпичом. Улицы и площади были разрезаны пополам, а все коммуникации в разделенном городе подлежали жесткому надзору со стороны полиции или же были полностью прекращены. В Берлине появилась Стена.

По официальной версии, Запад был шокирован. В течение трех дней в октябре 1961 года советские и американские танки стояли друг напротив друга возле блокпоста, что разделял их зоны, — одного из последних оставшихся связующих звеньев между ними, — пока власти Восточной Германии проверяли готовность западных держав защитить и отстоять свое право доступа в восточную зону в соответствии с первоначальным Соглашением четырех держав. Столкнувшись с непримиримостью местного американского военного командующего, который отказался признать какое-либо право Восточной Германии препятствовать передвижениям союзников, Советы неохотно согласились с этим пунктом; в течение следующих тридцати лет все четыре оккупационные державы оставались на месте, хотя обе стороны фактически передали управление своими соответствующими зонами контроля местным немецким властям.

За кулисами многие западные лидеры тайно испытали облегчение при появлении Стены. В течение трех лет Берлин угрожал стать очагом международной конфронтации, как это было в 1948 году. Кеннеди и другие западные лидеры в частном порядке согласились с тем, что стена через Берлин была гораздо лучшим исходом, чем война. Что бы ни говорилось публично, немногие западные политики могли всерьез представить, чтобы их солдаты «умирали за Берлин». Как спокойно заметил Дин Раск (государственный секретарь Кеннеди), от стены была и польза: «на самом деле существует вероятность, что она облегчит решение берлинского вопроса».

Исход берлинского кризиса показал, что у двух великих держав было больше общего, чем они иногда себе представляли. Москва обязалась больше не поднимать вопрос о статусе союзников в Берлине, Вашингтон признавал реальность восточногерманского правительства и не поддавался на давление Западной Германии относительно ядерного оружия. Обе стороны были заинтересованы в стабильности в Центральной Европе; но, что более важно, и США, и СССР устали отвечать на требования и жалобы своих немецких подзащитных с обеих сторон. Первое десятилетие холодной войны дало немецким политикам по обе стороны разделительной линии беспрецедентные рычаги влияния на своих покровителей в Вашингтоне и Москве. Боясь потерять доверие «своих» немцев, Великие державы позволили Аденауэру и Ульбрихту шантажировать их, чтобы они «крепко держались».

Москва, которая, как мы видели, никогда не ставила перед собой цель создания государства-клиента в восточной зоне оккупированной Германии, но довольствовалась этим как запасным вариантом, приложила чрезмерные усилия для поддержки слабого и нелюбимого коммунистического режима в Берлине. Восточногерманские коммунисты, в свою очередь, всегда имели определенный страх, что их советские покровители продадут их.[139] Таким образом, Стена придала им некоторую уверенность, хотя они были разочарованы отказом Хрущева продолжать настаивать на заключении Мирного договора после того, как барьер был возведен. Что касается Бонна, то существовал давний страх, что «амис» (американцы) просто встанут и уйдут. Вашингтон постоянно прилагал все возможные усилия, чтобы заверить Бонн в своей непоколебимой поддержке, но после того, как Стена была возведена и американцы явно на это согласились, беспокойство Западной Германии только возросло. Отсюда повторные обещания Вашингтона после возведения Стены о том, что США никогда не покинут свою зону; они были фоном в известной речи Кеннеди «Ich bin ein Berliner[140]» в июне 1963 года. Имея 250 000 военнослужащих в Европе к 1963 году, американцы, как и русские, не собиралась так быстро уходить.

Стена подвела черту под судьбой Берлина как кризисной зоны в мировых и европейских делах. Хотя потребовалось десять лет, чтобы достичь официального соглашения по вопросам доступа, после ноября 1961 года Берлин перестал иметь значение, а Западный Берлин постепенно становился политически неактуальным. Даже русские потеряли к нему интерес. Любопытно, что Западу это не сразу стало ясно. Когда в следующем году разразился кубинский кризис, Кеннеди и его советники были убеждены, что Хрущев использовал сложную макиавеллевскую уловку для достижения своих давних немецких целей. Уроки 1948-50 годов были усвоены слишком хорошо.

Точно так же, как Трумэн и Ачесон рассматривали корейское вторжение как возможную прелюдию к советскому нападению через разделительную границу Германии, так и Кеннеди и его коллеги увидели в ракетных установках на Кубе советское средство шантажа уязвимой Америки, чтобы заставить ее уступить в Берлине. В течение первых десяти дней кубинского кризиса не проходило и часа без того, чтобы американские лидеры не возвращались к теме Западного Берлина и необходимости «нейтрализовать» ожидаемое контрнаступление Хрущева в разделенном городе. Как Кеннеди объяснил 22 октября 1962 года премьер-министру Великобритании Гарольду Макмиллану: «Мне нет необходимости указывать вам на возможную связь этого секретного и опасного шага Хрущева с Берлином».

Проблема заключалась в том, что Кеннеди слишком серьезно воспринял советские угрозы и пропаганду и выстроил свое собственное понимание отношений между США и СССР вокруг берлинского вопроса. Это резко усилило очевидное значение кубинского кризиса, что заставило Кеннеди сообщить своим ближайшим советникам 19 октября: «Я не думаю, что у нас есть какие-либо удовлетворительные альтернативы. ... Наша проблема — не только Куба, но и Берлин. Когда мы признаем важность Берлина для Европы и важность союзников для нас, именно тогда Куба станет проблемой современности. Иначе нам было бы значительно легче дать ответ». Тремя днями ранее, когда начался кризис на Кубе, государственный секретарь Дин Раск резюмировал свою собственную интерпретацию советских действий: «Я также думаю, что Берлин очень сильно вовлечен в это. Впервые я начинаю всерьез задумываться, что может быть, мистер Хрущев относится к Берлину вполне рационально.»

И, как оказалось, Хрущев и был полностью рациональным в вопросе Берлина. Советский Союз действительно сохранял огромное превосходство в обычных вооруженных силах в Европе и мог оккупировать Западный Берлин (и большую часть Западной Европы) в любое время, когда пожелает. Но теперь, когда США поклялись защищать свободу Западного Берлина всеми средствами (что на практике означало ядерное оружие), Хрущев не собирался рисковать ядерной войной ради Германии. Как позже заметил в своих мемуарах посол СССР в Вашингтоне, «Кеннеди переоценил готовность Хрущева и его союзников предпринять решительные действия в отношении Берлина, самым агрессивным из которых действительно было возведение Берлинской стены».[141]

Когда Берлинский и Карибский кризисы остались позади, супердержавы удивительно ловко принялись решать нерешенные вопросы первой «холодной войны». 20 июня 1963 года между Вашингтоном и Москвой была создана «горячая линия»; месяц спустя переговоры в Москве между США, Советским Союзом и Великобританией завершились заключением Договора об ограниченном запрещении ядерных испытаний. Этот Договор, вступивший в силу 10 октября, имел большое значение для Европы — не столько благодаря его задекларированным целям, сколько из-за «подтекста», лежащего в его основе.

Обе сверхдержавы хотели, чтобы ядерное оружие не попало в руки Китая и Западной Германии, и это было реальной целью Договора. Обещание безъядерного статуса Германии было услугой за услугу, которую Москва хотела получить в обмен на берлинский компромисс. Вот почему американцы были готовы пожертвовать расположением Бонна ради того, чтобы этого достичь. Западные немцы несколько обиженно приняли вето на немецкое ядерное оружие, точно так же, как они приняли раздел Берлина, как цену за продолжение американского присутствия. Тем временем Договор подтвердил явный сдвиг советских стратегических приоритетов от Европы к другим континентам.

Стабилизация холодной войны в Европе, снижение вероятности того, что она когда-либо станет «горячей», и тот факт, что эти вопросы в значительной степени зависели не от них, породили у западноевропейцев довольно комфортное убеждение в том, что вероятность обычного вооруженного конфликта осталась в прошлом. Война, как казалось многим наблюдателям в 1953-63 годах, была немыслимой, по крайней мере, на европейском континенте (в других местах она никогда и не переставала быть предпочтительным подходом к разрешению конфликтов). Если бы война началась, огромный ядерный арсенал супердержав, несомненно, привел бы к невероятной катастрофе, а значит, войну могла вызвать только чья-то ошибка. В этом случае европейцы мало что могли бы сделать для смягчения последствий.

Такое видение разделяли не все. Среди меньшинства те же самые свидетельства способствовали созданию движений, которые призывали к срочному ядерному разоружению. Кампания за ядерное разоружение в Великобритании началась в Лондоне 17 февраля 1958 года. С самого начала она непосредственно отражала давнюю традицию инакомыслия в британской радикальной политике. Большинство ее сторонников имели образование, были леваками и разделяли идеи ненасилия, а их требования были направлены, прежде всего, против их собственного правительства, а не русских или американцев. Обе главные партии в Британии были убеждены в необходимости собственного британского ядерного оружия, хотя в конце 1950-х годов стало понятно, что без американских ракет и подводных лодок британская бомба никогда не сможет поразить цель.

На пике своего развития, в 1962 году, Кампания смогла привлечь 150 000 сторонников на ежегодный марш протеста против Создания атомного оружия в Олдермастоне[142]. Но британская кампания, подобно аналогичным движениям по разоружению в Западной Германии и странах Бенилюкса, сошла на нет в шестидесятых. После подписания Договора о запрещении испытаний ядерного оружия антиядерные активисты потеряли актуальность; было все сложнее хоть немного правдоподобно утверждать, что Европе грозит неминуемое уничтожение, а новые темы вытеснили из программ разоружения радикалов. Даже в Советском Союзе ядерный физик-диссидент Андрей Сахаров стал меньше переживать из-за риска неизбежного ядерного холокоста и переключился, по его выражению, «с мировых проблем на защиту отдельных людей».

Вне всякого сомнения, большинство западных европейцев, когда они вообще об этом задумывались, поддерживали ядерное разоружение: опросы, проведенные в 1963 году, показали, что итальянцы, в частности, одобряют ликвидацию ядерного оружия. Французы были несколько менее единодушны, тогда как мнения немцев и британцев разделились, хотя в обоих случаях превалировала четкое антиядерное большинство. Но в отличие от напряженных дебатов о разоружении 1920-х и начала 30-х годов, ядерный вопрос в Европе не так сильно волновал людей. Это было слишком абстрактно. Только англичане и (номинально) французы обладали ядерным оружием, а из остальных лишь меньшинство западногерманского политического истеблишмента стремилось к нему.

Итальянцы, датчане и голландцы время от времени беспокоились о наличии американских баз на их территории, что подвергало их опасности в случае начала войны. Но оружие, вызывавшее беспокойство, принадлежало сверхдержавам, и большинство европейцев достаточно разумно пришли к выводу, что они ничего не могут сделать, чтобы повлиять на решения, принимаемые в Москве и Вашингтоне. Действительно, жесткая идеологическая окраска американской риторики времен холодной войны позволила многим в Западной Европе, как только непосредственная угроза ядерной войны миновала, сказать себе, что они фактически оказывают Соединенным Штатам услугу, позволяя им защищать себя. Поэтому вместо того, чтобы так или иначе приобщаться к дискуссиям относительно разоружения, они заботились о своих собственных домах.

Самым необычным на европейской политической арене 1950-х годов были не те изменения, что происходили, а те, которые не происходили. Возрождение в послевоенной Европе самоуправляющихся демократических государств, не имеющих ни средств, ни желания воевать, и возглавляемых пожилыми мужчинами, чьим общим, хотя и неофициальным политическим кредо было «Никаких экспериментов», — стало чем-то вроде сюрприза. Политическая температура Западной Европы, несмотря на широко распространенные ожидания, снизилась против лихорадочных пиков предыдущих сорока лет. Поскольку бедствия недавнего прошлого все еще были свежи в общественной памяти, большинство европейцев с облегчением отвернулись от политики массовой мобилизации. Предоставление административных услуг и обслуживание заменили революционные надежды и экономическое разочарование в качестве главной проблемы избирателей (которые во многих местах теперь впервые включали женщин): правительства и политические партии отреагировали соответствующим образом.

В Италии перемена была особенно разительной. В отличие от других средиземноморских государств Европы — Португалии, Испании и Греции — Италия стала демократией, какой бы несовершенной она ни была, и оставалась демократией на протяжении послевоенных десятилетий. Это было немалое достижение. Италия была глубоко разделенной страной. Действительно, само ее существование как страны долгое время было спорным вопросом — и снова станет таковым в последующие годы. Исследования начала 1950-х годов выяснили, что только на итальянском общался менее чем каждый пятый взрослый итальянец: много итальянцев продолжали ассоциировать себя прежде всего со своей местностью или регионом, и в основном пользовались своим диалектом или разговорным вариантом итальянского. Это особенно касалось тех людей, которые не имели среднего школьного образования, а они составляли абсолютное большинство населения.

Отсталость Южной Италии, региона Меццоджорно, была печально известной. Нормана Льюиса, офицера британской армии, временно расквартированного в Неаполе, особенно поразили повсеместные неаполитанские водоносы, которые были почти точными копиями своих предшественников, изображенных на фресках Помпеи. Карло Леви, врач из Пьемонта сосланный Муссолини за свою деятельность в Сопротивлении, запечатлел аналогичные наблюдения в мемуарах «Христос остановился в Эболи» (впервые изданных в 1945 году) — классическом изображении жизни в отдаленном поселке на голых нагорьях Южной Италии. Но Юг был не только неизменным, но и бедным. Парламентское расследование 1954 года показало, что 85% беднейших семей Италии жили к югу от Рима. Сельский рабочий в Апулии, на юго-востоке Италии, мог рассчитывать на получение в лучшем случае половины зарплаты своего коллеги в провинции Ломбардия. Принимая средний доход на душу населения в Италии в том году равным 100, показатель для Пьемонта, на богатом северо-западе Италии, составил 174, а для Калабрии, на крайнем юге, всего 52.

Война еще больше усугубила историческое разделение Италии: в то время как Север, начиная с сентября 1943 года, испытал почти два года немецкого правления и политического сопротивления, за которым последовала военная оккупация союзниками его радикально настроенных городов, Юг Италии фактически оказался вне военных действий. В Меццоджорно социальные и административные структуры, унаследованные от фашистов, уцелели невредимыми после бескровного переворота, который заменил Муссолини одним из его генералов. К давним политическим и экономическим контрастам между северной и южной Италией теперь добавились заметно отличающиеся воспоминания о войне.

Провал послевоенных аграрных реформ заставил итальянские правительства принять новый подход к "Южному вопросу» страны. В августе 1950 года итальянский парламент учредил «Cassa per il Mezzogiorno» — Южный фонд, через который обедневший Юг должен был получать государственную помощь. Сама по себе эта идея не была новой — усилия Рима по борьбе с нищетой и безнадежностью Юга восходят, по крайней мере, к реформаторским правительствам Джованни Джолитти начала двадцатого века. Но предыдущие усилия мало чего достигли, и единственным эффективным решением проблем южан Италии по-прежнему была, как и всегда с момента рождения современной Италии, эмиграция. Тем не менее, «Cassa» предусматривала выделения гораздо больших ресурсов, чем любой предыдущий план, и имела лучшие перспективы на успех, поскольку она довольно хорошо вписывалась в основные политические механизмы новой Итальянской республики.

Функции республиканского государства не сильно отличались от его фашистского предшественника, от которого оно унаследовало большинство своих бюрократов.[143] Роль Рима заключалась в обеспечении занятости, услуг и благосостояния для многих итальянских граждан, для которых это было единственным спасением. Через множество посредников и агенств — некоторые из них, такие как Институт промышленной реконструкции (IRI) или Национальный Институт социального обеспечения, были созданы еще Муссолини, — другие, — как национальная Нефтегазовая корпорация, созданная в 1950-е годы — итальянское государство контролировало большие секторы итальянской экономики: в частности, энергетику, транспорт, машиностроительную и химическую промышленность и продовольственный сектор. Каковы бы ни были экономические аргументы против такой стратегии (ее корни частично лежали в довоенном фашистском стремлении к экономической автаркии), ее социальные и политические преимущества были очевидны. В начале 1950-х годов в IRI работало 216 000 человек; в других учреждениях, включая многие подразделения государственного аппарата, работали еще сотни тысяч. Контрактные работы, финансируемые через Южный фонд — для строительства дорог, городского жилья, сельских ирригационных проектов, — и государственные субсидии для новых заводов и коммерческих услуг были еще одним и существенным источником централизованного финансирования, как и сама государственная занятость. К середине пятидесятых годов почти трое государственных служащих из пяти были с Юга, хотя этот регион составлял немногим более трети населения страны. Возможности, которые эти механизмы открывали для коррупции и преступности, были значительными; и здесь Республика твердо придерживалась традиций, восходящих к ранним годам единого государства. Тот, кто контролировал итальянское государство, имел особенно хорошие возможности прямо или косвенно раздавать привилегии. Таким образом, политика в послевоенной Италии, несмотря на религиозные или идеологические пристрастия, была в первую очередь борьбой за то, чтобы получить доступ к его рычагам привилегий и патронажа. И когда дело дошло до закрепления и управления этими рычагами, христианские демократы под руководством Альчиде де Гаспери и его преемников продемонстрировали непревзойденное мастерство и предприимчивость.

В 1953 и снова в 1958 годах христианские демократы завоевали более 40% голосов (их доля не опускалась ниже 38% до конца 1970-х годов). В коалиции с небольшими партиями Центра они управляли страной без перерыва до 1963 года, когда они перешли к партнерству с партиями меньшинства некоммунистических левых. Их самая сильная поддержка, помимо традиционно католических избирателей Венеции и Венето, пришлась на Юг: в Базиликате, Молизе, Калабрии и на островах Сардиния и Сицилия. Здесь избирателей из маленьких городов привлекала не религия, а услуги, ради которых они целыми поколениями хранили верность партии. Мэра — христианского демократа в городскую администрацию южного города или представителя в национальный парламент избирали и переизбирали за обещания обеспечить поставки электроэнергии, проложить водопровод в домах, предоставлять сельские кредиты на жилье, строить дороги, школы, заводы и создавать рабочие места, а благодаря партийной монополии на власть он мог их выполнить.

Христианская демократия в Италии во многом напоминала аналогичные партии в Западной Германии, Нидерландах и Бельгии. Ей не хватало идеологического багажа. Безусловно, де Гаспери и его преемники позаботились о том, чтобы регулярно встречаться с ватиканскими властями и никогда не предлагали или не поддерживали никаких законов, которые не одобрял Ватикан. Послевоенная Италия была в некоторых отношениях моментом мести Церкви за агрессивно антиклерикальную светскость нового итальянского государства после 1861 года. Но активная роль Католической церкви в итальянской политике была меньше, чем хотели утверждать как ее защитники, так и ее критики. Общественный контроль в первую очередь обеспечивали влиятельные центральные министерства; стоит заметить, что де Гаспери, подобно коммунистическим партиям Восточной Европы сразу после войны, неотступно держал Министерство внутренних дел под непосредственным руководством христианских демократов.

С течением времени система патронажа и привилегий, созданая христианскими демократами, стала характерной для национальной итальянской политики в целом. Другим партиям пришлось действовать по образцу: в городах и районах, подконтрольных ИКП, особенно в «красной» Болонье и регионе Эмилия, коммунисты поддерживали своих друзей и отдавали предпочтение своим избирателям, городским рабочим и сельским мелким землевладельцам из Паданской равнины. Если и была какая-то разница, то она заключалась в том, что коммунисты делали упор на порядочность и честность своего муниципального управления, в отличие от широко признанной коррупции и слухов о связях с мафией в муниципалитетах под властью христианских демократов на Юге. В 1950-х годах крупномасштабная коррупция была почти монополией христианских демократов; в последующие десятилетия социалисты, которые управляли крупными городами Севера, с большим успехом подражали им. В политике коррупция в значительной степени является побочным продуктом возможностей.

Управление по-итальянски не претендовало на особый моральный образец, однако оно работало. Со временем целые сферы государственной и гражданской деятельности де-факто поделили политические семьи. Целые отрасли промышленности были «колонизированы» христианскими демократами. Контроль над газетами и радио, и трудоустройство в них — а позже и на телевидении — были разделены между христианскими демократами, социалистами и коммунистами; время от времени некоторые квоты доставались несколько уменьшенному представительству старомодных антицерковных либералов. Рабочие места и услуги создавались и предоставлялись пропорционально местному, региональному и национальному политическому влиянию. Каждый социальный организм, — от профсоюзов до спортивных клубов, были разделены на христианско-демократический, социалистический, коммунистический, республиканский и либеральный варианты. С экономической точки зрения система была ужасно расточительна и враждебна к частной инициативе и финансовой эффективности. Итальянское «экономическое чудо» (как мы увидим позже) произошло вопреки, а не благодаря ей.

И все же послевоенная стабильность в Италии была ключевой предпосылкой для экономического развития страны и последующих социальных трансформаций. И эта стабильность основывалась, как это ни парадоксально может показаться, на только что описанных довольно своеобразных институциональных механизмах. В стране не было стабильного большинства в пользу какой-либо одной партии или программы. Сложная избирательная система пропорционального представительства привела к тому, что парламенты были слишком разобщены, чтобы прийти к согласию относительно важного или противоречивого законодательства. Конституционный Суд, который мог бы определять соответствие законов послевоенной республиканской конституции, появился только в 1956 году, а вопрос о региональной автономии, о котором так много говорили, в парламенте проголосовали только через четырнадцать лет.

Соответственно, как и в Четвертой Республике Франции и по некоторым из тех же причин, Италией на практике управляли неизбранные администраторы, работающие в центральном правительстве или одном из многих полугосударственных учреждений. Этот явно недемократический результат заставил историков относиться к итальянской политической системе с некоторым пренебрежением. Возможности для взяток, подкупа, коррупции, политического патронажа и просто грабежа были действительно широкими и работали, прежде всего, на пользу фактической однопартийной монополии христианских демократов.

Тем не менее, в рамках этих договоренностей государство и общество в Италии оказались удивительно устойчивыми перед лицом унаследованных проблем и новых вызовов, ожидающих впереди. По меркам стандартов Канады или Дании могло казаться, что итальянским государственным служащим в 1950-х годах не хватало неподкупности, а институтам — прозрачности. Но по стандартам раздираемого войнами национального прошлого Италии или по стандартам, преобладающим в других государствах Средиземноморской Европы, с которыми традиционно сравнивали эту страну, Италия сделала замечательный скачок вперед.

В важных отношениях положение Италии после войны было сопоставимо с положением Австрии. Обе страны воевали вместе с Германией и соответственно пострадали после войны (Италия выплатила в общей сложности 360 миллионов долларов репараций Советскому Союзу, Греции, Югославии, Албании и Эфиопии). Как и Италия, Австрия была бедной и нестабильной страной, чье послевоенное возрождение вряд ли можно было предсказать по ее недавнему прошлому. Две доминирующие политические группировки страны провели межвоенные годы в ожесточенном конфликте. Большинство австрийских социал-демократов считали появление в 1918 году усеченного австрийского государства из руин империи Габсбургов экономической и политической ерундой. По их мнению, немецкоязычный остаток старой Двуединой монархии логически должен был присоединиться к своим собратьям-немцам в аншлюсе (союзе) и сделал бы это, если бы пункты Версальских соглашений относительно самоопределения применялись последовательно.

Австрийские левые всегда получали самую сильную поддержку от рабочей Вены и городских центров восточной Австрии. В межвоенные годы Первой Австрийской Республики большая часть остальной части страны — преимущественно жители альпийских деревень, убежденные католики, — голосовала за христианских социалистов, провинциальную и консервативную партию, подозрительно относящуюся к переменам и посторонним лицам. В отличие от социал-демократов, у христианских социалистов не было пангерманского стремления быть поглощенными городской и в основном протестантской Германией. Но они также не испытывали сочувствия к социал-демократической политике венского рабочего движения; в 1934 году переворот, организованный правыми, разрушил бастион социал-демократов в «Красной Вене», а вместе с ним и австрийскую демократию. С 1934 года и до нацистского вторжения Австрией правил авторитарный клерикальный режим, при котором католическая партия имела монополию на власть.

Наследие первого неудачного опыта Австрии в области демократии легло тяжелым бременем на послевоенную республику. Христианские общественные деятели, которые переродились в Австрийскую народную партию, с гордостью хвастались своей оппозицией немецкому захвату в 1938 году; но они демонстративно молчали о своем исключительном вкладе в разрушение австрийской демократии всего за четыре года до этого. Социалисты, как теперь называли социал-демократов, могли обоснованно утверждать, что дважды становились жертвами: сначала гражданской войны в 1934 году, а затем от рук нацистов. Однако это отвлекало внимание от того факта, что в прошлом они поддерживали Аншлюс. Доктор Карл Реннер, лидер социалистов и первый президент независимой Республики, созданной в соответствии с Австрийским государственным договором 1955 года, принципиально оставался на позициях поддержки союза Австрии и Германии вплоть до 1938 года.

Таким образом, обе стороны были заинтересованы в том, чтобы оставить прошлое позади — мы видели, что стало с первоначальными попытками денацификации в послевоенной Австрии. Социалисты были партией большинства в Вене (которая составляла четверть населения страны), тогда как Народная партия имела безусловную поддержку избирателей из сельской местности и маленьких городков альпийских долин. Политически страна была разделена на две почти равные части. На выборах 1949 года Народная партия набрала только на 123 тысячи больше голосов, чем социалисты; в 1953 году социалисты победили с преимуществом в 37 тысяч голосов; в 1956 году Народная партия вновь одержала победу, взяв на 126 тысяч голосов больше; в 1959 году 25 тысяч голосов перевесили в пользу социалистов; а в 1962 году баланс снова изменился — Народная партия победила с преимуществом лишь в 64 тысячи голосов в стране, население которой насчитывало около четырех с четвертью миллионов.

Эти удивительно небольшие разницы в количестве полученных голосов напоминали выборы в довоенной республике, которые завершались подобными результатами. Таким образом, католическая и социалистическая Австрия столкнулись с новой перспективой вырождения парламентской политики в культурную гражданскую войну. Даже с помощью третьей стороны — либералов, которые позорно зависели от голосов бывших нацистов, и чьи голоса в любом случае неуклонно падали на каждых выборах, — ни одна австрийская партия не могла надеяться сформировать стабильное правительство а любой спорный закон мог вызвать неприятные воспоминания. Прогнозы по австрийской демократии были неутешительны.

Тем не менее Австрии не только удалось избежать повторения своей истории, но и за короткий промежуток времени суметь превратиться в образец альпийской демократии: нейтральную, процветающую и стабильную. Отчасти это было связано с тревожной близостью Красной Армии, оккупировавшей Нижнюю Австрию до 1955 года, а затем отступившей всего на несколько километров к востоку, — напоминание о том, что в число соседей Австрии теперь входят три коммунистических государства (Югославия, Венгрия и Чехословакия) и что уязвимое положение страны делало разумным проводить примирительную и бесконфликтную политику, внутри страны и за рубежом. Кроме того, холодная война придала Австрии ассоциативную идентичность — как западной, свободной, демократической страны, — которую, возможно, было бы трудно сформировать изнутри.

Но главный источник успешного послевоенного политического урегулирования Австрии заключался в широко признанной необходимости избегать идеологических столкновений, подобных тем, которые разрывали страну на части до войны. Поскольку Австрия должна была существовать отдельно — после 1945 года не могло быть и речи об аннексии ее своим немецким соседом, — ее политическим сообществам пришлось бы найти способ сосуществования. Решение, на котором остановились лидеры страны, состояло в том, чтобы исключить саму возможность конфронтации, управляя страной в постоянном тандеме. В политике две основные партии договорились сотрудничать на должностях: с 1947 по 1966 год Австрией управляла «Большая коалиция» социалистов и Народной партии. Министерства были тщательно разделены: Народная партия обычно назначала премьер-министра, социалисты — министра иностранных дел и так далее.

В государственном управлении, которое в послевоенной Австрии включало все государственные службы, большинство средств массовой информации и большую часть экономики, от банковского дела до лесозаготовок, было достигнуто аналогичное разделение обязанностей, известное как «Proporz».

Почти на всех уровнях рабочие места были заполнены по согласованию кандидатами, предложенными одной из двух доминирующих партий. Со временем эта система «мест для своих» глубоко вошла в жизнь Австрии, образовав цепочку взаимосвязанных покровителей и клиентов, которые решали практически все споры либо путем переговоров, либо путем обмена услугами и назначениями. Трудовые споры решались арбитражем, а не конфронтацией, поскольку двуединое государство стремилось пресечь инакомыслие, включив противоборствующие стороны в свою общую систему льгот и вознаграждений. Беспрецедентное процветание этих лет позволило Большой коалиции урегулировать разногласия или конфликты интересов и, по сути, приобрести консенсус, на котором зиждилось равновесие в стране.

Некоторые группы в австрийском обществе были неизбежно исключены из этой системы — мелкие лавочники, независимые ремесленники, изолированные фермеры, все, чья работа или неудобная позиция выводили их за рамки распределяемых льгот и должностей. И в округах, где та или иная сторона имела подавляющее преимущество, соразмерность иногда игнорировалась в пользу монополии на должности и услуги для членов этой партии. Но стремление избежать конфронтации обычно одерживало верх над местными интересами. Так же как вновь обретенный австрийский нейтралитет, что вытеснил неудобные воспоминания о более противоречивых идентичностях прошлого («габсбургской», «немецкой», «социалистической», «христианской») с восторгом восприняли как маркер национальной идентичности, так и пост-идеологические (на самом деле постполитические) последствия коалиционного правительства и Proporz-администрации стали определяющими для общественной жизни в Австрии.

На первый взгляд это, казалось бы, отличает австрийское решение проблемы политической нестабильности от итальянского варианта; в конце концов, основной политический раскол в Италии отделял коммунистов от католиков, — такое противопоставление вряд ли можно назвать «постидеологическим».[144] Но на самом деле эти два случая были очень похожи. Исключительным качеством Тольятти и его партии было то значение, которое они придавали на протяжении послевоенных десятилетий политической стабильности: сохранению и укреплению институтов демократической общественной жизни, даже ценой потери собственного авторитета коммунистов как революционного авангарда. И Италией тоже управляли через систему услуг и должностей, которая имела определенное сходство с Proporz, хотя и сильно перекошеная в пользу одной стороны.

Если Италия заплатила за политическую стабильность невыносимым уровнем коррупции в обществе, цена для австрийцев была менее ощутимой, но столь же пагубной. Западный дипломат однажды описал послевоенную Австрию как «оперу, которую поют дублеры», и это правильно подмечено. В результате Первой мировой войны Вена потеряла смысл своего существования как имперская столица; в ходе нацистской оккупации и Второй мировой войны город потерял евреев, значительную часть своих наиболее образованных и космополитичных граждан.[145] Как только русские ушли в 1955 году, Вене не хватило даже той привлекательности, которая была у разделенного Берлина. Мерилом выдающегося успеха Австрии в преодолении своего беспокойного прошлого было то, что для многих посетителей ее самой отличительной чертой была ее успокаивающая монотонность.

Но за идиллическим фасадом «Альпийской республики», что все больше расцветала, Австрия тоже была по-своему коррумпированной. Как и Италия, она завоевала свою новообретенную безопасность ценой определенного национального забвения. Но в то время как большинство других европейских стран — особенно Италия — могли похвастаться, по крайней мере, мифом о национальном сопротивлении немцам-оккупантам, австрийцы не имели возможности убедительно использовать свой опыт войны подобным образом. И в отличие от западных немцев, их не принуждали признаваться, по крайней мере публично, в преступлениях, которые они совершили или допустили. Любопытным образом Австрия напоминала Восточную Германию, и не только довольно однообразным бюрократическим качеством своего государственного аппарата. Обе страны были произвольными географическими произведениями, чья послевоенная общественная жизнь опиралось на молчаливое согласие создать новый заманчивый национальный образ для общего пользования — с тем лишь отличием, что в австрийском случае это упражнение удалось выполнить намного успешнее.

Христианско-демократическая партия с программой реформ, парламентские левые, широкий консенсус в отношении того, чтобы не доводить унаследованные идеологические или культурные разногласия до политической поляризации и дестабилизации, а также деполитизированное население — вот отличительные черты урегулирования после Второй мировой войны в Западной Европе. Практически везде прослеживались итальянские или австрийские тенденции в различных комбинациях. Даже в Скандинавии наблюдалось неуклонное снижение градуса политической мобилизации, который достиг пика в середине 1930-х годов: с 1939 по 1962 год ежегодные продажи значков с символикой Дня солидарности трудящихся стабильно падали (за исключением небольшого отклонения конце войны), а затем снова пошли вверх благодаря энтузиазму нового поколения.

В странах Бенилюкса различные составляющие их общины (католики и протестанты в Голландии, валлоны и фламандцы в Бельгии) уже давно были организованы в обособленные общественные структуры — которые охватывали большую часть человеческой деятельности. Католики в преимущественно протестантской Голландии не только молились по-другому и посещали церковь, отличную от их протестантских сограждан. Они также голосовали по-другому, читали другую газету и слушали свои собственные радиопрограммы (а в последующие годы смотрели другие телевизионные каналы). Из голландских католических детей в 1959 году 90% посещали католические начальные школы; 95% голландских католических фермеров в том же году принадлежали к католическим фермерским союзам. Католики путешествовали, плавали, катались на велосипеде и играли в футбол в католических организациях; они были застрахованы католическими обществами, и когда приходило время, их, конечно, хоронили тоже отдельно.

Подобные разногласия на протяжении всей жизни определяли образ жизни голландцев в северной Бельгии и отличали их абсолютно от франкоговорящих жителей Валлонии, хотя в этом случае обе общины в подавляющем большинстве были католиками. В Бельгии, однако, общины определяли не только языковую, но и политическую принадлежность: были католические союзы и социалистические союзы, католические газеты и социалистические газеты, католические радиоканалы и социалистические радиоканалы — каждый из которых, в свою очередь, делился на тех, кто обслуживает голландскоязычное сообщество, и тех, кто обслуживает франкоговорящих. Поэтому вполне понятно, что менее многочисленные либеральное группировки в обеих странах не так рьяно отстаивали общие интересы.

Пережитая война, оккупация и воспоминания об ожесточенном противостояния предыдущих десятилетий способствовали более тесному сотрудничеству между этими разделенными общинами. Радикальные движения, в частности, фламандские националисты, были дискредитированы их оппортунистическим сотрудничеством с нацистами. В целом после войны люди меньше ассоциировали себя с традиционными политическими партиями, хотя не отказывались от общественных услуг, которые они предоставляли. И в Бельгии, и в Нидерландах католические партии (Христианско-социальная партия в Бельгии и Католическая народная партия в Нидерландах) прочно закрепились в правительстве с конца 1940-х и до конца 1960-х лет, и даже дольше.

Риторика католических партий стран Бенилюкса была умеренно реформаторской, а их действия — подобны христианско-демократическим партиям других местах: они стремились защищать интересы католической общины, монополизировать правительство на всех уровнях от центрального аппарата до местной власти и обеспечить потребности их широкой избирательной базы за государственные средства. За исключением ссылки на религию, это описание также подходит для основных оппозиционных партий — Лейбористской партии Нидерландов и Бельгийской рабочей (позже социалистической) партии. Они обе были более приближены к североевропейской модели рабочего движения на базе профсоюзов, чем в социалистических партиях Средиземноморья, которые унаследовали более радикальные программы и часто критиковали церковь; по сути, они не чурались ни борьбы за власть с католиками, ни разделения с ними ее трофеев.

Именно благодаря такому невероятному сочетанию самодостаточных культурных сообществ и реформаторских лево- и правоцентристских партий в Нидерландах установилось политическое равновесие. Так было не всегда. Бельгия особенно пострадала от серьезного политического кровопролития в 1930-х годах, когда фламандские сепаратисты и фашистская Рексистская партия[146] Леона Дегреля в своем противостоянии поставили под угрозу парламентский режим, а в 1960-х страна вновь пережила еще более разрушительное обострения межобщинных распрей. Но старые политические и административные элиты (и местная католическая иерархия), чье правление ненадолго оказалось под угрозой в 1945 году, восстановили свою власть, предоставив значительные возможности для социального обеспечения и других реформ. Таким образом, система общин сохранились до 1960-х годов — анахроничные отголоски дополитической эпохи, которая продержалась достаточно долго, чтобы служить в качестве культурных и институциональных стабилизаторов в период лихорадочных экономических преобразований.

Самый драматичный пример политической стабилизации в послевоенной Европе, и, безусловно, самый важный, с позиций сегодняшнего дня кажется наименее неожиданным. К тому времени, когда Федеративная Республика [Западная Германия] вступила в НАТО в 1955 году, она уже была на пути к «Wirtschaftswunder» (экономическому чуду), которым она гордилась. Но Боннская республика была еще более примечательна своим успехом, обманувшим многих наблюдателей в обоих лагерях, которые ожидали худшего. Под руководством Конрада Аденауэра Западная Германия благополучно прошла между Сциллой неонацизма и Харибдой просоветского нейтрализма и надежно закрепилась в рамках западного альянса, несмотря на опасения критиков внутри страны и за рубежом.

Институты послевоенной Германии были преднамеренно сформированы таким образом, чтобы свести к минимуму риск возвращения к Веймару. Правительство было децентрализовано: основная ответственность за управление и предоставление услуг была возложена на правительства земель, региональных административных единиц, на которые была разделена страна. Некоторые из них, такие как Бавария или Шлезвиг-Гольштейн, соответствовали некогда независимым немецким государствам, которые были поглощены имперской Германией в течение девятнадцатого века. Другие, такие как Рейнланд-Вестфалия на северо-западе, представляли собой административные объекты, которые объединяли или раздели старые территориальные единицы из соображений целесообразности.

Западный Берлин стал землей в 1955 году и был должным образом представлен в Бундесрате, Верхней палате, где заседали делегаты регионов (хотя его депутаты в нижней палате, Бундестаге, членов которого избирали граждане, не могли голосовать на пленарных заседаниях). Полномочия центрального правительства, с одной стороны, были значительно ограничены по сравнению с полномочиями его предшественников — западные союзники считали, что взлет Гитлера произошел из-за прусской традиции авторитарного управления, и приняли меры, чтобы помешать повторению чего-то подобного. С другой стороны, Бундестаг не мог просто так сместить канцлера и его правительство после избрания; для этого они были обязаны заранее подготовить кандидата на наследование с достаточным количеством голосов в парламенте, чтобы обеспечить его успех. Цель этого ограничения состояла в том, чтобы предотвратить длительную политическую нестабильность и слабое правительство, которые характеризовали Веймарскую республику в последние годы; но это также способствовало долголетию и авторитету таких сильных канцлеров, как Конрад Аденауэр, а после него Гельмут Шмидт и Гельмут Коль.

Эта забота о том, чтобы предотвратить или сдержать конфликт, сформировала всю общественную культуру Боннской республики. Законодательство о «социальном рынке» было направлено на снижение риска трудовых конфликтов или политизации экономических споров. Согласно Закону об участии работников 1951 года, крупные предприятия тяжелой промышленности — угольной, металлургической и железорудной — были обязаны включать представителей работников в свои наблюдательные советы. Позднее такую практику ввели в других секторах и на меньших предприятиях. Федеральное правительство и земли были активно вовлечены во многие сферы экономики. Несмотря на то, что христианско-демократическое правительство в целом выступало против государственной монополизации, в 1950-х годах в государственной собственности находилось 40% всего производства угля и стали, две трети электростанций, три четверти заводов по производству алюминия и, самое главное, большинство немецких банков.

Другими словами, децентрализация власти не означала отказа от управления. Поддерживая активное экономическое присутствие прямо или косвенно (через холдинговые компании), региональные и федеральное правительства Западной Германии могли поощрять политику и практику, способствующие социальному миру, а также частной прибыли. Банки, выступавшие посредниками между правительством и предприятиями, в советах директоров которых обычно заседали банкиры, играли решающую роль. Вернулись старые немецкие экономические методы, в частности установление цен и совместное использование рынка по обоюдному согласию. Бюрократов, предпринимателей и банкиров нацистской эпохи практически не люстрировали[147], особенно на местном уровне, поэтому в конце 1950-х годов большей частью экономики Германии руководили так, как было заведено среди трастов-гигантов и картелей предыдущих десятилетий.

Очевидно, что такой фактический корпоратизм — это не то, что имели в виду американские надзиратели для новой германской республики. Трасты своим влиянием, как считалось, способствовали возвышению Гитлера и, в любом случае, были враждебны свободному рынку. Если бы экономист Людвиг Эрхард — бессменный министр экономики в правительстве Аденауэра — смог добиться своего, западногерманская экономика, а вместе с ней и западногерманские социальные отношения, могли бы выглядеть совсем иначе. Но регулируемые рынки и тесные отношения между правительством и бизнесом удобно вписывались в христианско-демократическую схему, как с точки зрения всеобщих принципов, так и прагматических расчетов. Профсоюзы и предпринимательские группы в основном сотрудничали — экономический пирог в те годы рос достаточно быстро, чтобы удовлетворить большинство потребностей бесконфликтно.

Христианско-Демократический Союз (ХДС) непрерывно находился у власти от первых выборов в ФРГ в 1949-м до 1966 года. До тех пор, пока Конрад Аденауэр не ушел в отставку в 1963 году в возрасте 87 лет, он непрерывно руководил делами Боннской республики. Существовали различные причины, по которым ХДС, с Аденауэром на посту канцлера, пользовался таким длительным периодом непрерывной власти. Одной из них была сильная позиция Католической церкви в послевоенной Западной Германии: поскольку преимущественно протестантские регионы Бранденбург, Пруссия и Саксония теперь находились в руках коммунистов, католики составляли чуть более половины населения Западной Германии. В Баварии, где консервативные католики составляли подавляющее большинство избирателей, местный Христианско-Социальный Союз (ХСС) имел крепкую избирательную базу и использовал ее, чтобы обеспечить себе постоянное место младшего партнера по коалиции в правительствах Аденауэра.

Сам Аденауэр был достаточно стар, чтобы помнить ранние годы Германской империи, когда католическая церковь стала объектом Kulturkampf[148] Бисмарка; он с опаской относился к получению чрезмерных преимуществ от нового баланса сил, которые тем самым подвергали риску возобновления конфликта вокруг государственно-церковных отношений, особенно учитывая совершенно негероический поведение немецких церквей во времена нацистов. Поэтому он с самого начала пытался превратить свою партию на всенародную христианскую избирательную платформу, а не сугубо католическую, подчеркивая общественно всеобъемлющий характер христианской демократии. В этом он явно преуспел: ХДС/ХСС лишь с небольшим перевесом обошла социал-демократов на первых выборах 1949 года, однако к 1957 году их поддержка возросла почти вдвое и достигла более 50% от тех, кто голосовал.

Другая связанная с этим причина успеха альянса ХДС/ХСС (с тех пор обе партии вместе всегда могли обеспечить себе не менее 44% голосов) заключалась в том, что, как и христианские демократы в Италии, он привлекал широкий электорат. Баварские христианские социалисты, как и их тезки в Нидерландах, имели ограниченный электорат, привлекая голоса консервативной общины, посещающей церковь в одном регионе. Но ХДС Аденауэра, хотя и традиционно консервативный в вопросах культуры (например, во многих маленьких городах и селах местные партийные активисты объединялись с католической церковью и другими христианскими группами, чтобы контролировать и цензурировать кинопоказы), в других вопросах, особенно тех, что касались социальной политики, применял достаточно универсальный подход.

Таким образом, христианские демократы Германии создали межрегиональную, межконфессиональную базу в немецкой политике. Они могли рассчитывать на голоса жителей сельской местности и городов, работодателей и рабочих. В то время как итальянские христианские демократы монополизировали государство, в Германии ХДС монополизировал государственные вопросы. Что касается экономической политики, социальных услуг и социального обеспечения, и особенно по все еще чувствительным темам разделения Германии и судьбы многих немецких изгнанников, то ХДС при Аденауэре прочно утвердился как объединяющая партия центристской большинства.

Главной жертвой успеха ХДС стала Социал-демократическая партия СДПГ. На первый взгляд, СДПГ должна была занять более выгодное положение, даже учитывая потерю традиционно социалистических избирателей в северной и восточной Германии. Антинацистский послужной список Аденауэра был пятнистым: еще в 1932 году он считал, что Гитлера можно заставить вести себя ответственно. Возможно, ему повезло, что он был объектом нацистских подозрений, как в 1933 году (когда его отстранили от должности мэра Кельна), так и в последние месяцы войны, когда он был ненадолго заключен в тюрьму как противник режима. Без этих случаев, которые добавляли ему авторитета, западные союзники вряд ли поддержали бы его политическое продвижение.

С другой стороны, лидер социалистов Курт Шумахер всегда был ярым противником нацизма. В своей известной речи в рейхстаге 23 февраля 1932 года он лихо осудил национал-социализм как «непрерывный призыв к внутренней свинье в людях», уникальный в немецкой истории своим успехом в «непрерывной мобилизации человеческой глупости». Арестованный в июле 1933 года, он провел большую часть следующих двенадцати лет в концентрационных лагерях, что нанесло непоправимый ущерб его здоровью и сократило его жизнь. Измученный и согбенный Шумахер, пример личного героизма и несгибаемый поборник того, что Германия после войны должна признать свои преступления, был не просто естественным лидером социалистов, а и единственным национальным политиком в послевоенной Германии, который мог предложить своим соотечественникам четкие моральные ориентиры.

Но Шумахер, несмотря на все свои многочисленные качества, на удивление медленно осваивался с новым международным режимом в Европе. Родившийся в Крайсштадте, в Пруссии, он не хотел отказываться от перспективы объединенной нейтральной Германии. Он не любил коммунистов, не доверял им и не питал по их поводу никаких иллюзий; но, похоже, он всерьез полагал, что демилитаризованную Германию оставят в покое и позволят самой определить ее судьбу, и что такие обстоятельства были бы благоприятны для социалистов. Таким образом, он был категорически против западной ориентации Аденауэра и его очевидной готовности смириться с разделением Германии на неопределенное время. Для социалистов восстановление суверенной, единой и политически нейтральной Германии должно было иметь приоритет над всеми международными проблемами.

Шумахера особенно встревожил энтузиазм Аденауэра по поводу проекта западноевропейской интеграции. По мнению Шумахера, план Шумана 1950 года был направлен на создание Европы, которая была бы «консервативной, капиталистической, клерикальной и в которой доминировали бы картели». Был ли он прав или нет, здесь не имеет значения. Проблема заключалась в том, что социал-демократы Шумахера не могли предложить ничего практического взамен. Объединив свою традиционную социалистическую программу национализации и социальных гарантий с требованием объединения и нейтралитета, они достойно выступили на первых выборах в ФРГ 1949 года, получив 29,2% голосов и поддержку 6 935 000 избирателей (на 424 000 меньше, чем ХДС/ХСС). Но к середине пятидесятых годов, когда Западная Германия была прочно связана с Западным альянсом и зарождающимся проектом Европейского союза, а зловещие пророчества социалистов относительно экономики не оправдались, СДП оказалась в тупике. На выборах 1953 и 1957 годов голоса социалистов лишь незначительно возросли, а их доля в электорате снизилась.

Только в 1959 году, через семь лет после преждевременной смерти Шумахера, новое поколение немецких социалистов официально отказалось от семидесятилетней приверженности партии марксизму и вынужденно согласилось на компромисс с западногерманской реальностью. Марксизм в послевоенном немецком социализме упоминался разве что на декларативном уровне — СГП прекратила питать искренние революционные амбиции не позднее чем в 1914 году, если она их вообще когда-то имела. Но решение отказаться от устаревших формул социалистического максимализма также позволило немецким социалистам скорректировать принципы своей философии. Несмотря на то, что многим не нравилась роль Германии в созданном Европейской экономическом сообществе, они смирились и с участием Германии в Западном Альянсе, и с потребностью превратиться в Volkspartei — народную партию с электоратом из разных классов, а не полагаться на свое рабочее ядро. Это было обязательно, если они всерьез собирались бросить вызов монополии Аденауэра на власть.

Время показало, что реформа СДП была успешной: рост поддержки партии на выборах в 1961 и 1965 годах обусловила формирование в 1966 году «большого» коалиционного правительства, в котором социал-демократы, ныне возглавляемые Вилли Брандтом, пришли к власти впервые с веймарских времен. Но ирония заключалась в цене, которую они заплатили за улучшения своих перспектив. До тех пор, пока социал-демократы Германии сохраняли свою принципиальную оппозицию большей части политики Аденауэра, они непреднамеренно способствовали политической стабильности в Западногерманской Республике. Коммунистическая партия никогда не преуспевала в ФРГ (в 1947 году она получила всего 5,7% голосов, в 1953 году — 2,2%, а в 1956 году она была запрещена Конституционным судом Западной Германии). Таким образом, СДПГ обладала монополией на политических левых и впитала в себя все молодежное и радикальное инакомыслие, которое существовало в то время. Однако как только она сформировала правительство с христианскими демократами и приняла программу умеренных реформ, то потеряла лояльность ультралевых. Теперь за пределами парламента откроется пространство для нового и дестабилизирующего поколения политических радикалов.

Политическим лидерам Западной Германии не нужно было беспокоиться о появлении прямого преемника нацистов, поскольку любая такая партия была явно запрещена в соответствии с Основным законом Республики. Однако среди населения оставались много миллионов его бывших избирателей, голоса большинства которых были распределены между различными партиями мейнстрима. А теперь появилась еще одна группа избирателей — Vertriebene[149] — этнические немцы, изгнанные из Восточной Пруссии, Польши, Чехословакии и других стран. Из примерно 13 миллионов перемещенных немцев почти 9 миллионов сначала поселились в западных зонах; до середины 1960-х годов вместе с непрерывным потоком беженцев на запад, которые направлялись через Берлин, в Западной Германии оказались еще 1,5 миллиона немцев, выселенных из восточных территорий.

В основном мелкие фермеры, владельцы магазинов и бизнесмены, Вертрибене были слишком многочисленны, чтобы их игнорировать — поскольку они были «этнические немцы» (фольксдойче) их права как граждан и беженцев были закреплены в Основном законе 1949 года. В первые годы Республики им чаще, чем другим немцам, недоставало надлежащего жилья или рабочих мест, а следовательно, они имели высокую мотивацию голосовать на выборах ради одного главного политического вопроса — права вернуть свою землю и имущество в странах Советского блока или же, если это было невозможно, получить компенсацию своих потерь.

В дополнение к Вертрибене было много миллионов ветеранов войны — еще больше после того, как Хрущев согласился вернуть оставшихся военнопленных в 1955 году. Как и изгнанники, ветераны войны и их представители видели себя, прежде всего, несправедливо оскорбленными жертвами войны и послевоенного урегулирования. Любой намек на то, что политика Германии и особенно действия немецких вооруженных сил повлекли или оправдывали их страдания, агрессивно отвергался. Любимым, собственноручно созданным образом Германии во времена Аденауэра, был образ тройной жертвы: сначала от рук Гитлера; затем от рук врагов (разбомбленные городские панорамы послевоенной Германии создавали впечатление, что и в тылу, и на поле боя немцы ужасно пострадали от рук своих врагов); и, наконец, — от злостных «искажений» послевоенной пропаганды, которая, как повсеместно считалось, умышленно преувеличивала «преступления» Германии и умаляла ее потери.

В первые годы существования Федеративной Республики имелись некоторые признаки того, что эти настроения могут вылиться в значительную политическую реакцию. Уже на выборах 1949 года 48 мест в парламенте — в три раза больше, чем у коммунистов, и почти столько же, сколько у Свободных демократов — досталось различным популистским правым националистическим партиям. Как только беженцам разрешили организоваться политически, возник «Блок изгнанников и бесправных»: на местных выборах в Шлезвиг-Гольштейне (бывший сельский оплот нацистской партии) «Блок» получил 23% голосов в 1950 году. В следующем году в соседней Нижней Саксонии Социалистическая имперская партия, апеллирующая к подобному электорату, набрала 11%. Именно с учетом этого отнюдь не незначительного круга избирателей Конрад Аденауэр очень старался избегать прямой критики недавнего немецкого прошлого и недвусмысленно обвинял Советский Союз и западных союзников в сохраняющихся проблемах Германии, особенно тех, которые возникли в результате Потсдамских соглашений.

Чтобы удовлетворить требования беженцев и их сторонников, Аденауэр и ХДС придерживались жесткой линии в отношении Востока. В международных отношениях Бонн настаивал на том, чтобы границы Германии 1937 года оставались формально действующими до окончательной мирной конференции. В соответствии с Доктриной Халльштейна, предложенной в 1955 году, Федеративная Республика разрывала дипломатические отношения с любой страной, которая признавала ГДР (и, соответственно, косвенно оспаривала претензию Бонна на то, чтобы по Основному закону 1949 года представлять всех немцев). Единственным исключением был Советский Союз. Жесткость Бонна была продемонстрирована в 1957 году, когда Аденауэр разорвал дипломатические отношения с Югославией после того, как Тито признал Восточную Германию. В течение следующих десяти лет отношения Германии с Восточной Европой были фактически заморожены.

Во внутренних делах, кроме выделения значительных ресурсов для помощи беженцам и интеграции в западногерманское общество возвращенных пленных и их семей, правительства 1950-х годов поощряли откровенно некритический подход к недавнему немецкому прошлому. В 1955 году Министерство иностранных дел выразило официальный протест против показа на прошлогоднем Каннском фестивале документального фильма Алена Рене «Ночь и туман»[150]. Лента выходила именно тогда, когда Федеративная Республика собиралась вступить в НАТО, и могла навредить отношениям Западной Германии с другими государствами. В тексте официального заявления было указано, что она «своим ярким напоминанием о болезненном прошлом нарушит международную гармонию фестиваля». Французское правительство охотно согласилось, и показ отменили[151].

Это не было одноразовой ошибкой. До 1957 года западногерманское Министерство внутренних дел запретило показ (восточногерманской) экранизации романа Генриха Манна «Верноподданный» (1951), отрицая его тезис о том, что авторитаризм в Германии имеет глубокие исторические корни. Может показаться, что это подтверждает предположение, что послевоенная Германия страдала тяжелой коллективной амнезией; однако действительность была сложнее. Немцы не столько забывали, сколько выборочно помнили. На протяжении пятидесятых западногерманские чиновники поощряли удобный взгляд на немецкое прошлое, в котором вермахт был героическим, в то время как нацисты были в меньшинстве и были должным образом наказаны.

После череды амнистий военные преступники, которые до сих пор находились в заключении, уверенно возвращались к общественной жизни. Тем временем большинство худших немецких военных преступлений, совершенных на Востоке и в лагерях, так и не были расследованы. Несмотря на то, что в Штутгарте в 1956 году было создано Центральное управление Земельных департаментов юстиции, местные прокуроры старательно избегали любых расследований вплоть до 1963 года, когда Бонн начал на них давить; более существенные результаты появились после 1965 года, когда федеральное правительство увеличило срок исковой давности для убийств (до этого он составлял двадцать лет).

Личное отношение Аденауэра к этим вопросам было сложным. С одной стороны, он ясно чувствовал, что благоразумное молчание было лучше, чем провокационное публичное изложение правды — такая цена была единственным залогом эффективной демократии, поскольку совести немцев того поколения были слишком запятнаны. Любой другой подход мог вызвать правый реваншизм. В отличие от Шумахера, который публично и трогательно говорил о страданиях евреев от рук немцев, или президента Германии Теодора Хойса, который заявил в Берген-Бельзене в ноябре 1952 года, что «Никто не может спасти нас от этого позора», Аденауэр очень мало говорил на эту тему. Единственными, о ком он вспоминал, были пострадавшие евреи, однако никогда — немецкие преступники.

С другой стороны, он продемонстрировал, что не имеет возможности сопротивляться давлению репараций. В сентябре 1952 года Аденауэр достиг соглашения с премьер-министром Израиля Моше Шаретом о выплате оставшимся в живых евреям суммы, которая со временем превысит 100 миллиардов марок. Заключая это соглашение, Аденауэр подвергся некоторому внутреннему политическому риску: в декабре 1951 года только 5% опрошенных западных немцев признали, что чувствуют «вину» по отношению к евреям. Еще 29% признали, что Германия должна была частично возместить ущерб еврейскому народу. Остальные были разделены на тех (около двух пятых респондентов), кто считал, что только люди, «которые действительно что-то совершили», несут ответственность и должны платить, и тех (21 процент), кто считал, что «сами евреи частично несут ответственность за то, что с ними произошло во времена Третьего рейха». Когда соглашение о возмещении обсуждалось в Бундестаге 18 марта 1953 года, коммунисты проголосовали против, Свободные демократы воздержались, а Христианско-социальный союз и партия Аденауэра ХДС разделились: многие депутаты этих партий проголосовали против любых Wiedergutmachung (возмещений). Чтобы протащить сделку, Аденаверу были нужны голоса его оппонентов — социал-демократов.

Не раз Аденауэр использовал широко распространенную международную нервозность по поводу возможного возрождения нацизма в Германии, чтобы подтолкнуть союзников Западной Германии в том направлении, в котором он хотел, чтобы они двигались. Если западные союзники хотели, чтобы Германия сотрудничала в европейской обороне, предложил он, то им лучше воздержаться от критики поведения Германии или вспоминания беспокойного прошлого. Если же хотели избежать реваншистских настроений среди немецкого населения, то им лучше было неукоснительно поддерживать Аденауэра в противостоянии советским планам на Восточную Германию. И так далее. Западные союзники прекрасно понимали, что задумал Аденауэр. Но они тоже читали немецкие опросы общественного мнения. Поэтому они позволяли ему иметь значительную свободу в маневрах, и соглашались с его аргументами о том, что только он стоит между ними и гораздо менее уступчивыми альтернативными кандидатурами, а также его требованиями относительно западных уступок ради спокойствия в Германии. В январе 1951 года даже Эйзенхауэру пришлось объявить, что он был неправ, когда ставил знак равенства между Вермахтом и нацистами: «немецкий солдат храбро и с честью сражался за свою Родину». В том же духе генерал Риджуэй[152], преемник Эйзенхауэра на посту Верховного главнокомандующего союзников в Европе, в 1953 году попросил Верховных комиссаров Союзников помиловать всех немецких офицеров, ранее осужденных за военные преступления на Восточном фронте.

Поведение Аденауэра не снискало ему симпатии его собеседников — Дин Ачесон[153] возмущался настойчивостью Бонна, выдвигавшего условия, прежде чем согласиться присоединиться к сообществу цивилизованных наций, как будто Западная Германия делала одолжение победившим западным союзникам. Но в тех редких случаях, когда Вашингтон или Лондон публично выказывали свое раздражение, или когда существовал хотя бы намек на то, что они могут вести переговоры с Москвой за спиной Бонна, Аденауэр быстро оборачивал ситуацию себе на пользу, напоминая избирателям Германии о непостоянстве ее союзников, и о том, что в защите национальных интересов рассчитывать можно только на него.

Внутренняя поддержка перевооружения Германии не была особенно сильной в 1950-х годах, и создание новой западногерманской армии, Бундесвера, в 1956 году — всего через одиннадцать лет после поражения, — не вызвало широкого энтузиазма. Даже Аденауэр не давал однозначных оценок, утверждая (по его мнению, с толикой искренности), что делает это под давлением международного сообщества. Одним из достижений «Движения за мир», поддерживаемого Советским Союзом в начале 1950-х годов, было то, что многие западные немцы верили, что их страна могла достичь и объединения, и безопасности, если бы объявила «нейтралитет». Более трети взрослого населения, опрошенная в начале 1950-х годов, отдавала предпочтение нейтральной объединенной Германии при любых условиях, и почти 50% хотели бы, чтобы в случае войны Федеративная Республика объявила нейтралитет.

Учитывая, что наиболее вероятным поводом для Третьей мировой войны в Европе была сама ситуация в Германии, эти устремления могут показаться любопытными. Но один из парадоксов послевоенной Западной Германии как раз и заключается в том, что привилегированное положение страны как де-факто американского протектората было для некоторых ее граждан таким же источником негодования, как и безопасности. И такие настроения только усилились, когда с конца 1950-х годов стало очевидно, что во время войны в Германии может быть применено боевое ядерное оружие — исключительно под контролем других государств.

Еще в 1956 году Аденауэр предупреждал, что Федеративная Республика не может вечно оставаться «ядерным протекторатом». Когда в начале 1960-х годов стало ясно, что западные союзники пришли к соглашению с Москвой по этому чувствительному вопросу, и что вместе они никогда не позволят Германии получить доступ к ядерному оружию, он пришел в ярость. На короткое время казалось, что верность Боннской республики Вашингтону может быть перенесена на Париж де Голля, с которым связывало общее негодование по поводу своевольного англо-американского обращения и общее подозрение, что США уклоняются от обязательств перед своими европейскими партнерами. Конечно, стремление Франции к независимому ядерному сдерживанию создало заманчивый прецедент для Западной Германии, который де Голль умело использовал в своих попытках отлучить Бонн от его американских друзей. Как выразился де Голль на той же пресс-конференции 14 января 1963 года, на которой он ответил «Нет!» на членство Великобритании в ЕЭС, он «сочувствовал» стремлениям Западной Германии к ядерному статусу. И на следующей неделе он перевел это «сочувствие» в Договор о франко-германской дружбе. Но Договор, несмотря на помпезность, которая его сопровождала, был пустышкой. Очевидная смена лояльности Аденауэра была дезавуирована многими в его собственной партии; позже в том же году его коллеги вступили в сговор, чтобы добиться его отстранения от власти и подтвердить свою лояльность НАТО. Что же до де Голля, то он точно не имел иллюзий в отношении немцев. Шестью месяцами ранее, в Гамбурге, президент Франции сказал безумно восторженной толпе: «Да здравствует франко-германская дружба! Вы великий народ!». Но помощнику он прокомментировал: «Если бы они действительно до сих пор были великим народом, то так меня не приветствовали бы».

В любом случае, какими бы прохладными ни были их отношения, ни один западногерманский лидер не осмелился порвать с Вашингтоном ради иллюзорной французской альтернативы. Тем не менее, внешнеполитические интриги Аденауэра сыграли роль в подспудном настроении недовольства неизбежным подчинением Германии Соединенным Штатам. Оглядываясь назад мы слишком быстро приходим к выводу, что послевоенная Федеративная Республика с энтузиазмом приветствовала все американское. Что американских солдат, разбросанных в те годы по Центральной и Южной Германии, вместе с их военными объектами, базами, транспортом, фильмами, музыкой, едой, одеждой, жвачками и долларами любили и принимали все те, чью свободу они должны были там защищать.

Реальность была сложнее. Отдельные американские (и британские) солдаты, безусловно, нравились. Но после того, как первое облегчение от «освобождения» (именно так!) силами Запада (а не Красной Армией) выветрилось, появились и другие настроения. Тяжелые послевоенные годы союзнической оккупации сильно отличались от жизни при нацистах, и не к лучшему. Во время холодной войны некоторые обвиняли Америку в том, что она поставила Германию в центр «своего» конфликта с Советским Союзом и подвергла страну риску. Многие консерваторы, особенно на католическом Юге, приписывали возвышение Гитлера «секуляризирующему» влиянию Запада и утверждали, что Германия должна идти «средним путем» между тройным злом современности: нацизмом, коммунизмом и «американизмом». А рост важности Западной Германии на восточном фланге Западного альянса подсознательно напоминал самопровозглашенную роль нацистской Германии в качестве культурного бастиона Европы, что сдерживает азиатскую советскую орду.

Более того, американизация Западной Германии — и вездесущность иностранных оккупантов — откровенно контрастировали с очищенной Германией народных желаний, выросшей в начале пятидесятых годов, особенно на диете ностальгических отечественных фильмов. Эти ленты так называемого «отечественного» кинематографа, обычно снятые посреди горных пейзажей Южной Германии, рассказывали истории про любовь, верность и сплоченность, а герои были одеты в местный традиционный наряд. Бесстыдно лишенные вкуса, эти безумно популярные развлечения часто почти точно копировали фильмы нацистской эпохи, иногда под теми же названиями.

Их названия — «Зеленая пустошь» (1951), «Конец улыбок» (1952), «Когда белые лилии снова зацветут» (1953), «Виктория и ее гусар» (1954), «Верный гусар» (1954), «Веселый поселок» (1955), «Когда цветут альпийские розы» (1955), «Рози из черного леса» (1956) и десятки других — напоминали о беззаботных людях и стране, где нет ни бомбежек, ни беженцев, о «глубинной Германии» — целостной, сельской, нетронутой, счастливой и белокурой. Вневременность этих кинофильмов также создавала успокаивающий образ страны и людей, свободных не только от оккупантов с Востока и Запада, но и от вины, а также не запятнанной собственным недавним прошлым.

«Отечественное» кино отражало провинциальность и консерватизм ранней Федеративной Республики, искреннее желание, чтобы ее оставили в покое. Этой демобилизации немцев, возможно, способствовало непропорционально большое количество женщин среди взрослого населения. По данным первой послевоенной переписи 1950 года, треть всех семей в Западной Германии возглавляла разведенная женщина или вдова. Даже после того, как выжившие военнопленные вернулись из СССР в 1955 и 1956 годах, диспропорции сохранялись: в 1960 году в Федеративной Республике женщин было больше, чем мужчин, в соотношении 126:100. Как и в Великобритании или Франции, только в большей степени, семейные и бытовые проблемы занимали центральное место в общественном сознании. В этом мире женщин, многие из которых работали полный день, сами воспитывали детей и в то же время жили с ужасными личными воспоминаниями последних месяцев войны и ранней послевоенной эпохи, мало кого интересовали дискуссии о нации, национализме, перевооружении, военной славе или идеологическом противостоянии.

Принятие альтернативных общественных целей для замены дискредитированных амбиций прошлого было вполне преднамеренным. Как объяснил Конрад Аденауэр своему кабинету министров 4 февраля 1952 года, излагая важность Плана Шумана для своих соотечественников: «Людям должна быть дана новая идеология. Она может быть только европейской». Западная Германия отличалась тем, что она одна могла восстановить свой суверенитет, присоединившись к международным организациям; и идея Европы сама могла заменить пустоту, которая образовалась в общественной жизни после отказа от немецкого национализма — и Шуман на это искренне надеялся.

Для интеллектуальной и политической элит это перенаправление усилий оказалось эффективным. Но для среднестатистической женщины реальной заменой старой политики была не новая «Европа», а попытка выжить — и жить достойно. В конце войны, по словам британского лейбористского политика Хью Далтона, Уинстон Черчилль выразил желание, чтобы Германия стала «сытой, но бессильной». И так оно и произошло, быстрее и с большим эффектом, чем Черчилль мог надеяться. Внимание западных немцев в течение двух десятилетий после поражения Гитлера не нужно было отвлекать от политики в сторону производства и потребления: оно всецело и целенаправленно двигалось в этом направлении.

Для большинства западных немцев зарабатывать, экономить, получать и тратить стало не только основным видом деятельности, но и публично утвержденной и одобренной целью общественной жизни. Размышляя много лет спустя об этой любопытной коллективной трансформации, и о сосредоточенном рвении, с которым граждане Федеративной Республики занимались своей работой, писатель Ханс Магнус Энценсбергер заметил, что «невозможно постичь удивительную немецкую энергичность, не поверив в то, что немцы превратили свои недостатки в достоинства. Они в буквальном смысле потеряли рассудок, и это стало залогом их будущего успеха».

Осужденные на международном уровне после падения Гитлера за слепое подчинение аморальным приказам, немцы, таким образом, превратили недостаток своего трудолюбивого повиновения в национальную добродетель. Сокрушительное воздействие полного поражения их страны и последующей оккупации сделало Западную Германию восприимчивой к навязыванию демократии таким образом, который мало кто мог себе представить десятилетием ранее. Вместо «преданности своим правителям», которую Гейне впервые заметил у немецкого народа столетие назад, немцы в пятидесятые годы девятнадцатого века привлекли международное уважение своей столь же искренней приверженностью эффективности, деталям и качеству при производстве готовой продукции.

Эту новообретенную преданность развитию процветания особенно открыто приветствовало немецкое население старшего поколения. Даже в 1960-х годах немало немцев, старше шестидесяти лет — в частности практически каждый, кто имел влиятельную должность, — все еще считали, что при кайзере жизнь была лучше. Но с учетом того, что последовало, безопасность и спокойствие, которые обеспечивали им рутинные будни повседневной жизни в Федеративной Республике, были более чем приемлемы в качестве замены. Молодые граждане, однако, были более недоверчивы. «Поколение скептиков» — мужчины и женщины, родившиеся в последние дни Веймарской республики и, следовательно, достаточно взрослые, чтобы пережить нацизм, но достаточно молодые, чтобы не нести ответственности за его преступления, — с особым недоверием относились к новому немецкому порядку.

Для таких людей, как писатель Гюнтер Грасс или социальный теоретик Юрген Хабермас, оба родившиеся в 1927 году, Западная Германия была демократией без демократов. Ее граждане потрясающе легко поменяли Гитлера на культуру потребления, а процветанием исцелили память о своей вине. В отказе Германии от политики в сторону частного накопления Грасс и другие увидели отказ от гражданской ответственности за прошлое и настоящее. Они горячо поддержали несогласие с афоризмом Бертольда Брехта «Erst kommt das Fressen, dann kommt die Moral» («Сначала еда, потом мораль»), высказанным Эрнстом Рейтером, мэром Западного Берлина, в марте 1947 года: «Нет более опасного предложения, чем «Сначала еда, потом мораль». Мы голодны и замерзаем, потому что мы допустили ошибочную доктрину, которую выражает это предложение.»

Позже Хабермаса тесно связывали с поиском поиском «конституционного патриотизма», единственного вида национального чувства, которое он счел уместным — и разумным — прививать его соотечественникам. Но уже в 1953 году он привлек внимание общественности к статье во «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг», в которой критиковался Мартин Хайдеггер[154] за то, что он позволил переиздать его лекции в Гейдельберге с оригинальными ссылками на «внутреннее величие» нацизма. На то время это был единичный случай, который привлек немного внимания международного сообщества. Но он все равно стал знаковым, предвестником болезненных вопросов и поисков позднего десятилетия.

В своем фильме 1978 года «Замужество Марии Браун» Райнер Вернер Фассбиндер (родился в 1945 году) въедливо препарирует ряд дефектов Федеративной Республики в том виде, какими они представали для ее молодых критиков. Одноименная героиня начинает свою жизнь на обломках поражения, в Германии, где «все мужчины выглядят съежившимися», и хладнокровно оставляет прошлое позади, объявляя, что «сейчас плохое время для эмоций». Затем Мария с непоколебимой целеустремленностью посвящает себя национальной заботе о зарабатывании денег, в чем она оказывается поразительно искусной. Между тем героиня, укрыв уязвимость своей юности слоем цинизма, использует возможности, привязанность и доверчивость мужчин — в частности (чернокожего) американского солдата, одновременно сохраняя «верность» Герману, своему немецкому мужу — солдату в советском плену, военные победы которого в сюжете старательно обойдены. Все отношения, достижения и комфорт Марии измеряются деньгами, а верхушкой айсберга становится новый, напичканный технологиями дом, в котором она ожидает возвращения своего мужа. Они вот-вот должны воссоединиться в брачном блаженстве, когда по недосмотру — открытый газовый кран на их ультрасовременной кухне — их и их земные блага разрывает на куски. Тем временем радио истерично приветствует победу Западной Германии на чемпионате мира по футболу 1954 года. Для Фассбиндера и грядущего поколения яростно несогласных западных немцев новообретенные качества новой Германии в ее новой Европе — процветание, компромисс, политическая демобилизация и молчаливое соглашение не будить спящих собак национальной памяти — не отвлекали внимания от старых пороков. Это и были старые пороки с новым лицом.

IX. Утраченные иллюзии

Если Индия будет потеряна, нам конец.

Голландская поговорка, широко цитировавшаяся в 1940-х годах

Ветер перемен дует через этот континент, и, нравится нам это или нет, этот рост африканского сознания является политическим фактом.

Гарольд Макмиллан, выступление в Кейптауне, 3 февраля 1960 года

Великобритания потеряла империю и до сих пор не нашла свою роль.

Дин Ачесон, выступление в Вест-Пойнте, 5 декабря 1962 года

— Говорит Имре Надь, председатель Совета министров Венгерской Народной Республики. Сегодня рано утром советские войска предприняли наступление на нашу столицу с очевидным намерением свергнуть законное, демократическое правительство Венгрии. Наши войска сражаются. Правительство находится на своем месте. Я информирую об этом население страны и мировое общественное мнение.

Имре Надь по венгерскому радио, 5.20 утра 4 ноября 1956 года

Это серьезная ошибка — призывать иностранные войска преподать урок своему народу.

Иосип Броз Тито, 11 ноября 1956 года

Под конец Второй мировой войны народы Западной Европы, которые едва могли справиться с управлением в собственных странах и даже просто себя прокормить, продолжали властвовать в большей части неевропейского мира. Этот неудобный парадокс, скрытое значение которого не осталось не замеченным местными элитами европейских колоний, имел пагубные последствия. Для многих в Британии, Франции или Нидерландах колонии и владения в Африке, Азии, на Ближнем Востоке и в Америках были целебным бальзамом от страданий и унижений европейской войны. Они продемонстрировали свою материальную ценность в этой войне как жизненно важные национальные ресурсы. Без доступа к этим дальним территориям, запасам и человеческим ресурсам, которые поставляли колонии, положение британцев и французов в борьбе против Германии и Японии было бы еще более проигрышным.

Это казалось особенно очевидным для британцев. Для любого, кто вырос в послевоенной Британии (как автор этих строк), «Англия», «Великобритания» и «Британская империя» были почти синонимами. Карты мира в начальной школе густо покрывал красный цвет — цвет империи; учебники по истории уделяли много внимания британским завоеваниям, особенно в Индии и Африке; кинохроники, выпуски радионовостей, газеты, иллюстрированные журналы, книги для детей, комиксы, спортивные соревнования, упаковки для печенья, наклейки для консервированных фруктов, витрины мясных магазинов — все напоминало о центральной роли Англии в историческом и географическом сердце международной морской империи. Названия городов, рек и политических должностей в колониях и доминионах были так же знакомы, как и их аналоги в самой Великобритании.

Свою «первую» колонию Британия потеряла в Северной Америке; ее преемница, если и возникла не совсем «в приступе рассеянности», была чем угодно, только не плодом замысла. Ее охрана, обслуживание и управление стоили дорого, и — как и во французских колониях в Северной Африке — ее наиболее оценила и рьяно за нее боролась кучка фермеров-поселенцев и ковбоев в таких местах, как Кения или Родезия. «Белые» доминионы (Канада, Австралия, Новая Зеландия) и Южная Африка были независимыми; но их официальная преданность короне, их эмоциональные связи с Великобританией, продовольствие и сырье, которое они могли поставлять, и их вооруженные силы, фактически считались британским национальным ресурсом. Материальная ценность других составляющих Британской империи была не такой очевидной, как их стратегические функции: британские владения в Восточной Африке — так же как и разнообразные территории и порты на Ближнем Востоке, вокруг Аравийского полуострова и Индийского океана — прежде всего были приложением к главной имперской жемчужине Британии — Индии, в состав которой в то время входили земли, которые позже станут территориями Пакистана и Бангладеш, а также Шри-Ланки и Бирмы.

Все европейские империи приобретались случайно, эпизодически и (за исключением сухопутных и морских путей, обслуживающих Британскую Индию) с небольшим вниманием к логистической согласованности или экономической выгоде. Испанцы уже потеряли большую часть империи, сначала уступив ее британцам, а потом — в результате требований независимости от своих собственных переселенцев и, недавно, из-за растущей мощи Соединенных Штатов, что и тогда, и теперь было причиной общепринятого среди испанцев антиамериканизма. То, что осталось, было просто анклавами в Марокко и Экваториальной Гвинее, которые Франко (всегда бывший реалистом) покинул в период с 1956 по 1968 год.

Но большая часть Африки и Азии все еще находилась в руках европейцев: управлялась либо непосредственно из имперских столиц, через местную касту интеллектуалов, получивших европейское образование или же через местных правителей, которые подобострастно относились к своим европейским хозяевам. Политики послевоенной Европы, которые с другими людьми не общались, в основном не знали о быстром росте националистических настроений среди нового активного поколения, которое подросло в имперских владениях.

Таким образом, ни Англия, ни какая-либо другая из оставшихся европейских колониальных держав не предвидели неминуемого краха своих владений или влияния за рубежом. Как засвидетельствовал британский историк Эрик Хобсбаум, конец европейских колониальных империй казался очень далеким в 1939 году даже студентам на семинаре для молодых коммунистов из Великобритании и ее колоний. Шесть лет назад мир был поделен на правителей и тех, кем правили, сильных и слабых, богатых и бедных, — так что казалось невозможным преодолеть эту пропасть в обозримом будущем. Даже в 1960 году, когда прошло много времени после того, как глобальное движение за независимость набрало обороты, 70% валовой продукции мира и 80% экономической добавленной стоимости в производстве приходилось на Западную Европу и Северную Америку.

Крошечная Португалия — самая маленькая и самая бедная из европейских колониальных держав — получала сырье по очень выгодным ценам из ее колоний в Анголе и Мозамбике. Они же предоставляли готовый рынок для португальского экспорта, который в остальном мире был неконкурентоспособен. Таким образом, Мозамбик выращивал хлопок для португальского товарного рынка, а не продовольствие для своего народа, что приводило к значительным прибылям и регулярному местному голоду. В этих обстоятельствах и, несмотря на неудачные восстания в колониях и военные перевороты внутри страны, деколонизация Португалии задержалась.[155]

Даже если бы европейские государства могли обойтись без своих империй, мало кто в то время мог представить, что сами колонии выживут в одиночку, без поддержки из-за рубежа. Даже либералы и социалисты, выступавшие за автономию и возможную независимость заморских подданных Европы, ожидали, что пройдет много лет, прежде чем такие цели будут достигнуты. Полезно напомнить, что еще в 1951 году министр иностранных дел Великобритании Герберт Моррисон из лейбористской партии рассматривал независимость африканских колоний как «предоставление десятилетнему ребенку ключа, банковского счета и дробовика».

Однако мировая война принесла в колонии более ощутимые изменения, чем большинство европейцев в то время осознавали. Британия потеряла свои восточноазиатские территории из-за японской оккупации во время войны, и хотя эти территории были восстановлены после поражения Японии, авторитет старой колониальной державы был радикально подорван. Капитуляция Великобритании в Сингапуре в феврале 1942 года была унижением, от которого Британская империя в Азии так и не оправилась. Несмотря на то, что британским войскам удалось предотвратить переход Бирмы, а затем и Индии к японцам, миф о непобедимости Европы был разрушен навсегда. После 1945 года колониальные державы в Азии столкнутся с растущим давлением, вынуждающим их отказаться от своих традиционных притязаний.

Для Нидерландов, старейшей колониальной державы региона, последствия были особенно тяжелыми. Голландская Ост-Индия и Голландская Ост-Индская торговая компания, которая развила регион, были частью национального мифа, прямой связью с Золотым веком и символом голландской коммерческой и морской славы. Кроме того, было принято считать, особенно в мрачные, нищие послевоенные годы, что сырье Ост-Индии — особенно каучук — станет экономическим спасением Нидерландов. Однако через два года после японского поражения нидерландцам снова пришлось воевать. На территории голландской Юго-Восточной Азии (нынешней Индонезии) застряли 140 тысяч нидерландских солдат (профессиональных военных, призывников и добровольцев), а революция за независимость Индонезии был источником восхищения и подражания в других нидерландских колониях в Тихом океане, Карибском бассейне и Южной Америке.

Последовавшая за этим партизанская война длилась четыре года и стоила Нидерландам более 3000 военных и гражданских жертв. Независимость Индонезии, провозглашенная в одностороннем порядке лидером националистов Сукарно 17 ноября 1945 года, была окончательно признана голландскими властями (и заплаканной королевой Юлианой[156]) на конференции в Гааге в декабре 1949 года. Непрерывный поток европейцев (на самом деле многие из них родились в Ост-Индии и никогда не видели Нидерландов) направлялся «домой». К концу 1957 года, когда президент Сукарно закрыл Индонезию для голландских бизнесменов, голландских «репатриантов» насчитывалось много десятков тысяч.

Опыт деколонизации негативно сказалось на общественной жизни Нидерландов, которые и так уже сильно пострадали от войны и мук, которые она принесла. Многие бывшие колонисты и их друзья настаивали на том, что стало известно как «Миф о хорошем управлении», обвиняя левых в том, что голландцы не смогли восстановить колониальную власть после временной японской оккупации. С другой стороны, солдаты-призывники (которых было подавляющее большинство) просто радовались, что вернулись домой целыми и невредимыми после колониальной войны, которой никто не гордился, и в которой военному успеху, по мнению многих, помешало настойчивое требование о передаче власти путем переговоров. Поэтому этот период истории быстро списали в пропасть национальной памяти.

В долгосрочной перспективе вынужденное отступление голландцев из колоний способствовало росту «европейских» настроений в стране. Вторая мировая война продемонстрировала, что Нидерланды не могут оставаться в стороне от международных дел, особенно своих крупных соседей, и потеря Индонезии стала своевременным напоминанием о реальном положении страны как небольшого и уязвимого европейского государства. Превратив необходимость в добродетель, голландцы превратились в убежденных сторонников европейской экономической, а позднее политической интеграции. Но этот процесс не происходил легко и безболезненно, так же как и изменения в коллективном сознании нации произошли не за одну ночь. До весны 1951 года военные расчеты и расходы послевоенных голландских правительств были направлены не на оборону Европы (несмотря на участие Нидерландов в Брюссельском пакте и НАТО), а на сохранение колоний. Очень медленно и с некоторым скрытым сожалением голландские политики посвятили европейским делам безраздельное внимание и отказались от своих давних приоритетов.

То же самое в разной степени относилось ко всем колониальным и бывшим колониальным державам Западной Европы. Американские ученые, проецируя опыт и озабоченности Вашингтона на остальной Запад, иногда упускают из виду эту отличительную особенность Европы после Второй мировой войны. Для Соединенных Штатов в первую очередь имела значение «холодная война», внешние и внутренние приоритеты и риторика отражали это. Но Гаага, Лондон или Париж в те же самые годы вели дорогостоящие партизанские войны в отдаленных и все более неуправляемых колониях. В 1950-х годах стратегической головной болью была не Москва с ее амбициями, а движения за национальную независимость, хотя в некоторых случаях одно накладывалось на другое.

Французская империя, как и Британская, выиграла от перераспределения после 1919 года азиатских и африканских владений, захваченных у побежденных Центральных держав. Таким образом, в 1945 году освобожденная Франция вновь подчинила себе Сирию и Ливан, а также значительные территории Африки к югу от Сахары и некоторые островные владения в Карибском бассейне и Тихом океане. Но «драгоценностями» французской императорской короны были ее территории в Индокитае и, особенно, старые французские поселения вдоль средиземноморского побережья Северной Африки: Тунис, Марокко и, прежде всего, Алжир. Впрочем, во французских учебниках истории место колоний было, возможно, более двусмысленным, чем по ту сторону Ла-Манша — отчасти потому, что Франция была республикой, в которой имперскому владычеству не было естественного места, отчасти потому, что многие из ранних завоеваний Франции уже давно были захвачены английскими колонизаторами. В 1950 году миллионы французских мужчин и женщин все еще помнили «Инцидент в Фашоде» 1898 года, когда Франция уступила в противостоянии с Великобританией из-за контроля над Египтом, Суданом и верховьями Нила. Говорить об империи во Франции означало напоминать не только о победе, но и о поражении.

С другой стороны, французским школьникам настойчиво прививали образ «Франции» в качестве единственного трансокеанского пространства, места, в котором гражданские и культурные черты «французскости» были открытыми для всех; где в начальных школах от Сайгона до Дакара учили о «наших предках галлах» и прославляли — хотя бы в теории — преимущества постепенной культурной ассимиляции, которую и представить себе не могли управленцы британских, нидерландских, бельгийских, испанских или португальских колоний.[157] Только во Франции столичные власти могли серьезно относиться к своим наиболее ценным колониальным владениям не как к чужой земле, а как к расширению административных границ самой Франции. Таким образом, «Алжир» был всего лишь географическим понятием; а территорию, которую он обозначал, административно считали тремя французскими департаментами (в которых, однако, только ее европейские жители пользовались полными гражданскими правами).

Во время войны французы, как англичане и голландцы, потеряли свои ценные колонии в Юго-Восточной Азии из-за японцев. Но во французском случае японская оккупация произошла поздно — до марта 1945 года французский Индокитай оставался под опекой властей Виши — и в любом случае была несравненно менее травматичной, чем поражение Франции у себя дома в 1940 году. Унижение Франции в Европе подчеркивало символическое значение ее заморской империи: если французы и не были, в их собственных глазах, полностью сведены к «беспомощной, безнадежной массе протоплазмы» (как о них выразился Эйзенхауер в 1954 году), то это было в значительной степени из-за непоколебимого авторитета их как ведущей колониальной державы.

В Африке де Голль восстановил присутствие Франции на конференции в Браззавиле[158] в начале февраля 1944 года. Там, в столице французской Экваториальной Африки, которая раскинулась на противоположной стороне реки от Бельгийского Конго, лидер Свободной Франции дал характерное выражение своему видению колониального будущего Франции.

«Во Французской Африке, как и в каждой стране, где люди живут под нашим флагом, не может быть подлинного прогресса, если люди не имеют возможности пользоваться его моральными и материальными преимуществами на своей родной земле, если они не могут постепенно достичь уровня, когда будут принимать участие в управлении собственными делами. Осуществить это — обязанность Франции».

Что именно имел в виду де Голль, осталось — кстати, не впервые — неясно, и, возможно, это было сделано умышленно. Но его точно поняли в контексте эмансипации и дальнейшей автономии колоний. Этому способствовали обстоятельства. Общественное мнение во Франции было благосклонно к колониальной реформе: разоблачение практик принудительного труда Андре Жидом[159] в его книге «Путешествие в Конго» (1927) открыло общественности глаза на преступления европейцев в Центральной Африке. А из Америки, со своей стороны, раздавались голоса, которые не предвещали колониализму ничего хорошего. Государственный секретарь США Корделл Халл незадолго до того одобрительно высказался о перспективах международного контроля над менее развитыми европейскими колониями и самоуправления для всех остальных в недалеком будущем.[160]

Говорить о реформах в бедной и далекой франкоязычной Африке было пустой тратой времени, особенно когда саму французскую метрополию еще не освободили. Другое дело — Юго-Восточная Азия. 2 сентября 1945 года Хо Ши Мин, лидер вьетнамских националистов (и один из основателей Французской коммунистической партии на ее конгрессе в Туре в декабре 1920 года), провозгласил независимость своей страны. В течение двух недель британские войска начали прибывать в Сайгон, город на юге Вьетнама, а через месяц к ним присоединились французы. Тем временем северные районы Вьетнама, которые в то время контролировал Китай, вернулись к французам в феврале 1946 года.

На этом этапе существовала серьезная вероятность, что автономия или независимость будет согласована, поскольку парижская власть начала переговоры с представителями националистов. Но 1 июля 1946 года французский адмирал и местный полномочный представитель Тьерри д'Аржанльё в одностороннем порядке провозгласил отделение Кохинхина (южной части страны) от севера, который контролировали националисты, подорвав таким образом попытки собственного правительства достичь компромисса и разорвав его переговоры с Хо. К осени того же года французы уже бомбили Хайфонский порт, националистическая организация «Вьетминь[161]» напала на Францию в Ханое и началась первая Вьетнамская война.

Послевоенная борьба Франции за восстановление своей власти в Индокитае обернулась политической и военной катастрофой. Хо Ши Мин получил двойную оценку среди французских левых: как борец за национальную независимость и как революционер-коммунист — две личности, столь же неразрывно переплетенные в его собственном образе мышления, как и в его блестящем международном имидже[162]. Французские избиратели не понимали, зачем отправлять молодых людей воевать и умирать в «грязной войне» в Индокитае. Позволить Ханою победить казалось не худшим вариантом, нежели поддержать явно неадекватного Бао Дая, которого французы назначили новым «императором» страны в марте 1949 года.

С другой стороны, французский офицерский корпус, безусловно, стремился продолжить борьбу во Вьетнаме. Там, как позже в Алжире, военная репутация Франции (или то, что от нее осталось), казалось, была поставлена на карту, и французскому верховному командованию было, что терять. Но французская экономика никогда не смогла бы выдержать затянувшуюся войну в далекой колонии без значительной внешней помощи. Война Франции в Индокитае финансировалась американцами. Поначалу вклад Вашингтона был косвенным: благодаря кредитам и помощи США французы смогли направить значительные ресурсы на все более дорогостоящую и безуспешную борьбу за победу над Вьетминем. По сути, США провели послевоенную экономическую модернизацию Франции, в то время как Франция посвятила свои собственные скудные ресурсы войне.

С 1950 года США стали оказывать более прямую помощь. Начиная с июля того же года (через месяц после начала войны в соседней Корее) США резко увеличили военную помощь французским войскам в Юго-Восточной Азии. Французы долго торговались, прежде чем согласиться поддержать обреченный европейский оборонный проект и согласиться на членство Западной Германии в НАТО: то, что они получили взамен (за то, что позволили США защитить их, как показалось обиженным вашингтонским инсайдерам), была очень существенная американская военная помощь. Из всех европейских государств, Франция к 1953 году в наибольшей степени зависела от американской поддержки, как в денежной, так и в натуральной форме.

Только в 1954 году Вашингтон объявил о ее прекращении, отклонив все более отчаянные просьбы французов о помощи с воздуха для спасения обреченного французского гарнизона в Дьенбьенфу. После почти восьми лет бесплодной и кровопролитной борьбы Вашингтону стало ясно не только то, что французы не смогут восстановить свою прежнюю власть в Индокитае, но и то, что они не могут противостоять регулярным и партизанским силам Хо Ши Мина. По мнению Америки, французы растратили свои деньги впустую и стали все более рискованным вложением средств. Когда 7 мая 1954 года Дьенбьенфу сдался и французы попросили прекращения огня, никто не удивился.

Падение французского Индокитая ускорило крах последнего из французских коалиционных правительств, которые пытались его удержать, и преемственность на посту премьер-министра Пьера Мендеса-Франса. Под его руководством французы 21 июля 1954 года подписали в Женеве соглашение, по условиям которого Франция выходила из региона, где оставались два отдельных образования — «Северный» и «Южный» Вьетнам — политические отношения и институты которых должны были определить будущие выборы. Эти выборы так и не состоялись, и бремя содержания южной половины бывшей колонии Франции теперь легло только на американцев.

Мало кто во Франции сожалел об уходе из Индокитая. В отличие от голландцев, французы пробыли в регионе не очень долго; и хотя Америка заплатила за первую войну во Вьетнаме (о чем в то время знали очень немногие французы), именно французские солдаты сражались и погибали там. Французские правые политики, в частности, критиковали Мендеса-Франса и его предшественников за то, что они не смогли более эффективно вести войну, но ни у кого не было ничего лучшего, чтобы предложить, и почти все были втайне рады оставить Вьетнам позади. Только французская армия — или, точнее, профессиональный офицерский корпус — долго таила обиду. Некоторые молодые офицеры, особенно те, кто сначала служил в Сопротивлении или в «Свободной Франции» и приобрел там привычку к независимым политическим суждениям, начали питать зарождающееся, но опасное недовольство. Уже в который раз, роптали они, политические командующие в Париже оказали медвежью услугу французскому войску на поле боя.

С потерей Индокитая внимание Франции переключилось на Северную Африку. В определенном смысле это произошло почти сразу — алжирское восстание началось 1 ноября 1954 года, всего через четырнадцать недель после подписания Женевских соглашений. Но Северная Африка уже давно была в центре внимания Парижа. С того момента, как в 1830 году французы впервые ступили на землю сегодняшнего Алжира, эта колония стала частью большей французской мечты, которая лежала в еще более давнем стремлении доминировать в Северной Африке, от Атлантического побережья до Суэца. Когда на востоке их планам помешали британцы, французы довольствовались первенством в Западном Средиземноморье и Центрально-Западной Африке по ту сторону Сахары.

За исключением значительно более давнего поселения в Квебеке и некоторых островов в Карибском бассейне, Северная Африка (включая Алжир) была единственной французской колонией, где европейцы обосновались на постоянной основе и в значительных количествах. Но многие из этих европейцев были по происхождению не французами, а скорее испанцами, итальянцами, греками или кем-то еще. Даже такой хрестоматийный французский алжирец, как Альбер Камю, был наполовину испанцем, наполовину французом; а его французские предки переехали накануне его рождения. Времена перенаселения Франции прошли очень давно. В отличие от России, Польши, Греции, Италии, Испании, Португалии, Скандинавии, Германии, Ирландии, Шотландии (и даже Англии), Франция не была страной эмигрантов в течение многих поколений. Французы не были прирожденными колонизаторами. Однако если Франция за пределами Франции и существовала, то это был Алжир — что подтверждалось, как мы помним, административной принадлежностью Алжира к Франции как части структуры метрополии. Ближайшей аналогией с другой страной был Ольстер, другой заморский анклав в бывшей колонии, институционально включенный в «основную территорию»; и с давно сложившейся общиной поселенцев, для которых привязанность к сердцу империи имела гораздо большее значение, чем для того большинства, что населяло метрополию. Мысль о том, что Алжир может однажды стать независимым (и, следовательно, управляемым арабами, учитывая подавляющее численное преобладание арабов и берберов в его населении), была немыслима для его европейского меньшинства.

Соответственно, французские политики долгое время избегали думать об этом. Ни одно французское правительство, за исключением короткого периода Народного фронта в 1936 году во главе с Леоном Блюмом, не уделяло серьезного внимания вопиющим ошибкам, практикуемым колониальными администраторами во французской Северной Африке. Умеренные алжирские националисты, такие как Ферхат Аббас, были хорошо известны французским политикам и интеллектуалам до и после Второй мировой войны, но никто не ожидал, что Париж в обозримой перспективе действительно пойдет навстречу их скромным требованиям относительно самоуправления или «внутреннего управления». Однако арабские лидеры верили в то, что поражение Гитлера приведет к долгожданным реформам, поэтому когда 10 февраля 1943 года, после высадки союзников в Северной Африке, они выпустили манифест, то очень старательно отмечали свою преданность идеалам 1789 года и любовь к «культуре Франции и Запада, с которым их познакомили и которую они лелеяли».

Их призывы остались неуслышанными. Правительство освобожденной Франции мало заботилось о настроениях арабов, и когда это безразличие вылилось в восстание в районе Кабилия к востоку от Алжира в мае 1945 года, повстанцы были бескомпромиссно подавлены. В течение следующего десятилетия внимание парижан было приковано к другому месту. К тому времени, когда эти годы сдерживаемого гнева и несбывшихся ожиданий достигли кульминации в вспышке организованного восстания 1 ноября 1954 года, компромисс больше не стоял на повестке дня. Алжирский Фронт национального освобождения возглавлялся молодым поколением арабских националистов, которые презирали умеренные, франкофильские стратегии их отцов и дедов. Их целью было не «самоуправление» или реформа, а независимость, цель, о которой сменявшие друг друга французские правительства, и помыслить не могли. Результатом стали восемь лет кровавой гражданской войны.

С опозданием французские власти предложили реформы. Новое социалистическое правительство Ги Молле в марте 1956 года предоставило независимость соседним французским колониям Тунису и Марокко, и это стало первой капитуляцией колониальной державы на африканском континенте. Но когда Молле посетил Алжир, толпа европейских поселенцев забросала его гнилыми фруктами. Париж оказался зажат между непримиримыми требованиями подпольного ФНО и отказом европейских жителей Алжира, которых теперь возглавлял Комитет защиты французского Алжира, пойти на какой-либо компромисс со своими арабскими соседями. Французская стратегия, если это можно так назвать, теперь состояла в том, чтобы победить ФНО силой, прежде чем оказывать давление на поселенцев, чтобы они согласились на политические реформы и некоторые меры по разделению власти.

Французская армия начала ожесточенную войну на истощение против партизан ФНО. Обе стороны регулярно прибегали к запугиванию, пыткам, убийствам и откровенному терроризму. После ряда особо ужасных казней арабов и расправ над европейцами в ответ, в декабре 1956 года политический представитель Молле Робер Лакост предоставил французскому полковнику-десантнику Жаку Массу полный карт-бланш любой ценой уничтожить повстанцев-националистов в Алжире. К сентябрю 1957 года Массу одержал победу, сорвав всеобщую забастовку и разгромив повстанцев в битве за Алжир. Арабское население заплатило ужасную цену, но репутация Франции была безвозвратно запятнана. И европейские поселенцы, как всегда, с подозрением относились к долгосрочным намерениям Парижа.

В феврале 1958 года правительство Феликса Гаяра, который только заступил на должность, опозорило себя бомбардировкой Сахета, пограничного города в Тунисе, где, как подозревали, была расположена база алжирских националистов. Вызванный этим международный резонанс и предложения англо-американских «доброжелателей» помочь в решении алжирской проблемы, привели к растущим опасениям среди европейцев Алжира, что Париж собирается их покинуть. Полицейские и солдаты в Париже и Алжире начали открыто демонстрировать свое сочувствие делу поселенцев. Правительство Гайара, третье правительство Франции за одиннадцать месяцев, подало в отставку 15 апреля. Десять дней спустя в Алжире прошла масштабная демонстрация с требованием сохранения навсегда французского Алжира и возвращения к власти де Голля; организаторы демонстрации сформировали Комитет общественной безопасности, название которого было недвусмысленным эхом одноименного образование времен Французской революции.

15 мая, через сорок восемь часов после инаугурации в Париже еще одного французского правительства, возглавляемого Пьером Пфлимленом, генерал Рауль Салан — командующий французской армией в Алжире, — выкрикнул имя де Голля ликующей толпе на Форуме в Алжире. Сам де Голль, который заметно избегал публичных появлений с тех пор, как ушел из общественной жизни и переехал в свою родную деревню Коломбе на востоке Франции, вновь появился на публике, чтобы выступить на пресс-конференции 19 мая. Вооруженные повстанцы захватили контроль над островом Корсика, и Париж был охвачен слухами о неминуемой высадке десанта. 28 мая Пфлимлен подал в отставку, и президент Рене Коти призвал де Голля сформировать правительство. Даже не притворяясь, что возражает, де Голль вступил в должность 1 июня, а на следующий день Национальное собрание признало его наделенным всеми полномочиями. Первое, что он сделал, — вылетел в Алжир, где 4 июня он торжественно объявил восторженной толпе ликующих солдат и благодарных европейцев: «Je vous ai compris» («Я вас понял»).

Новый премьер-министр Франции действительно понимал своих алжирских сторонников лучше, чем они думали. Он был чрезвычайно популярен среди европейцев Алжира, которые видели в нем своего спасителя: на референдуме в сентябре 1958 года де Голль получил 80% голосов во Франции, но 96% голосов в Алжире[163]. Но среди многих отличительных черт де Голля было непоколебимое уважение порядка и законности. Герой «Свободной Франции», непримиримый критик Виши, человек, восстановивший доверие к французскому государству после августа 1944 года, не был другом алжирских повстанцев (многие из которых в прошлом поддерживали Петена), а тем более свободомыслящих молодых офицеров-повстанцев, которые перешли на их сторону. Его первой задачей, как он это понимал, было восстановление авторитета правительства во Франции. Его вторая и связанная с этим цель состояла в том, чтобы урегулировать алжирский конфликт, который так резко подорвал его.

В течение года стало понятно, что Париж и Алжир занимают противоположные позиции. Международное мнение все более благосклонно относилось к ФНО и ее требованию независимости. Британцы предоставляли независимость своим африканским колониям. Даже бельгийцы, наконец, освободили Конго в июне 1960 года (хотя и безответственным образом и с катастрофическими результатами).[164] Колониальный Алжир быстро превращался в анахронизм, что полностью понимал де Голль. Он уже учредил «Французское сообщество» в качестве первого шага на пути к «содружеству» бывших колоний Франции. К югу от Сахары официальная независимость будет быстро предоставлена образованным французским элитам стран, которые были слишком слабы, чтобы выжить самостоятельно, и, таким образом, будут полностью зависеть от Франции на десятилетия вперед. В сентябре 1959 года, всего через год после прихода к власти, президент Франции предложил Алжиру «самоопределение».

Разъяренные тем, что они расценили как свидетельство будущей измены, офицеры и поселенцы в Алжире начали планировать полномасштабное восстание. Были заговоры, перевороты и разговоры о революции. В январе 1960 года в Алжире были возведены баррикады, и «ультрапатриоты» стреляли во французских жандармов. Но восстание провалилось перед лицом непримиримости де Голля, и ненадежные старшие офицеры (включая Массу и его начальника, генерала Мориса Шалле) были предусмотрительно переведены подальше от Алжира. Однако беспорядки продолжались, кульминацией чего стал неудачный военный путч в апреле 1961 года, инспирированный недавно созданной ОАС[165]. Но заговорщикам не удалось сместить де Голля, который выступил по национальному радио Франции с осуждением «военного бунта горстки отставных генералов». Главной жертвой переворота стал моральный авторитет и международный имидж (то, что от него осталось) французской армии. Абсолютное большинство французских мужчин и женщин, чьи сыновья нередко служили в Алжире, пришли к выводу, что независимость Алжира не только неизбежна, но и желательна, и в интересах самой Франции, чем быстрее, тем лучше[166].

Де Голль, как всегда реалист, начал переговоры с ФНО в курортном городе Эвиан на Женевском озере. Первые раунды переговоров, которые состоялись в июне 1960-го, а затем в июне и июле 1961 года, не привели к взаимопониманию. Повторная попытка, в марте 1962 года, была более успешной, всего через десять дней обсуждения обе стороны достигли соглашения, и 19 марта, после почти восьми лет непрерывных боевых действий, ФНО объявил о прекращении огня. На основании договоренностей, согласованных в Эвиане, де Голль провел референдум в воскресенье, 1 июля, и французский народ подавляющим большинством голосов проголосовал за освобождение от алжирских оков. Два дня спустя Алжир стал независимым государством.

Алжирская трагедия на этом не закончилась. ОАС превратилась в полноценную подпольную организацию, взявшую на себя обязательство сначала сохранить французский Алжир, а затем, после того как это не удалось, наказать тех, кто «предал» их дело. Только в феврале 1962 года боевики ОАС и бомбы убили 553 человека. Впечатляющие покушения на министра культуры Франции Андре Мальро и самого де Голля были неудачными, хотя по крайней мере одна попытка устроить засаду на автомобиль президента, когда он проезжал через парижский пригород Пти-Кламар, была опасно близка к успеху. В течение нескольких лет в начале шестидесятых Франция находилась во власти решительной и все более отчаянной террористической угрозы. Французские спецслужбы в конечном итоге обезвредили ОАС, но память осталась.

Тем временем миллионы алжирцев были вынуждены вопреки собственной воле уехать во Францию. Европейские франко-алжирцы (их называли «пьет-нуар», что в переводе с французского означает «чорноногие») селились в основном в Южной Франции; первое поколение питало давние обиды на французские власти за предательство их дела и за то, что они лишили их собственности и работы. Алжирские евреи также покинули страну, некоторые из них уехали в Израиль, многие — как до них марокканские евреи — во Францию, где со временем они станут крупнейшей (и преимущественно сефардской) еврейской общиной в Западной Европе. Многие арабы также покинули независимый Алжир. Некоторые уехали, опасаясь репрессивного, догматического правления ФНО. Другие, в частности те, кто работал с французами или помогал французской полиции и военным — так называемые харки — бежали от предсказуемого гнева победивших националистов. Многие были пойманы и понесли ужасное возмездие; но даже те, кто благополучно добрался до Франции не получили от французов никакой благодарности и практически никакого признания или компенсации за их жертвы.

Франция спешила забыть свою алжирскую травму. Эвианские соглашения 1962 года положили конец почти пяти десятилетиям войны или страха войны в жизни страны. Население устало — устало от кризисов, устало от войн, устало от угроз, слухов и заговоров. Четвертая Республика просуществовала всего двенадцать лет. Нелюбимая и неоплакиваемая, она была жестоко ослаблена с самого начала отсутствием эффективной исполнительной власти — наследием опыта Виши, которое заставило послевоенных законодателей отказаться от создания сильного президентства. Ей также мешали парламентская и избирательная системы, которые стимулировали многопартийность и порождали нестабильные коалиционные правительства. В этот период произошли беспрецедентные общественные изменения, но они вызвали противоречивую негативную реакцию. Пьер Пужад[167], книготорговец из Сен-Сере на юго-западе Франции, сформировал первую европейскую протестную партию, которая сосредоточивалась вокруг одного вопроса — защитить обворованных, обманутых, униженных рядовых мужчин и женщин, которых история обделила вниманием. После всеобщих выборов 1956 года в парламент вошли пятьдесят два антисистемных депутата-«пужадиста».

Но прежде всего, первая послевоенная французская республика потерпела крах из-за своей колониальной борьбы. Как и Старый порядок[168], Четвертая Республика была искалечена военными издержками. В период с декабря 1955 года по декабрь 1957 года Франция потеряла две трети своих валютных резервов, несмотря на устойчивый рост экономики. Валютный контроль, многочисленные обменные курсы (сопоставимые с теми, которые действовали в Советском блоке в последующие десятилетия), внешний долг, дефицит бюджета и хроническая инфляция — все это было связано с неконтролируемыми расходами неудачных колониальных войн, с 1947 по 1954 год и снова с 1955 года и далее. Сталкиваясь с этими препятствиями, различные правительства не могли прийти к согласию, и распадались. Даже без недовольной армии Четвертой Республике было бы трудно противостоять таким вызовам всего через десять лет после худшего военного поражения в истории страны и унизительной четырехлетней оккупации. Удивительно, что это продолжалось так долго.

Институты Пятой Французской Республики Шарля де Голля были созданы именно для того, чтобы избежать недостатков ее предшественницы. Значение Ассамблеи и политических партий снизилось, исполнительная власть была резко усилена: конституция давала президенту значительный контроль и инициативу в принятии политических решений, а также абсолютную власть над премьер-министрами, которых он мог назначать и увольнять практически по своему желанию. После его успеха в прекращении алжирского конфликта де Голль предложил, чтобы президент Республики впредь избирался прямым всеобщим голосованием (а не косвенно, Ассамблеей, как до сих пор); эта поправка к конституции была должным образом одобрена на референдуме 28 октября 1962 года. Благодаря поддержке своих институтов, собственным достижениям и личным качествам, а также памяти населения о том, что все может быть иначе, — президент Франции теперь имел больше полномочий, чем любой другой избранный на свободных выборах глава государства или правительства в мире.

Во внутренних делах де Голль по большей части довольствовался тем, что оставлял ежедневные дела своим премьер-министрам. Программа радикальных экономических реформ, начавшаяся с выпуска нового франка 27 декабря 1958 года, соответствовала более ранним рекомендациям Международного валютного фонда и непосредственно способствовала стабилизации проблемных финансов Франции. Несмотря на весь свой шарм и авторитетность, де Голль был прирожденным радикалом, который не боялся перемен: как он сам написал в «Vers l’armée de métier» («Армия будущего»), юношеском трактате о военной реформе: «Ничто не длится, если оно постоянно не обновляется». Поэтому не удивительно, что немало важнейших изменений во французской транспортной инфраструктуре, планировке городов и государственных промышленных инвестициях были задуманы и начались именно под его руководством.

Но, как и многое другое в стремлении де Голля к внутренней модернизации, в частности амбициозные планы Мальро по восстановлению и очистке всех исторических общественных зданий Франции, эти изменения всегда были частью более широкой политической цели: восстановление величия Франции. Как и испанский генерал Франко (с которым у него не было ничего общего), де Голль понимал экономическую стабилизацию и модернизацию в основном как оружие в борьбе за восстановление национальной славы. Франция находилась в устойчивом упадке, по крайней мере, с 1871 года, мрачная траектория, отмеченная военным поражением, дипломатическим унижением, отступлением из колоний, ухудшением экономической ситуации и внутренней нестабильностью. Цель де Голля состояла в том, чтобы закрыть эпоху упадка Франции. "Всю свою жизнь, — писал он в своих военных мемуарах, — у меня было определенное представление о Франции». Теперь он должен был привести его в действие.

Сферой своей деятельности французский президент выбрал внешнюю политику, акцент на которую диктовался как личными предпочтениями, так и национальными интересами. Для де Голля издавна было больной темой постоянное унижение Франции — не так немецким врагом в 1940 году, как англо-американскими союзниками после. Де Голль никогда не забывал о том, что сам как представитель обедневшей и вообще никому не нужной Франции в годы войны находился в позорном одиночестве в Лондоне. Его понимание военной реальности удерживало его от выражения боли, которую он разделял с другими французами в связи с потоплением британцами средиземноморского флота Франции в Мерс-эль-Кебире в июле 1940 года; но символизм этого поступка, тем не менее, раздражал.

У де Голля были особые причины испытывать двойственные чувства по отношению к Вашингтону, где Франклин Рузвельт никогда не принимал его всерьез. Соединенные Штаты поддерживали хорошие отношения с режимом Виши гораздо дольше, чем это было прилично или благоразумно. Франция отсутствовала на переговорах союзников военного времени; и хотя это позволило де Голлю в последующие годы цинично отказаться от ответственности за Ялтинское соглашение, которое он в частном порядке одобрил, память терзала. Но самые страшные унижения произошли после того, как война была выиграна. Франция была фактически отстранена от всех важных решений в отношении Германии. Обмен разведданными между Великобританией и США никогда не распространялся на Францию (которую небезосновательно подозревали в том, что она может стать источником опасной утечки информации). Кроме того, Франция не входила в ядерный «клуб», поэтому в международных военных расчетах ее роль уменьшилась до беспрецедентно незначимой.

Что еще хуже, Франция была полностью зависима от США в своей колониальной войне в Азии. В октябре 1956 года, когда Великобритания, Франция и Израиль сговорились напасть на Египет Насера, именно президент Эйзенхауэр, к бессильной ярости Франции, заставил британцев уйти. Год спустя, в ноябре 1957 года, французские дипломаты были в отчаянии, когда британское и американское оружие было доставлено в Тунис, несмотря на опасения французов, что оно окажется в руках алжирских повстанцев. Вскоре после вступления в должность в 1958 году генерал Норстад, американский главнокомандующий объединенными силами НАТО, прямолинейно заявил самому де Голлю, что он не обязан сообщать ему детали развертывании американского ядерного оружия на французской земле.

Таким был фон внешней политики де Голля, когда он принял на себя президентские полномочия. От американцев он мало чего ожидал. Начиная с ядерного оружия и заканчивая привилегированным международным статусом доллара в качестве резервной валюты, США могли навязать свои интересы остальным членам западного альянса, и можно было ожидать, что они это сделают. США нельзя было доверять, но они, по крайней мере, были предсказуемы; важно было не зависеть от Вашингтона, как это произошло в Индокитае, а затем во время Суэцкого кризиса. Франция должна лучше отстаивать свою позицию — например, приобретя свое собственное ядерное оружие. Однако отношение де Голля к Британии было более сложным.

Как и большинство наблюдателей, президент Франции обоснованно и правильно предполагал, что Великобритания будет стремиться сохранить свои позиции промежуточного звена между Европой и Америкой — и что, если бы ее вынудили сделать выбор, Лондон предпочел бы своего атлантического союзника своим европейским соседям. Это было очень четко продемонстрировано в декабре 1962 года, когда британский премьер-министр Гарольд Макмиллан встретился с президентом Кеннеди в Нассау, на Багамских островах, и принял соглашение, согласно которому США поставят Великобритании ядерные ракеты подводного базирования «Полярис», как часть многосторонних сил, которые фактически передали ядерное оружие Великобритании под контроль США.

Де Голль был в ярости. Перед поездкой в Нассау Макмиллан провел переговоры с де Голлем в Рамбуйе, однако никоим образом намекнул о своих намерениях. Таким образом, Нассау был еще одним «англо-американским» соглашением, принятым за спиной Франции. К этой травме добавилось еще одно оскорбление, когда Парижу самому предложили те же ракеты «Поларис» на аналогичных условиях, даже не будучи участником дискуссий. Именно на этом фоне президент де Голль объявил на своей пресс-конференции 14 января 1963 года, что Франция наложила вето на заявление Великобритании о вступлении в Европейское экономическое сообщество. Если Британия хочет быть сателлитом США, так тому и быть. Но она не могла быть одновременно «европейской». Тем временем, как мы видели, де Голль повернулся в сторону Бонна и подписал в высшей степени символический, хотя и совершенно бессмысленный договор с Федеративной Республикой.

Идея о том, что Франция может компенсировать свою уязвимость перед англо-американским давлением, объединившись со своим старым врагом за Рейном, была не новой. Еще в июне 1926 года французский дипломат Жак Сейду написал в конфиденциальной записке своему политическому боссу, что «лучше работать с немцами, чтобы доминировать в Европе, чем оказаться против них… франко-германское сближение позволит нам быстрее вырваться из англо-американской хватки». Подобной логикой руководствовались в своих расчетах дипломаты-консерваторы, которые поддержали Петена в 1940 году. Но в условиях 1963 года Договор с Германией практически ничего не изменил. У французов не было планов покидать Западный альянс, а де Голль не имел ни малейшего намерения быть втянутым в какие-либо немецкие планы по пересмотру послевоенного урегулирования на Востоке.

Что Договор 1963 года и новое франко-германское примирение действительно подтверждали, так это решительный поворот Франции в Европу. Для Шарля де Голля урок ХХ века заключался в том, что Франция могла надеяться на возвращение своей потерянной славы, лишь инвестируя в европейский проект и формируя его так, чтобы он соответствовал целям Франции. Алжира уже не было. Колонии уходили. От англо-американцев, как всегда, нечего было ждать поддержки. Последовательные поражения и потери последних десятилетий не оставили Франции другого выбора, если она надеялась вернуть какую-то часть утраченного влияния: как Аденауэр заверил премьер-министра Франции Ги Молле в тот день, когда французы были вынуждены под давлением США и уступчивости Великобритании прекратить свои операции в Суэце, «Европа будет вашей местью».

За одним важным исключением, отступление британцев от империи сильно отличалось от отступления французов. Колониальное наследие Великобритании было больше и сложнее. Британская империя, как и Советская, пережила войну нетронутой, хотя и побитой. Британия сильно зависела от колониальных производителей простых продуктов питания (в отличие от Франции, которая сама могла себя прокормить, а ее, в основном, тропические имперские территории производили очень разные товары). На некоторых театрах боевых действий — в частности в Северной Африке — войска Содружества количественно превосходили британских солдат. Жители самой Британии, как мы видели, гораздо больше осознавали себя гражданами империи, чем французы. Одна из причин, по которой Лондон был намного больше Парижа, заключалась в том, что он процветал благодаря своей имперской роли порта, центра производственного и финансового капитала. Руководящие документы Би-би-си в 1948 году советовали дикторам помнить о своей преимущественно нехристианской зарубежной аудитории: «Неуважительные, не говоря уже об уничижительных высказываниях о буддистах, индуистах, мусульманах и так далее... могут вызвать глубокое оскорбление, и их следует избегать вообще».

Но у британцев после 1945 года не было реальной надежды сохранить свое имперское наследие. Ресурсы страны были безнадежно истощены, а затраты на поддержание даже индийской империи больше не уравновешивались экономическими или стратегическими преимуществами: в то время как экспорт на индийский субконтинент в 1913 году составлял почти одну восьмую от общего объема британского экспорта, после Второй мировой войны он составлял всего 8,3% и падал. В любом случае почти всем было очевидно, что стремление к независимости теперь непреодолимо. Создатели Содружества, основанного в 1931 году Вестминстерским статутом, имели целью устранить потребность в резких движениях навстречу независимости колоний, взамен предлагая автономным и полуавтономным территориям определенные рамки: оставаться верными и послушными Британской короне, но свободными от неприемлемых атрибутов имперского доминирования. Но теперь вместо этого, оно должно было стать клубом для бывших колоний, независимых государств, членство которых в Британском Содружестве ограничивало их только в пределах их собственных интересов и чувств.

Индия, Пакистан и Бирма получили независимость в 1947 году, Цейлон в следующем году. Этот процесс вряд ли был бескровным — миллионы индусов и мусульман были убиты в ходе этнических чисток и последовавших обменов населением, — но сама империя вышла из него относительно невредимой. Однако коммунистическое восстание в соседней Малайе привело к тому, что британское правительство в июне 1948 года объявило чрезвычайное положение, которое было отменено только через двенадцать лет, после решительного поражения повстанцев. Но в целом, это отступление из Индии и ее соседей тысяч колониальных жителей и администраторов, уход Британии из Южной Азии был и более упорядоченным, и менее травматичным, чем можно было ожидать.

На Ближнем Востоке дела обстояли сложнее. На подмандатной территории в Палестине Великобритания отказалась от своих полномочий в 1948 году при унизительных, но (опять же, с британской точки зрения) относительно бескровных обстоятельствах. Только после того, как британцы покинули сцену, арабы и евреи набросились друг на друга. В Ираке, где у Великобритании и Америки были общие нефтяные интересы, США постепенно вытеснили Великобританию как центр имперского влияния. Но в Египте, стране, которая никогда не была британской колонией в традиционном смысле, Британия пережила иронию и драму деколонизации и потерпела поражение исторических масштабов. Во время Суэцкого кризиса 1956 года Великобритания впервые подверглась такого рода международному унижению — иллюстрирующему и ускоряющему упадок страны, — которое так хорошо было знакомо французам.

Британский интерес к Египту проистекал непосредственно из важности Индии, к которой в последующие годы добавилась потребность в нефти. Британские войска впервые захватили Каир в 1882 году, через тринадцать лет после открытия Суэцкого канала, которым управляла из Парижа компания Суэцкого канала. До Первой мировой войны Египтом фактически, если не официально, правил британский резидент (большую часть этого периода грозный лорд Кромер). С 1914 по 1922 год Египет был британским протекторатом, после чего он стал независимым. Отношения между двумя странами некоторое время оставались стабильными, оформленными в Договоре 1936 года. Но в октябре 1952 года новое правительство в Каире, возглавляемое армейскими офицерами, которые свергли египетского короля Фарука, отменило Договор. В ответ британцы, опасаясь за потерю своего привилегированного доступа к стратегически важному водному пути, вновь оккупировали зону канала.

В течение двух лет один из офицеров-революционеров, Гамаль Абдель Насер, стал главой правительства и настаивал на том, чтобы британские солдаты покинули территорию Египта. Британцы были склонны к компромиссу — они нуждались в сотрудничестве с Египтом. Великобритания все больше зависела от дешевой нефти, импортируемой через Суэцкий канал и оплачиваемой в фунтах стерлингов. Если бы эти поставки были прерваны или арабы отказались принимать оплату в стерлингах, Британии пришлось бы использовать свои драгоценные валютные резервы для покупки долларов или получения нефти в другом месте. Более того, как Энтони Иден, тогдашний министр иностранных дел, сообщил британскому кабинету министров в феврале 1953 года: «Военная оккупация может быть сохранена силой, но в случае Египта плацдарм, от которого она зависит, бесполезен, если на нем нет местной рабочей силы. Соответственно, в октябре 1954 года Лондон подписал соглашение об эвакуации суэцкой базы до 1956 года, но при условии, что военное присутствие Британии в Египте может быть восстановлено, если интересам Британии будут угрожать. Соглашение состоялось, и последние британские солдаты были эвакуированы из Суэца 13 июня 1956 года.

Но к тому времени полковник Насер, объявивший себя президентом Египта в ноябре 1954 года, сам по себе становился проблемой. Он был видным участником недавно сформированного движения неприсоединившихся государств Азии и Африки, которое собралось на конференцию в Бандунге (Индонезия) в апреле 1955 года и осудило «колониализм во всех его проявлениях». Он был харизматичным лидером для арабских радикалов по всему региону. Поэтому им заинтересовался СССР: в сентябре 1955 года Египет объявил о крупной сделке с Чехословакией по поставкам оружия.

Таким образом, к 1956 году британцы все больше начинали рассматривать Насера как угрозу — как радикального деспота, контролирующего жизненно важный водный путь, так и по тому примеру, который он подавал другим. Иден и его советники регулярно сравнивали его с Гитлером — как с опасностью, которую надо было устранить, а не смягчить. Париж разделял эту точку зрения, хотя неприязнь французов к Насеру была связана не столько с его угрозой Суэцу или даже с его растущей дружбой с советским блоком, сколько с его разрушительным влиянием на подданных Франции в Северной Африке. Соединенные Штаты тоже были не очень довольны президентом Египта. На встрече с Тито в Югославии 18 июля 1956 года Насер — вместе с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру — выступил с совместным заявлением о «неприсоединении», в котором недвусмысленно отмежевал Египет от любой зависимости от Запада. Американцы обиделись: несмотря на то, что в ноябре 1955 года они начали переговоры об американском финансировании строительства Асуанской плотины на Ниле в Египте, госсекретарь США Даллес 19 июля прервал их. Неделю спустя, 26 июля, Насер национализировал компанию Суэцкого канала.

Первоначальная реакция западных держав была единой: Великобритания, США и Франция созвали конференцию в Лондоне, чтобы принять решение о своем ответе. Конференция собралась и 23 августа разработала «план», который премьер-министр Австралии Роберт Мензис должен был представить Насеру. Но Насер отверг это предложение. Затем участники Лондонской конференции встретились снова, с 19 по 21 сентября, на этот раз договорившись о создании Ассоциации пользователей Суэцкого канала. Тем временем англичане и французы объявили, что передадут спор о Суэце в Организацию Объединенных Наций.

До этого момента британцы особенно заботились о том, чтобы согласовать свою собственную реакцию на действия Насера с реакцией Вашингтона. Великобритания все еще была в большом долгу перед США, выплачивая проценты по непогашенным кредитам; давление на фунт стерлингов в 1955 году даже заставило Лондон рассмотреть вопрос о временном отказе от этих платежей. Лондон всегда более чем скептически относился к американским мотивам в регионе: считалось, что Вашингтон вынашивал планы вытеснить Великобританию с Ближнего Востока, и именно поэтому американские представители время от времени пускались в антиколониальную риторику, чтобы лучше соблазнить местную элиту. Но отношения между двумя странами в целом были хорошими. Корея — и динамика холодной войны — скрывали взаимные обиды 1940-х годов, и британцы чувствовали, что могут положиться на сочувствие Америки международным интересам и обязательствам Великобритании. И поэтому, несмотря на то, что сам Эйзенхауэр сказал им, что они слишком сильно беспокоятся о Насере и об угрозе, которую он представляет, британские лидеры считали само собой разумеющимся, что США всегда поддержат их, если дело дойдет до критической точки.

Именно в этом контексте премьер-министр Великобритании Энтони Иден (сменивший в прошлом году стареющего Черчилля) решил раз и навсегда разобраться с беспокойным египтянином. Какой бы ни была их публичная позиция, британцы и французы были недовольны ООН и ее громоздкими процедурами. Они не хотели дипломатического решения. Даже в то время, когда созывались и обсуждались различные конференции и международные планы, спровоцированные действиями Насера, британское правительство начало секретные переговоры с Францией, планируя совместное военное вторжение в Египет. 21 октября эти планы были расширены, чтобы включить израильтян, которые присоединились к французам и англичанам в сверхсекретных переговорах в Севре. Интересы Израиля были совершенно очевидны: граница, разделяющая Египет и Израиль, была обеспечена по условиям перемирия в феврале 1949 года, но обе стороны считали ее временной, поэтому там постоянно происходили нарушения, особенно на границе Газы. Египтяне блокировали Акабский залив еще с июля 1951 года, Иерусалим был решительно настроен устранить эту преграду для израильской торговли и свободы передвижений. Израиль стремился свергнуть Насера и обеспечить свои территориальные интересы и интересы безопасности на Синае и вокруг него.

В Севре заговорщики достигли соглашения. Израиль нападет на египетскую армию на Синае, стремясь занять весь полуостров, включая Суэцкий канал. Тогда французы и британцы предъявили бы ультиматум, требуя отвода сил с обеих сторон, а после этого, якобы как нейтральная третья сторона, действующая от имени международного сообщества, Франция и Британия напали бы на Египет — сначала с воздуха, а потом с моря. Они захватили бы контроль над каналом, заявили, что Египет не в состоянии здраво и эффективно руководить таким важным ресурсом, восстановили статус-кво и нанесли бы сокрушительный удар Насеру. План действительно держался в строжайшем секрете — в Великобритании только Иден и четыре высокопоставленных министра кабинета министров знали о протоколе, подписанном в Севре после трех дней обсуждения, 21-24 октября.

Сначала все шло по графику. 29 октября, через две недели после того, как Совет Безопасности ООН не смог согласовать решение по Суэцу (благодаря советскому вето), и всего через неделю после встречи в Севре израильские войска пересекли Синай. Одновременно британские суда отплыли на восток со своей базы на Мальте. На следующий день, 30 октября, Великобритания и Франция наложили вето на предложение ООН, призывающее Израиль уйти, и выдвинули ультиматум Израилю и Египту, неискренне призывая обе стороны прекратить боевые действия и согласиться на англо-французскую военную оккупацию зоны канала. На следующий день британские и французские самолеты атаковали египетские аэродромы. В течение сорока восьми часов израильтяне завершили оккупацию Синая и Газы, проигнорировав призыв Генеральной Ассамблеи ООН к прекращению огня; египтяне, со своей стороны, потопили корабли в Суэцком канале, фактически закрыв его для судоходства. Два дня спустя, 5 ноября, первые англо-французские сухопутные войска высадились в Египте.

А потом план начал разваливаться. 6 ноября Дуайт Эйзенхауэр был переизбран президентом Соединенных Штатов. Администрация в Вашингтоне была взбешена англо-французским обманом и глубоко возмущена ложью, которую ей говорили об истинных намерениях ее союзников: Лондон и Париж явно проигнорировали как букву, так и дух Трехсторонней декларации 1950 года, которая обязала Великобританию, Францию и США действовать против агрессора в случае любого израильско-арабского конфликта. США начали оказывать давление на Великобританию, с целью положить конец вторжению в Египет, даже угрожая «перекрыть кислород» британскому фунту. Потрясенный таким прямым противодействием Америки, но не в силах противостоять ускоряющемуся удару по стерлингу, Иден ненадолго заколебался, но затем капитулировал. 7 ноября, всего через два дня после того, как первые британские десантники высадились в Порт-Саиде, британские и французские войска прекратили огонь. В тот же день ООН санкционировала отправку в Египет Миротворческих сил, что Насер принял 12 ноября при условии, что суверенитет Египта не будет нарушен. Через три дня миротворческие силы ООН прибыли в Египет, а 4 декабря вошли на Синайский полуостров.

Тем временем англичане и французы объявили о своем собственном уходе из Суэца, отступлении, которое завершилось 22 декабря. Британии, чьи резервы в фунтах стерлингов и долларах сократились на 279 миллионов долларов в ходе кризиса, была обещана американская финансовая помощь. И она была получена в виде кредитной линии на 500 миллионов долларов от Экспортно-импортного банка США. Израиль, заручившись публичным согласием США относительно своего права на проход через Акабский залив и Тиранский пролив, вывел свои войска из Газы в первую неделю марта 1957 года. Расчистка Суэцкого канала началась через неделю после завершения англо-французского вывода войск, и Канал был вновь открыт 10 апреля 1957 года. Он оставался в руках египтян.

Каждая страна усвоила из суэцкого фиаско собственный урок. Несмотря на зависимость от французского оружия, Израиль очень четко понял, что его будущее заключалось в как можно более плотном согласовании своих интересов с интересами Вашингтона. Особенно после того, как президент США в январе 1957 года обнародовал «Доктрину Эйзенхауэра», в которой говорилось о том, что США применят военную силу в случае «международной коммунистической агрессии» на Ближнем Востоке. Авторитет Насера в неприсоединившемся мире значительно возрос благодаря его очевидному успеху в противостоянии старым колониальным державам. Как и боялись французы, его моральный авторитет и влияние среди арабских националистов и их сторонников достиг новых высот. Неудача в Египте предвещала новые неприятности для французов в Алжире.

Для Соединенных Штатов суэцкая авантюра была напоминанием об их собственной ответственности, а также возможностью поиграть мускулами. Эйзенхауэра и Даллеса возмущало то, что Молле и Иден воспринимали американскую поддержку как нечто само собой разумеющееся. Они были раздражены французами и англичанами: не только за то, что они тайно предприняли столь непродуманную и плохо выполненную экспедицию, но и какое время они для этого выбрали. Суэцкий кризис почти полностью совпал с советской оккупацией Венгрии. Прибегнув к столь неприкрытому империалистическому заговору против арабского государства, якобы в отместку за нарушение своего территориального суверенитета, Лондон и Париж отвлекли внимание всего мира от вторжения Советского Союза в независимое государство и уничтожения его правительства. Они поставили свои собственные — как казалось Вашингтону, устаревшие — интересы выше интересов Западного альянса в целом.

Хуже того, они преподнесли Москве беспрецедентный пропагандистский подарок. СССР почти не сыграл никакой роли в самом Суэцком кризисе — советская нота от 5 ноября, угрожающая военными действиями против Франции, Великобритании и Израиля, если они не согласятся на прекращение огня, не сыграла большой роли в разбирательстве, и Хрущев и его коллеги не планировали выполнять угрозу. Но, позволив Москве сыграть хотя бы символическую роль защитника обиженной стороны, Франция и Великобритания создали для Советского Союза образ, который он с удовольствием поддерживал в последующие десятилетия. Благодаря Суэцкому кризису разногласия и риторика времен холодной войны проникли глубоко на Ближний Восток и в Африку.

Именно на Британию наиболее сильно повлиял просчет в Суэце. Пройдет много лет, прежде чем полный масштаб заговора против Насера будет обнародован, хотя многие подозревали это. В течение нескольких недель после кризиса Энтони Иден был вынужден уйти в отставку, униженный некомпетентностью военной стратегии, которую он одобрил, и публичным отказом Америки поддержать ее. Хотя сама правящая консервативная партия не особенно пострадала на выборах — под руководством Гарольда Макмиллана, который несколько неохотно принял участие в планировании Суэцкой экспедиции, консерваторы довольно спокойно выиграли всеобщие выборы 1959 года — британское правительство было вынуждено радикально пересмотреть свою внешнюю политику.

Первый урок Суэца заключался в том, что Великобритания больше не могла поддерживать глобальное колониальное присутствие. Стране не хватало военных и экономических ресурсов, как слишком явно показал Суэц. После столь ощутимой демонстрации ограниченности британских сил страна, вероятно, теперь столкнется с возросшими требованиями независимости. После почти десятилетней паузы, в течение которой только Судан (в 1956 году) и Малайя (в 1957 году) разорвали свои связи с Великобританией, страна, таким образом, вступила в ускоренную фазу деколонизации, прежде всего в Африке. Британский Золотой Берег первым из многих получил независимость в 1957 году как независимое государство Гана. В период с 1960 по 1964 год еще в семнадцати британских колониях прошли церемонии провозглашения независимости, в то время как британские высокопоставленные лица путешествовали по миру, спуская «Юнион Джек» и устанавливая новые правительства. Членов Содружества, которых в 1950 году насчитывалось всего восемь, в 1965 году стало уже двадцать один, и это были еще не все.

По сравнению с травмой Алжира или катастрофическими последствиями отказа Бельгии от Конго в 1960 году, распад Британской империи был относительно мирным. Но были и исключения. В Восточной и особенно Южной Африке распад империи оказался более проблематичным, чем в Западной Африке. Когда Гарольд Макмиллан в своей знаменитой речи в Кейптауне в 1960 году сообщил южноафриканцам, что «на континенте дует ветер перемен, и, нравится нам это или нет, рост [африканского] политического сознания — это факт», он не ожидал дружеского приема и не получил его. Чтобы сохранить систему правления апартеида, действующую с 1948 года, белые поселенцы Южной Африки объявили себя республикой в 1961 году и покинули Содружество. Четыре года спустя в соседней Южной Родезии[169] белые колонисты в одностороннем порядке провозгласили независимость и самоуправление. В обеих странах правящему меньшинству удавалось еще в течение нескольких лет безжалостно подавлять оппозицию своему правлению.

Но Южная Африка была исключением из правила. В других местах — например, в Восточной Африке — сравнительно привилегированные общины белых поселенцев смирились с развитием событий. Как только стало ясно, что у Лондона нет ни ресурсов, ни желания навязывать колониальное правление вопреки оппозиции большинства — что не было самоочевидным еще в начале пятидесятых, когда британские силы вели свою собственную жестокую и скрытную грязную войну против восстаний Мау-Мау[170] в Кении, — европейские колонисты смирились с неизбежным и спокойно ушли.

В 1968 году правительство лейбористов во главе с Гарольдом Уилсоном сделало окончательные и неотвратимые выводы из событий в ноябре 1956 года и объявило, что британские силы отныне должны быть навсегда отозваны с различных баз, портов и других объектов империалистической эпохи, которые страна удерживала «к востоку от Суэца». Страна больше не могла себе позволить делать вид, что имеет власть и влияние за океаном. В целом этот результат был встречен с облегчением в самой Британии: как и предвидел Адам Смит, на закате первой британской империи в 1776 году, отказ от «шика и блеска имперского антуража» был лучшим способом уменьшить долги и позволить «согласовать ее будущие позиции и конфигурации с реальной посредственностью ее обстоятельств».

Второй урок Суэца, как казалось подавляющему большинству британского истеблишмента, состоял в том, что Великобритания никогда больше не должна оказаться на неправильной стороне в споре с Вашингтоном. Это не означало, что две страны всегда будут соглашаться — в отношении Берлина и Германии, например, Лондон был гораздо более склонен к уступкам Москве, и это привело к некоторому охлаждению англо-американских отношений между 1957 и 1961 годами. Но свидетельство того, что союзники не могут рассчитывать на безусловную поддержку Вашингтона, натолкнуло Гарольда Макмиллана на вывод, прямо противоположный тому, к которому пришел его французский современник де Голль. Каковы бы ни были их колебания, как бы двойственно они ни относились к конкретным действиям США, британские правительства отныне будут лояльно придерживаться позиций США. Только таким образом они могли надеяться повлиять на американский выбор и гарантировать американскую поддержку британских проблем, когда это имело значение. Эта стратегическая перестройка должна была иметь важные последствия, как для Великобритании, так и для Европы.

Суэцкий кризис оставил долгий след в британском обществе. Великобритания, и особенно Англия, в начале 1950-х годов была явно оптимистична. Выборы консервативного правительства в 1951 году и первые признаки экономического бума рассеяли эгалитарное уныние первых послевоенных лет. В первые годы правления новой королевы Англия нежилась в мягком свете осеннего солнца самодовольного благополучия. Англичане первыми покорили Эверест[171] (1953), — с помощью проводника из местной колонии — и пробежали милю менее чем за четыре минуты (в 1954 году). Более того, стране часто напоминали, что именно британцы расщепили атом, изобрели радар, открыли пенициллин, разработали турбореактивный двигатель и многое другое.

Тон тех лет — несколько чрезмерно восторженно названный «эпохой новой Елизаветы» — хорошо уловим в кино того времени. Самые популярные британские фильмы первой половины пятидесятых годов — комедии, такие как «Женевьева» (1953) или «Доктор в доме» (1954), — изображают довольно дерзкую, молодую, богатую и уверенную в себе Англию. Декорации и персонажи больше не серые или подавленые, но в остальном все остается прочно традиционным: все яркие, молодые, образованные, представители среднего класса, хорошо говорящие, уважительные и почтительные. Это была Англия, где девушек, которые впервые выходили в свет, все еще принимали при королевском дворе (старомодный и все более абсурдный ритуал, который королева, в конце концов, отменила в 1958 году); где каждый пятый депутат-консерватор учился в Итоне, и где процент студентов университетов, которые происходили из семей рабочих, в 1955 году был не выше, чем в 1925 году.

Кроме милых социальных комедий, английское кино в те годы питалось постоянным потоком фильмов о войне: «Деревянный конь» (1952), «Жестокое море» (1953), «Разрушители плотин» (1954), «Герои на плотах» (1955), «Битва у Ла-Платы» (1956). Все они основывались на более-менее правдивых эпизодах британского героизма во время Второй мировой войны (особенно упирая на подвиги флота) и обнадеживающе напоминали о причинах, почему британцы могли собой гордиться и чувствовать себя самодостаточными.

Не прославляя сражений, они культивировали миф о войне в Великобритании, уделяя особое внимание важности солидарности, независимо от класса и вида занятости. Если и были намеки на социальную напряженность или классовые разногласия, их делали в духе мудрого остроумия или скепсиса, а не конфликта или злости. Только в комедии Чарльза Кричтона «Банда с Лавендер Хилл» (1951), самой острой из комедий студии Ealing, встречается больше, чем намек на социальные комментарии, — и здесь речь идет об английском варианте пуджадизма: — обиды и мечты покорных «маленьких» людей, которым пришлось туго. Однако с 1956 года тон ощутимо помрачнел. Военные фильмы, такие как «Мост через реку Квай» (1957) или «Дюнкерк» (1958), имели подтекст вопросов и сомнений, как будто уверенное наследие 1940 года начало разрушаться. Уже в 1960 году фильм «Потопить «Бисмарк»», снятый в бескомпромиссно старой тональности, казался неожиданно старомодным и не соответствующим настроениям, что царили в обществе.

Основоположником нового подхода был Джон Осборн и его революционная пьеса «Оглянись во гневе», театральная премьера которой состоялась в Лондоне в 1956 году, а через два года была удивительно точно экранизирована. Главный герой этой драмы отчаяния и разочарования, Джимми Портер, задыхается в обществе и браке, который он не может ни расторгнуть, ни изменить. Он издевается над своей женой Элисон из-за ее буржуазного происхождения. Она, в свою очередь, оказывается в ловушке между своим разъяренным мужем из рабочего класса и стареющим бывшим колониальным отцом, сбитая с толку и раненая миром, который он больше не понимает. Как предостерегает его Элисон: «Тебе больно, потому что все изменилось. Джимми ранен, потому что все осталось по-прежнему. И никто из вас не может с этим смириться».

Этот диагноз нестабильного настроения Британии в момент Суэца, возможно, был не слишком подробным, но похожим на правду. Когда лента «Оглянись в гневе» вышла в кинопрокат, уже существовало множество фильмов со схожей моралью. В основу большинства из них были положены романы или пьесы, написанные во второй половине 1950-х годов: «Комната наверху» (1959), «В субботу вечером, в воскресенье утром» (1960), «Одиночество бегуна на длинные дистанции» (1962), «Способ любить» (1962), «Такова спортивная жизнь» (1963). Во всех фильмах начала пятидесятых годов снимались либо ухоженные актеры среднего класса с произношением BBC — Кеннет Мор, Дирк Богард, Джон Грегсон, Рекс Харрисон, Джеффри Кин, — или же привлекательные лондонские «типы», которых играли характерные актеры-евреи (Сидни Джеймс, Альфи Басс, Сидни Тафлер или Питер Селлерс). В более поздних лентах, которые за откровенное изображение повседневной жизни получили название «драмы кухонной мойки», снялась новая когорта молодых актеров — Том Кортни, Альберт Финни, Ричард Харрис и Алан Бейтс. Они, как правило, происходили из северных рабочих общин, с соответствующими акцентами и языком. И они представляли Англию как разделенный, озлобленный, циничный, желчный и жестокий мир, чьи иллюзии разбиты вдребезги. Пожалуй, единственное, что было общего в кинематографе начала пятидесятых и начала шестидесятых годов, — это то, что женщины почти всегда играли второстепенную роль, и все были белыми.

Если иллюзии империи умерли в Суэце, то островная самоуверенность Англии среднего класса определенное время держала оборону. Катастрофа 1956 года лишь ускорила ее крах. Символичность первого поражения английской национальной сборной по крикету от команды из Вест-Индии стала ясна через три года, когда футбольная команда Англии была разгромлена в 1953 году на своем национальном стадионе командой из скромной Венгрии с невиданным счетом 6:3. В двух играх, которые англичане популяризировали по всему миру, сама Англия больше не была чемпионом.

Эти неполитические признаки национального упадка имели еще большее значение потому, что Британия в те годы была в основном аполитичным обществом. Британская лейбористская партия, находившаяся в оппозиции во время Суэца, не смогла обратить неудачу Идена в свою пользу, потому что электорат уже не оценивал события сквозь призму партийной политики. Как и в остальной Западной Европе, британцы все больше интересовались потреблением и развлечениями. Их интерес к религии шел на убыль, а с ним и их склонность к любой коллективной мобилизации. Гарольд Макмиллан, консервативный политик с либеральными инстинктами — политический оппортунист из среднего класса, маскирующийся под сельского джентльмена эдвардианской эпохи, — был очень подходящим лидером для этого переходного момента, продавая колониальное отступление за границей, а дома — достаток и покой. Старшие избиратели были полностью удовлетворены таким развитием событий; только молодежь все больше разочаровывалась.

Упадок империи прямо привел к росту беспокойства за потерю национального ориентира среди британцев. В отсутствие имперской славы Содружество в значительной степени служило Британии источником продовольствия. Благодаря преференциям для членов Содружества (например, выгодных тарифов на импорт из этих стран), продукты питания из Содружества стоили дешево и составляли почти треть стоимости всего импорта в Соединенное Королевство в начале 1960-х годов. Но собственный экспорт Великобритании в страны Содружества представлял собой неуклонно снижающуюся долю национального экспорта, большая часть которого теперь направлялась в Европу (в 1965 году впервые британская торговля с Европой обогнала свою торговлю с Содружеством). После Суэцкого поражения Канада, Австралия, Южная Африка и Индия оценили масштабы британского упадка и начали соответствующим образом переориентировать собственную торговлю и политику — на США, Азию и те страны, которые вскоре получат название «третьего» мира.

Что касается самой Британии, то Америка могла быть незаменимым союзником, но она вряд ли могла дать британцам обновленное чувство цели, не говоря уже об обновленной национальной идентичности. Напротив, сама зависимость Великобритании от Америки иллюстрировала фундаментальную слабость и изолированность нации. И поэтому, хотя мало что в их инстинктах, культуре или образовании приближало их к континентальной Европе, многим британским политикам и не только — не в последнюю очередь самому Макмиллану — становилось очевидным, что так или иначе будущее страны лежит за Ла-Маншем. Где еще, кроме Европы, Великобритания могла бы сейчас рассчитывать на восстановление своего международного статуса?

"Европейский проект», в той мере, в какой он когда-либо существовал вне голов нескольких идеалистов, застопорился к середине 1950-х годов. Национальное собрание Франции наложило вето на предлагаемую европейскую армию, а вместе с ней и на любые разговоры об усилении европейской координации. Были достигнуты различные региональные соглашения по модели Бенилюкса — в частности, «Общий скандинавский рынок труда» в 1954 году, — но ничего более амбициозного на повестке дня не стояло. Сторонники европейского сотрудничества могли указать только на новое Европейское сообщество по атомной энергии, объявленное весной 1955 года; но это — как и Сообщество угля и стали — было французской инициативой, а причиной ее успеха, что характерно, стали ее узкие и в целом технические полномочия. Если британцы по-прежнему так же скептически относились к перспективам европейского единства, то на это были определенные причины.

Толчок к новому началу пришел, как и следовало ожидать, из стран Бенилюкса, у которых было больше всего опыта трансграничного союза и меньше всего потерь от размывания национальной идентичности. Теперь ведущим европейским государственным деятелям, в частности Полю-Анри Спааку, министру иностранных дел Бельгии, стало ясно, что политическая или военная интеграция невозможна, по крайней мере, в настоящее время. В любом случае к середине пятидесятых годов европейские проблемы заметно отошли от военных забот предыдущего десятилетия. Казалось бы, ясно, что акцент следует сделать на европейской экономической интеграции, на арене, на которой национальные интересы и сотрудничество могут осуществляться согласованно, без угрозы для традиционно чувствительных сфер. Спаак вместе со своим голландским коллегой созвал совещание в Мессине в июне 1955 года для рассмотрения этой стратегии.

Участниками Мессинской конференции были шесть членов Европейского сообщества угля и стали, а также (невысокого уровня) британский «наблюдатель». Спаак с коллегами высказали ряд предложений относительно таможенного союза, торговых сделок и других вполне обычных проектов транснациональной координации, к тому же их подавали так деликатно, чтобы не задеть чувствительных для Британии или Франции вопросов. Французы испытывали осторожный энтузиазм, англичане решительно сомневались. После Мессины переговоры продолжились в международном комитете по планированию, возглавляемом самим Спааком, с задачей выработки твердых рекомендаций для более интегрированной европейской экономики, «общего рынка». Но к ноябрю 1955 года британцы ушли, встревоженные перспективой именно такой полуфедеральной Европы, о которой они всегда подозревали.

Однако французы решили сделать решительный шаг. Когда Комитет Спаака в марте 1956 года опубликовал заключение, содержавшее официальную рекомендацию в пользу общего рынка, Париж согласился с этим. Британские наблюдатели оставались в сомнении. Они, безусловно, осознавали риски остаться в стороне — как конфиденциально заметил британский правительственный комитет лишь за несколько недель до обнародования рекомендаций Спаака: «Если государства-участники Мессинской конференции достигнут экономической интеграции без Соединенного Королевства, это будет означать гегемонию Германии в Европе». Но, несмотря на это, призывы англофильского Спаака и хрупкость международной зоны стерлинга, что выяснилось несколько месяцев спустя в Суэце, Лондон не мог заставить себя связать свою судьбу с «европейцами». Когда Договор об учреждении Европейского экономического сообщества (и Евратома, органа по атомной энергии) был подписан в Риме 25 марта 1957 года и вступил в силу 1 января 1958 года, в состав нового ЕЭС со штаб-квартирой в Брюсселе вошли те же шесть стран, которые присоединились к Сообществу угля и стали семь лет назад.

Важно не преувеличивать значимость Римского договора. По большей части он представлял собой декларацию будущих добрых намерений. Подписавшие его стороны согласовали график уменьшения и гармонизации тарифов, заложили возможность валютного объединения в будущем и договорились работать на перспективу свободного движения товаров, валюты и рабочей силы. Большая часть текста представляет собой основу для введения процедур, направленных на установление и обеспечение соблюдения будущих правил. Единственное по-настоящему значительное нововведение — создание в соответствии со статьей 177 Европейского суда, в который национальные суды будут передавать дела для окончательного рассмотрения, — окажется чрезвычайно важным в последующие десятилетия, но в то время оно осталось в основном незамеченным.

ЕЭС основывалось на слабости, а не на силе. Как отмечалось в отчете Спаака за 1956 год, «Европа, которая когда-то обладала монополией на обрабатывающую промышленность и получала важные ресурсы из своих зарубежных владений, сегодня видит, что ее внешние позиции ослаблены, ее влияние снижается, а ее способность развиваться теряется в противоречиях». Именно потому, что британцы еще не поняли свою ситуацию в этом свете, они отказались присоединиться к ЕЭС. Идея о том, что Общий европейский рынок был частью какой-то продуманной стратегии, направленной на то, чтобы бросить вызов растущей мощи Соединенных Штатов, — идея, которая приобрела определенную популярность в политических кругах Вашингтона в последующие десятилетия, — таким образом, совершенно абсурдна: новообразованное ЕЭС полностью зависело от американской гарантии безопасности, без которой ее члены никогда не смогли бы позволить себе заниматься экономической интеграцией, совершенно не задаваясь вопросами совместной обороны.

Не все даже в государствах-членах были полностью удовлетворены новыми предложениями. Во Франции многие консервативные (в том числе голлистские) депутаты проголосовали против ратификации Римского договора по «национальным» соображениям, в то время как некоторые социалисты и левые радикалы (в том числе Пьер Мендес-Франс) выступили против формирования «маленькой Европы» без обнадеживающего участия Великобритании. В Германии министр экономики Аденауэра, энтузиаст свободной торговли Людвиг Эрхард, по-прежнему критически относился к нео-меркантилистскому «таможенному союзу», который может повредить связям Германии с Великобританией, ограничить торговые потоки и исказить цены. По мнению Эрхарда, ЕЭС было «макроэкономической чепухой». Как проницательно заметил один ученый, все вполне могло сложиться по-другому: «Если бы Германией правил Эрхард, вероятным результатом была бы англо-германская ассоциация свободной торговли без сельскохозяйственного компонента, и последствия экономической изоляции в конечном итоге вынудили бы Францию присоединиться».

Но все произошло не так. И в окончательной форме ЕЭС действительно была определенная логика. В течение 1950-х годов страны континентальной Западной Европы все активнее торговали друг с другом. И каждая из них торговала прежде всего с Западной Германией, от рынков и товаров которой, таким образом, все больше зависело восстановление европейской экономики. Более того, каждое послевоенное европейское государство посредством планирования, регулирования, стимулирования роста и создания разнообразных субсидий теперь было глубоко вовлечено в экономические дела. Но стимулирование экспорта, перенаправление ресурсов из старых отраслей в новые, поощрение приоритетных секторов, таких как сельское хозяйство или транспорт: все это требовало трансграничного сотрудничества. Ни одна из западноевропейских экономик не была самодостаточной.

Таким образом, эта тенденция к взаимовыгодной координации была обусловлена национальными интересами, а не целями Сообщества угля и стали Шумана, которое в те годы не имело отношения к выработке экономической политики. Та же забота о защите и поддержании национальных интересов, которая до 1939 года обращала европейские государства внутрь, теперь сблизила их. Устранение препятствий и уроки недавнего прошлого были, пожалуй, наиболее важными факторами, способствовавшими этим изменениям. Голландцы, например, были не совсем довольны перспективой высоких внешних тарифов ЕЭС, которые могли бы взвинтить местные цены, и, как и их бельгийские соседи, они беспокоились об отсутствии британцев. Но они не могли рисковать оказаться отрезанными от своих основных торговых партнеров.

Интересы Германии были неоднозначными. Как главный европейский экспортер, Германия была все больше заинтересована в свободной торговле в пределах Западной Европы, тем более, что немецкие производители потеряли важные рынки в Восточной Европе и не имели бывших колоний, которые они могли бы эксплуатировать. Но защищенный тарифами европейский таможенный союз, ограниченный шестью странами, не обязательно был рациональной политической целью Германии, как понимал Эрхард. Как и британцы, он и многие другие немцы, возможно, предпочли бы более широкую и свободную европейскую зону свободной торговли. Но в качестве принципа внешней политики Аденауэр никогда не порвал бы с Францией, как бы ни расходились их интересы. А потом встал вопрос о сельском хозяйстве.

В первой половине ХХ века очень много неэффективных европейских крестьян производили ровно столько еды, сколько требовал рынок, который не мог им заплатить достаточно, чтобы они могли на это прожить. Как следствие, на селе царила бедность, была распространена эмиграция и фашистские настроения. В голодные годы сразу после Второй мировой войны было введено множество программ, которые должны стимулировать и помогать фермерам, которые работали на пахотных землях, производить больше. Чтобы снизить зависимость от импорта продовольствия из Канады и США, номинированного в долларах, акцент был сделан на стимулировании объемов производства, а не на эффективности. Фермерам не нужно было опасаться возвращения довоенной ценовой дефляции: до 1951 года сельскохозяйственное производство в Европе не восстановилось до довоенного уровня, и между защитой и государственной поддержкой цен доход фермеров в любом случае был эффективно гарантирован. Таким образом, можно сказать, что сороковые годы были золотым веком для европейских фермеров. В течение 1950-х годов производство продолжало расти, даже несмотря на то, что излишки сельской рабочей силы уходили на новые рабочие места в городах: крестьяне Европы становились все более эффективными фермерами. Но они продолжали получать выгоду от того, что, по сути, было проявлением постоянной государственной поддержки.

Этот парадокс особенно остро проявился во Франции. В 1950 году страна все еще была чистым импортером продовольствия. Но в последующие годы объем сельскохозяйственного производства в стране резко возрос. Производство сливочного масла во Франции выросло на 76% в 1949-56 годах; производство сыра — на 116% в период с 1949 по 1957 год. Производство свекловичного сахара во Франции выросло на 201% с 1950 по 1957 год. Посевы ячменя и кукурузы за тот же период выросли на поразительные 348% и 815% соответственно. Франция теперь была не просто самодостаточна; у нее были излишки продовольствия. Третий план модернизации, охватывающий 1957-61 годы, предусматривал еще большие инвестиции в мясо, молоко, сыр, сахар и пшеницу (основные продукты северной Франции и Парижского бассейна, где влияние мощных фермерских синдикатов Франции было наибольшим). Тем временем французское правительство, всегда сознававшее символическое значение земли в общественной жизни Франции — и вполне реальную важность сельского голосования, — стремилось удержать цены и найти рынок для экспорта всей этой продукции.

Это вопрос сыграл ключевую роль в решении Франции присоединиться к ЕЭС. Больше всего в европейском общем рынке, с экономической точки зрения, Францию интересовал льготный доступ к зарубежным рынкам, в частности немецкому (или британскому), — для ее сбыта мяса и молочных и зерновых продуктов. Именно это (вместе с обещанием и в дальнейшем поддерживать цены на сельскохозяйственную продукцию и обязательством европейских партнеров скупать избыток французских сельхозтоваров) убедило Национальную ассамблею голосовать за Римский договор. В обмен на договоренность открыть свой внутренний рынок для немецкого несельскохозяйственного экспорта французы, по сути, переложили свою национальную систему фермерских гарантий на плечи других членов ЕЭС, освободив, таким образом, Париж от невыносимо дорогого (и политически взрывоопасного) бремени в долгосрочной перспективе.

Такова основа печально известной Общей сельскохозяйственной политики ЕЭС (ОСП), принятой в 1962 году и официально оформленной в 1970 году после десятилетия переговоров. По мере роста фиксированных европейских цен все европейское производство продовольствия стало слишком дорогим, чтобы конкурировать на мировом рынке. Эффективные голландские молочные комбинаты были ничуть не лучше небольших и малопродуктивных немецких ферм, поскольку все они теперь подчинялись единой структуре ценообразования. В течение 1960-х годов ЕЭС посвятило все свои силы разработке комплекса практических мер и нормативных актов, направленных на решение этой проблемы. Целевые цены будут установлены на все продовольственные товары. После этого внешние тарифы ЕЭС приведут стоимость импортируемой сельскохозяйственной продукции к этим уровням, которые, как правило, ориентированы на самых дорогих и наименее эффективных производителей в Сообществе.

Каждый год отныне ЕЭС будет скупать излишки сельскохозяйственной продукции всех своих членов по ценам на 5-7% ниже «целевых» цен. После этого оно избавлялась от этого избытка, субсидируя его перепродажу за пределами общего рынка по ценам, ниже европейских. Эта определенно неэффективная процедура была следствием очень устаревшей системы товарного обмена. Чтобы оставаться дееспособными, маленькие немецкие фермы нуждались в значительных субсидиях. Французские и итальянские фермеры не выставляли слишком высокие цены, но никто не осмеливался заставить их ограничить производство, а тем более требовать, чтобы они продавали свой товар по рыночной стоимости. Зато каждая из стран дала фермерам то, чего они хотели, а стоимость этого перевела на городских потребителей, а более всего — на налогоплательщиков.

Нельзя сказать, что прецедентов Общей сельскохозяйственной политики ЕЭС таких не существовало. Тарифы на зерно в Европе конца девятнадцатого века, направленные против дешевого импорта из Северной Америки, были отчасти аналогичны. В начале 1930-х годов предпринимались различные попытки поддержать цены на сельскохозяйственную продукцию, покупая излишки или платя фермерам, чтобы они производили меньше. По соглашению между Германией и Францией 1938 года, которое так и не было воплощено в жизнь, Германия обязывалась принять французский сельскохозяйственный экспорт в обмен на то, что Франция открыла бы свой внутренний рынок для немецкой химической и машиностроительной продукции.

Современное сельское хозяйство никогда не было свободно от политически мотивированной защиты того или иного рода. Даже США, чьи внешние тарифы упали на 90% между 1947 и 1967 годами, позаботились (и до сих пор заботятся) о том, чтобы исключить сельское хозяйство из процесса торговой либерализации. И сельскохозяйственная продукция с самого начала была исключена из обсуждения Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ). Таким образом, ЕЭС вряд ли было уникальным. Но аномальные последствия ОСП, наверное, все же выделялись оригинальностью. По мере того как росла эффективность европейских производителей, (их гарантированно высокие доходы позволяли им инвестировать в лучшее оборудование и удобрения), предложение сильно превысило спрос, особенно среди тех товаров, производству которых способствовала политика: баланс был ощутимо перекошен на пользу зерновых и животноводства, на которых в основном специализировались большие французские агропредприятия, тогда как фермерам Южной Италии, что производили фрукты, оливки и овощи, доставалось значительно меньше. Поскольку мировые цены на продовольствие упали в конце 1960-х годов, цены ЕЭС, таким образом, оказались на абсурдно высоком уровне. Через несколько лет после введения Общей сельскохозяйственной политики европейская кукуруза и говядина стоили на 200% больше по сравнению с мировыми ценами, а европейское масло — на 400% больше. К 1970 году в ОСП работали четыре из пяти администраторов Общего рынка, и сельское хозяйство обходилось в 70% бюджета, что являлось причудливой ситуацией для некоторых из самых промышленно развитых государств мира. Ни одна страна не могла бы в одиночку выдержать таких абсурдных норм, кроме как переложив это бремя на Сообщество в целом и связав их с более широкими целями Общего рынка, от которых каждое отдельное правительство ожидало преимуществ, по меньшей мере, в ближайшей перспективе. Только городские бедняки (и фермеры стран, которые не принадлежали к ЕЭС) потеряли от ОСП, но первые, по крайней мере, получали компенсацию другими способами.

На этом этапе большинство западноевропейских стран, конечно, не были членами ЕЭС. Через год после того, как создали общий рынок, британцы, которые и в дальнейшем старались отсрочить появление наднационального европейского блока, предложили, чтобы ЕЭС был расширен до промышленной зоны свободной торговли, в которую бы входили государства — члены ЕЭС, другие европейские страны и страны Британского Содружества. Как и следовало ожидать, де Голль отклонил эту идею. В ответ и по инициативе Соединенного Королевства ряд стран, встретившись в Стокгольме в ноябре 1959 года, основали Европейскую ассоциацию свободной торговли (ЕАСТ). Государства-члены — Австрия, Швейцария, Дания, Норвегия, Швеция, Португалия и Великобритания, к которым позже присоединились Ирландия, Исландия и Финляндия, — были в основном периферийными, процветающими и энергичными сторонниками свободной торговли. Их сельское хозяйство, за исключением Португалии, было мелкомасштабным, но высокоэффективным и ориентированным на мировой рынок.

По этим причинам, а также из-за их тесных связей с Лондоном (особенно в случае скандинавских стран), ЕЭС от них было мало пользы. Но ЕАСТ была (и остается) минималистской организацией, скорее реакцией на недостатки Брюсселя, чем подлинной альтернативой. Это всегда была зона свободной торговли только промышленными товарами; сельскохозяйственная продукция осталась для свободного ценообразования. Некоторые из небольших государств-членов, таких как Австрия, Швейцария или Швеция, могли бы преуспеть на нишевом рынке благодаря своим промышленным товарам с высокой добавленной стоимостью и их привлекательности для туристов. Другие страны, такие как Дания, сильно зависели от Великобритании как рынка сбыта своих мясных и молочных продуктов.

Но сама Британия нуждалась в гораздо большем промышленном экспортном рынке, чем могли обеспечить ее крошечные скандинавские и альпийские союзники. Признавая неизбежное — хотя все еще надеясь повлиять на политику ЕЭС — правительство Гарольда Макмиллана официально подало заявку на вступление в Европейское экономическое сообщество в июле 1961 года, через шесть лет после пренебрежительного отказа Лондона от переговоров в Мессине. Ирландия и Дания, чья экономика тесно связана с экономикой Великобритании, подали заявки вместе с ней. Была бы заявка Британии успешной, неизвестно: большинство из государств — членов ЕЭС поддерживали вступление Британии, хотя и имели обоснованные сомнения относительно приверженности Лондона ключевым целям Римского договора. Но этот вопрос был спорным — де Голль, как мы видели, публично наложил вето на вступление Великобритании в январе 1963 года. Свидетельством того, с какой скоростью развивались события после Суэцкого кризиса, когда отказ европейского сообщества, который Британия до сих пор не воспринимала всерьез, заставил Макмиллана записать в своем частном дневнике отчаянные слова: «Это конец... всему, над чем я так много лет работал. Все, что мы делали в своей стране и за рубежом, потерпело крах».

У британцев не было другого выхода, кроме как попытаться снова, что они и сделали в мае 1967 года — только для того, чтобы еще раз, шесть месяцев спустя, быть отвергнутыми мстительным французским президентом. Наконец, в 1970 году, после отставки де Голля и последующей его смерти, переговоры между Великобританией и Европой начались в третий раз, завершившись на этот раз удовлетворением британской заявки. Отчасти это произошло потому, что британская торговля с Содружеством упала настолько, что Лондон больше не давил на упрямый Брюссель, чтобы гарантировать торговые преференции странам, не входящим в ЕЭС. Но к тому времени, когда Великобритания, Дания и Ирландия, наконец, присоединились в 1973 году, Европейское экономическое сообщество сформировалось, и они были не в состоянии повлиять на него, как когда-то наивно надеялись британские лидеры.

ЕЭС было франко-германским кондоминиумом, в котором Бонн распоряжался финансами Сообщества, а Париж диктовал его политику. Таким образом, желание Западной Германии быть частью Европейского сообщества, было куплено дорогой ценой, но в течение многих десятилетий Аденауэр и его преемники платили эту цену без жалоб, крепко придерживаясь французского альянса, чего британцы вообще не ожидали. Тем временем французы «европеизировали» свои сельскохозяйственные субсидии и трансферты, не заплатив потерей суверенитета. Последняя проблема всегда была главной в дипломатической стратегии Франции — еще в Мессине в 1955 году министр иностранных дел Франции Антуан Пинэ совершенно четко сформулировал цели Франции: наднациональные административные институты хороши, но только в том случае, если они подчинены решениям, принятым единогласно на межправительственном уровне.

Именно с этой целью де Голль оказывал давление на другие государства-члены Европейского экономического сообщества в течение его первого десятилетия. В соответствии с первоначальным Римским договором все основные решения (за исключением принятия новых членов) должны были приниматься большинством голосов в межправительственном совете министров. Но, отказавшись от межправительственных переговоров в июне 1965 года до тех пор, пока лидеры других государств не согласились осуществить финансирование агросектора Сообщества в соответствии с французскими требованиями, президент Франции заблокировал работу организации. Продержавшись шесть месяцев, другие страны сдались; в январе 1966 года они неохотно согласились на то, что в будущем Совет министров больше не сможет принимать решения большинством голосов. Это было первым нарушением первоначального договора и замечательной демонстрацией грубой французской мощи.

Тем не менее, первые достижения ЕЭС были впечатляющими. Тарифы внутри сообщества были отменены к 1968 году, значительно раньше графика. Товарооборот между шестью государствами-членами за тот же период увеличился в четыре раза. Количество рабочей силы, задействованной в сельском хозяйстве, стабильно уменьшалась примерно на 4% ежегодно, тогда как объемы сельскохозяйственного производства на одного рабочего в 1960-х годах росли на 8,1% в год. К концу своего первого десятилетия, несмотря на тень де Голля, Европейское экономическое сообщество стало казаться единственным возможным решением, поэтому другие европейские государства начали выстраиваться в очередь к членству.

Но были и проблемы. Дорогостоящий, своекорыстный таможенный союз, управляемый из Брюсселя централизованной администрацией и неизбранной исполнительной властью, не был манной небесной ни для Европы, ни для остального мира. На самом деле, сеть протекционистских сделок и косвенных субсидий, введенных по требованию Франции, вообще противоречила духу и институтам международной торговой системы, которая возникла на протяжении десятилетия после создания Бреттон-Вудской системы. В той (значительной) степени, в какой система управления ЕЭС была смоделирована по образцу французской, ее наполеоновское наследие не предвещала ничего хорошего.

В конце концов, влияние Франции в первые годы существования Европейского сообщества помогло создать новую «Европу», которая была уязвима для обвинения в том, что она воспроизвела все худшие черты национального государства в субконтинентальном масштабе: всегда существовал немалый риск того, что ценой, которую придется заплатить за восстановление Западной Европы, будет определенный евроцентрический провинциализм. Несмотря на рост благосостояния внутри Сообщества, его мир был довольно ограниченным. В некоторых отношениях он был на самом деле намного меньше, чем мир, который знали французы или голландцы, когда их национальные государства открывались людям и странам, разбросанным далеко за морями. В условиях того времени это вряд ли волновало большинство западных европейцев, которые в любом случае почти не имели выбора. Но со временем это привело к отчетливо узкому видению «Европы», что имело тревожные последствия для будущего.

Смерть Иосифа Сталина в марте 1953 года ускорила борьбу за власть среди его обеспокоенных наследников. Поначалу глава тайной полиции Лаврентий Берия, казалось, был единственным наследником диктатора. Но именно по этой причине его коллеги сговорились убить его в июле того же года, и после непродолжительного периода правления Георгия Маленкова, именно Никита Хрущев — отнюдь не самый известный из ближайшего окружения Сталина — был утвержден два месяца спустя Первым секретарем Коммунистической партии Советского Союза. В этом была некоторая ирония: при всем своем психопатическом характере Берия был сторонником реформ и даже того, что еще не называлось «десталинизацией». За короткий промежуток времени, отделявший смерть Сталина от его собственного ареста, он аннулировал «Дело врачей», освободил некоторых заключенных из ГУЛАГа и даже предложил реформы в государствах-сателлитах, к замешательству местных партийных лидеров.

Новое руководство, которое формально было коллективным, но при Хрущеве все больше действовало по модели «первого среди равных», не имело особого выбора, кроме как продолжить курс, который наметил Берия. После многих лет репрессий и бедности смерть Сталина стала толчком к масштабным протестам и требованиям перемен. В 1953-1954 годах произошли восстания в сибирских трудовых лагерях в Норильске, Воркуте и Кенгире; для того чтобы их подавить, Кремлю понадобились танки, самолеты и большое количество военных. Но только «порядок» был восстановлен, Хрущев вернулся к стратегии Берии. В течение 1953-1956 годов из ГУЛАГа вышло 5 миллионов заключенных.

В странах народной демократии постсталинская эпоха была отмечена не только восстанием в Берлине 1953 года (см. Шестую главу), но и оппозицией даже в таких малоизвестных и типично запуганных имперских закоулках, как провинциальная Болгария, где рабочие табачных фабрик устроили беспорядки в мае и июне того же года. Нигде советской власти не угрожала серьезная угроза, но власти в Москве очень серьезно отнеслись к масштабам общественного недовольства. Задача, стоявшая сейчас перед Хрущевым и его коллегами, состояла в том, чтобы похоронить Сталина и его эксцессы, не подвергая риску систему, созданную сталинским террором, и преимущества, которые партия получила от своей монополии на власть.

Как выяснилось в последующие годы, стратегия Хрущева состояла из четырех компонентов. Во-первых, как мы видели, ему необходимо было стабилизировать отношения с Западом после перевооружения Западной Германии, ее вступления в НАТО, и создания Варшавского договора. В то же время Москва начала наводить мосты к «неприсоединившемуся» миру — начиная с Югославии, которую Хрущев и маршал Булганин посетили в мае 1955 года (всего через месяц после подписания Австрийского государственного договора), чтобы «разморозить» отношения с этой страной после весьма прохладного семилетнего периода. В-третьих, Москва начала поощрять партийных реформаторов в государствах-сателлитах, позволяя осторожно критиковать «ошибки» старой сталинской гвардии и реабилитировать некоторых из их жертв, а также положить конец циклу показательных процессов, массовых арестов и партийных чисток.

Именно в этом контексте Хрущев осторожно перешел к четвертому (и, в его понимании, заключительному) этапу контролируемой реформы: разрыву с самим Сталиным. Фоном для этого стал Двадцатый съезд КПСС в феврале 1956 года, во время которого Хрущев произнес свою теперь уже знаменитую «тайную речь», в которой осудил преступления, ошибки и «культ» бывшего генсека. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта речь приобрела мифический ореол, но ее эпохальное значение не следует переоценивать. Никита Хрущев был коммунистом, ленинцем и, по крайней мере, таким же истинно верующим, как и его современники в партийном руководстве. Он поставил перед собой сложную задачу — признать и подробно описать деяния Сталина, возложив ответственность за них только на него самого. Свою задачу он видел в том, чтобы подтвердить легитимность коммунистического проекта, при этом облив труп дяди Джо грязью и сбросив на него всю ответственность.

Речь, произнесенная 25 февраля, была совершенно обычной по объему и языку. Она была адресована партийной элите и ограничивалась описанием «извращений» коммунистической доктрины, в которых был виновен Сталин. Диктатора обвинили в «игнорировании норм партийной жизни и попрании ленинских принципов коллективного партийного руководства», то есть в том, что он принимал решения самостоятельно. Его младшие коллеги (одним из которых Хрущев был с начала 1930-х годов), таким образом, были освобождены от ответственности как за его преступные эксцессы, так и, что более важно, за провал его политики. Хрущев пошел на рассчитанный риск, подробно описав масштабы личных недостатков Сталина (и, таким образом, шокировав и оскорбив чувства послушных кадров в своей аудитории), чтобы сохранить и даже укрепить незапятнанный авторитет Ленина, ленинской системы правления и собственно преемников Сталина.

Секретное выступление достигло своей цели, по крайней мере, в рамках КПСС. Оно подвело четкую черту под эпохой сталинизма, признав ее трагедии и зверства, и в то же время, сохранив миф о том, что нынешнее коммунистическое руководство никоим образом за это не отвечает. Таким образом, Хрущев был в безопасности у власти и получил относительно свободу рук для реформирования советской экономики и либерализации аппарата террора. Старые сталинисты были теперь маргинализированы — Молотов был отстранен от должности министра иностранных дел накануне ответного визита Тито в Москву в июне. Что касается современников Хрущева и более молодых аппаратчиков, таких как Леонид Брежнев, то эти люди были так же виновны, как и Хрущев, в соучастии в преступлениях Сталина, и поэтому они были не в состоянии ни опровергнуть его утверждения, ни подвергнуть сомнению его авторитет. Контролируемая десталинизация устраивала почти всех.

Но критика Сталина со стороны Хрущева не могла оставаться тайной. Это и заложило основу для ее провала. Речь не будет официально опубликована в Советском Союзе до 1988 года, но западные спецслужбы узнали о ней в течение нескольких дней. Так же поступили и западные коммунистические партии, хотя их и не посвятили в намерения Хрущева. Как следствие, в течение нескольких недель повсюду распространились слухи об осуждении Хрущевым Сталина. Последствия были ошеломляющими. Для коммунистов осуждение Сталина и его деяний было неясным и тревожным; но одновременно это стало облегчением. Многим казалось, что отныне коммунистам не придется оправдываться или опровергать возмутительные обвинения их критиков. Некоторые члены и сторонники партии на Западе откололись, но другие остались, а их лояльность выросла.

В Восточной Европе влияние хрущевского отступничества от Сталина имело еще более драматичные последствия. Прочитанное в контексте недавнего примирения советского лидера с Тито и его роспуска умирающего Коминформа 18 апреля, отречение Хрущева от Сталина, казалось, предполагало, что Москва теперь будет одобрительно относиться к другим «дорогам к социализму» и отвергла террор и репрессии как инструмент коммунистического контроля. Теперь, или так считалось, впервые можно будет говорить открыто. Как объяснил чешский писатель Ярослав Зайферт на Съезде писателей в Праге в апреле 1956 года, «снова и снова на этом съезде нам говорят, что писатели должны писать правду. Это означает, что в последние годы они правду не писали... Наконец-то это кончилось. Ужасы остались в прошлом».

В Чехословакии, коммунистические лидеры которой хранили молчание о своем собственном сталинском прошлом, память о терроре была еще слишком свежа, чтобы слухи из Москвы можно было перевести в политические действия.[172] Последствия ударной волны десталинизации в соседней Польше были совсем иными. В июне польская армия была вызвана для подавления демонстраций в западном городе Познань, разгоревшихся (как и в Восточном Берлине тремя годами ранее) из-за споров о заработной плате и тарифах. Но это только усилило широкое недовольство в течение всей осени в стране, где советизация никогда не проводилась так тщательно, как в других странах, и чьи партийные лидеры пережили послевоенные чистки практически невредимыми.

В октябре 1956 года, обеспокоенная перспективой потери контроля над настроениями населения, Польская объединенная рабочая партия решила отстранить советского маршала Константина Рокоссовского от должности министра обороны Польши и исключить его из Политбюро. В то же время партия избрала Владислава Гомулку на должность Первого секретаря, заменив сталинского Болеслава Берута. Это был драматический символический шаг: Гомулка был в тюрьме всего несколько лет назад и едва избежал суда. Для польской общественности он представлял «национальное» лицо польского коммунизма, и его продвижение было широко воспринято как акт скрытого неповиновения со стороны партии, вынужденной выбирать между своими национальными избирателями и высшими властями в Москве.

Действительно, советские руководители именно так это и оценивали. Хрущев, Микоян, Молотов и еще три высокопоставленных лица вылетели в Варшаву 19 октября, намереваясь заблокировать назначение Гомулки, запретить отстранение Рокоссовского и восстановить порядок в Польше. Чтобы убедиться, что их намерения были ясны, Хрущев одновременно дал указание бригаде советских танков двигаться в сторону Варшавы. Но в жарких дискуссиях с самим Гомулкой, которые частично прошли прямо на аэродроме, Хрущев пришел к выводу, что для советских интересов в Польше будет лучше согласиться с ситуацией в польской партии, чем спровоцировать обострение и почти наверняка силовое противостояние. Гомулка, в свою очередь, заверил русских, что он сможет восстановить контроль и не намерен отказываться от власти, выводя Польшу из Варшавского договора или требуя, чтобы советские войска покинули его страну.

Учитывая неравенство сил между Хрущевым и Гомулкой, успех нового польского лидера в предотвращении катастрофы для его страны был замечательным. Но Хрущев хорошо понял своего собеседника — как он объяснил Советскому Политбюро по возвращении в Москву на следующий день, советский посол в Варшаве Пономаренко «глубоко ошибся в своей оценке Гомулки». Ценой коммунистического контроля в Польше могли бы стать некоторые кадровые изменения и либерализация общественной жизни, но Гомулка был здравомыслящим партийным деятелем и не собирался отдавать власть народным массам или противникам партии. Он также был реалистом: если уж ему не удалось унять бурные польские настроения, альтернативой была только Красная Армия. Десталинизация, как оценил Гомулка, не означала, что Хрущев планировал отказаться от любого территориального влияния или политической монополии Советского Союза.

Таким образом, «Польский октябрь» имел, к счастью, благоприятный исход — в то время мало кто знал, насколько близко Варшава подошла ко второй советской оккупации. Впрочем, в Венгрии события развивались иначе, и это стало очевидно не сразу. Еще в июне 1953 года сталинских назначенцев в Венгрии заменили (по инициативе Москвы) — на коммуниста-реформатора Имре Надя. Надь, как и Гомулка, стал жертвой чисток и заключения в предыдущие годы, поэтому почти не имел отношения к эпохе террора и плохого управления, которую только что пережила его страна. Его первым шагом на главе партии стало представление, при поддержке Берии, программы либерализации. Трудовые лагеря должны были быть закрыты, крестьянам должно было быть разрешено покидать колхозы, если они того пожелают. В целом сельское хозяйство должно было получить большую поддержку, а нереалистичные цели производства должны быть отменены. В характерно осторожных выражениях в конфиденциальном постановлении венгерской Компартии от 28 июня 1953 года было указано: «Ошибочная экономическая политика оказалась дерзкой и рискованной, поскольку форсированное развитие тяжелой промышленности предполагало наличие ресурсов и сырья, которых просто не было в наличии».

Москва точно не считала Надя комфортной кандидатурой. В сентябре 1949 года он критиковал ультрасталинистскую линию Матьяша Ракоши, и был одним из всего двух членов Политбюро, которые выступили против казни Ласло Райка. Это, вместе с его критикой коллективизации в сельской местности, привело к его исключению из партийного руководства и публичной «самокритике», в которой Надь признал свою «оппортунистическую позицию» и свою неспособность держаться линии партии. Но, тем не менее, он был логичным выбором, когда пришло время произвести изменения в стране, политическая элита которой, как и ее экономика, была разорена сталинскими эксцессами. За время правления Ракоши в период с 1948 по 1953 год было казнено около 480 общественных деятелей — не считая Райка и других жертв коммунизма; кроме того, свыше 150 тысяч человек (из менее чем 9 миллионов населения) бросили за решетку. Надь оставался на своем посту до весны 1955 года. В то время Ракоши и другие ярые сторонники венгерской компартии, которые на протяжении всего времени, пока Надь находился при власти, прилагали усилия к тому, чтобы подорвать авторитет своего коллеги, смогли убедить Москву в том, что полагаться на него нельзя и что он не способен обеспечить полный контроль, особенно когда Советскому Союзу грозил расширяющийся Североатлантический альянс, а соседняя Австрия вскоре должна была стать независимым, нейтральным государством. Центральный комитет КПСС должным образом осудил «правые уклоны» Надя. Он был отстранен от должности (а затем исключен из партии), и Ракоши с приспешниками вернулись к власти в Будапеште. Это отступление от реформы, всего за восемь месяцев до доклада Хрущева, иллюстрирует, как мало советский лидер намеревался, разрушая репутацию Сталина, нарушить беспрепятственное осуществление коммунистической власти.

В течение года или около того неофициальная «группа Надя» в венгерской партии функционировала как своего рода неформальная «реформистская» оппозиция, первая такая в послевоенном коммунизме. Тем временем настала очередь Ракоши привлечь неблагоприятное внимание Москвы. Хрущев, как мы видели, стремился восстановить советские связи с Югославией. Но в ходе истерии против Тито в прежние дни Ракоши сыграл особенно заметную роль. Не случайно обвинение в «титоизме» занимало такое видное место в венгерских показательных процессах, прежде всего в суде над самим Райком. Венгерской партии была отведена роль прокурора в этих событиях, и руководство партии с энтузиазмом выполнило свою задачу.

В связи с советско-югославскими переговорами на высоком уровне, проходившими в Москве в июне 1956 года, казалось излишне провокационным поддерживать у власти в Будапеште неисправимого сталиниста, так тесно связанного с лихим прошлым, тем более что его прошлое и нынешняя непримиримость начали провоцировать общественные протесты в Венгрии. Несмотря на все усилия Ракоши (в марте 1956 года он опубликовал в венгерской газете «Szabad Nép» статью, в которой горячо осуждал Берию и его ставленника в венгерской полиции Габора Петера, что сильно напоминало хрущевское разоблачение «культа личности» и показательное «срывание масок» с этих персонажей за преступное преследование невиновных), его время прошло. 17 июля 1956 года Анастас Микоян прилетел в Будапешт и бесцеремонно отстранил Ракоши от должности в последний раз.

Вместо Ракоши Советы продвигали Эрнё Герё еще одного венгра с безупречным сталинистским послужным списком. Это оказалось ошибкой; Герё не мог ни возглавить перемены, ни подавить их. 6 октября, в качестве особого жеста в адрес Белграда, власти Будапешта разрешили публичное перезахоронение Ласло Райка и других жертв, осужденных на процессе вместе с ним. Бела Сас, один из выживших на процессе Райка, сказал у могилы:

Останки казненного по сфальсифицированным обвинениям, Ласло Райка на протяжении семи лет покоились в безымянной могиле. Его смерть стала предупреждающим сигналом для венгерского народа и для всего мира. Ибо сотни тысяч людей, проходящих мимо этого гроба, желают почтить память не только покойного; это их страстная надежда и их твердая решимость похоронить целую эпоху. Беззаконие, произвол и моральное разложение тех бесстыдных лет должны быть похоронены навсегда, а опасность, исходящая от венгерских приверженцев насильственного правления и культа личности, должна быть навсегда устранена.

В сочувствии, которое теперь вызывала судьба Райка, человека, который сам отправил на виселицу столько невинных (некоммунистических) жертв, была определенная ирония. Но по иронии судьбы или нет, перезахоронение Райка дало искру, которая должна была зажечь венгерскую революцию.

16 октября 1956 года студенты университета провинциального города Сегед создали «Лигу венгерских студентов», независимую от официальных коммунистических студенческих организаций. В течение недели студенческие организации возникли по всей стране, а кульминацией движения стало провозглашение 22 октября манифеста «Шестнадцать пунктов», подготовленного студентами технического университета в самом Будапеште. Требования студентов касались промышленной и аграрной реформ, расширения демократии и права на свободу слова, а также отмены многочисленных мелких ограничений и правил, которые регламентировали жизнь при коммунизме. Но более тревожило власти, что они также требовали возвращения Имре Надя на пост премьер-министра, суда над Ракоши и его сторонниками за их преступления и вывода из страны советских войск.

На следующий день, 23 октября, студенты начали собираться на Парламентской площади Будапешта, чтобы провести демонстрацию в поддержку своих требований. Режим не знал, как реагировать: Герё сначала запретил, а затем разрешил демонстрацию. После того, как это произошло, вечером того же дня, Герё выступил с осуждением митинга и его организаторов в речи, переданной венгерским радио. Часом позже разъяренные демонстранты снесли статую Сталина в центре города, советские войска вошли в Будапешт для разгона толпы, а Центральный комитет Венгрии заседал всю ночь. На следующее утро, в 8.13 утра, было объявлено, что Имре Надь назначен премьер-министром Венгрии.

Если партийные лидеры надеялись, что возвращение Надя положит конец революции, они сильно просчитались. Сам Надь, безусловно, был достаточно заинтересован в восстановлении порядка: он объявил военное положение в течение часа после прихода к власти. В переговорах с Сусловым и Микояном (которые прибыли самолетом из Москвы в тот же день) он и другие члены нового венгерского руководства настаивали на необходимости переговоров с демонстрантами. Как сообщили русские на специальном заседании Президиума Советской компартии 26 октября, Янош Кадар[173] объяснил им, что возможно и важно провести различие между лояльными массами, которые отдалились от Партии из-за ее прошлых ошибок, и вооруженными контрреволюционерами, которых правительство Надя надеялось изолировать.

Разъяснения Кадара, возможно, и убедили некоторых советских лидеров, но они не отражали венгерской реальности. По всей стране стихийно формировались студенческие организации, рабочие советы и революционные «национальные комитеты». Столкновения между полицией и демонстрантами вызвали атаки в ответ на самосуды. Вопреки советам некоторых своих членов, руководство Венгерской партии первоначально отказалось признать восстание демократической революцией, вместо этого настаивая на том, чтобы рассматривать его как «контрреволюцию», и тем самым утратило возможность использовать его в своих целях. Только 28 октября, почти через неделю после первых демонстраций, Надь выступил по радио с предложением о перемирии в вооруженных столкновениях, признал законность и революционный характер недавних протестов, пообещал упразднить ненавистную народу тайную полицию и объявил о предстоящем выводе советских войск из Будапешта.

Советское руководство, каковы бы ни были их сомнения, решило одобрить новый подход венгерского лидера. Суслов, отчитываясь о дне выступления Надя по радио, представил новые уступки как цену, которую нужно заплатить за то, чтобы поставить массовое движение под партийный контроль. Но события в Венгрии опережали расчеты Москвы. Два дня спустя, 30 октября, после нападений на штаб-квартиру Коммунистической партии в Будапеште и гибели двадцати четырех защитников здания, Имре Надь снова выступил по венгерскому радио. На этот раз он объявил, что его правительство отныне будет основываться «на демократическом сотрудничестве между коалиционными партиями, возрожденными в 1945 году». Другими словами, Надь формировал многопартийное правительство. Далекий от противостояния оппозиции, Надь теперь все больше основывал свою власть на самом народном движении. В своем заключительном предложении, прославляющем «свободную, демократическую и независимую» Венгрию, он даже впервые опустил дискредитированное прилагательное «социалистический». И он публично обратился к Москве с призывом «начать вывод советских войск», как из Будапешта, так и из Венгрии в целом.

Авантюра Надя — его искренняя вера в то, что он сможет восстановить порядок в Венгрии и таким образом предотвратить потенциальную угрозу советского вмешательства — была поддержана другими коммунистами в его кабинете. Но он потерял контроль над ситуацией. По всей стране возникли народные повстанческие комитеты, политические партии и газеты. Всюду царили антироссийские настроения и часто вспоминали о подавлении имперской Россией Венгерской революции 1848-1849 годов. И, что самое главное, советские лидеры теряли к нему доверие. К тому времени, когда Надь объявил во второй половине дня 31 октября, что он начинает переговоры о выходе Венгрии из Варшавского договора, его судьба, вероятно, была решена.

Хрущев и его окружение всегда придерживались мнения, что в Венгрии — как и ранее в Польше — им придется вмешаться, если «контрреволюция» выйдет из-под контроля. Но они, похоже, поначалу неохотно рассматривали этот вариант. Еще 31 октября Президиум Центрального комитета выступил с заявлением, в котором заявил о своей готовности «вступить в соответствующие переговоры» с руководством Венгрии относительно вывода советских войск с территории Венгрии. Но даже когда они пошли на эту уступку, они получали сообщения о студенческих демонстрациях в Тимишоаре (Румыния), и о «враждебных настроениях» среди болгарских интеллектуалов, симпатизирующих венгерским революционерам. Это начинало походить на эффект домино, которого давно боялись советские лидеры, и заставило их поменять тактику.

Итак, пообещав провести переговоры о выводе войск, на следующий день советский Президиум получил от Хрущева указание, что об этом не может быть и речи. «Империалисты» истолковали бы такой уход как свидетельство советской слабости. Напротив, СССР теперь должен был бы «взять на себя инициативу по наведению порядка в Венгрии». Дивизии Советской армии в Румынии и Украине получили приказ двигаться к венгерской границе. Узнав об этом, венгерский премьер-министр вызвал советского посла Юрия Андропова и сообщил ему, что в знак протеста против возобновления передвижения советских войск Венгрия в одностороннем порядке объявляет о выходе из Варшавского договора. В тот же вечер, 1 ноября в 19.50, Надь объявил по радио, что Венгрия отныне является нейтральной страной, и попросил, чтобы ООН признала ее новый статус. Эта декларация была широко одобрена в стране; Рабочие советы Будапешта, которые бастовали с начала восстания, в ответ призвали вернуться к работе. Надь наконец завоевал доверие большинства венгров, которые ранее не верили в его намерения.

В тот же вечер, когда Надь сделал свое историческое заявление, Янош Кадар был тайно переправлен в Москву, где Хрущев убедил его в необходимости сформировать новое правительство в Будапеште при поддержке Советского Союза. Красная Армия войдет и восстановит порядок в любом случае; вопрос был только в том, кто из венгров удостоится чести с ним сотрудничать. Любые колебания, которые Кадар мог испытывать, прежде чем предать Надя и других своих соотечественников, были развеяны аргументами Хрущева — теперь Советы знали, что ошиблись, когда в июле поставили Герё. Эта ошибка не повторится, как только в Будапеште будет восстановлен порядок. Затем Хрущев отправился в Бухарест, чтобы встретиться с лидерами Румынии, Болгарии и Чехословакии и согласовать планы интервенции в Венгрию (делегация более низкого уровня встречалась с лидерами Польши накануне). Тем временем Надь продолжал протестовать против возросшей советской военной активности; и 2 ноября он обратился к Генеральному секретарю ООН Дагу Хаммаршельду с просьбой выступить посредником между Венгрией и СССР и добиваться признания западом нейтралитета Венгрии.

На следующий день, 3 ноября, правительство Надя открыло (или думало, что открывает) переговоры с советскими военными властями о выводе войск. Но когда в тот вечер команда венгерских переговорщиков вернулась в штаб Cоветской армии в Тьоколи, в Венгрии, они были немедленно арестованы. Вскоре после этого, в 4 часа утра 4 ноября, советские танки атаковали Будапешт, а через час последовала трансляция из оккупированной Советским Союзом восточной Венгрии, в которой сообщалось о замене Имре Надя новым правительством. В ответ сам Надь выступил с заключительным радиообращением к венгерскому народу, призывая к сопротивлению захватчику. Затем он и его ближайшие коллеги укрылись в посольстве Югославии в Будапеште, где им было предоставлено убежище.

Военный исход никогда не подвергался сомнению: несмотря на отчаянное сопротивление, советские войска заняли Будапешт в течение семидесяти двух часов, и правительство Яноша Кадара было приведено к присяге 7 ноября. Некоторые Рабочие советы просуществовали еще месяц — Кадар предпочитал не нападать на них напрямую — и спорадические забастовки продолжались до 1957 года: согласно конфиденциальному отчету, представленному Советскому Центральному комитету 22 ноября 1956 года, угольные шахты уменьшили объемы производства до 10% мощности. Но уже через месяц новые власти почувствовали себя достаточно уверенно, чтобы проявить инициативу. 5 января была введена смертная казнь за «за подстрекательство к забастовке», и репрессии начались всерьез. В дополнение к примерно 2700 венграм, погибшим в ходе боевых действий, еще 341 человек были преданы суду и казнены в последующие годы (последний смертный приговор был приведен в исполнение в 1961 году). В общей сложности около 22 000 венгров были приговорены к тюремному заключению (многие на пять и более лет) за их роль в «контрреволюции». Еще 13 000 человек были отправлены в лагеря для интернированных, а многие другие были уволены с работы или помещены под пристальный надзор до тех пор, пока в марте 1963 года не была объявлена всеобщая амнистия.

Около 200 тысяч человек, более 2% населения, бежали из Венгрии после советской оккупации, большинство из них — молодая образованная профессиональная элита Будапешта и урбанизированного запада страны. Они поселились в США (которые приняли около 80 000 венгерских беженцев), Австрии, Великобритании, Западной Германии, Швейцарии, Франции и многих других местах. Некоторое время судьба Надя и его коллег оставалась неопределенной. После того как они просидели в посольстве Югославии в Будапеште почти три недели, их хитростью заставили выйти 22 ноября, и тогда советские власти их немедленно арестовали и вывезли в тюрьму в Румынии.

Кадару потребовалось много месяцев, чтобы решить, что делать со своими бывшими друзьями и товарищами. Большинство репрессий против молодых рабочих и солдат, принимавших участие в уличных боях, были как можно более тихими, чтобы не вызвать международного протеста; тем не менее, в случае ряда выдающихся деятелей, таких как писатели Йожеф Галеи и Дьюла Оберсовски, прозвучали международные требования о помиловании. Судьба самого Надя была особенно щекотливым вопросом. В апреле 1957 года Кадар и его коллеги решили вернуть Надя и его «сообщников» в Венгрию в суд, но процесс откладывали до июня 1958 года, и даже тогда он оставался строго засекреченным. В июне 1958 года всех обвиняемых признали виновными в разжигании контрреволюции; их осудили на смерть или надолго бросили за решетку Писатели Иштван Бибо и Арпад Гёнц (будущий президент посткоммунистической Венгрии) получили пожизненные заключения. Еще двух — Йожефа Силадьи и Гезу Лошонци — убили в тюрьме еще до того, как начался суд. Имре Надя, Пала Малетера и Миклоша Гимеша казнили на рассвете 16 июня 1958 года.

Венгерское восстание, короткий и безнадежный бунт в маленьком уголке советской империи, имело сокрушительное влияние на ход мировых дел. Во-первых, это был предметный урок для западных дипломатов. До тех пор Соединенные Штаты, официально признавая невозможность вывода восточноевропейских государств из-под советского контроля, продолжали поощрять "дух сопротивления» там. Скрытые действия и дипломатическая поддержка были направлены, по словам Программного документа Совета национальной безопасности № 174 (декабрь 1953 года), на «создание условий, которые сделали бы возможным освобождение сателлитов в благоприятный момент в будущем».

Но, как отмечалось в более позднем конфиденциальном политическом документе, составленном в июле 1956 года с учетом потрясений того года, подчеркивалось: «Соединенные Штаты не готовы прибегнуть к войне, чтобы ликвидировать советское господство над сателлитами» (NSC 5608/1 «Политика США в отношении советских сателлитов в Восточной Европе»).

Действительно, со времени подавления берлинского восстания в 1953 году Государственный департамент пришел к выводу, что Советский Союз в обозримом будущем будет непоколебимо контролировать свою «зону». «Невмешательство» было единственной стратегией Запада в отношении Восточной Европы. Но венгерские повстанцы не могли этого знать. Многие из них искренне надеялись на помощь Запада, воодушевленные бескомпромиссным тоном американской публичной риторики и сообщениями радио «Свободная Европа», чьи дикторы из эмиграции призывали венгров брать в руки оружие и обещали в скором времени поддержку из-за рубежа. Когда такой поддержки не последовало, побежденные повстанцы, по понятным причинам, были озлоблены и разочарованы.

Даже если бы западные правительства хотели сделать больше, обстоятельства того момента были крайне неблагоприятными. В тот самый день, когда вспыхнуло венгерское восстание, представители Франции и Великобритании находились в Севре на секретных переговорах с израильтянами. Франция, в частности, была занята своими североафриканскими проблемами. Как объяснил министр иностранных дел Кристиан Пино 27 октября в строго конфиденциальной записке представителю Франции в Совете Безопасности ООН, «Важно, чтобы проект резолюции, который будет представлен Совету Безопасности по венгерскому вопросу, не содержал никаких положений, которые могут помешать нашим действиям в Алжире». В частности, мы выступаем категорически против создания следственного комитета». В ответ на предложение посла Британии в Москве, чтобы Лондон напрямую обратился к Москве с призывом воздержаться от вторжения в Венгрию, министр иностранных дел Британии Селвин Ллойд четыре дня спустя писал премьер-министру Энтони Идену в похожем ключе: «Думаю, что сейчас не время для такого послания».

Как объяснил Хрущев своим коллегам по Президиуму Центрального комитета 28 октября, «у англичан и французов в Египте настоящий бардак». Что касается Эйзенхауэра, то у него шла последняя неделя избирательной кампании — в день его переизбрания произошли одни из самых тяжелых боев в Будапеште. Совет национальной безопасности США обсудил вопрос Венгрии только через три дня после советского вторжения; они не спешили в полной мере оценить действия Надя, в частности его отказ от однопартийного правления, поскольку речь шла о стране, которая не имела существенного значения для большой стратегии США. Недавний кризис в Польше привлек гораздо больше внимания в Вашингтоне. А когда Венгрия наконец появилась в повестке дня СНБ на заседании 8 ноября, все — начиная с Эйзенхауэра — согласились, что во всем виноваты французы и британцы. Если бы они не вторглись в Египет, у Советского Союза не было бы прикрытия для действий против Венгрии. У администрации Эйзенхауэра была чистая совесть.

Тогда советские лидеры увидели свое преимущество и воспользовались им. В глазах коммунистов реальной угрозой, которую представлял Надь, была не ни либерализация экономики, ни ослабление цензуры. Даже заявление Венгрии о нейтралитете, хотя оно и было расценено в Москве как «провокационное», не стало поводом для падения Надя. Чего Кремль не мог простить, так это отказа венгерской партии от монополии на власть, «ведущей роли партии» (то, чего Гомулка в Польше никогда не допускал). Такой отход от советской практики был той тонкой трещинкой, в которую мог войти клин демократии, погубив все коммунистические партии. Вот почему коммунистические лидеры в остальных государств-сателлитов так радостно поддержали решение Хрущева сбросить Надя. Когда на заседание 2 ноября чехословацкое Политбюро выразило готовность активно содействовать «сохранению народной демократии в Венгрии всеми возможными средствами», это стремление было искренним и чистосердечным.

Даже Тито в конце концов признал, что развал партийного контроля в Венгрии и крах аппарата государственной безопасности послужили опасным примером. Югославский лидер сначала приветствовал изменения в Венгрии как еще одно свидетельство десталинизации. Но в конце октября ход событий в Будапеште заставил его передумать — его очень беспокоила близость Венгрии к Югославии, наличие в югославском крае Воеводина многочисленного венгерского меньшинства и вероятный риск, создаваемый эффектом домино. Когда Хрущев и Маленков 2 ноября не поленились прилететь в резиденцию Тито на остров[174] в Адриатическом море, и известить его о плане вторжения, Тито выразил беспокойство, но одновременно и понимание. Его главной заботой было то, чтобы марионеточное правительство, которое будет установлено в Венгрии, не включало в себя Ракоши и других неисправимых сталинистов. На этот счет Хрущев был рад его успокоить.

Хрущев радовался гораздо меньше, когда всего через два дня Тито предоставил убежище Надю, пятнадцати членам его правительства и их семьям. Решение Югославии, по-видимому, было принято в разгар венгерского кризиса и, исходя из предположения, что русские не были заинтересованы в создании мучеников. Но когда советские лидеры выразили свое недовольство и особенно после того, как Надя и других похитили на выходе из югославского посольства, несмотря на то, что сам Кадар обещал им безопасность, Тито оказался в неловкой ситуации. На публике югославский лидер продолжал выражать одобрение новому правительству Кадара, но неофициально он не делал никаких попыток скрыть свое недовольство ходом событий.

Прецедент бесконтрольного вмешательства СССР в дела братского коммунистического государства не способствовал сближению советского руководства с Югославией. Отношения между Москвой и Белградом вновь ухудшились, и югославский режим начал заигрывать с Западом и неприсоединившимися странами Азии. Таким образом, реакция Тито на советское вторжение в Венгрию была неоднозначной. Как и советские лидеры, он испытал облегчение от восстановления коммунистического порядка; но то, как это было сделано, создало опасный прецедент и оставило неприятный осадок.

Реакция других стран в целом была более однозначная. Секретная речь Хрущева, как только она просочилась на Запад, положила конец определенной коммунистической религии. И в то же время она открыла возможности постсталинских реформ и обновления. Пожертвовав самим Сталиным, чтобы сохранить иллюзию ленинской революционной чистоты, Хрущев предложил членам партии и попутчикам-прогрессистам миф, за который они могли цепляться. Но отчаянные уличные бои в Будапеште развеяли любые иллюзии по поводу этой новой, «реформированной» советской модели. В очередной раз было недвусмысленно показано, что танки — главная опора коммунистической власти. Остальное было диалектикой.

Западные коммунистические партии начали кровоточить. По собственным подсчетам Итальянской коммунистической партии, в период с 1955 по 1957 год ее покинуло около 400 000 членов. Как Тольятти объяснял советским лидерам в разгар венгерского кризиса, «венгерские события развиваются таким образом, что нам очень сложно объяснить что-то партии, а также прийти к консенсусу относительно одобрение действий руководства».

В Италии, как и во Франции, Великобритании и других странах, массово уходили молодые, образованные члены партии.[175] Как и остальных левых интеллектуалов, которые не были коммунистами, их привлекало не только обещание перемен в СССР после Сталина, а и сама Венгерская революция, ее рабочие советы, студенческие инициативы и идея того, что даже правящая партия Советского блока может подвергаться трансформациям и приветствовать новые направления. Ханна Арендт[176], например, считала, что именно подъем советов (а не восстановление политических партий Надя) означал подлинный подъем демократии против диктатуры, свободы против тирании. Наконец-то, как казалось, можно было говорить о коммунизме и свободе на одном дыхании. Как выразился позже Хорхе Семпрун[177], тогда молодой испанский коммунист, тайно работавший в Париже: «Секретная речь освободила нас; она дала нам, по крайней мере, шанс освободиться от сна разума». После вторжения в Венгрию этот момент надежды исчез.

Несколько западных наблюдателей попытались оправдать советское вмешательство или, по крайней мере, объяснить его, приняв официальное заявление коммунистов о том, что Имре Надь возглавил — или был вовлечен — в контрреволюцию: Сартр особенно настаивал на том, что венгерское восстание имело «правый уклон». Но каковы бы ни были мотивы повстанцев в Будапеште и других местах, — а они были гораздо более разнообразными, чем тогда казалось, — не восстание венгров, а его подавление Советским Союзом произвело наибольшее впечатление на иностранных наблюдателей. Коммунизм теперь навсегда должен был ассоциироваться с угнетением, а не с революцией. В течение сорока лет западные левые смотрели на Россию, прощая и даже восхищаясь большевистским насилием как ценой революционной уверенности в себе и ходом Истории. Москва была льстивым зеркалом их политических иллюзий. В ноябре 1956 года зеркало разлетелось вдребезги.

В записке, датированной 8 сентября 1957 года, венгерский писатель Иштван Бибо отметил, что, «подавив Венгерскую революцию, СССР нанес мощный, возможно, смертельный удар по движениям «попутчиков» (движению за мир, женским, молодежным, студенческим и так далее), которые способствовали укреплению коммунизма». Его предвидение оказалась верным. Лишенный удивительного магнетизма сталинского террора и явленный в Будапеште во всей своей бронированной заурядности, советский коммунизм потерял свое очарование для большинства западных сторонников и поклонников. Стремясь избежать «смрада сталинизма», бывшие коммунисты, такие как французский поэт Клод Руа, обратили «наши ноздри к другим горизонтам». После 1956 года секреты истории можно было найти уже не на мрачных фабриках и неблагополучных колхозах стран «народной демократии», а в других, более экзотических сферах. Сокращающееся меньшинство непризнанных апологетов ленинизма цеплялось за прошлое; но от Берлина до Парижа новое поколение западных прогрессистов искало утешения и примера за пределами Европы в целом, в стремлениях и потрясениях того, что тогда еще не называлось «Третьим миром».

Иллюзии были разрушены и в Восточной Европе. Как сообщил британский дипломат в Будапеште 31 октября, в разгар первой волны боев: «Это почти чудо, что венгры смогли выстоять и отбить этот дьявольский напор. Этого им не забудут и не простят». Но не только венгры приняли язык советских танков близко к сердцу. Румынские студенты вышли на демонстрацию в поддержку своих венгерских соседей; восточногерманские интеллектуалы были арестованы и преданы суду за критику действий Советского Союза. В СССР именно события 1956 года сорвали завесу с глаз таких убежденных коммунистов, как молодой Леонид Плющ[178]. Новое поколение интеллектуальных диссидентов, таких как Паул Гома в Румынии или Вольфганг Харих в ГДР, родилось на развалинах Будапешта.

Их ожидания коммунизма, ненадолго обновленные обещанием десталинизации, были уничтожены; но так же исчезли их надежды на западную помощь. В то время как откровения Хрущева о Сталине или нерешительные шаги по реабилитации жертв показательных процессов до сих пор предполагали, что коммунизм все еще может содержать в себе семена обновления и освобождения, после Венгрии доминирующим настроением стало циничное смирение. Это не обошлось без своих преимуществ. Именно потому, что население коммунистической Восточной Европы теперь успокоилось, и порядок вещей восстановился, советское руководство эпохи Хрущева решило, что пришло время, чтобы разрешить ограниченную степень местной либерализации — по иронии судьбы, прежде всего в Венгрии. Там, после его карательного возмездия против повстанцев 1956 года и их сторонников, Кадар создал модель «постполитического» коммунистического государства. В обмен на безоговорочное признание партийной монополии на власть венграм была предоставлена строго ограниченная, но реальная степень свободы производить и потреблять. Никого не спрашивали, верят ли они в Коммунистическую партию, тем более в ее лидеров; просто они воздерживаются от малейшего проявления оппозиции. Бездействие воспринималась как молчаливое согласие.

Возникший в результате «гуляш-коммунизм» обеспечил стабильность Венгрии, а память о Венгрии обеспечила стабильность остальной части Блока, по крайней мере, на следующее десятилетие. Но за это пришлось заплатить. Для большинства людей, живущих при коммунизме, «социалистическая» система утратила все радикальные, дальновидные, утопические обещания, которые когда-то были ей присущи и которые были частью ее привлекательности — особенно для молодежи — еще в начале пятидесятых. Теперь это был просто образ жизни, который нужно было терпеть. Это не означало, что это не могло продолжаться очень долго — немногие после 1956 года ожидали скорого конца советской системы правления. Действительно, до событий того года на этот счет было гораздо больше оптимизма. Но после ноября 1956 года коммунистические государства Восточной Европы, как и сам Советский Союз, начали погружаться в длившиеся десятилетия сумерки застоя, коррупции и цинизма.

Советы тоже заплатят за это свою цену — во многих отношениях 1956 год стал поражением и крахом революционного мифа, столь успешно культивируемого Лениным и его наследниками. Как много лет спустя признал Борис Ельцин в своей речи в венгерском парламенте 11 ноября 1992 года, «трагедия 1956 года... навсегда останется неизгладимым пятном на советском режиме». Но это было ничто по сравнению с ценой, которую пришлось заплатить их жертвам. Тридцать три года спустя, 16 июня 1989 года, в Будапеште, празднующем свой переход к свободе, сотни тысяч венгров приняли участие в еще одном торжественном перезахоронении: на этот раз Имре Надя и его коллег. Одним из выступавших над могилой Надя был молодой Виктор Орбан, будущий премьер-министр своей страны. «Непосредственным следствием кровавого подавления Революции, — сказал он, обращаясь к толпе, — стало то, что мы должны были взять на себя бремя несостоятельности и попытаться вырваться из азиатской безысходности, в которую нас посадили. Венгерская социалистическая рабочая партия действительно украла в 1956 году будущее современной молодежи».

X. Эпоха изобилия

Давайте будем откровенны: большинству наших людей никогда не было так хорошо.

Гарольд Макмиллан, 20 июля 1957 года

Admass — это мое название для всей системы повышения производительности, плюс инфляция, плюс повышение уровня жизни, плюс интенсивная реклама и умение продавать, плюс массовые коммуникации, плюс культурная демократия и создание массового сознания, массового человека.

Дж. Б. Пристли

— Ты посмотри на них! Неандертальцы какие-то!

— Откуда они?

— Из Лукании.

— А где это?

— У черта на рогах!

«Рокко и его братья», реж. Лукино Висконти (1960)

Мы едем туда, где ярко светит солнце,

Мы едем туда, где море синее.

Мы видели это в кино —

Посмотрим, будет ли оно так на самом деле

Слова из песни «Летний отпуск» Клиффа Ричарда (1959)

Довольно скучно жить в американскую эпоху — если, конечно, ты не американец.

Слова Джимми Портера, персонажа пьесы «Оглянись во гневе», (1956)

В 1979 году французский писатель Жан Фурастье опубликовал исследование о социальных и экономических преобразованиях Франции за тридцать лет после Второй мировой войны. Его название — «Три славных десятилетия, или Невидимая революция 1946-1975 годов» — было выбрано удачно. В Западной Европе три десятилетия, последовавшие за поражением Гитлера, были действительно «славными». Заметное ускорение экономического роста сопровождалось наступлением эры беспрецедентного процветания. В течение одного поколения экономика континентальной Западной Европы восстановила позиции, утраченные за сорок лет войны и депрессии, и европейские экономические показатели и модели потребления стали напоминать американские. Менее чем через десять лет после того, как европейцы неуверенно выбрались из-под обломков, они, к своему изумлению и некоторому испугу, вступили в эпоху изобилия.

Экономическую историю послевоенной Западной Европы лучше всего понимать как «перевернутую» историю непосредственно предшествующих десятилетий. Мальтузианский[179] акцент на защите и сокращении в 1930-х годах был оставлен в пользу либерализации торговли. Вместо того чтобы сокращать свои расходы и бюджеты, правительства увеличили их. Почти везде существовала устойчивая приверженность долгосрочным государственным и частным инвестициям в инфраструктуру и оборудование; старые заводы и оборудование были обновлены или заменены, что привело к повышению эффективности и производительности; наблюдался заметный рост международной торговли; а трудоустроенное молодое население требовало и могло позволить себе расширение ассортимента товаров.

Послевоенный экономический «бум» наступил в разных странах в несколько разное время: сначала — в Германии и Великобритании и лишь потом — во Франции и Италии. Его воспринимали по-разному в зависимости от местных особенностей налогообложения, государственных расходов или инвестиционной направленности. Первоначальные расходы большинства послевоенных правительств были направлены прежде всего на модернизацию инфраструктуры — строительство или ремонт дорог, железных дорог, жилых домов и заводов. Потребительские расходы в некоторых странах намеренно сдерживались, в результате чего, как мы видели, многие люди пережили первые послевоенные годы как время продолжающейся, хотя и видоизмененной нищеты. Степень относительных изменений также зависела, конечно, от отправной точки: чем богаче была страна, тем менее кардинальными и быстрыми они ни казались.

Тем не менее, в каждой европейской стране наблюдался неуклонный рост показателей ВВП и ВНП (валового внутреннего продукта и валового национального продукта) на душу населения — которые окрестили индикаторами национальной мощи и благополучия. В течение 1950-х годов среднегодовой темп роста национального производства на душу населения в Западной Германии составлял 6,5%, в Италии — 5,3%, во Франции — 3,5%. Значение таких высоких и устойчивых темпов роста лучше всего осознается, когда их сравнивают с показателями тех же стран в предыдущие десятилетия: в 1913-1950 годах темпы роста в Германии в год составляли всего 0,4%, в Италии — 0,6%, во Франции — 0,7%. Даже в процветающие десятилетия Германской империи после 1870 года экономика Германии росла в среднем на 1,8% в год.

К 1960-м годам темпы роста начали замедляться, но западноевропейские экономики все равно росли в исторически нетипичном темпе. В целом, в период с 1950 по 1973 год ВВП Германии на душу населения в реальном выражении вырос более чем втрое. ВВП на душу населения во Франции вырос на 150 процентов. Итальянская экономика, начав с более низкой базы, показала еще лучшие результаты. Исторически в бедных странах наблюдалось значительное улучшение экономических показателей: в период с 1950 по 1973 год ВВП на душу населения в Австрии вырос с 3731 до 11 308 долларов США (в долларах 1990 года); в Испании с 2397 до 8 739 долларов США. Голландская экономика росла на 3,5% каждый год с 1950-1970 годов — в семь раз больше среднегодовых темпов роста за предыдущие сорок лет.

Основным фактором, способствовавшим этой истории, был устойчивый рост внешней торговли, которая росла намного быстрее, чем общий объем национального производства в большинстве европейских стран. Просто устранив препятствия на пути международной торговли, правительства послевоенного Запада прошли долгий путь к преодолению стагнации предыдущих десятилетий. Главным бенефициаром стала Западная Германия, чья доля в мировом экспорте промышленных товаров выросла с 7,3% в 1950 году до 19,3% всего десять лет спустя, вернув немецкую экономику на то место, которое она занимала в международном обмене до краха 1929 года.

За сорок пять лет после 1950 года мировой экспорт по объему увеличился в шестнадцать раз. Даже такая страна, как Франция, чья доля в мировой торговле оставалась стабильной на уровне около 10% на протяжении всех этих лет, значительно выиграла от этого огромного общего роста международной торговли. Действительно, все промышленно развитые страны выиграли в эти годы — условия торговли заметно изменились в их пользу после Второй мировой войны, поскольку стоимость сырья и продовольствия, импортируемых из незападных стран, неуклонно снижалась, в то время как цены на промышленные товары продолжали расти. За три десятилетия привилегированного, неравноправного обмена с «Третьим миром» Запад получил что-то вроде лицензии на печатание денег.

Однако что отличало западноевропейский экономический бум, так это степень фактической европейской интеграции, к которой он привел. Еще до Римского договора будущие государства-члены Европейского экономического сообщества в основном торговали друг с другом: в 1958 году 29% экспорта Германии (по стоимости) направлялось во Францию, Италию и страны Бенилюкса, а еще 30% — в другие европейские государства. Накануне подписания Римского договора 44% бельгийского экспорта уже направлялось его будущим партнерам по ЕЭС. Даже такие страны, как Австрия, Дания или Испания, которые официально присоединятся к Европейскому сообществу только много лет спустя, уже были интегрированы в его торговые сети: в 1971 году, за двадцать лет до вступления в будущий Европейский союз, Австрия получала более 50% своего импорта из первоначальных шести государств-членов ЕЭС. Европейское сообщество (позднее Союз) не заложило основу для экономически интегрированной Европы; скорее, оно представляет собой институциональное выражение уже идущего процесса.[180]

Другим важным элементом послевоенной экономической революции был рост производительности европейского рабочего. В период с 1950 по 1980 год производительность труда в Западной Европе выросла в три раза по сравнению с предыдущими восемьюдесятью годами: ВВП за час работы рос даже быстрее, чем ВВП на душу населения. Несмотря на то, насколько больше людей были заняты, это означало существенное увеличение эффективности и почти везде — значительное улучшение трудовых отношений. Это тоже было в какой-то мере следствием наверстывания: политические потрясения, массовая безработица, недостаточные инвестиции и физическое разрушение предыдущих тридцати лет оставили большую часть Европы на исторически низкой начальной точке после 1945 года. Даже без тогдашнего интереса к модернизации и совершенствованию технологий, экономические показатели, вероятно, были бы несколько улучшены.

Однако за устойчивым ростом производительности кроется более глубокий, постоянный сдвиг в характере работы. В 1945 году большая часть Европы все еще была доиндустриальной. Страны Средиземноморья, Скандинавия, Ирландия и Восточная Европа все еще оставались преимущественно сельскими и, по любым меркам, отсталыми. В 1950 году трое из четырех работающих взрослых в Югославии и Румынии были крестьянами. Каждый второй работающий человек был занят в сельском хозяйстве в Испании, Португалии, Греции, Венгрии и Польше; в Италии — два человека из пяти. Каждый третий занятый австриец работал на фермах; во Франции почти трое из каждых десяти занятых были фермерами того или иного рода. Даже в Западной Германии 23% работающего населения было занято в сельском хозяйстве. Только в Великобритании, где этот показатель составлял всего 5%, и в меньшей степени в Бельгии (13%) промышленная революция девятнадцатого века действительно положила начало постаграрному обществу.[181]

В течение следующих тридцати лет огромное количество европейцев покинуло землю и занялось работой в городах и поселках, причем самые большие изменения произошли в 1960-х годах. К 1977 году только 16% занятых итальянцев работали на земле; в регионе Эмилия-Романья на северо-востоке доля активного населения, занятого в сельском хозяйстве, резко сократилась с 52% в 1951 году до всего 20% в 1971 году. В Австрии национальный показатель снизился до 12%, во Франции — до 9,7%, в Западной Германии — до 6,8%. Даже в Испании к 1971 году в сельском хозяйстве было занято только 20%. В Бельгии (3,3%) и Великобритании (2,7%), фермеры становились статистически (если не политически) незначимыми. Сельское хозяйство и производство молочной продукции стали более эффективными и менее трудоемкими — особенно в таких странах, как Дания или Нидерланды, где масло, сыр и продукты из свинины в настоящее время являются прибыльным экспортом и основой внутренней экономики.

В процентном отношении к ВВП сельское хозяйство неуклонно падало: в Италии его доля в национальном производстве снизилась с 27,5% до 13% в период с 1949 по 1960 год. От этого в первую очередь выиграла сфера услуг (в частности государственных), где оказалось много бывших крестьян или их детей. Некоторые страны — Италия, Ирландия, части Скандинавии и Франция — прямо перешли от сельскохозяйственной модели экономики к модели, ориентированной на услуги, всего за одно поколение, буквально перепрыгнув индустриальный этап, в котором Британия или Бельгия застряли на почти века.[182] К концу 1970-х годов, подавляющее большинство занятого населения Великобритании, Германии, Франции, стран Бенилюкса, Скандинавии и альпийских стран работали в сфере услуг связи, транспорта, банковской деятельности, государственного управления и тому подобное. Италия, Испания и Ирландия почти не отставали.

В коммунистической Восточной Европе, напротив, подавляющее большинство бывших крестьян были направлены в трудоемкие и технологически отсталые горнодобывающие и промышленные предприятия; в Чехословакии занятость в сфере услуг фактически сократилась в течение 1950-х годов. Точно так же, как добыча угля и железной руды в середине 1950-х годов в Бельгии, Франции, Западной Германии и Великобритании прекратилась, она продолжала расти в Польше, Чехословакии и ГДР. Догматический акцент коммунистов на добыче сырья и производстве первичных товаров действительно привел к быстрому первоначальному росту валового производства и ВВП на душу населения. Таким образом, в краткосрочной перспективе промышленный акцент коммунистической командной экономики казался впечатляющим (не в последнюю очередь многим западным наблюдателям). Но это не предвещало ничего хорошего для будущего региона.

Сокращение занятости в сельскохозяйственном производстве само по себе могло бы объяснить значительную часть экономического роста Европы, так же как за сто лет до того, переход из деревни в город и от поля на завод сопровождал переход Британии на более высокую ступень. Действительно, тот факт, что в Великобритании не осталось избыточного сельскохозяйственного населения, которое можно было бы перевести на низкооплачиваемую работу на производстве или сфере услуг, и, следовательно, никакого повышения эффективности от быстрого перехода из отсталости, помогает объяснить относительно низкие показатели Великобритании в эти годы. При этом темпы роста постоянно отставали от темпов роста Франции или Италии (или Румынии, если уж на то пошло). По той же причине Нидерланды в эти десятилетия превзошли своих промышленно развитых соседей из Бельгии, получив выгоду от «единовременного» перевода избыточной сельской рабочей силы в доселе неразвитые отрасли промышленности и сферы услуг.

Роль правительства и планирования в европейском экономическом чуде оценить сложнее. В некоторых странах она была совсем незначительной. «Новую» экономику Северной Италии, например, в основном подпитывали тысячи маленьких фирм, которые нанимали на работу членов семьи, часто работавших сезонно в сельском хозяйстве. Такие предприятия не требовали больших накладных затрат и капиталовложений и платили мало налогов или же и вовсе их не платили. До 1971 года 80% рабочей силы страны были трудоустроены на предприятиях с менее чем сотней (а часто и значительно меньше) работников. Помимо того, что центральная власть Италии закрывала глаза на налоговые, земельные, строительные и другие нарушения, роль, которую играли центральные власти Италии в поддержании экономических усилий этих фирм, неясна.

В то же время роль государства имела решающее значение в финансировании крупномасштабных изменений, которые были бы недостижимы для индивидуальной инициативы или частных инвестиций: неправительственное европейское капитальное финансирование оставалось скудным в течение длительного времени, а частные инвестиции из Америки начали заменять помощь Маршалла или военную помощь лишь в конце пятидесятых годов. В Италии Южный фонд, который получил большой заем от Всемирного банка, сначала инвестировал в инфраструктуру и аграрные усовершенствования: мелиорацию земель, строительство дорог, дренаж, виадуки и т.д. Позже из его средств стали финансировать строительство новых промышленных предприятий. Он также оказывал поддержку — займы, гранты, налоговые льготы — для частных фирм, которые хотели вкладывать деньги в Юг; фонд был инструментом, через который до 60% новых инвестиций государственных холдингов направлялись на Юг. В течение десятилетия после 1957 года он создал двенадцать «зон роста» и тридцать «очагов роста», разбросанных по южной трети полуострова.

Как и другие крупные государственные проекты, фонд был неэффективным и в значительной степени коррумпированным. Большую часть его возможностей направили на привилегированные прибрежные регионы; большая часть промышленности, созданной с его помощью, была капиталоемкой и, следовательно, создавала мало рабочих мест. Многие из небольших, «независимых» фермерских хозяйств, образовавшихся в регионе в результате аграрной реформы, оставались зависимыми от государства, что делало Юг Италии своего рода регионом полупостоянной социальной помощи. Тем не менее, к середине 1970-х годов потребление на душу населения на Юге удвоилось, местные доходы выросли в среднем на 4% в год, детская смертность сократилась вдвое, а электрификация была близка к завершению. Это произошло на памяти одного поколения в одном из самых заброшенных и отсталых регионов Европы. Учитывая скорость, с которой развивался промышленный Север — в какой-то мере, благодаря рабочим Юга, — что поражает, так это не неспособность Южного фонда сотворить экономическое чудо к югу от Рима, а тот факт, что регион вообще смог не отставать. За это власти Рима заслуживают некоторой похвалы.

В других странах роль правительства была разной, однако всюду существенной. Во Франции государство сосредоточилась на том, что стало известно как «индикативное планирование», — использование рычагов влияния для того, чтобы направлять ресурсы в избранные регионы, отрасли промышленности и даже продукты, а также сознательная компенсация мальтузианской нехватки инвестиций в довоенные десятилетия. Чиновникам особенно эффективно удавалось контролировать национальные капиталовложения, в частности потому, что на протяжении первых послевоенных десятилетий валютное законодательство и ограниченное движение международного капитала сдерживали конкуренцию из-за границы. Ограниченные в своей свободе поиска более выгодных краткосрочных доходов за рубежом, банкиры и частные кредиторы во Франции и других странах инвестировали дóма.[183]

В Западной Германии, где межвоенные десятилетия повсеместно упоминались как время обострений, боннская власть была гораздо менее склонна формировать или направлять экономические отношения, но она уделяла гораздо больше внимания созданию условий, которые должны предотвращать или урегулировать общественные конфликты, в частности между работодателями и работниками. В частности, они поощряли и поддерживали переговоры и «социальные контракты», направленные на снижение риска забастовок или инфляции заработной платы. Как следствие, частные предприятия (и банки, с которыми они работали или которые владели ими) были более склонны инвестировать в будущее, потому что они могли рассчитывать на долгосрочное ограничение заработной платы своих работников. В обмен на толерантность работникам, которые принадлежали к профсоюзам, предоставляли компенсацию в форме гарантий трудоустройства, низкой инфляции и, главное, полного пакета государственных услуг и привилегий, которые оплачивались за счет все более высокого налогообложения.

В Великобритании правительство более непосредственно вмешивалось в экономику. Большая часть национализаций, предпринятых лейбористским правительством в 1945-51 годах, была оставлена в силе консервативными правительствами, которые пришли ему на смену. Но обе партии отвергали долгосрочное экономическое планирование или агрессивное вмешательство в отношения между работниками и руководством. Активное вмешательство приобрело форму «управления спросом», манипулирования процентными ставками и предельными налоговыми диапазонами для стимулирования сбережений или расходов. Это была краткосрочная тактика. Главной стратегической целью британских правительств всех мастей в эти годы было предотвратить возвращение к опасному уровню безработицы 1930-х годов.

Таким образом, по всей Западной Европе правительства, работодатели и рабочие сговорились создать действенный круг: высокие государственные расходы, прогрессивное налогообложение и ограниченное повышение заработной платы. Как мы помним, эти цели уже были заложены в широкий консенсус, которого достигли во время и после войны, и который предусматривал необходимость введения плановой экономики и «государства всеобщего благосостояния» в той или иной форме. Таким образом, они были результатом государственной политики и общественного стремления. Но условия, способствующие их беспрецедентному успеху, лежали за пределами прямой досягаемости действий правительства. Спусковым крючком для европейского экономического чуда и последовавших за ним социальных и культурных потрясений послужил быстрый и устойчивый рост численности населения Европы.

В прошлом в Европе наблюдались всплески демографического роста — совсем недавно, в середине девятнадцатого века. Но это, как правило, не приводило к устойчивому увеличению численности населения: либо из-за того, что традиционное сельское хозяйство не могло прокормить слишком много ртов, либо из-за войн и болезней, либо из-за того, что вновь увеличившееся население, особенно молодежь, эмигрировало за границу в поисках лучшей жизни. А в двадцатом веке война и эмиграция привели к тому, что прирост населения в Европе был значительно ниже того, что можно было ожидать от роста рождаемости в предыдущие десятилетия.

Накануне Второй мировой войны последствия потери целого поколения молодых людей во время Первой мировой войны, а также экономическая депрессия, гражданские войны и политическая неопределенность 1930-х годов привели к снижению рождаемости в некоторых частях Западной Европы до исторического минимума. В Великобритании на тысячу человек приходилось всего 15,3 живорождения, в Бельгии — 15,4, в Австрии — 12,8. Во Франции, где уровень рождаемости в 1939 году составлял 14,6 на тысячу, смертность превышала рождаемость не только во время Первой мировой войны, в 1919 году и снова в 1929 году, но и за каждый год с 1935 по 1944 год. Там, как и в Испании времен гражданской войны, численность населения неуклонно сокращалась. В остальной части Средиземноморской Европы и к востоку от Вены уровень рождаемости был выше, иногда вдвое выше, чем на Западе. Но повышенный уровень младенческой смертности и более высокие показатели смертности во всех возрастных группах означали, что даже там рост населения был незначительным.

Именно на этом фоне, а также на фоне дополнительного демографического бедствия самой Второй мировой войны, следует воспринимать послевоенный бэби-бум. В период с 1950 по 1970 год население Великобритании выросло на 13%, Италии — на 17%. В Западной Германии население выросло за эти годы на 28%, в Швеции — на 29%, в Нидерландах — на 35%. В некоторых из этих случаев увеличению численности коренного населения способствовала иммиграция (возвращающихся колонистов в Нидерланды, восточногерманских и других беженцев в Федеративную Республику). Но внешние факторы сыграли лишь небольшую роль во Франции: между первой послевоенной переписью населения 1946 года и концом шестидесятых годов население Франции выросло почти на 30% — самые быстрые темпы прироста, когда-либо зафиксированные там.

В 1950-1960-е годы в Европе сразу бросалось в глаза (стоит только взглянуть на изображение тогдашних улиц) количество детей и молодежи. После сорокалетнего перерыва Европа снова становилась молодой. Пик послевоенных рождений в большинстве стран пришелся на 1947-1949 годы — в 1949 году во Франции родилось 869 000 младенцев по сравнению всего с 612 000 в 1939 году. К 1960 году в Нидерландах, Ирландии и Финляндии 30% населения было моложе пятнадцати лет. К 1967 году во Франции каждый третий житель был моложе двадцати лет. Дело было не только в том, что после войны родились миллионы детей: беспрецедентное число из них выжило.

Благодаря улучшению питания, жилья и медицинского обслуживания уровень младенческой смертности — число детей на тысячу живых новорожденных, которые умерли, не дожив до своего первого дня рождения, — резко снизился в Западной Европе в эти десятилетия. В Бельгии этот показатель снизился с 53,4 в 1950 году до 21,1 в 1970 году, причем большая часть изменений пришлась на первое десятилетие. В Италии он снизился с 63,8 до 29,6, во Франции с 52,0 до 18,2. Пожилые люди тоже жили дольше — по крайней мере, в Западной Европе, где уровень смертности неуклонно снижался за тот же период. Показатель выживаемости младенцев в Восточной Европе также улучшился, по общему признанию, с гораздо худшего начального показателя: в Югославии показатели детской смертности снизились со 118,6 на тысячу в 1950 году до 55,2 двадцать лет спустя.[184] В самом Советском Союзе показатели снизились с 81 на тысячу в 1950 году до 25 в 1970 году, хотя и с большими колебаниями в разных республиках. Но темпы рождаемости в коммунистических государствах замедлились быстрее, чем на Западе, а с середины 1960-х годов их догнали и даже опередили показатели смертности, что все ухудшались (особенно среди мужчин).

Есть много объяснений восстановлению рождаемости в Европе после Второй мировой войны, но большинство из них сводятся к сочетанию оптимизма плюс бесплатное молоко. Во время длительного демографического спада 1913-1945 годов правительства тщетно пытались способствовать деторождению, компенсируя с помощью патриотических призывов, семейных «кодексов» и других законодательных актов хроническую нехватку мужчин, жилья, работы и безопасности. Теперь — даже до того, как послевоенный рост предоставлял гарантии трудоустройства и потребительской экономики — сочетание мира, безопасности и доли государственного поощрения было достаточно, чтобы достичь того, на что не смогла ни одна пропаганда рождаемости до 1940 года.

Демобилизованные солдаты, бывшие военнопленные и политические депортированные, которые возвращались домой, при первой возможности женились и заводили детей; их поощряли программы нормирования и распределения, которые отдавали предпочтение супружеским парам с детьми, а также денежная помощь на каждого ребенка. Но это еще не все. К началу пятидесятых годов прошлого века страны Западной Европы могли предложить своим гражданам больше, чем просто надежду и систему социальной защиты: они также предоставляли множество рабочих мест. В течение 1930-х годов средний уровень безработицы в Западной Европе составлял 7,5% (11,5% в Великобритании). К 1950-м годам она упала ниже 3% везде, кроме Италии. К середине 1960-х годов средний показатель по Европе составлял всего 1,5%. Впервые с момента ведения учета в Западной Европе наблюдалась полная занятость. Во многих отраслях даже отмечалась массовая нехватка рабочих рук и голов.

Несмотря на то, что рабочие организации при таких условиях становились потенциально влиятельными, профсоюзы (везде, кроме Британии), были или слабы, или по другим причинам не хотели использовать свои возможности. Это было наследием межвоенных десятилетий: военизированные или политические союзы так и не смогли полностью оправиться от последствий депрессии и фашистских репрессий. В обмен на свою вновь обретенную респектабельность в качестве национальных партнеров по переговорам представители профсоюзов в пятидесятые и начале шестидесятых годов часто предпочитали сотрудничать с работодателями, а не использовать нехватку рабочей силы в своих непосредственных интересах. В 1955 году, когда было заключено первое в истории соглашение о производительности во Франции между представителями работников автомобильной промышленности и национализированным производителем автомобилей Renault, симптоматичным изменением перспективы было то, что основной выигрыш рабочих заключался не в заработной плате, а в инновационной уступке — третьей неделе оплачиваемого отпуска.[185]

Еще одна причина, по которой старые профсоюзы «синих воротничков» перестали быть столь значимыми в Западной Европе, заключается в том, что их электорат — квалифицированные мужчины, работники физического труда — находился в упадке. Занятость в угольной, сталелитейной, текстильной и других типичных для XIX века отраслях сокращалась, хотя это стало очевидным только в шестидесятых годах. Все больше вакансий появлялось в сфере услуг, и многие из них занимали женщины. Некоторые отрасли — текстильная промышленность, домашняя прислуга — на протяжении многих десятилетий оставались преимущественно женскими. Но после войны возможности трудоустройства в обеих этих областях резко сократились. Женская рабочая сила больше не состояла из одиноких женщин, работающих прислугой или на фабриках. Вместо этого она все чаще состояла из пожилых женщин (часто замужних), работающих в магазинах, офисах и в некоторых низкооплачиваемых профессиях: в частности медсестрами и учительницами. К 1961 году треть занятой рабочей силы в Великобритании составляли женщины, и две из каждых трех занятых женщин работали на канцелярских или секретарских должностях. Даже в Италии, где пожилые женщины традиционно не пополняли ряды (официально) занятых, к концу 1960-х годов 27% рабочей силы составляли женщины.

Ненасытный спрос на рабочую силу в процветающем северо-западном секторе Европы объясняет примечательные массовые миграции в 1950-х и начале 1960-х годов. Они принимали три формы. Во-первых, мужчины (и в меньшей степени женщины и дети) уезжали из деревень в города и мигрировали в более развитые регионы своей страны. В Испании более миллиона жителей Андалусии переехали на север в Каталонию за два десятилетия после 1950 года: к 1970 году 1,6 миллиона испанцев андалузского происхождения жили за пределами своего родного региона, из них 712 000 человек только в Барселоне. В Португалии значительная часть жителей обедневшего региона Алентежу уехала в Лиссабон. В Италии в период с 1955 по 1971 год, по оценкам, девять миллионов человек переехали из одного региона своей страны в другой.

Эта модель перемещения населения не ограничивалась Средиземноморьем. Миллионы молодых людей, покинувших Германскую Демократическую Республику ради Западной Германии в период с 1950 по 1961 год, возможно, выбирали политическую свободу, но, направляясь на запад, они также искали хорошо оплачиваемую работу и лучшую жизнь. В этом отношении они мало отличались от своих испанских или итальянских современников — или четверти миллиона шведов из сельского центра и севера своей страны, которые переехали в города в десятилетие после 1945 года. Во многом это движение было вызвано неравенством в доходах; но стремление убежать от жизненных неурядиц, одиночества и серости деревенской жизни и его традиционных иерархических канонов также играло определенную роль, особенно среди молодежи. Одним из побочных преимуществ было то, что заработная плата тех, кто остался, и количество земли, доступной им, в результате этого возросли.

Другим миграционным проявлением были переезды из одной европейской страны в другую. Европейская эмиграция, конечно, не была чем-то новым. Но пятнадцать миллионов итальянцев, покинувших свою страну в период с 1870 по 1926 год, как правило, отправлялись за океан: в Соединенные Штаты или Аргентину. То же самое было верно в отношении миллионов греков, поляков, евреев и других, которые эмигрировали в те же годы, или скандинавов, немцев и ирландцев более раннего поколения. Конечно, после Первой мировой войны, например, во Францию постоянно стекались шахтеры и сельскохозяйственные рабочие из Италии и Польши, а в 1930-е годы политические беженцы бежали на запад от нацизма и фашизма. Но внутриевропейская миграция, особенно в поисках работы, оставалась исключением.

К концу 1950-х годов все это изменилось. Трансграничное движение рабочей силы началось вскоре после окончания войны — согласно июньским договоренностям 1946 года десятки тысяч молодых итальянских рабочих слаженными отрядами ехали работать в шахтах Валлонии в обмен на бельгийское обязательство поставлять уголь в Италию. Но в течение 1950-х годов экономическая экспансия Северо-западной Европы опережала рост местного населения: поколению бэби-бумеров еще только предстояло выйти на рынок труда, но спрос на рабочую силу достиг пика. Поскольку экономика Германии, в частности, начала ускоряться, боннское правительство было вынуждено искать дешевую рабочую силу за рубежом.

К 1956 году канцлер Аденауэр был в Риме, предлагая бесплатный транспорт любому итальянскому рабочему, который совершит поездку в Германию, и добиваясь официального сотрудничества с Италией, чтобы направить безработных южан через Альпы. В течение следующего десятилетия боннские власти подпишут ряд соглашений не только с Италией, но и с Грецией и Испанией (1960 г.), Турцией (1961 г.), Марокко (1963 г.), Португалией (1964 г.), Тунисом (1964 г.) и Югославией (1968 г.). Иностранных («гостевых») работников поощряли к трудоустройству в Германии — при условии, что их пребывание строго ограничиваться во времени, когда они должны вернуться домой. Как и финские трудовые мигранты в Швеции или ирландские в Британии, эти люди, преимущественно моложе 25 лет, практически всегда происходили из бедной сельской или горной местности. Большинство из них были неквалифицированными (хотя некоторые соглашались на «деквалификацию», чтобы получить работу). Их заработки в Германии и других северных странах сыграли важную роль в поддержании экономики регионов, которые они оставили, даже несмотря на то, что их отъезд ослабил местную конкуренцию за рабочие места и жилье. В 1973 году денежные переводы рабочих за границу составляли 90% экспортных поступлений Турции, 50% экспортных поступлений Греции, Португалии и Югославии.

Демографические последствия этих перемещений населения были значительными. Хотя официально мигранты были «временными», на практике они навсегда покинули свои дома. Если они и возвращались, то лишь через много лет, на пенсии. Семь миллионов итальянцев покинули свою страну в период с 1945 по 1970 год. В 1950-1970 годах четверть всей рабочей силы Греции уехала на заработки за границу: в разгар эмиграции, в середине шестидесятых годов, 117 000 греков ежегодно покидали свою страну.[186] Подсчитано, что в период с 1961 по 1974 год полтора миллиона португальских рабочих нашли работу за границей — самое большое перемещение населения в истории Португалии, в результате чего в самой Португалии численность рабочей силы составила всего 3,1 миллиона человек. Это были впечатляющие цифры для страны, общее население которой в 1950 году составляло всего восемь с половиной миллионов человек. Эмиграция молодых женщин в поисках работы в качестве домашней прислуги в Париже и других местах оказала особенно заметное влияние на сельскую местность, где нехватка молодых людей была лишь частично восполнена прибытием иммигрантов из португальских колоний на островах Зеленого Мыса и в Африке. В одном португальском муниципалитете Сабугал в сельской северной местности эмиграция сократила местное население с 43 513 человек в 1950 году до всего 19 174 человек тридцать лет спустя.

Экономическая выгода для «импортирующей» страны была значительной. К 1964 году иностранные (в основном итальянские) рабочие составляли четверть рабочей силы Швейцарии, туристический сектор которой в значительной степени зависел от дешевой сезонной рабочей силы: ее легко нанимали, легко увольняли. В Западной Германии в пиковый 1973 год насчитывалось 2,8 миллиона иностранных рабочих, в основном занятых в строительстве, металлообработке и автомобилестроении. Каждый восьмой работник страны был иностранцем. Во Франции 2,3 миллиона иностранных рабочих, зарегистрированных в том году, составляли 11% от общего числа работающего населения. Многие из них были женщинами, занятыми домашней работой, работавшими поварами, уборщицами, консьержками и няньками — в подавляющем большинстве португальского происхождения.

Эти мужчины и женщины обычно не имели права на постоянное проживание; на них не распространялись подписываемые между работодателями и профсоюзами соглашения, которые предоставляли гарантии, обеспечивали социальные выплаты и пенсии местным рабочим. Поэтому от работодателя и страны, в которую приехали, они не требовали ни обязательств, ни долгосрочных инвестиций. Вплоть до середины 1980-х годов «гастарбайтеры» в Германии получали минимальные зарплаты и работали на самых низких должностях. Они крутились, как могли, отсылая большую часть своих заработков домой: как бы мало они не зарабатывали в марках или франках, это все равно было гораздо больше, чем они могли бы заработать в тех поселках, откуда были родом. Их состояние напоминало состояние несчастного итальянского официанта в Люцерне, слегка карикатурно изображенного в фильме Франко Брузати 1973 года «Pane e Cioccolata» («Хлеб и шоколад»).

К 1973 году только в Западной Германии насчитывалось почти полмиллиона итальянцев, 535 000 югославов и 605 000 турок.[187] Немцы — как и швейцарцы, французы, бельгийцы или англичане — не особенно приветствовали внезапное появление такого количества иностранцев на их земле. Опыт жизни среди стольких людей из незнакомых чужих стран был незнаком большинству европейцев. Если к этому и относились сравнительно толерантно (вспышки предвзятого отношения и насилия против сообществ иностранных работников были редкостью), то это в определенной степени потому, что последние селились отдельно от местного населения, на безрадостных внешних окраинах больших городов; не составляли экономической угрозы, ибо работу и так имели все; по крайней мере, в случае мигрантов-христиан из Португалии, Италии и Югославии «подлежали» физической и культурной ассимиляции, то есть не были чернокожими и мусульманами; а еще всем было понятно, что однажды они уедут домой.

Однако такие соображения не относились к третьему источнику импортируемой рабочей силы: иммигрантам из прошлых и нынешних европейских колоний. Количество людей в этой категории изначально не было значительным. Многие из тех, кто вернулся в Нидерланды, Бельгию и Францию из бывших имперских владений в Азии, Африке, Южной Америке и Тихом океане, были белыми профессионалами или же пенсионерами-фермерами. Даже алжирцев, которые жили во Франции по состоянию на 1969 год, насчитывалось только 600 тысяч — меньше, чем иммигрантов из Италии или Испании.

Даже в Британии, где власть в 1950-х годах активно поощряла иммиграцию из стран Карибского бассейна, чтобы обеспечить работниками железные дороги, автобусные маршруты и сферу муниципальных услуг, цифры не очень впечатляли. По данным переписи населения 1951 года, в Великобритании проживало 15 000 выходцев из Вест-Индии (в основном с Барбадоса): 4000 из них — в Лондоне. К 1959 году иммиграция из Вест-Индии в Великобританию составляла около 16 000 человек в год. Иммиграция из других частей Содружества была еще меньше — в 1959 году из Индии и Пакистана прибыло всего 3000 иммигрантов. Эти цифры увеличатся в последующие годы — особенно когда британское правительство неохотно согласилось принять выходцев из Восточной Африки, изгнанных угандийским диктатором Иди Амином[188], — но уже в 1976 году в Великобритании все еще оставалось всего 1,85 миллиона «небелых», 3% от общего числа населения. Из них 40% уже родились в стране.

Разница, конечно, заключалась в том, что эти люди были коричневыми или черными — и, будучи гражданами Содружества, могли претендовать на постоянное жительство и даже гражданство имперской метрополии. Уже в 1958 году расовые погромы в Западном Лондоне стали для правительства сигналом о возможном риске того, что в исторически белое общество приняли «слишком многих» иммигрантов. И поэтому, несмотря на то, что экономические аргументы в пользу неквалифицированных иммигрантов оставались сильными, а доля иммигрантов от общего количества населения была незначительна, Великобритания ввела одно из первых ограничений на въезд из неевропейских стран. Закон об иммиграции Содружества 1962 года впервые ввел «ваучеры на трудоустройство» и установил строгий контроль за иммиграцией небелых в Великобританию. Следующий закон 1968 года ввел еще более жесткие ограничения, согласно которым британское гражданство можно было получить при только условии, если по крайней мере один из родителей был британцем; а в 1971 году еще один Закон, открыто направленный на небелых, строго ограничил прием иждивенцев иммигрантов, уже находящихся в Великобритании.[189]

В итоге эти законы должны были прекратить иммиграцию в Великобританию из стран за пределами Европы менее чем через двадцать лет после того, как она началась. С тех пор рост доли не-белого населения в Британии происходил за счет более высоких темпов рождаемости среди выходцев из Африки, Карибских островов и Южной Азии, которые уже проживали в Соединенном Королевстве. С другой стороны, эти кардинальные ограничения возможностей черных и азиатов попасть в Британию сопровождались ростом возможностей для значительного улучшения уровня жизни, если они уже смогли въехать в страну. Закон о расовых отношениях 1965 года запретил расовую дискриминацию в общественных местах, ввел средства правовой защиты от дискриминации на работе и установил наказания за разжигание расовой ненависти. Следующий закон, принятый одиннадцать лет спустя, наконец запрещал любую дискриминацию по расовым причинам и создавал Комиссию по расовому равенству. В некоторых отношениях новому, неевропейскому населению Великобритании (а позже и Франции) повезло больше, чем европейцам второго сорта, которые нашли работу к северу от Альп. Английские домовладелицы больше не могли вывешивать вывески с надписью «Никаких чернокожих, ирландцев или собак»; но объявления, запрещающие вход «собакам и итальянцам», были известны в швейцарских парках в течение нескольких последующих лет.

В Северной Европе положение иностранных рабочих намеренно поддерживали нестабильным. Правительство Нидерландов поощряло рабочих из Испании, Югославии, Италии (а затем Турции, Марокко и Суринама) приезжать и работать в текстильной промышленности, шахтах и судостроении. Но когда старые отрасли закрылись, именно эти работники потеряли работу, часто без какой-либо страховки или системы социальной защиты, чтобы смягчить последствия для них и их семей. В Западной Германии Закон об иностранцах 1965 года включил в свой текст «Полицейские правила для иностранцев», впервые обнародованный нацистами в 1938 году. В нем говорилось об иностранных рабочих, с которыми обращались как с временным явлением, а власть могла поступать с ними по своему усмотрению. Однако к 1974 году, когда темпы роста европейской экономики замедлились, и многие рабочие-иммигранты больше не требовались, они уже стали постоянными жителями. В том году 17,3% всех детей, родившихся в Западной Германии, были детьми «иностранцев».

Все влияние этого движения населения сложно переоценить. В целом, они составили около сорока миллионов мигрантов, которые перемещались внутри стран, между странами и в Европу из-за границы. Европейский расцвет был бы невозможен без дешевой и многочисленной рабочей силы, которая была уязвимой и в основном неорганизованной. Послевоенные европейские государства — и частные работодатели — значительно выиграли от постоянного притока послушных, низкооплачиваемых работников, за которых им часто удавалось не платить полных социальных взносов. Когда бум закончился и пришло время увольнять избыточную рабочую силу, первыми пострадали иммигранты и трудовые мигранты.

Как и все остальные, новые работники не только производили вещи, но и покупали их. Это было что-то совершенно новое. За всю историю большинство людей в Европе — как и вообще в мире — владели лишь четырьмя видами вещей: тем, что они унаследовали от родителей; теми, что сделали сами; которые они выторговали или которыми обменялись с другими; и теми некоторыми вещами, которые они должны были приобрести за деньги, но почти всегда созданными кем-то из знакомых. Индустриализация в течение девятнадцатого века изменила мир городов и городских жителей; но во многих частях сельской Европы традиционная экономика оставалась в основном неизменной вплоть до Второй мировой войны и даже после нее.

Безусловно, самыми большими расходами в бюджете традиционного домохозяйства были продукты питания и одежда, которые вместе с жильем составляли большую часть семейного заработка. Большинство людей не ходили по магазинам и не «потребляли» в современном смысле; они существовали. Для подавляющего большинства населения Европы вплоть до середины двадцатого века термин «располагаемый доход» представлялся противоречим понятием. Еще в 1950 году среднестатистическое западноевропейское домохозяйство тратило более половины своих денежных расходов на предметы первой необходимости: еду, напитки и табак. В Средиземноморской Европе этот показатель был значительно выше. После того, как была добавлена одежда и арендная плата, на вещи не первой необходимости оставалось очень мало.

В следующем поколении все это должно было измениться. За два десятилетия после 1953 года реальная заработная плата в Западной Германии и странах Бенилюкса выросла почти втрое. В Италии темпы роста доходов были еще выше. Даже в Великобритании покупательная способность среднестатистического гражданина за эти годы почти удвоилась. К 1965 году на продукты питания и одежду приходилось всего 31% потребительских расходов в Великобритании; к 1980 году средний показатель по Северной и Западной Европе в целом составлял менее одной четверти.

У людей были свободные деньги, и они их тратили. В 1950 году западногерманские розничные торговцы продали всего 900 000 пар женских нейлоновых чулок (символический предмет роскоши первых послевоенных лет). Четыре года спустя, в 1953 году, они реализовали 58 миллионов пар. Что касается более традиционных товаров, то основное влияние этой революции сказывалось на упаковке и объеме продаж. В 1960-х годах, то есть в то время, когда последствия роста покупательной способности проявились наиболее отчетливо, начали появляться супермаркеты. В Нидерландах, где в 1961 году было всего семь супермаркетов, десять лет спустя их насчитывалось 520. За то же десятилетие количество супермаркетов в соседней Бельгии выросло с 19 до 456, во Франции — с 49 до 1833.[190]

Логика супермаркетов заключалась в том, что покупатели (в основном домохозяйки) за один поход в магазин потратят больше, если все, что они хотят (или могут захотеть), будет для удобства доступно в одном месте. Но это, в свою очередь, предполагало, что женщинам было куда складывать еду, когда они приносили ее домой; и это все чаще подразумевало наличие холодильника. В 1957 году в большинстве западноевропейских домохозяйств все еще не было холодильников (этот показатель варьировался от 12% в Западной Германии до менее чем 2% в Италии). Причина была не столько технической (к середине 1950-х годов практически во всей Западной Европе было полное электроснабжение, за исключением сельских районов Норвегии и южных и горных районов Италии), сколько логистической: пока домохозяйки не могли позволить себе купить много скоропортящихся продуктов за один выход и могли транспортировать их домой, не было особого смысла тратить большие суммы денег на холодильник.[191]

С этим связано и много других перемен, поэтому уже в 1974 году в большинстве стран отсутствие холодильника дома казалась бы странным: в Бельгии и Великобритании холодильник имели 82% домохозяйств; во Франции — 88%; в Нидерландах и Западной Германии — 93%. Самое удивительное то, что в Италии доля домохозяйств с холодильниками была самой высокой в Европе — 94%. Италия даже стала крупнейшим производителем холодильников и другой «белой бытовой техники» в Европе. Самих холодильников в 1951 году итальянские производители изготовили только 18,5 тысяч. Через двадцать лет Италия уже производила 5 миллионов 247 тысяч холодильников в год — почти столько же, сколько США, и больше, чем вся остальная Европа вместе взятая.

Вместе с домашним холодильником в те годы появилась и стиральная машинка. Она также должна была облегчить работу домохозяек, которые вдруг разбогатели, и стимулировать их расширить перечень покупок. Впрочем стиральной машинке понадобилось больше времени, чтобы завоевать себе место рядом с холодильником — отчасти потому, что в середине 1950-х годов более чем в половине домохозяйств Бельгии, Италии, Австрии, Испании и многих частей Франции и Скандинавии все еще не было проточной воды, а также потому, что электросеть во многих домах не смогла бы выдержать две мощных прибора в одном помещении.[192] Даже в 1972 году, когда жилища большинства западных европейцев уже были оборудованы туалетами и системой водопровода, только две трети домохозяйств имели стиральную машинку; их часть неуклонно, но медленно увеличивалось с каждым десятилетием. Много лет стиральные машины оставались недоступными для бедных, особенно для больших семей, которые испытывали в них наибольшую потребность. Отчасти по этой причине стиральные машины, подобно посудомоечным машинам, до середины 1970-х годов продолжали изображать на рекламной продукции рядом с другим домашней утварью состоятельного среднего класса.

Стиральные машины и холодильники становились все дешевле. Как и игрушки и одежда, они производились в гораздо больших масштабах, чем когда-либо прежде, поскольку инвестиции с одной стороны и устойчивый высокий спрос с другой привели к снижению цен. Даже во Франции, где массовое производство всегда немного отставало, оборот в индустрии игрушек годы беби-бума (1948-1955) увеличился на 350%. Но самое сильное влияние нового поколения трудоустроенных потребителей товаров ощущалось не дома, а за его пределами. Наиболее существенной мерой европейского благосостояния стала революция, которую совершил семейный автомобиль.

До 1950-х годов автомобиль был роскошью для большинства европейцев, а во многих местностях — вообще редкостью. Даже в крупных городах он появился совсем недавно. Люди не ездили на дальние расстояния ради удовольствия, а когда ехали на работу или в школу, они пользовались общественным транспортом: поездами, трамваями и автобусами. В начале 1950-х годов в Испании насчитывалось всего 89 000 частных автомобилей (не считая такси): по одному на каждые 314 человек. В 1951 году только одна французская семья из двенадцати имела автомобиль. Только в Великобритании владение автомобилями стало массовым явлением: в 1950 году там насчитывалось 2 258 000 частных автомобилей. Но географическое распределение было неравномерным: почти четверть всех автомобилей были зарегистрированы в Лондоне — большая часть сельской Британии была так же пуста автомобилями, как Франция или Италия. И даже несмотря на это, у многих лондонцев не было автомобиля, и были тысячи рыночных торговцев, продавцов и других, которые все еще зависели в своей работе от лошади и повозки.

В следующие два десятилетия число владельцев автомобилей должно было значительно возрасти. В Великобритании, где первоначальный взлет в 1930-е годы был приостановлен войной и послевоенным дефицитом, количество владельцев авто удваивалось в каждое десятилетие с 1950 по 1980 год. С двух с четвертью миллионов автомобилей в 1950 году число британских владельцев автомобилей выросло до 8 миллионов к 1964 году, а к концу шестидесятых годов достигло 11,5 миллиона. Итальянцы, которые в начале войны имели 270 тысяч частных автомобилей, а в 1950 году — 342 тысячи (то есть меньше, чем совокупно в Лондоне и его окрестностях), к 1960 году владели уже 2 миллионами машин, 5,5 миллиона — в 1965 году, более 10 миллионами — в 1970-м и, по подсчетам, 15 миллионов — еще через пять лет (по две машины на каждых семерых жителей страны).

Во Франции в 50-е годы ХХ века количество частных автомобилей увеличился с неполных 2 миллионов до почти 6 миллионов, а в следующие десять лет снова удвоилось. Показательно, что счетчики парковки появились в конце 50-х годов: сначала в Британии, а затем, на протяжении 60-х, во Франции и в других странах.

Если европейцы могли покупать автомобили для личного пользования в таких беспрецедентных количествах, то не только потому, что у них было больше денег, чтобы тратить. Было гораздо больше доступных автомобилей, чтобы удовлетворить спрос, сдерживаемый десятилетиями Депрессии и войны. Задолго до 1939 года ряд европейских автопроизводителей (Porsche в Германии, Renault и Citroën во Франции, Morris в Великобритании), предвидя рост спроса на частные автомобили после депрессии, начали задумываться о новом виде семейного автомобиля, аналогичного по функциям модели T Генри Форда двадцать лет назад: надежный, серийный и доступный. Война задержала появление этих моделей, но к началу 1950-х годов они все чаще сходили с только что установленных производственных линий.

В каждой западноевропейской стране существовала доминирующая местная марка и модель автомобиля, но, по сути, все они были удивительно похожи. «Фольксваген Жук», «Рено 4CV», «ФИАТ 500 и 600», «Остин А30» и «Моррис Майнор» были крошечными автомобилями-купе семейного образца, которые мало стоили, обходились дешево в использовании и легко ремонтировались. Они имели тонкие металлические корпуса, малолитражные двигатели (чтобы потреблять как можно меньше топлива), минимум аксессуаров и дополнительных устройств. «Фольксвагены», «Рено» и «Фиаты» были заднемоторными и имели привод на задние колеса, оставляя перед водителем отсек для размещения небольшого количества багажа, а также аккумулятор, запасное колесо, заводную ручку и коробку с инструментами.

Morris с передним размещением двигателя, а также его современник и конкурент Ford Popular (который принадлежал американской компании, но для британского рынка производился на заводе в Дагенеме, близ Лондона) претендовали на несколько более высокую комфортабельность. Позже была создана четырехдверная модель, которая больше соответствовала значительно более высокому уровню благосостояния в Британии на момент своего появления. Французский Citroën представил совершенно иную модель «2СV» (целевой аудиторией которой изначально были фермеры, которые хотели улучшить или заменить свои запряженные волами подводы); она имела четыре двери, съемную крышу, сиденья и двигатель мотоцикла среднего размера. Несмотря на эти культурные различия, маленькие автомобили пятидесятых годов имели общую цель: сделать владение автомобилем достижимым и доступным для почти каждой западноевропейской семьи.

В течение нескольких лет после начала послевоенной транспортной революции в Европе предложение автомобилей не успевала за спросом (ситуация, которая сохранялась в Восточной Европе вплоть до 1989 года). Поэтому некоторое время процветала эпоха велосипедов, мотоциклов и боковых прицепов; последний вариант был импровизированным семейным транспортным средством для тех, кто не мог себе позволить купить или достать авто. Мотороллеры появились на сцене — во Франции и особенно в Италии, где за первым национальным ралли мотороллеров, состоявшимся в Риме 13 ноября 1949 года, последовал взрывной рост рынка этих удобных и недорогих символов городской свободы и мобильности, популярных среди молодежи.

Но к началу шестидесятых годов автомобиль прочно утвердился в Западной Европе, вытеснив движение с рельсов на дороги и из общественного транспорта в частный. Железнодорожные сети достигли рекордов по своим протяженностью и пассажиропотоками после Первой мировой войны; теперь маршруты, которые не давали прибыли, урезали, а тысячи километров полотна сворачивали. В Великобритании железные дороги перевезли 901 миллион пассажиров в 1946 году, приблизившись к своему историческому пику. Но после этого их число с каждым годом уменьшалось. В других странах Западной Европы движение поездов развивалось значительно лучше; в небольших, перенаселенных странах с эффективной сетью — таких как Бельгия, Нидерланды и Дания — оно действительно росло, но гораздо медленнее, чем дорожное движение.

Число людей, пользующихся автобусами, также впервые начало сокращаться, так как все больше и больше людей ездили на работу на автомобилях. В период с 1948 по 1962 год в перенаселенной столице Великобритании общий пассажиропоток на автобусах, трамваях, троллейбусах и в метро Лондона сократился с 3,955 миллиона человек в год до 2,485, так как вместо этого пассажиры садились в свои автомобили. Несмотря на явно неадекватное состояние европейских дорог — за пределами Германии не было серьезного совершенствования национальной дорожной сети с конца 1920-х — самостоятельные пассажиры и особенно семьи все больше пользовались автомобилями для поездок на досуге: для поездок за покупками в гипермаркеты, находящиеся на окраине города, и, прежде всего, для путешествий выходного дня и ежегодного отпуска.[193]

Поездки на курорты практиковались в Европе и ранее, хотя до сих пор это было привилегией сначала аристократии, а затем более обеспеченными и более амбициозными в культурном отношении средними классами. Но, как и любой другой экономический сектор, «туризм» пострадал от войны и экономического спада. Швейцарская туристическая индустрия в 1913 году насчитывала 21,9 миллиона оплаченных ночей проживания; она не восстановит такие цифры до середины 1950-х годов. А когда это произошло, туристический бум 1950-х годов был другим. Этому способствовала доступность частного транспорта и, прежде всего, растущее число людей, пользующихся оплачиваемым отпуском: к 1960 году большинство сотрудников в континентальной Европе имели законное право на две недели оплачиваемого отпуска (три в Норвегии, Швеции, Дании и Франции), и все чаще они проводили этот отпуск вдали от дома.

Досуговые поездки становились массовым туризмом. Автобусные компании процветали, продолжив традицию ежегодных путешествий на море в шарабанах[194] для рабочих заводов и ферм, на коммерческие услуги перевозки внутри стран и за их пределами. Начинающие авиационные предприниматели, такие как британец Фредди Лейкер, который скупил излишки турбовинтовых самолетов Bristol Brittania, создали услугу чартерных перелетов на недавно открытые летние курорты в Италии, Франции и Испании. Кемпинг, который до войны и так был популярен среди менее состоятельных туристов и любителей пребывания на свежем воздухе, в конце 1950-х годов превратился в огромную индустрию, которая давала толчок созданию мест для лагерей на морских побережьях и горных полянах, центров продажи снаряжения, печати путеводителей и точек продажи специальной одежды. Старым курортам — на морских побережьях и в сельской местности Северной и Западной Европы — тоже было хорошо. Люди открывали для себя новые (или переоткрывали старые) места для отдыха, которые затем появлялись на страницах глянцевых брошюр и становились известными благодаря «сарафанному радио». Французская Ривьера, которая когда-то была степенным убежищем для зимовки эдвардианской аристократии, теперь предстала в новом соблазнительном и молодежном свете свежего жанра романтического кино: в 1956 году Роже Вадим «изобрел» Сен-Тропе как фон для новой восходящей звезды — Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину».

Не все могли позволить себе Сен-Тропе или Швейцарию, хотя французское и итальянское побережье и горы все еще были недорогими для путешественников из Великобритании или Германии, которые обменивали фунты стерлингов и немецкие марки на недооцененные франки и лиры того времени. Но поездки на море в своей стране, которые до сих пор были очень популярны, особенно среди британцев, голландцев и немцев, теперь стали действительно дешевыми. Билли Батлин, канадский торговец, который открыл свою первую базу в Скегнессе (Англия) в 1936 году, в 1950-х годах заработал огромное состояние, «дешево и сердито» продавая семейные путевки типа «все включено» на базы отдыха, стратегически расположенных вдоль побережья промышленной Англии. «Смесь хостела и дешевого супермаркета», — пренебрежительно охарактеризовал их позже один критик. Но «Батлин» был чрезвычайно популярен в свое время.

Для немного более предприимчивых были также недавно открытые курорты средиземноморского побережья Испании, где посетители могли выбирать между заведениями типа «постель и завтрак», пансионатами или скромными приморскими отелями, забронированными новым поколением туроператоров. И до всех них теперь можно было добраться машиной. Одетые в летнюю одежду для отдыха (которая сама по себе была новым товаром и свидетельством нового изобилия), миллионы семей устремлялись на своих FIAT, Renault, Volkswagen и Morris (часто в один и тот же день, поскольку официальные отпуска преимущественно приходились на плотный промежуток нескольких недель августа), и узкими, плохо обслуживаемыми дорогами, не предназначенными для путешествий новейшей эпохи, направлялись на дальние побережья.

Следствием этого были невиданные и чудовищные пробки, которые с конца 1950-х годов ежегодно только ухудшались. Они возникали на предполагаемых маршрутах на протяжении ключевых артерий: на юго-западной трассе А303 из Лондона до Корнуолла; на Route Nationale 6 и7 из Парижа до Средиземноморского побережья; на Route Nationale 9 из Парижа до испанской границы (количество французских туристов в Испании выросло от нескольких тысяч в 1955-м до 3 миллионов в 1962 году, а еще через два года — до 7 миллионов; в Испании даже довольно свободно ходил французский франк, особенно после ревальвации де Голля.[195]

Немецкие туристы следовали по средневековому торговому пути на юг, все чаще попадая в Италию через австрийский Тироль и перевал Бреннера. Многие двигался дальше, в Югославию, которая, как и Испания, в те годы открыла двери для иностранных туристов. В 1963 году их насчитывалось уже 1,7 миллиона, а через десять лет число путешественников из-за рубежа в этой единственной открытой коммунистической стране в Европе (которой повезло иметь длинное и очень дешевое Адриатическое побережье) составило почти 6,3 миллиона ежегодно.

Как уже было отмечено, массовый туризм не так сильно влияет на экологию, как на экономику. По мере того как преуспевающие северяне стекались в ранее обедневшие средиземноморские земли, открывались рабочие места для строительных рабочих, поваров, официантов, горничных, таксистов, проституток, носильщиков, бригад технического обслуживания аэропортов и т.п. Впервые неквалифицированные молодые мужчины и женщины в Греции, Югославии, Италии и Испании смогли найти низкооплачиваемую сезонную работу дома вместо того, чтобы искать ее за границей. Вместо того чтобы мигрировать в расширяющиеся экономики севера, они теперь обслуживали те же самые экономики на своих собственных землях.

Зарубежные поездки, кажется, не расширяли кругозор: чем популярнее был заграничный пункт назначения, тем быстрее он начинал напоминать — во всех главных аспектах, кроме климата, — пункт отправления туристов. Действительно, успех крупномасштабного туризма в 1960-е и последующие годы зависел от того, чтобы британцы, немцы, голландцы, французы и другие неофиты-путешественники чувствовали себя как можно более комфортно, окруженными соотечественниками и изолированными от всего экзотического, незнакомого и неожиданного. Но сам факт регулярного (ежегодного) путешествия в какое-то отдаленное место и новые транспортные средства, используемые для этого, — частный автомобиль, чартерный рейс — предлагали миллионам до сих пор изолированных мужчин и женщин (и особенно их детям) окно в гораздо больший мир.

До 1960-х годов главным источником информации, мнений и развлечений, доступным для абсолютного большинства европейцев, было радио. Именно по радио люди узнавали новости, и если общая национальная культура и существовала, то ее значительно больше создавало то, что люди слышали, чем то, что они видели или читали. В каждой европейской стране того времени радио находилось в государственной собственности (во Франции национальная сеть радиовещания приостанавливала трансляцию в полночь). Обычно радиостанции, передатчики и волны были лицензированы и принадлежали государству: показательно, что те немногочисленные радиостанции, которые вещали за пределы государственных границ, преимущественно были расположены на островах или кораблях, а в народе их называли «пиратами».

Владение радиоприемниками, уже широко распространенное до войны, к 1960 году стало почти всеобщим: в тот год в СССР на каждые пять человек приходилось по одному радиоприемнику, по одному на каждые четыре человека во Франции, Австрии и Швейцарии, по одному на каждые три человека в Скандинавии и Восточной Германии. По сути, почти в каждой семье было радио.[196] Большинство отечественных радиоприемников мало эволюционировали от больших, громоздких, устройств межвоенных десятилетий. Обычно их было по одному на семью. Он занимал почетное место в гостиной или кухне, и семье приходилось слушать его, собравшись в одном месте. Даже автомобильные радиоприемники мало изменились в этом отношении — семья, которая путешествовала вместе, слушала вместе, и родители выбирали программы. Таким образом, беспроводное радио было, по сути, консервативным средством массовой информации как по своему содержанию, так и по социальным моделям, которые оно поощряло и поддерживало.

Все это изменили транзисторные радиоприемники. Этот тип радио в 1958 году все еще был редкостью: например, во всей Франции их насчитывалось лишь 260 тысяч. Но три года спустя, в 1961 году, французы владели двумя с четвертью миллионами транзисторных радиоприемников. К 1968 году, когда девять из каждых десяти человек во Франции владели радио, две трети этих радиоприемников были портативными моделями. Подростки уже не должны были сидеть в кругу семьи и слушать новости и пьесы, созданные по вкусу взрослых и транслируемые на протяжении «семейных часов», обычно после ужина. Теперь они имели свои собственные передачи — «Привет, друзья» на Французском национальном радио, «Поп-выбор» на BBC и тому подобное. Индивидуальные радио дали толчок созданию программ для различных аудиторий; а когда государственные радиоканалы адаптировались к новым условиям слишком медленно, этим пользовались «периферийные» радиостанции — «Радио Люксембург», «Радио Монте Карло», «Радио Андорра», которые вещали легально, но за пределами государственных границ и при финансовой поддержке коммерческой рекламы.

Транзисторные радиоприемники на батарейках были легкими и портативными и, следовательно, хорошо адаптировались к возрастающей мобильности — их естественной средой обитания был туристический пляж или общественный парк. Но радио все еще было звуковым медиумом, что ограничивало его способность адаптироваться к эпохе, которая все больше становилась визуальной. Для пожилых людей радио оставалось основным источником информации, просвещения и развлечений. В коммунистических государствах радиоприемник также был единственным средством доступа, пусть и недостаточным, к неподцензурным новостям и общественным мнениям, поступающим с радио «Свободная Европа», «Голоса Америки» и, прежде всего, Всемирной службы Би-би-си. Но молодежь во всем мире сейчас слушает радио прежде всего ради популярной музыки. А для всего остального они смотрели телевизор.

Телевизионная служба медленно приходила в Европу, а в некоторых местах и довольно поздно. В Великобритании регулярные передачи начались в 1940-х годах, и многие люди смотрели коронацию королевы Елизаветы в июне 1953 года в прямом эфире по телевидению. К 1958 году было выдано больше лицензий на телевидение, чем лицензий на радио: еще до начала шестидесятых годов в стране было десять миллионов телевизоров в домашнем обиходе. Франция, напротив, в июне 1953 года могла похвастаться всего 60 000 телевизорами (в то время, когда в Западной Германии их было уже 200 000, а в США — пятнадцать миллионов). Даже в 1960 году только одна французская семья из восьми владела телевизором, что в пять раз меньше, чем в Великобритании при сопоставимом населении. В Италии эти цифры были еще меньше.

Однако в течение шестидесятых годов телевидение завоевало популярность почти повсеместно — маленькие черно-белые телевизоры стали доступным и все более необходимым предметом домашнего интерьера даже в самом скромном домашнем хозяйстве. К 1970 году в Западной Европе на каждых четырех человек в среднем приходилось по одному телевизору — в Великобритании их было больше, в Ирландии — меньше. В то время в некоторых странах — во Франции, Нидерландах, Ирландии, Италии (крупнейшем производителе телевизоров и холодильников в Европе) — семья скорее имела телевизор, чем телефон, хотя по более поздним стандартам они смотрели его не очень часто: три четверти взрослых итальянцев смотрели телевизор менее тринадцати часов в неделю. Две трети восточногерманских домохозяйств имели телевизор (тогда как холодильник имели меньше половины); следующими шли чехи, венгры и эстонцы (которые могли смотреть финское телевидение уже с 1954 года).

Воздействие телевидения было сложным. Поначалу его тематика не была особенно инновационной — государственные телеканалы следили за тем, чтобы политическое и моральное содержание программ как для детей, так и для взрослых было строго регламентировано. Коммерческое телевидение началось в Великобритании в 1955 году, тогда как в других странах — значительно позже, и в большинстве европейских стран не было и речи о разрешении частных телевизионных каналов вплоть до 1970-х годов. В первые десятилетия существования этого средства массовой информации большинство телепередач были традиционными, скучными и чрезвычайно поучительными, утверждая, а не подрывая традиционные нормы и ценности. В Италии Филиберто Гуала, глава RAI (Radio Audizioni Italiane — итальянская национальная радиовещательная сеть) в 1954-56 годах, инструктировал своих сотрудников, что их программы «не должны подрывать институт семьи» или изображать «поведение, манеры или детали, которые могли бы возбудить низменные инстинкты».

Выбор был очень невелик — в большинстве мест один или, в лучшем случае, два канала, — а работали телевизионные службы всего несколько часов днем и вечером. Однако телевидение действительно стало средством общественной революции. Оно сделало огромный вклад в прекращение изоляции и невежества отдаленных сообществ, предоставив всем одинаковый опыт и общую визуальную культуру. Французская, немецкая или голландская «идентичность» теперь определялось не столько начальным образованием, народными обычаями, сколько представлением о стране, которое формировалось на основе картинок, которые показывались в каждом доме. «Итальянцы», к добру это или к худу, были выкованы скорее общим опытом просмотра спортивных или эстрадных шоу на RAI, чем столетием единого национального правительства.

Прежде всего, телевидение перенесло национальную политику к домашнему очагу. До эпохи телевидения политика в Париже или Бонне, Риме или Лондоне была делом элит, которую осуществляли далекие вожди, известные лишь своими бесплотными голосами по радио, бездушными газетными фотографиями или короткими стилизованными появлениями в шаблонных новостных хрониках, которые показывали в кинотеатрах перед началом фильма. Теперь, менее чем за два десятилетия, политические лидеры должны были стать телегеничными: способными излучать авторитет и уверенность, одновременно изображая легкость в общении с массовой аудиторией — представление, к которому большинство европейских политиков были гораздо менее подготовлены, чем их американские коллеги. Многие пожилые политики потерпели сокрушительную неудачу, столкнувшись с телевизионными камерами. Более молодые, более способные к адаптации кандидаты получали огромные преимущества. Как заметил в своих мемуарах британский политик консервативного толка Эдвард Хит, комментируя успех в средствах массовой информации своего заклятого врага, лидера Лейбористской партии Гарольда Уилсона: телевидением «мог беспрепятственно злоупотреблять любой шарлатан, который умел им манипулировать. Следующее десятилетие это доказало».

В качестве визуального средства телевидение было прямым конкурентом кинематографа. Оно не только предлагало альтернативные развлечения на экране, но и принесло в домашние жилища полнометражные фильмы, устранив потребность идти в кино, если только речь не шла о последних новинках. В Великобритании кинотеатры потеряли 56% своих клиентов в период с 1946 по 1958 год. В других странах Европы цифры падали медленнее, но рано или поздно они падали повсюду. Посещаемость кинотеатров дольше всего сохранялась в Средиземноморской Европе — особенно в Италии, где уровень аудитории оставался довольно постоянным до середины 1970-х годов. Однако итальянцы не только регулярно (обычно еженедельно) ходили в кино, они его еще и делали: в середине 1950-х Риме киноиндустрия был вторым по величине работодателем после строительных профессий, снимая не только классические ленты известных режиссеров, но и постоянный (и более прибыльный) поток фильмов-однодневок с королевами красоты и звездами, о которых быстро забывали.

В конце концов, даже итальянская киноиндустрия и посещаемость итальянского кино пришли в упадок. Европейские кинопродюсеры, не располагая ресурсами Голливуда, не могли надеяться конкурировать с американскими фильмами по масштабу или «производственным показателям», и все чаще ограничивались «обычным» кинематографом, будь то «новая волна» или бытовая комедия. Кино в Европе превратилось из социальной деятельности в вид искусства. Если в 1940-1950-е годы зрители автоматически шли смотреть все, что показывали в местном кинотеатре, то теперь они шли только в том случае, если их привлекал какой-то конкретный фильм. Ради случайного развлечения, чтобы посмотреть на то, что «шло», они смотрели телевизор.

Несмотря на то, что телевидение было сравнительно «молодым», оно приобрело особую популярность среди старшей аудитории, особенно на ранних этапах, пока оставалось регулируемым государством и культурно осторожным. Там, где когда-то они слушали радио или ходили в кино, зрелые мужчины и женщины вместо этого сидели дома и смотрели телевизор. Коммерческий спорт, особенно традиционные зрелищные виды спорта, такие как футбол или собачьи бега, пострадали: во-первых, потому что у их аудитории теперь появился альтернативный источник развлечений, более удобный и комфортный; и, во-вторых, потому что спорт вскоре стал транслироваться по телевидению, обычно по выходным. Только молодежь выходила на улицу в большом количестве. И их вкусы в развлечениях начали меняться.

К концу 1950-х годов европейская экономика начала в полной мере ощущать коммерческое влияние бэби-бума. Сначала произошел взлет производства товаров для младенцев и детей младшего возраста: детские коляски, кроватки, подгузники, детское питание, детская одежда, спортивный инвентарь, книги, игры и игрушки. Затем пришло время огромного расширения образовательных услуг и появления новых школ, а вместе с тем и нового рынка школьной формы, парт, учебников, школьного инвентаря и все более широкого ассортимента образовательной продукции (вместе с учителями). Но покупателями всех этих товаров и услуг были взрослые: родители, родственники, администрация школ и центральные органы власти. Примерно в 1957 году, впервые в европейской истории, молодые люди начали покупать вещи сами.

До этого времени молодежь даже не существовала как отдельная группа потребителей. Действительно, «молодежи» вообще не существовало. В традиционных общинах и семьях дети оставались детьми, пока они не заканчивали учебу и шли работать, — с этого времени они считались молодыми взрослыми. Новая, промежуточная категория «подросток», в которой поколение определяется не по статусу, а по возрасту — ни ребенок, ни взрослый — не имела прецедента. И мысль о том, что такие люди — подростки — могли представлять отдельную группу потребителей, была бы совершенно немыслима несколько лет назад. Для большинства людей семья всегда была единицей производства, а не потребления. Если молодой член семьи имел собственный денежный заработок, он был частью дохода семьи и шел на то, чтобы покрыть общие расходы.

Но при быстром росте реальной заработной платы большинство семей могли существовать — и не только — на доход главного кормильца, а тем более, если работали оба родителя. Сын или дочь, окончившие школу в четырнадцать лет (типичный возраст окончания школы для большинства молодых западноевропейцев в эти годы), жили с родителями и имели постоянную работу, или просто подрабатывали, уже не ожидали, что они безоговорочно будут отдавать пятницам свой заработок. Во Франции к 1965 году 62% всех 16-24 — летних молодых людей, все еще живущих со своими родителями, сохраняли все свои собственные доходы, чтобы тратить их по своему усмотрению.

Наиболее очевидным и немедленным проявлением этой новой подростковой покупательной способности стала сфера моды. Задолго до того, как само поколение беби-бумеров открыло для себя мини-юбки и длинные волосы, его непосредственный предшественник — поколение, родившееся во время войны, а не сразу после нее, — заявляли о своем присутствии и самоутверждались в своем внешнем виде, вдохновляясь культом гангстеров конца 1950-х годов. В темной облегающей одежде (иногда кожаной, иногда замшевой, всегда четкого кроя и несколько угрожающей на вид) они вели себя в особой, циничной и равнодушной манере — что-то между Марлоном Брандо (в фильме «Дикарь») и Джеймсом Дином (в фильме «Бунтовщик без причины»). Но, несмотря на периодические вспышки насилия — наиболее серьезные в Великобритании, где банды одетых в кожу молодых людей нападали на иммигрантов из Карибского бассейна, — главная угроза, которую представляли эти молодые люди и их одежда, была угроза чувству благопристойности их родителей. Они выглядели по-другому.

Одежда с учетом возраста была важна, как свидетельство независимости и даже бунта. Это было также ново — в прошлом у молодых взрослых не было другого выбора, кроме как носить ту же одежду, что и их отцы и матери. Но с экономической точки зрения это не было самым важным изменением, вызванным привычкой подростков тратить деньги: молодые люди тратили много денег на одежду, но еще больше — гораздо больше — на музыку. Ассоциативная связь между словами «подросток» и «поп-музыка», ставшая автоматической к началу шестидесятых, имела как коммерческую, так и культурную основу. В Европе, как и в Америке, когда семейный бюджет мог обойтись без вклада подростка, первой вещью, которую покупал себе освобожденный от бремени подросток, была граммофонная пластинка.

Долгоиграющая пластинка была изобретена в 1948 году. В следующем году компания RCA выпустила первый сингл-«сорокапятку» — пластинку со скоростью вращения 45 оборотов в минуту, которая с каждой стороны имела одну музыкальную композицию. Продажи в Европе взлетели не так быстро, как в Америке — там оборот от рекордных продаж вырос с 277 миллионов долларов в 1955 году до 600 миллионов долларов четыре года спустя. Но, тем не менее, они поднялись. В Великобритании, где молодые люди изначально были более подвержены влиянию американской популярной музыки, чем их континентальные современники, наблюдатели датировали взрыв поп-музыки показом фильма 1956 года «Rock Around the Clock» (Рок круглые сутки) с Биллом Хейли и группой «The Comets and The Platters» в ролях. Сам фильм был посредственным, даже по нетребовательным стандартам фильмов о рок-музыке, но его одноименная заглавная песня (в исполнении Хейли) стала знаковой для поколения британских подростков.

Подростков из рабочего класса, которым раньше не очень нравился джаз, сразу же захватила американская (а вслед за ней и британская) революция в поп-музыке — ритмической, мелодичной, доступной, сексуальной и, самое главное, их собственной.[197] Но в ней не было ничего особенно агрессивного, а тем более жестокого, и даже темы секса звукозаписывающие компании, менеджеры по маркетингу и директора радиовещательных компаний старательно избегали. А все потому, что революция в поп-музыке была, прежде всего, явлением 1950-х годов — она не сопровождала культурные изменения 1960-х, а предшествовала им. Как следствие, официальные инстанции часто ее критиковали. В частности, местные комитеты обеспечения общественного порядка запретили «Рок круглые сутки», так же как и, без сомнения, непревзойденный рок-мюзикл «Тюремный рок» с участием Элвиса Пресли.

Отцы города Суонси в Уэльсе сочли британского исполнителя музыкального жанра скиффл[198] Лонни Донегана «неприемлемым». Томми Стилу, умеренно энергичному британскому рок-певцу конца пятидесятых, не разрешили выступать в Портсмуте в шабат. Джонни Холлидей, наполовину успешная французская попытка клонировать американских рокеров по образцу Джина Винсента или Эдди Кокрена, вызвал возмущение среди поколения французских консервативных интеллектуалов, когда его первая запись появилась в 1960 году. Оглядываясь назад, ужасающая реакция родителей, учителей, священнослужителей, ученых мужей и политиков по всей Западной Европе кажется странно несоразмерной. Менее чем за десять лет Хейли, Донеган, Стил, Холлидей и им подобные стали безнадежно старомодными, пережитками невинного доисторического прошлого.

Европейские подростки конца пятидесятых — начала шестидесятых годов не стремились изменить мир. Они выросли в безопасности и скромном достатке. Большинство из них просто хотели выглядеть по-другому, больше путешествовать, играть поп-музыку и покупать вещи. В этом они следовали поведению и вкусам своих любимых певцов, а также диск-жокеев, радиопрограммы которых они слушали на своих транзисторах. Однако они были предвестниками революционных изменений. Даже больше, чем их родители, они были мишенью рекламной индустрии, которая последовала, сопровождала и предсказывала потребительский бум. Все больше и больше товаров производилось и покупалось, и они поступали в беспрецедентном разнообразии. Автомобили, одежда, детские коляски, упакованные продукты питания и стиральный порошок — все это теперь появилось на рынке в ошеломляющем разнообразии форм, размеров и цветов.

Реклама имела долгую историю в Европе. Газеты, особенно популярные газеты, которые процветали с 1890-х годов, всегда содержали рекламу. Придорожные щиты и плакаты были давним бедствием в задолго до 1950-х, и любой путешественник во Франции середины века был бы знаком с призывами, нарисованными высоко на стенах сельских фермерских домов и городских террас, пить аперитивы Сен-Рафаэль или Дюбонне. Рекламные лозунги и неподвижные рекламные фотографии долго демонстрировали во время выпусков новостей и дополнительных показов[199] в кино по всей Европе. Но эта традиционная реклама обращала мало внимания на целевую направленность своих сообщений или рыночную сегментацию по возрасту или вкусам. Зато с середины 1950-х годов вкус потребителей стал главным маркетинговым соображениям; а реклама, которая в довоенной Европе составляло сравнительно небольшую долю расходов предприятия, отныне заняла важную роль.

Более того, в то время как чистящие средства и сухие завтраки, рекламируемые по раннему коммерческому телевидению в Великобритании, были ориентированы на домохозяек и детей, рекламные паузы на Радио Монте-Карло и других станциях были нацелены прежде всего на рынок «молодых взрослых». Произвольные расходы подростков — на табак, алкоголь, мопеды и мотоциклы, недорогой модную одежду, обувь, косметику, средства по уходу за волосами, украшения, журналы, пластинки, проигрыватели, радио — образовывали огромный и пока не урегулированный поток наличности. На него и набросились рекламные агентства, пытаясь получить свою выгоду. В Британии расходы на розничную рекламу выросли от 102 миллионов фунтов в 1951 году до 2,5 миллиарда в 1978-ом.

Во Франции расходы на рекламу журналов, предназначенную для подростков, выросли на 400% в решающие 1959-1962 годы. Для многих людей мир, изображенный в рекламе, все еще был недосягаем: в 1957 году большинство молодых людей, опрошенных во Франции, жаловались, что у них нет доступа к развлечениям по своему выбору, отдыху по своему воображению, собственному транспортному средству. Но симптоматично, что опрошенные уже рассматривали эти товары и услуги как права, которых они были лишены, а не как фантазии, к которым они никогда не могли бы стремиться. По ту сторону Ла-Манша в том же году группа активистов среднего класса, обеспокоенных непосредственным воздействием коммерческой рекламы и расцветом товаров, которые она продавала, опубликовала первое в истории руководство для потребителей в Европе. Примечательно, что они назвали это не «Что?», а «Что именно ?»

Это был смелый новый мир, который британский романист Джон Пристли в 1955 году описал как общество массовой рекламы, потребительское общество. Для многих других тогдашних очевидцев то была, простыми словами, «американизация» — принятие Европой всех практик и устремлений тогдашней Америки. Хотя многим это казалось радикальным уходом, на самом деле это не было новым опытом. Европейцы «американизировались» — и страшились этой мысли — по меньшей мере тридцать лет.[200] Мода на производственные линии в американском стиле и «тейлоризированные»[201] расценки, как и увлечение американскими фильмами и модой, была старой историей еще до Второй мировой войны. Европейские интеллектуалы в период между войнами оплакивали «бездушный» мир американской современности, который ждал каждого; и нацисты, и коммунисты прекрасно сыграли свою роль хранителей культуры и ценностей перед лицом неограниченного американского капитализма и «беспородного» безродного космополитизма, символизируемого Нью-Йорком и его заразительным примером.

Однако, несмотря на всё это присутствие в европейском воображении — и вполне реальное присутствие американских солдат, дислоцированных по всей Западной Европе, — Соединенные Штаты оставались для большинства европейцев великим неизвестным. Американцы говорили на английском — на языке, которым большинство континентальных европейцев в те годы не владели. История и география США не изучались в европейских школах; ее писатели были неизвестны даже образованному меньшинству; ее политическая система была загадкой для всех, кроме немногих привилегированных. Вряд ли кто-то совершил долгое и дорогое путешествие в США: только богатые (и их было немного); некоторые избранные члены профсоюзов и других организаций, получавших помощь из Фонда Маршалла; несколько тысяч студентов по обмену, а также некоторые греки и итальянцы, которые уехали в Америку после 1900 года и вернулись на Сицилию или греческие острова на старости лет. Восточные европейцы нередко имели больше связей с США, чем западные, ибо немало поляков и венгров знали друга или родственника, который уехал в Америку, а еще больше — того, кто поехал бы, если бы мог.

Безусловно, правительство США и различные частные агентства — в частности, Фонд Форда — делали все возможное, чтобы преодолеть пропасть, отделяющую Европу от Америки: 1950-е и начало 1960-х годов были великим веком зарубежных культурных инвестиций, от Американских домов до стипендий Фулбрайта[202]. В некоторых местах — особенно в Федеративной Республике Германии — последствия были серьезными: в период с 1948 по 1955 год 12 000 немцев съездили в Америку в длительные путешествия — на один месяц или больше. Целое поколение западных немцев выросло в военной, экономической и культурной тени Соединенных Штатов; Людвиг Эрхард однажды назвал себя «американским произведением».

Но важно подчеркнуть, что такого рода американское влияние и пример на удивление мало зависели от прямого американского экономического участия. В Америке в 1950 году было три пятых капитала Запада и примерно такая же доля производства, но очень небольшая часть денег текла через Атлантику. Инвестиции после 1945 года поступали, прежде всего, от правительства США. В 1956 году частные инвестиции США в Европу составили всего 4,15 миллиарда долларов. Впоследствии они начали стремительно расти, особенно в 1960-х годах (в частности в Британии), и достигли 24,52 миллиарда в 1970, когда вызвали шквал обеспокоенных публикаций, которые предупреждали о росте американской экономической мощи, например, эссе Жан-Жака Сервана-Шрайбера 1967 года «Американский вызов».

Американское экономическое присутствие в Европе ощущалось не столько в прямых экономических инвестициях или рычагах влияния, сколько в потребительской революции, которая одинаково затронула Америку и Европу. Европейцы теперь получали доступ к беспрецедентному ассортименту товаров, с которыми были знакомы американские потребители: телефоны, бытовая техника, телевизоры, фотоаппараты, чистящие средства, упакованные продукты питания, дешевая яркая одежда, автомобили и аксессуары к ним и т.д. Это было процветание и потребление как образ жизни — "американский образ жизни». Для молодежи привлекательностью «Америки» была ее агрессивная современность. Как абстракция она была антиподом прошлого; она была большой и открытой, успешной и молодежной.

Одним из аспектов «американизации», как уже отмечалось, была популярная музыка — хотя и это не было собственно новой тенденцией. Музыка в стиле регтайм впервые прозвучала в Вене в 1903 году, а американские танцевальные и джазовые группы приобретали массовую популярность и до, и после Второй мировой войны. И это не был однозначно односторонний процесс: большая часть современной популярной музыки представляла собой гибридизацию импортных и местных жанров. «Американская» музыка в Великобритании немного отличалась от «американской» музыки во Франции или Германии. На французский вкус, в частности, повлияли чернокожие артисты — исполнители, которые отправлялись в Париж, чтобы избежать предвзятого отношения в своей стране, — одна из причин, по которой понятие «Америки» во французской культуре была заметно пропитано идеей расизма.

До 50-х годов ХХ века американский образ жизни оказывал влияние на европейскую аудиторию преимущественно через кино. Европейская аудитория имела почти неограниченный доступ ко всему, что Голливуд мог экспортировать: к концу 1950-х годов США продавали около 500 фильмов в год, а общий объем производства в Европе составлял около 450. Недостатком американских фильмов был язык (хотя во многих местах, особенно в Италии, их просто массово дублировали на местный язык). И отчасти по этой причине аудитории старше определенного возраста продолжали отдавать предпочтение отечественному продукту. Но их дети думали иначе. Молодые зрители все больше ценили американские художественные фильмы, часто снятые европейскими режиссерами, бежавшими от Гитлера или Сталина.

Тогдашние критики были озабочены тем, что самоуверенный конформизм американской популярной культуры в сочетании с явным или скрытым политическим подтекстом, который имели фильмы, рассчитанные на массовую аудиторию, мог развратить или усыпить чувства европейской молодежи. Впрочем, кажется, что в итоге получилось наоборот. Молодые европейские зрители отфильтровывали пропагандистский контент основных американских фильмов — завидуя «хорошей жизни», изображенной на экране, так же, как это делали их родители двадцать лет назад, но громко смеясь над ложным пафосом и наивностью американской романтики и домашней рутины. Однако в то же время они очень обращали внимание на стиль исполнителей, который часто был революционным.

Музыка из американских фильмов потом звучала на радио, в кафе, барах и танцевальных залах. Язык тела бунтующей американской молодежи, как ее изображали в кино, становился последним словом моды для ее европейских сверстников. Молодые европейцы начали одеваться «по-американски» — когда «настоящие джинсы «Levi’s» впервые появились в продаже на барахолке в Париже в мае 1963-го, желающих купить их было значительно больше, чем предложения. Американская молодежная одежда, состоявшая из джинсов и футболок, говорила очень мало о классовой принадлежности его носителей (по крайней мере, до тех пор, пока и то, и другое не взяли на вооружение дорогие дизайнеры премиум-класса, да и то разница, следовательно, заключалась не в социальном статусе, а в финансовых возможностях). На самом деле джинсы, став одеждой и среднего и рабочего класса, были показательным процессом, обратным традиционному развитию моды «сверху вниз», выросши из традиционного элемента рабочей одежды. Кроме того, они были определенно молодежными: как и много других, заимствованных из фильмов конца 1950-х годов, фасонов, которые садились плотно по фигуре, они не подходили к телосложению людей старшего возраста.

В течение очень короткого времени джинсы, так же как и мотоциклы, кока-кола, длинные волосы (у мужчин и женщин) и поп-звезды породили, в Западной Европе местные адаптированные версии (восточнее и фильмы, и продукция, которыми они щеголяли, были недоступны). Это была часть более широкой тенденции. Традиционные темы американских фильмов — научная фантастика, детективы, вестерны — были одомашнены в стилизованных европейских версиях. Миллионы западных немцев узнали о ковбоях из романов в мягкой обложке, написанных местными авторами, которые никогда не бывали в Америке; к 1960 году «западные» романы на немецком языке продавались со скоростью девяносто один миллион в год только в Федеративной Республике. Вторым по популярности персонажем европейского мультфильма после бельгийского мальчика-детектива Тентена был еще один бельгийский продукт: «Счастливчик Люк», растерянный и симпатичный ковбой, еженедельно появлявшийся в комиксах на французском и голландском языках. Америка, реальная или воображаемая, становилась естественной средой для легких развлечений всех жанров.

Американское влияние на молодых европейцев напрямую способствовало тому, что уже широко оплакивалось как «разрыв между поколениями». Родители наблюдали и сетовали на склонность молодых европейцев во всех странах «приправлять» речь настоящими или вымышленными американизмами. Авторы одного исследования подсчитали, что в австрийской и немецкой прессе на протяжении 1960-х годов количество таких «американизмов» увеличилось в четырнадцать раз. В 1964 году французский критик Рене Этьен опубликовал сочинение «Parlez-vous Franglais?[203]», занимательный (и, как некоторые сейчас могли бы сказать, пророческий) отчет о вреде, причиняемом французскому языку англоязычным загрязнением.

Антиамериканизм — принципиальное недоверие и отвращение к американской цивилизации и ее проявлениям — обычно был сосредоточен среди культурных элит, а через их влиятельность казалось, что это явление более распространено, чем это было на самом деле. Культурные консерваторы вроде Андре Зигфрида, в чьем труде 1954 года «Tableau des États-Unis»[204] отразились все обиды и некоторые проявления антисемитизма в межвоенной полемике — согласился с культурными радикалами, такими как Жан-Поль Сартр: Америка была землей истерических пуритан, преданных технологии, стандартизации и конформизму, лишенных оригинальности мышления. Такие культурные предостережения больше были связаны с темпом перемен в самой Европе, чем с вызовами или угрозами, которые представляла Америка. Точно так же как европейские подростки отождествляли будущее с Америкой, которую они едва знали, так и их родители винили Америку в потере Европы, которой на самом деле никогда не было, континента, уверенного в своей идентичности, авторитете и ценностях, невосприимчивого к сиренам современности и массового общества.

Такие настроения еще не успели широко распространиться в Германии, Австрии или даже в Италии, где много пожилых людей все еще считали американцев освободителями. Зато в Англии и Франции, двух бывших империях, которых непосредственно потеснил подъем Соединенных Штатов, антиамериканизм случался чаще. Как сообщил Морис Дюверже читателям французского еженедельника «L'Express» в марте 1964 года, коммунизм больше не представлял угрозы: «Существует только одна непосредственная опасность для Европы, и это американская цивилизация — «цивилизация ванн и холодильников», как назвал ее поэт Луи Арагон тринадцать лет назад. Но, несмотря на высокомерное презрение парижских интеллектуалов, цивилизация ванн и холодильников — а также водопроводов, центрального отопления, телевидения и автомобилей — это то, чего сейчас хотело большинство европейцев. И они хотели эти товары не потому, что они были американскими, а потому, что они представляли комфорт и определенную степень удобства. Впервые в истории комфорт и удобство были теперь доступны большинству людей в Европе.

ПОСТСКРИПТУМ:

История двух экономик

Германия — страна, кишащая детьми. Страшно себе даже представить, что было бы в долгосрочной перспективе, если бы Германия выиграла войну.

Сол Падовер, 1945 год

Конечно, если бы нам удалось проиграть две мировые войны, списать все наши долги — вместо того, чтобы иметь почти 30 миллионов фунтов долгов — избавиться от всех наших иностранных обязательств и не держать войска за границей, тогда мы могли бы быть такими же богатыми, как немцы.

Гарольд Макмиллан

Богатство и сила британской экономики, которой [канцлер казначейства Великобритании Ричард] Батлер хвастался в нескольких речах в 1953 и 1954 годах, были последней волной процветания, которая достигала британских берегов после того, как экономика Германии вырвалась вперед, увлекая за собой сопутствующую европейскую флотилию. Сегодня 1954 год кажется последним летом великой иллюзии для Соединенного Королевства.

Алан Милвард

Удивительной особенностью послевоенной истории Западной Европы была разница между экономическим ростом Западной Германии и Великобритании. Второй раз за одно поколение Германия была побежденной страной — с разрушенными городами, уничтоженной валютой, без трудоспособных мужчин (их убили или посадили в тюрьмы и лагеря), а ее транспортную инфраструктуру и сферу услуг стерли с лица земли. Великобритания — единственная европейская страна, которая после Второй мировой войны вышла безоговорочным победителем. За исключением последствий бомбардировок и человеческих потерь, вся инфраструктура страны — дороги, железные дороги, верфи, заводы и шахты — пережила войну в целости и сохранности. Тем не менее, к началу 1960-х годов Федеративная Республика стала эффективным двигателем Европы, тогда как Великобритания медленно плелась позади, а темпы ее роста значительно отставали от других стран Западной Европы.[205] Уже в 1958 году экономика Западной Германии опережала британскую. В глазах многих очевидцев Великобритания уверенно направлялась к тому, чтобы превратиться в «хромую утку» Европы.

Источники этого иронического поворота судьбы поучительны. Предпосылкой немецкого экономического «чуда» пятидесятых годов стало восстановление экономики в тридцатые годы. Инвестиции нацистов — в средства связи, производство вооружений и транспортных средств, оптику, химическую и легкую промышленность, а также цветные металлы — были вложены в экономику, ориентированную на войну; но их окупаемость наступила двадцать лет спустя. Социальная рыночная экономика Людвига Эрхарда уходила корнями в политику Альберта Шпеера — действительно, многие молодые менеджеры и планировщики, занявшие высокие посты в послевоенном западногерманском бизнесе и правительстве, начали свою деятельность при Гитлере. Они ввели в комитетах, органах планирования и на предприятиях Федеративной Республики подходы и практики, которым оказывали предпочтение бюрократы-нацисты.

Важнейшая инфраструктура немецкого бизнеса пережила войну в целости и сохранности. Производственные фирмы, банки, страховые компании, дистрибьюторы — все они вернулись в бизнес к началу 50-х годов, поставляя свои продукты и услуги на ненасытный внешний рынок. Даже все более высоко ценимая немецкая марка не препятствовала прогрессу Германии. Это сделало импортное сырье дешевым, не ограничивая зарубежный спрос на немецкую продукцию — в основном высококачественную и высокотехнологичную, что привлекала качеством, а не ценой. В любом случае, в первые послевоенные десятилетия конкуренция была невелика: если шведским, французским или голландским фирмам требовался определенный вид инженерного продукта или инструмента, у них не было иного выбора, кроме как купить его в Германии, причем по запрашиваемой цене.

Производственные расходы в Германии сдерживались за счет постоянных капиталовложений в новые эффективные методы производства и неприхотливой рабочей силы. Федеративная Республика пользовалась практически неисчерпаемым запасом дешевой рабочей силы — квалифицированными молодыми инженерами, бежавшими из Восточной Германии, полуквалифицированными механиками и сборщиками с Балкан, неквалифицированными рабочими из Турции, Италии и других стран. Все они были благодарны за стабильную заработную плату в твердой валюте в обмен на стабильную занятость, а также, как и старшее поколение немецких рабочих еще с 1930-х годов, которые не были склонны отстаивать свои права, — они не хотели причинять своим работодателям хлопот.

Что из этого получилось, можно показать на примере одной отрасли промышленности. До 1960-х годов немецкие производители автомобилей успешно построили свою репутацию на качестве проектирования и надежности производства — настолько, что компании вроде Mercedes-Benz в Штутгарте и BMW в Мюнхене могли продавать авто по все более высоким ценам и практически без конкуренции, сначала на внутреннем рынке, а потом — и в другие страны. Правительства в Бонне бесстыдно поддерживали таких «национальных лидеров» — так же как когда-то это делали нацисты, подпитывая их в первые годы выгодными займами и стимулируя такие отношения между производителями и банками, благодаря которым немецкие компании всегда имели доступ к средствам для инвестиций.

В случае с Volkswagen фундамент был заложен еще до 1945 года. Как и большая часть послевоенной западногерманской промышленности, Volkswagen воспользовался всеми преимуществами рыночной экономики — в частности, растущим спросом на свою продукцию — не страдая ни от вызовов конкуренции, ни от затрат на исследования, разработки и оснащение. К 1939 году компания получила неисчерпаемые ресурсы. Нацизм, война и военная оккупация ей не помешали: объединенная военная администрация благосклонно относилась к Volkswagen именно потому, что его производственные мощности были созданы еще до войны и могли немедленно быть запущены в работу. Его модель VW Beetle[206] практически не имела конкурентов внутри страны, когда в Западной Германии начался спрос на маленькие семейные автомобили массового производства, и даже при низких и фиксированных ценах эта модель приносила прибыль — благодаря нацистам компания не должна была выплачивать старые долги.

В Британии был свой «национальный лидер» — British Motor Corporation (ВМС), конгломерат различных ранее независимых производителей автомобилей вроде Morris или Austin. Позже компания объединилась с Leyland Motors, образовав British Leyland. Вплоть до 1980 года British Leyland продавала свою продукцию как символично британскую: «Подними флаг — купи Austin Morris». И, как и немецкие производители, британские автомобильные компании все больше внимания уделяли зарубежному рынку. Но на этом сходства заканчивались.

После войны британские правительства настойчиво давили на ВМС (на Ford, который был американской компанией, или же на дочерние компании General Motors оно имело меньше влияния), чтобы она как можно больше продавала за границу — в отчаянных поисках выручки в иностранной валюте, которая была нужна для выплаты огромного военного долга страны. Под конец 1940-х правительство официально поставило цель экспортировать 75% всех автомобилей, произведенных в Британии. Поэтому компания сознательно и целенаправленно принесла контроль качества в жертву объему производства. Сначала никудышнее качество британских машин сильно не отразилось на продажах. Спрос как внутри страны, так и в Европе превышал доступное предложение. А производители континентальной Европы не могли конкурировать по объему: в 1949 году Великобритания произвела больше легковых автомобилей, чем остальная Европа вместе взятая. Но как только была создана репутация низкого качества и плохого обслуживания, ее оказалось невозможно изменить. Европейские покупатели массово отказывались от британских автомобилей, как только появились лучшие альтернативы от национальных производителей.

Когда же британские производители автомобилей все-таки решили обновить свой модельный ряд и модернизировать производственную линейку, у них, в отличие от немецких компаний, не оказалось банков-партнеров, готовых предоставить им инвестиции и займы. Также (в отличие от FIAT в Италии или Renault во Франции) они не могли рассчитывать на то, что государство покроет их дефицит. В то же время, находясь под жестким политическим давлением Лондона, они строили заводы и центры продаж в тех частях страны, где это было экономически необоснованно, — в соответствии с официальной региональной политикой и в угоду местным политикам и профсоюзам. Даже после того, как они отвергли эту экономически нерациональную стратегию и решились на определенную оптимизацию, британские автомобильные производители все еще оставались безнадежно распыленными: в 1968 году британский Лейланд состоял из шестидесяти различных заводов.

Государство активно способствовало неэффективности британских производителей. После войны власти распределяли дефицитные запасы стали между производителями на основании их довоенной доли рынка, таким образом консервируя значительный сектор экономики в заплесневевшем прошлом и решительно наказывая новых и потенциально более эффективных производителей. Следовательно, сочетание гарантированных поставок, искусственно завышенный спрос на все, что они могли изготовить, и политическое давление, вынуждающее вести себя экономически неэффективно, вели британские предприятия к банкротству. Уже в 1970 году европейские и японские производители отвоевывали их долю рынка и побеждали как по качеству, так и по цене. Нефтяной кризис начала 1970-х годов, вступление в ЕЭС и потеря последних защищенных рынков Великобритании в доминионах и колониях, в конце концов, уничтожили независимую британскую автомобильную промышленность. В 1975 году British Leyland, единственный независимый массовый производитель автомобилей в стране, рухнул, и его пришлось спасать путем национализации. Через несколько лет его прибыльные подразделения за бесценок купил BMW.

Упадок и последующее исчезновение независимого британского автомобильного сектора свидетельствует о тогдашнем состоянии британской экономики в целом. Поначалу дела в британской экономике обстояли не так уж плохо: в 1951 году Великобритания все еще оставалась крупным производственным центром Европы, производя вдвое больше продукции, чем Франция и Германия вместе взятые. В Британии все имели рабочие места, и она действительно развивалась, хотя и медленнее, чем остальные страны. Однако она страдала от двух серьезных недостатков, один из которых стал следствием исторического невезения, а второй она создала себе сама.

Хронический долговой кризис Соединенного Королевства в значительной мере был обусловлен накоплением займов, взятых для того, чтобы шесть лет воевать против Германии и Японии, а затем поддерживать безумные расходы на эффективную послевоенную оборону (в 1955 году они составили 8,2% национального дохода, тогда как в Германии — меньше половины этой цифры). Фунт стерлингов — все еще основная единица международных расчетов в 1950-х годах — был переоценен, что затрудняло Британии продажу достаточного количества товаров за границу, чтобы компенсировать хронический дефицит фунта стерлингов по отношению к доллару. Будучи островной страной, полностью зависимой от импорта продовольствия и жизненно важных сырьевых материалов, Британия исторически компенсировала эту структурную слабость своим привилегированным доступом к защищенным рынкам в Империи и Содружестве.

Но эта зависимость от далеких рынков и ресурсов, которая была преимуществом в первые послевоенные годы, когда другие страны Европы старались восстановиться, превратилась в серьезный недостаток с тех пор, как начался подъем Европы — и особенно зоны ЕЭС. Британцы не могли конкурировать с США, а затем и с Германией ни на одном незащищенном зарубежном рынке, в то время как британский экспорт в саму Европу все больше отставал от экспорта других европейских производителей. В 1950 году британский экспорт промышленной продукции составлял 25% по стоимости от всего мирового объема; двадцать лет спустя он составлял всего 10,8%. Британцы потеряли свою долю мирового рынка, и их традиционные поставщики — в Австралии, Новой Зеландии, Канаде и африканских колониях — также теперь переориентировались на другие рынки.

Таким образом, в какой-то мере относительный экономический упадок Британии был неизбежен. Но не следует недооценивать и собственный вклад Великобритании. Еще до Второй мировой войны британская промышленность заслуженно славилась своей неэффективностью, по инерции двигаясь за счет давних достижений. Нельзя сказать, что ее продукция стоила слишком дорого, совсем наоборот.

Одной из проблем была рабочая сила. На британских заводах работали мужчины (иногда женщины), которые традиционно принадлежали к (буквально) сотням давно существующих профессиональных союзов. Британские автомобильные заводы Leyland в 1968 году насчитывали 246 различных профсоюзов, с которыми руководству приходилось отдельно согласовывать каждую деталь относительно темпов производства и оплаты труда. Это была эпоха полной занятости. Действительно, поддержание полной занятости было основной социальной целью каждого британского правительства в эти годы. Решимость избежать возвращения к ужасам тридцатых годов, когда люди и машины деградировали от бездействия, таким образом, преревесила любое соображение о росте, производительности или эффективности. Профсоюзы — и особенно их местные представители от заводских цехов — были более могущественными, чем когда-либо. Забастовки — симптом не только воинственности рабочих, но и некомпетентности руководства — постоянно сопровождали британские послевоенные промышленные будни.

Даже если бы руководство профсоюзов Великобритании последовало примеру Германии и предложило миролюбивые отношения в цехах и ограничение заработной платы в обмен на инвестиции, безопасность и рост, вряд ли большинство работников купились бы на это Еще в 1930-х годах будущий премьер-министр от партии лейбористов Клемент Эттли точно определил причину британской экономической болезни — нехватка инвестиций, инноваций и движения рабочей силы, а также ограниченность руководства. Но, когда он и его последователи оказались у власти, оказалось, что они не в силах остановить этот упадок. В то время как немецкая промышленность унаследовала все преимущества изменений, вызванных нацизмом и войной, старые, неконкурентоспособные отрасли Великобритании унаследовали застой и глубокий страх перемен.

Текстильные фабрики, шахты, судостроительные, металлургические и машиностроительные заводы в послевоенные десятилетия нуждались в переоборудовании и реорганизации. Но руководители британских заводов скорее выбирали работу в условиях нехватки инвестиций, недостаточных исследований и разработок, низких зарплат и все меньшего круга клиентов, вместо того чтобы рискнуть и начать заново с новой продукцией для новых рынков — так же как они предпочитали удовлетворять требования профсоюза, чем бросить вызов неэффективным устоявшимся практикам рынка труда. Что с этим делать, было непонятно. Снова процитируем Кейнса: «Если бы по какой-то печальной географической ошибке американские ВВС уничтожили все фабрики на северо-восточном побережье и в Ланкашире (тогда, когда внутри, кроме директоров, никого нет), нам нечего было бы бояться. Я понятия не имею, как еще мы можем вернуть себе жизнерадостную наивность, которая, очевидно, нужна для успеха».

Во Франции аналогичное наследие управленческой некомпетентности и инертности было преодолено за счет государственных инвестиций и агрессивного индикативного планирования. Однако британские правительства ограничились коллективными переговорами, регулированием спроса и увещеваниями. Для государства, которое национализировало такие обширные области экономики после 1945 года, и которое к 1970 году было ответственно за расходование 47% ВНП страны, эта осторожность кажется любопытным парадоксом. Но британское государство, владея или управляя большей частью транспортной, медицинской, образовательной сфер и сферы связи, никогда не декларировало какой-то общей национальной стратегической цели; и экономика была практически предоставлена самой себе. Применить все рычаги центрального правительства, чтобы решить проблему экономического упадка Британии, пришлось позднейшему поколению реформаторов и сторонников свободного рынка, и радикальной противнице государственного вмешательства — госпоже премьер-министру от консервативной партии. Но в то время некоторые ограничения, присущие консервативной «старой» британской экономике, начали, по другим причинам, касаться и ослабленной экономики Германии.

XI. Социал-демократический момент

Для правительства важно делать не то, что уже делают люди, и делать это немного лучше или немного хуже, а делать те вещи, которые в настоящее время вообще не делаются.

Джон Мейнард Кейнс (1926)

Вызов не будет исходить от США... из Западной Германии или Франции; вызов будет исходить от тех стран, которые, какими бы неправыми они ни были — и я думаю, что они неправы во многих фундаментальных отношениях, — тем не менее, в конце концов, смогут пожинать материальные плоды экономического планирования и государственной собственности.

Эньюрин Бивен (1959)

Наша нация выступает за демократию и нормальную канализацию.

Джон Бетджемен

Я хочу распахнуть окна Церкви, чтобы нам было видно, что там снаружи, а люди видели, что тут внутри.

Папа Римский Иоанн XXIII

Фотография — это правда. Кино — это правда двадцать четыре раза в секунду.

Жан-Люк Годар

Шестидесятые годы стали апогеем Европейского государства. Отношения гражданина с государством в Западной Европе в прошлом веке были ускользающим компромиссом между военными потребностями и политическими требованиями. Современные права граждан, которые недавно получили их обратно, уравновешивались старыми обязанностями защищать страну. Но с 1945 года эти отношения все больше стали характеризоваться плотной сетью социальных льгот и экономических стратегий, в которых государство служило своим подданным, а не наоборот.

В последующие годы всеобъемлющие амбиции западноевропейских государств всеобщего благосостояния частично утратят свою привлекательность — не в последнюю очередь потому, что они больше не смогут выполнять свои обещания: безработица, инфляция, старение населения и экономический спад создают непреодолимые ограничения для усилий государств по выполнению своей половины сделки. Преобразования на международных рынках капитала и современные электронные коммуникации ограничили возможности правительств планировать и проводить внутреннюю экономическую политику. И, что самое главное, сама легитимность государства-регулятора была подорвана: внутри страны из-за жесткости и неэффективности государственных учреждений и производителей, за рубежом из-за неопровержимых свидетельств хронической экономической дисфункции и политических репрессий в социалистических государствах Советского блока.

Но все это было впереди. В лучшие годы европейского государства благосостояния, когда административный аппарат все еще имел широкие полномочия, а его авторитет оставался незыблемым, возник удивительный консенсус. Бытовало мнение, что государство всегда сделает лучше, чем неурегулированный рынок. И это касалось не только обеспечения правосудия и государственной безопасности или распределения товаров и услуг, но и разработки и внедрения стратегий по общественной сплоченности, моральной поддержки и культурной жизнеспособности. Представление о том, что такие вопросы лучше оставить на усмотрение просвещенных эгоистов и функционирования свободного рынка товаров и идей, рассматривалось в основных европейских политических и академических кругах как причудливый пережиток докейнсианских времен: в лучшем случае — неспособность усвоить уроки депрессии, в худшем случае — приглашение к конфликту и завуалированный призыв к низменным человеческим инстинктам.

Тогда государство было хорошей вещью, и ее было очень много. Между 1950 и 1973 годами государственные расходы выросли с 27,6% до 38,8% валового внутреннего продукта во Франции, с 30,4% до 42% в Западной Германии, с 34,2% до 41,5% в Великобритании и с 26,8% до 45,5% в Нидерландах. Зато сам внутренний продукт рос быстрее, чем когда-либо до или после того. Подавляющая часть увеличения расходов пришлась на страхование, пенсии, здравоохранение, образование и жилье. В Скандинавии доля национального дохода, направленная только на социальное обеспечение, выросла на 250 % в Дании и Швеции в период с 1950 по 1973 год. В Норвегии она увеличилась втрое. Только в Швейцарии доля послевоенного ВНП, расходуемого государством, оставалась сравнительно низкой (она не достигала 30% до 1980 года), но даже там она резко контрастировала с показателем 1938 года, составлявшим всего 6,8%.

История успеха послевоенного европейского капитализма повсюду сопровождалась усилением роли государственного сектора. Но характер участия государства значительно различался. В большинстве стран континентальной Европы государство отказывалось от прямой собственности на промышленность (хотя и не на общественный транспорт или связь), предпочитая осуществлять косвенный контроль; часто через условно автономные учреждения, из которых итальянский Институт промышленной реконструкции (IRI) был крупнейшим и наиболее известным (см. Главу 8).

Конгломераты, такие как IRI, обслуживали не только своих сотрудников и потребителей, но и множество политических партий, профсоюзов, учреждений социального обслуживания и даже церквей — они были посредниками для их протекции и усиливали их власть. Партия христианских демократов Италии «колонизировала» на всех уровнях, от деревни до столицы страны, широкий спектр государственных услуг и продуктов, контролируемых государством или субсидируемых государством: транспорт, электронные СМИ, банки, энергетику, машиностроение и химическую промышленность, строительство, производство продуктов питания. Кроме самой партии, от этого больше всего выигрывали миллионы детей и внуков безземельных крестьян, которых этот большой государственный сектор обеспечивал рабочими местами. Итальянский национальный институт по делам сирот войны нанимал 12 работников на каждые 70 сирот и тратил 80% своих ежегодных бюджетных ассигнований на заработную плату и управление.

Подобным образом контроль над государственными предприятиями в Бельгии позволял национальному правительству в Брюсселе смягчать недовольство на местах и заглаживать конфликты, возникающие на основании региональных и языковых противоречий, услугами, рабочими местами и дорогими вливаниями в инфраструктуру. Во Франции послевоенная национализация создала прочные сети влияния и патронажа. Электроэнергетическая компания Франции (EDF) была главным поставщиком электроэнергии в стране. Кроме того, она была и одним из крупнейших работодателей страны. По соглашению, основанному на послевоенном законодательстве, 1% о оборота EDF ежегодно передавался социальному фонду, управляемому доминирующим в то время профсоюзным движением «Всеобщая конфедерация труда» (CGT). Отпуск и другие льготы, выплачиваемые из этого фонда (не говоря уже о возможностях трудоустройства для его сотрудников), на десятилетия оставались прибыльным и политически значимым рычагом протекции уже для покровителя самой Конфедерации — Французской компартии.

Таким образом, государство различными способами улаживало отношения в торговле, политике и обществе. Также прямо или косвенно оно отвечала за трудоустройство и оплату труда миллионов человек, которые имели в государственных структурах личный интерес — или как государственные служащие, или как специалисты других отраслей. Выпускники лучших британских университетов, как и их сверстники из Франции, обычно искали работу не в частном секторе, и тем более не в промышленности или торговле, а в образовательной сфере, в медицине, сфере социальных услуг и публичного права, в государственных монопольных учреждениях или на государственной службе. К концу 1970-х годов 60% всех выпускников университетов Бельгии устраивались на работу в государственные службы или в субсидируемый государством социальный сектор. Европейское государство создало уникальный рынок для товаров и услуг, которые оно могло предоставлять. Это сформировало эффективный круг занятости и влияния, который получил почти всеобщее признание.

Доктринальные разногласия относительно очевидных целей государства могли быть поводом для острых споров между левыми и правыми, христианскими демократами и коммунистами, социалистами и консерваторами, но почти каждый получал какую-то пользу от возможностей, которые создавало для них государство. Вера в государство — как планировщика, координатора, посредника, арбитра, поставщика, хранителя и опекуна — была широко распространена и пресекала почти все политические разногласия. Государство всеобщего благосостояния было откровенно социальным, но оно было далеко не социалистическим. В этом смысле социальный капитализм, как он развивался в Западной Европе, был действительно постидеологическим.

Тем не менее, в рамках общего послевоенного европейского консенсуса существовало особое видение — видение социал-демократов. Социал-демократия всегда была гибридным образованием; именно в этом ее упрекали враги, как справа, так и слева. Результатом непрерывного поиска своей теоретической базы стало озарение, дарованное поколению европейских социалистов в начале двадцатого века: радикальная социальная революция в сердце современной Европы — такая, как ее предсказывали и планировали социалистические провидцы девятнадцатого века — дело прошлого, а не будущего. Парадигма насильственного городского восстания, которую в XIX веке считали способом преодоления несправедливости и неэффективности промышленного капитализма, была не только нежелательной и маловероятной для достижения ее целей, но и ненужной. Настоящих изменений в благосостоянии всех классов можно было добиться постепенным и мирным путем.

Из этого не следовало, что основные социалистические принципы девятнадцатого века были отброшены. Подавляющее большинство европейских социал-демократов середины двадцатого века, даже если они держались на расстоянии от Маркса и его признанных наследников, придерживались веры в то, что капитализм по своей сути несовершенен, и что социализм был как морально, так и экономически выше. От коммунистов они отличались тем, что не разделяли их убеждений относительно скорого и неизбежного упадка капитализма и идею об ускорении его конца своими политическими действиями. Их задача, как они пришли к пониманию этого в течение десятилетий Депрессии, раскола и диктатуры, состояла в том, чтобы использовать ресурсы государства для устранения социальных патологий, присущих капиталистическим формам производства и неограниченному функционированию рыночной экономики — другими словами, создавать не экономическую утопию, а хорошее общество.

Политика социал-демократии не всегда была привлекательной для нетерпеливой молодежи, как показали последующие события. Но она интуитивно привлекала мужчин и женщин, которые пережили ужасные десятилетия с 1914 года, и в некоторых частях Западной Европы к середине шестидесятых годов социал-демократия была уже не столько политикой, сколько образом жизни. Нигде это не было так очевидно, как в Скандинавии. С 1945 по 1964 год доля голосов, которую получала Социал-демократическая партия Дании на общенациональных выборах, выросла с 33 до 42%; в те же годы результаты Норвежской рабочей партии колебались в пределах 43% и 48%. Что же касается шведских социал-демократов, то их поддержка на послевоенных выборах никогда не опускалась ниже 45%. На выборах 1968 года они даже получили больше половины голосов.

Что примечательно в этих результатах, так это не сами цифры — Австрийская социалистическая партия иногда справлялась почти так же хорошо, и на всеобщих выборах в Великобритании 1951 года Лейбористская партия Клемента Эттли получила 48,8% голосов (хотя консерваторы, с меньшим общим числом голосов, получили больше мест в парламенте). Дело было в их постоянстве. Год за годом скандинавские социал-демократические партии набирали более двух пятых голосов своих стран, и результатом стали десятилетия непрерывного контроля над правительством, иногда во главе коалиции небольших и послушных младших партнеров, но обычно в одиночку. В период с 1945 по 1968 год восемь из десяти датских правительств возглавляли социал-демократы; в те же годы было пять норвежских правительств, три из которых были социал-демократическими, и четыре шведских правительства, все социал-демократические. Была также последовательность в кадрах: норвежский Эйнар Герхардсен возглавлял два социал-демократических правительства в общей сложности в течение четырнадцати лет; в Швеции Таге Эрландер правил как своей партией, так и своей страной в течение двадцати трех лет, с 1946-1969 годов.[207]

Скандинавские общества унаследовали определенные преимущества. Маленькие и социально однородные, без заморских колоний или имперских амбиций, они были конституционными государствами в течение многих лет. Датская Конституция 1849 года ввела ограничения для парламентской формы правления, однако предоставляла широкие свободы для прессы и религии. Шведская (а в то время и норвежская) конституция 1809 года установила современные политические институты, включая пропорциональное представительство и образцовый институт омбудсмена[208] — который позже распространился по всей Скандинавии, а также создавала стабильную структуру, в рамках которой могла развиваться партийная политическая система. Он будет действовать до 1975 года.

Но Скандинавия исторически была бедной — регион лесов, ферм, рыболовства и нескольких основных отраслей промышленности, большинство из которых находилось в Швеции. Трудовые отношения в Швеции и особенно в Норвегии характеризовались постоянным напряжением: в течение первых десятилетий ХХ века по количеству забастовок обе страны занимали первые строчки в мире. Во время депрессии 1930-х годов безработица в регионе была хронической. В 1932-33 годах треть шведской рабочей силы была без работы; в Норвегии и Дании 40% взрослого населения не имели работы — цифры, сопоставимые с худшими годами безработицы в Великобритании, Веймарской Германии или промышленных штатах США. В Швеции кризис привел к ожесточенным столкновениям, в частности, в Одалене в 1931 году, где армия подавила забастовку на бумажной фабрике.

В том, что Скандинавия (и в частности Швеция) не пошла по пути других обществ на периферии Европы, которые в межвоенный период переживали экономический упадок, прежде всего заслуга социал-демократов. После Первой мировой войны скандинавские социалистические партии в значительной степени отказались от радикальной догмы и революционных амбиций, которые они разделяли с немецким и другими социалистическими движениями Второго интернационала; а в течение 1930-х годов они двигались к историческому компромиссу между капиталом и трудом. В Сальтшёбадене в 1938 году представители шведских работодателей и лейбористов подписали Пакт, который должен был стать основой будущих социальных отношений в стране — предвестик неокорпоративных социальных партнерств, созданных в Германии и Австрии после 1945 года, но которые были практически неизвестны до войны, кроме как под эгидой фашизма.[209]

Скандинавские социал-демократы были открыты для таких компромиссов, потому что у них не было иллюзий относительно воображаемого «пролетариата», на который другие социалистические партии полагались как на свою главную избирательную базу. Если бы они зависели только от голосов городского рабочего класса, или даже от голосов рабочего класса, объединившегося с реформаторами среднего класса, социалистические партии Скандинавии навсегда остались бы в меньшинстве. Их политические перспективы основывались на распространении их привлекательности на подавляющее большинство сельского населения региона. И таким образом, в отличие почти от любой другой социалистической или социал-демократической партии Европы, скандинавские социал-демократы не страдали инстинктивной антипатией к сельской местности, которая характеризовала большую часть европейских левых, начиная с замечаний Маркса об «идиотизме сельской жизни» и заканчивая ненавистью Ленина к «кулакам».

Озлобленные и обездоленные крестьяне межвоенной Центральной и Южной Европы сформировали готовый электорат для нацистов, фашистов или аграрных популистов, чья программа была сосредоточена вокруг одного вопроса. Но не менее обеспокоенные фермеры, лесорубы и рыбаки крайнего Севера Европы все чаще обращались к социал-демократам, которые активно поддерживали аграрные кооперативы — особенно важные в Дании, где коммерческое сельское хозяйство было широко распространено и эффективно, но очень мелкомасштабно, — и тем самым стирали издавна проведенные социалистами границы между частным производством и коллективными целями, «отсталым» селом и «современным» городом, которые так ужасно сказывались на их рейтингах в других странах.

На этом союзе рабочих и крестьян, которому способствовала необычная независимость скандинавских крестьян — ярых протестантов, чьи общины не были ограничены традиционной крестьянской зависимостью от священника или землевладельца, — основывался прочный фундамент, на котором вырастали самые успешные социальные демократии Европы. «Красно-зеленые» коалиции (сначала между Аграрными и Социал-демократическими партиями, позже только в рамках последних) были немыслимы во всем остальном мире; в Скандинавии они стали нормой. Социал-демократические партии выполнили роль того механизма, благодаря которому традиционное крестьянское общество и промышленный рабочий класс вместе вошли в городскую эпоху: в этом смысле социал-демократия в Скандинавии была не просто одним из политических течений, а собственно воплощением современности.

Итак, скандинавские государства благосостояния, которые возникли после 1945 года, брали начало от двух общественных договоров 1930-х годов: между работодателями и работниками и между рабочими и крестьянами. Социальные услуги и другое государственное обеспечение, свойственное скандинавской «модели», отражали эти истоки, подчеркивая универсальность и равенство — всеобщие социальные права, уравненные доходы, льготы по фиксированной ставке, выплачиваемые за счет резко прогрессивного налогообложения. Таким образом, они резко отличались от типичной континентальной европейской версии, в которой государство перечисляло или возвращало доходы семьям и отдельным лицам, позволяя им платить наличными за то, что, по сути, было субсидируемыми частными услугами (страхование и медицина в частности). Но за исключением образования, которое было уже общедоступным и всеохватывающим до 1914 года, скандинавская система социального обеспечения была задумана и внедрена не сразу. Это происходило постепенно. Здравоохранение, в частности, отставало: в Дании всеобщий охват услугами здравоохранения был достигнут только в 1971 году, через двадцать три года после того, как по ту сторону Северного моря в Великобритании была основана Национальная служба здравоохранения Эньюрина Бивена.

Более того, то, что внешне казалось единой скандинавской системой, на самом деле отличалось в зависимости от страны. Дания была наименее «скандинавской». Она не просто критически зависела от зарубежного рынка сельскохозяйственной продукции (особенно молочных продуктов и свинины), а потому была более уязвимой к развитию политических событий и решений в Европе; но ее квалифицированная рабочая сила была гораздо более разделена традиционными ремесленными традициями и организациями. В этом отношении она больше походила на Великобританию, чем, скажем, на Норвегию; действительно, датские социал-демократы не раз в шестидесятые годы были вынуждены подражать британским правительствам и стремиться ввести контроль над ценами и заработной платой на нестабильном рынке труда. По британским стандартам политика была успешной, но по более строгим скандинавским меркам датские общественные отношения и состояние экономики всегда были проблемными.

Норвегия была самым маленьким и однородным из всех северных обществ (за исключением Исландии). Кроме того, она больше всего пострадала во время войны. Даже больше, вплоть до того времени, когда в шельфе нашли залежи нефти, Норвегия находилась в особой ситуации. Держа первую линию обороны во время «холодной войны» и, соответственно, вынужденная выделять на оборону большие расходы, чем крошечная Дания или нейтральная Швеция, она также была самой вытянутой из северных стран, ее крошечное население, насчитывающее менее четырех миллионов человек, растянулось вдоль береговой линии протяженностью 1752 километра, самой длинной в Европе. Многие из отдаленных городов и деревень были и остаются полностью зависимыми от рыболовства в качестве средства к существованию. Правительство в Осло, с социал-демократами или без, было вынуждено направлять государственные ресурсы на социальные и коммунальные цели. Субсидии, которые поступали из центра на периферию (в транспортную сферу, образование, связь, предоставление услуг и содержание штата специалистов, особенно в расположенной за Северным полярным кругом трети страны), для Норвежского государства были средством выживания.

Швеция также отличалась от других стран, хотя со временем ее особенности стали восприниматься как скандинавская норма. С населением, почти равным населению Норвегии и Дании вместе взятых (только в одном большом Стокгольме проживало 45% населения Норвегии), Швеция была, безусловно, самым богатым и промышленно развитым из скандинавских обществ. К 1973 году ее добыча железной руды была сопоставима с показателями Франции, Великобритании и Западной Германии вместе взятых и составляла почти половину от добычи в США. Она была мировым лидером в производстве бумаги и целлюлозы, а также в судоходстве. В то время, как норвежская социал-демократия в течение многих лет занималась сбором, нормированием и распределением скудных ресурсов в бедном обществе, Швеция к 1960-м годам уже была одной из самых богатых стран в мире. Там социал-демократия заключалась в распределении и выравнивании богатства и услуг для общего блага.

Во всей Скандинавии, но особенно в Швеции, частная собственность и эксплуатация средств производства никогда не ставились под сомнение. В отличие от британского рабочего движения, основная доктрина и программа которого с 1918 года основывались на неискоренимой вере в благо государственной собственности, шведские социал-демократы довольствовались тем, что оставляли капитал и инициативу в частных руках. Швеция никогда не подражала примеру British Motor Corporation, беспомощного подопытного кролика для экспериментов государства в централизованном распределении ресурсов. Volvo, Saab и другим частным предприятиям предоставили полную свободу — процветать или пасть.

Действительно, промышленный капитал в «социалистической» Швеции был сосредоточен в меньшем количестве частных рук, чем где-либо еще в Западной Европе. Правительство никогда не вмешивалось ни в накопление частного богатства, ни в рынок товаров и капитала. Даже в Норвегии после пятнадцати лет социал-демократического правления сектор экономики, непосредственно принадлежащий государству или управляемый государством, на самом деле был меньше, чем в христианско-демократической Западной Германии. Но в обеих странах, так же как в Дании и Финляндии, что государство действительно делало, так это безжалостно облагало налогами (чем выше были доходы, тем больше был налог) и перераспределяло частные прибыли ради общественных нужд.

Для многих иностранных наблюдателей и большинства скандинавов результаты, казалось, говорили сами за себя. К 1970 году Швеция (наряду с Финляндией) была одной из четырех ведущих экономик мира, измеряемых покупательной способностью на душу населения (двумя другими были США и Швейцария). Скандинавы жили более долгой и здоровой жизнью, чем большинство других людей в мире (то, что поразило бы изолированное, обнищавшее северное крестьянство три поколений назад). Предоставление образовательных, социальных, медицинских, страховых, пенсионных и развлекательных услуг и услуг не имело себе равных (в частности в США и Швейцарии), как и экономическая и физическая безопасность, в которой граждане Северной Европы вели довольную жизнь. К середине 1960-х годов «замороженный север» Европы приобрел почти мифический статус: скандинавскую социал-демократическую модель, возможно, и не везде хотели скопировать, но она везде вызывала восхищение и зависть.

Любой, кто знаком с нордической культурой, от Ибсена и Мунка до Ингмара Бергмана, узнает другую сторону скандинавской жизни: ее склонность к самоанализу, зарождающаяся меланхолия, которая в народе в эти годы понимается как склонность к депрессии, алкоголизму и высокому уровню самоубийств. В 1960-х годах, а иногда и позднее, консерваторы — критики скандинавской политики охотно приписывали эти недостатки моральному параличу, вызванному слишком большой экономической безопасностью и централизованным управлением. А еще в то же время скандинавы были склонны публично (и на камеру) раздеваться и, как многие сплетничали, иметь половые связи с абсолютными незнакомцами: для некоторых наблюдателей это было еще одно свидетельство психического ущерба, наносимого чрезмерно могущественным государством, которое предоставляет все и ничего не запрещает.[210]

Если это худшее, в чем можно было упрекнуть скандинавскую «модель», тогда шведским и другим социал-демократам можно простить, что они так много зарабатывали. Но критики были правы: у всеобъемлющего государства действительно была темная сторона. Уверенность в способности государства создавать лучшее общество, типичная для начала XX века, приобрела множество форм: скандинавская социальная демократия, как и фабианское[211] реформаторство британского государства благосостояния, возникла из широко распространенного увлечения социальной инженерией всех мастей. И за использованием государства для корректировки доходов, расходов, занятости и информации таилось искушение поработать с самими людьми.

Евгеника — «наука» о расовом совершенствовании — была чем-то большим, чем причуда эдвардианской эпохи, вроде вегетарианства или длинных бесцельных прогулок (хотя все эти тренды часто становились популярными в тех же средах). Подхваченная мыслителями всех политических оттенков, она особенно хорошо сочеталась с амбициями благонамеренных социальных реформаторов. Если общественной целью было тотальное улучшение положения человечества, зачем пренебрегать возможностями для единичных улучшений, которые создавала современная наука? Почему предотвращение или устранение недостатков в состоянии человечества не должно распространяться на предотвращение (или устранение) несовершенных человеческих существ? В первые десятилетия ХХ века научно управляемое социальное или генетическое планирование было популярным и пользовалось глубоким уважением; только благодаря нацистам, чьи «гигиенические» амбиции начались с эрзац-антропометрии и закончились в газовой камере, она была полностью дискредитирована в послевоенной Европе. По крайней мере, так считалось повсеместно.

Но, как выяснилось много лет спустя, скандинавские власти, по крайней мере, не отказались от интереса к теории — и практике — «расовой гигиены». В период с 1934 по 1976 год в Норвегии, Швеции и Дании осуществлялись программы стерилизации, в каждом случае под эгидой и с ведома социал-демократических правительств. В эти годы около 6000 датчан, 40 000 норвежцев и 60 000 шведов (90% из них женщины) были стерилизованы в «гигиенических» целях: «для усовершенствования населения». Интеллектуальная движущая сила этих программ — Институт расовой биологии в Университете Упсалы в Швеции — был создан в 1921 году, на пике моды на этот предмет. Его ликвидировали только пятьдесят пять лет спустя.

Что эта печальная история может нам рассказать о социал-демократии, не ясно. Совершенно очевидно, что несоциалистические и недемократические общества и правительства делали подобное еще больше и хуже. Легитимность государства в послевоенной Скандинавии, его авторитет и свобода действий, предоставленные ей в общем некритичной общественностью, позволили правительству поступать так, как оно сочло за благо, на удивление почти бесконтрольно. Кажется, что омбудсмену даже в голову не пришло расследовать нарушения прав тех, кто не принадлежал к кругу полноправного сообщества налогоплательщиков. Грань, отделяющая прогрессивное налогообложение и отпуск по уходу за ребенком от насильственного вмешательства в репродуктивные способности «неполноценных» граждан, по-видимому, не была полностью ясна некоторым послевоенным правительствам социал-демократической Скандинавии. Если это что-то и означает, так это то, что нравственные уроки Второй мировой войны усвоили не так хорошо, как когда-то казалось, — особенно (и, видимо, неслучайно) в таких странах, как Швеция, где коллективная совесть повсеместно считалась чистой.

За пределами Скандинавии наиболее близкое приближение к социал-демократическому идеалу было достигнуто в другой небольшой нейтральной стране на краю Западной Европы: Австрии. Действительно, поверхностное сходство было таково, что наблюдатели стали ссылаться на «австро-скандинавскую модель». В Австрии, как и в Швеции или Норвегии, преимущественно сельская, исторически бедная страна была преобразована в процветающий, стабильный, политически спокойный оазис обеспеченного государством благосостояния. В Австрии также был заключен фактический пакт, в данном случае между социалистами и консервативной народной партией, чтобы избежать какого-либо возврата к открытым конфликтам межвоенных десятилетий. Но на этом сходство заканчивалось.

Австрия действительно была «социальной» (и имела крупнейший, после Финляндии, национализированный сектор экономики среди всех западноевропейских демократий), но она не была особенно социал-демократической. Только в 1970 году страна получила своего первого послевоенного социалистического главу правительства, когда Бруно Крайский стал канцлером. Хотя со временем Австрия ввела много социальных услуг и государственных практик, которые отождествлялись со скандинавской социал-демократической моделью (отпуск по уходу за детьми, щедрые выплаты пособий по безработице и пенсий, поддержка семьи, общедоступные медицинские и образовательные услуги, образцовая транспортная система, субсидированная государством), от Швеции она отличалась тем, что практически все распределение рабочих мест, влияния, услуг и финансов происходило по принципу политической принадлежности. Это присвоение австрийского государства и его ресурсов для стабилизации рынка политических предпочтений имело меньше общего с социальными идеалами, чем с памятью о прошлых травмах. На волне своего межвоенного опыта австрийские социалисты были больше заинтересованы в стабилизации хрупкой демократии в своей стране, чем в кардинальных реформах в сфере социальной политики.[212]

Как и остальная часть австрийского общества, социал-демократы страны оказались удивительно искусными в том, чтобы оставить свое прошлое позади. Социал-демократическим партиям в других странах потребовалось несколько больше времени, чтобы отказаться от определенной ностальгии по радикальным преобразованиям. В Западной Германии СДПГ дождалась 1959 года и своего конгресса в Бад-Годесберге, чтобы пересмотреть свои цели и задачи. В принятой там новой программе партии прямо говорилось, что «Демократический социализм, который в Европе укоренен в христианской этике, в гуманизме и в классической философии, не имеет намерения провозглашать абсолютные истины.» Государство, утверждалось, должно «ограничиться главным образом косвенными методами воздействия на экономику». Свободный рынок товаров и занятости был жизненно важен: «Тоталитарно направленная экономика разрушает свободу».

Это запоздалое признание очевидного контрастирует с решением бельгийской Рабочей партии, подтвердившей устав партии 1894 г., с ее требованием коллективизации средств производства; и отказ Лейбористской партии Великобритании, также в 1960 году, следовать рекомендации своего лидера-реформиста Хью Гейтскелла и исключить аналогичное обязательство, закрепленное в пункте IV программы Партии 1918 года. Отчасти такие различия в подходах объясняются недавним опытом: воспоминания о борьбе на уничтожение и близость к угрозе тоталитаризма способствовали тому, что для немецких и австрийских социал-демократов, так же как и для итальянских коммунистов, компромисс имел свои достоинства.

Британским Лейбористам не нужно было бороться с подобными привидениями. Они также, как и ее бельгийские (и голландские) коллеги в этом отношении, с самого начала была рабочим движением, а не социалистической партией, мотивируемой прежде всего интересами (и деньгами) ее профсоюзных организаций. Таким образом, они были менее идеологизированными — но более зашоренными. Если бы их спросили, представители Лейбористской партии с готовностью согласились бы с общими целями социал-демократов континентальной Европы; но их собственные интересы были гораздо более приземленными и узкими. Именно из-за врожденной стабильности британской (или, по крайней мере, английской) политической культуры и благодаря своей давно сложившейся — хотя и сокращающейся — базе рабочего класса Лейбористская партия проявила мало интереса к инновационным решениям, которые сформировали скандинавские и немецкоязычные государства всеобщего благосостояния.

Зато британский компромисс заключался в регулируемой спросом фискальной политике и дорогом всеохватном социальном обеспечении, которое поддерживалось за счет прогрессивного налогообложения, резко возрастало с увеличением прибыли, и большого национализированного сектора. Фоном для этого были нестабильные и исторически враждебные производственные отношения. За исключением лейбористов, которые настаивали на преимуществах национализации, такие спонтанные договоренности в целом поддерживали ведущие круги обеих партий — Консервативной и Лейбористской. Если и существовал какой-то смысл в том, что британская политика тоже была сформирована прошлыми потрясениями, то он заключался в широко распространенном межпартийном признании того, что возврата к массовой безработице следует избегать практически любой ценой.

Даже после того, как новый лидер лейбористов Гарольд Уилсон вернул свою партию к власти в 1964 году после тринадцати лет оппозиции и с энтузиазмом говорил о «раскаленной добела технологической революции» того времени, мало что изменилось. Маленький отрыв, с которым Уилсон победил на выборах 1964 года (с парламентским преимуществом в четыре мандата), не слишком вдохновлял его на политически рискованные шаги. Сам Уилсон был наследником традиции Эттли-Бевериджа, фабианской теории и кейнсианской практики и не проявлял особого интереса к экономическим (или политическим) инновациям. Как и большинство британских политиков всех мастей, он был глубоко традиционен и прагматичен, с гордым близоруким взглядом на общественные дела: как он однажды выразился, «неделя в политике — долгий срок».

Однако британская социал-демократия имела и другие особенности, кроме того, что все вовлеченные в нее партии упорно отказывались так ее называть. Британские левые (а с ними и большинство центристов) считали своей целью достижение справедливости. Именно откровенная несправедливость предвоенной жизни привела к всеобщей поддержке лейбористов в 1945 году. Именно обещание либерализовать экономику при сохранении справедливого распределения вознаграждений и услуг привело консерваторов к власти в 1951 году и удерживало их там так долго. Британцы приняли прогрессивное налогообложение и приветствовали всеобщее медицинское обслуживание не потому, что они были представлены как «социалистические», а потому, что они интуитивно казались справедливыми.

Точно так же работа британской системы льгот и услуг с фиксированной ставкой, которая непропорционально благоприятствовала более обеспеченному профессиональному среднему классу, была в целом приемлемой, потому что она хотя бы внешне была эгалитарной.

И самое важное нововведение лейбористских правительств шестидесятых годов прошлого века — введение неполного среднего образования и отмена вступительных экзаменов в классические школы, давнее обязательство лейбористов, которое Эттли благоразумно игнорировал после 1945 года, — приветствовалось не столько по своим внутренним достоинствам, сколько потому, что оно считалось «антиэлитарным» и, следовательно, «справедливым». Вот почему образовательная реформа даже проводилась консервативными правительствами после ухода Вильсона в 1970 году, несмотря на предупреждения со всех сторон о порочных последствиях, которые могут иметь такие изменения.[213]

Зависимость Лейбористской партии от поддержки профсоюзов привела к тому, что она отложила промышленные реформы, которые, как многие (включая некоторых ее собственных лидеров) считали, давно назрели. Британские промышленные отношения продолжали страдать от ожесточенных цеховых противостояний и конфликтов из-за ставки и выплаты, о которых в Скандинавии, Германии, Австрии или Нидерландах никогда не слышали. Министры труда предпринимали нерешительные попытки освободиться от этого обременительного наследия, но без особого успеха; и отчасти по этой причине достижения континентальной социал-демократии никогда не были полностью повторены в Великобритании.

Более того, универсальные особенности британской системы социального обеспечения, введенные двумя или даже тремя десятилетиями раньше, чем во Франции или Италии, скрывали от взгляда очень ограниченные практические достижения британского государства даже в области материального равенства: еще в 1967 году 10% населения Великобритании все еще владели 80% всех частных состояний. Чистый эффект политики перераспределения в первые три послевоенных десятилетия состоял в том, что доходы и активы переместились с верхних 10% на следующие 40%; нижние 50% получили очень мало, несмотря на общее улучшение социального обеспечения и благосостояния.

Любой общий обзор эпохи государства благосостояния в Западной Европе, так или иначе, будет осуществляться сквозь призму того, что нам известно о проблемах, с которыми она столкнулась позже. Например, сегодня мы хорошо знаем, что инициативы вроде Акта о реформе социального обеспечения, принятого в 1957 году в Западной Германии, который гарантировал работникам начисление пенсии в соответствии с той зарплатой, которую они получали на момент прекращения трудовой деятельности, и привязанного к индексу стоимости жизни, других демографических и экономических обстоятельств, оказались непосильным бременем для бюджета. И, оглядываясь назад, становится ясно, что радикальное выравнивание доходов в социал-демократической Швеции сократило частные сбережения и, следовательно, препятствовало будущим инвестициям. Даже тогда было очевидно, что правительственные начисления и фиксированные социальные выплаты предоставляли преимущества тем, кто знал, как в полной мере ими воспользоваться — в частности образованному среднему классу, который боролся за то, чтобы удержаться за новый набор привилегий.

Но достижения европейских «государств-нянь» все равно были реальными, независимо от того, были ли они представлены социал-демократами, католиками-патерналистами или благоразумно настроенными консерваторами и либералами. Начав с основных программ социальной и экономической защиты, государства всеобщего благосостояния перешли к системам предоставления прав, льгот, социальной справедливости и перераспределения доходов — и справились с этой существенной трансформацией практически без политических потерь. Даже появление целого класса бюрократов, которые занимались социальным обеспечением и кормились с него, и «белых воротничков», что получали от этого выгоду, имела свои преимущества: как и фермеры, «низший средний класс», который сильно недолюбливали, теперь был сам заинтересован в институтах и ценностях демократического государства. Это было хорошо как для социал-демократов, так и для христианских демократов, чего не могли не заметить обе партии. Но это было также плохо для фашистов и коммунистов, что имело гораздо большее значение.

Эти изменения отражали уже отмеченные демографические трансформации, а также не виданный доселе уровень личной безопасности и обновленную интенсивность образовательной и социальной мобильности. Поскольку западноевропейцы теперь с меньшей вероятностью оставались на своем месте, профессии, уровне дохода и социальном классе, в котором они родились, поэтому они были менее расположены автоматически идентифицировать себя с политическими движениями и социальными связями мира своих родителей. Поколение 1930-х годов довольствовалось тем, что обрело экономическую безопасность и повернулось спиной к политической мобилизации и связанным с ней рискам; их дети, гораздо более многочисленное поколение 1960-х, знали только мир, политическую стабильность и государство всеобщего благосостояния. Они принимали все это как должное.

Рост влияния государства на трудоустройство и благосостояние граждан сопровождалось устойчивым уменьшением его авторитета в вопросах совести и морали. Тогда это не казалось парадоксальным. Либералы и социал-демократы, отстаивавшие европейское государство благосостояния, в общем считали, что государство должно тщательно заботиться об экономическом и медицинское обеспечение граждан, гарантируя их благополучие от рождения до смерти, и одновременно не совать своего носа в их взгляды и поступки, которые касаются сугубо личных вещей вроде религии, секса или художественных вкусов и взглядов. Христианские демократы в Германии или Италии, которые все еще думали, что государство имеет право вмешиваться в мораль и нравы его подданных, не были готовы провести аналогичную черту. Но и они испытывали все большее давление и вынуждены были менять свои взгляды.

До начала 1960-х годов государственные органы по всей Западной Европе (за частичным исключением Скандинавии) осуществляли жесткий и в основном репрессивный контроль над частными делами и мнениями граждан. Гомосексуальные сношения были запрещены почти везде и карались длительными сроками тюремного заключения. Во многих странах их даже нельзя было изображать в произведениях искусства. Аборты были запрещены в большинстве стран. Даже контрацепция в некоторых католических странах теоретически была противозаконной, хотя на практике на нее часто смотрели сквозь пальцы. Получить развод было трудно во всех странах, а в некоторых — невозможно. Во многих частях Западной Европы (в которой Скандинавия, опять же, отчасти была исключением) государственные учреждения до сих пор в принудительном порядке подвергали цензуре театр, кино и литературу. Что касается радио и телевидения, то здесь государство почти везде имело монопольный контроль, работая по строгим правилам в отношении их содержания и нетерпимо относясь к инакомыслию или «неуважению». Даже в Великобритании, где в 1955 году появилось коммерческое телевидение, оно тоже строго регулировалось, а государство обязывало его обеспечивать «просвещение и информацию», а не только развлекать и показывать рекламу.

Толчком для цензуры, как и для налогообложения, была война. Во Франции и Британии некоторые строгие запреты относительно поведения и высказывания собственного мнения были введены во время Первой или Второй мировой войн и так и не были отменены. В других странах — в Италии, Западной Германии и некоторых из стран, которые они оккупировали, — послевоенные правила были наследием фашистских законов, которые демократические законодатели предпочли сохранить. Единичные примеры наиболее репрессивных учреждений контроля «морали», которые все еще действовали в начале 1960-х годов, уходили корнями в ХVIII век (видимо, самым очевидным анахронизмом был Кабинет лорда-камергера в Британии, который отвечал за цензурирование будущих театральных постановок; должности инспектора пьес и его заместителя были созданы еще в 1738 году). Конечно, огромным исключением из этого правила была Католическая церковь.

Со времени Первого Ватиканского собора 1870 года, состоявшегося под влиянием и покровительством признанного реакционера папы Пия IX, Католическая церковь придерживалась всеобъемлющего и решительно догматического взгляда на свои обязанности в качестве морального опекуна своей паствы. Именно потому, что современное государство неуклонно вытесняло его из сферы политической власти, Ватикан предъявлял бескомпромиссные требования к своим последователям другими способами. На самом деле, длинный и, с перспективы сегодняшнего дня, неоднозначный понтификат Эудженио Пачелли, папы Пия XII (1939-1958) не только сохранил духовные позиции церкви, но и даже вернул официальную церковь в политику.

Не скрывая привязанности к политической реакционности, начиная от тесных связей Ватикана с Муссолини и неоднозначной реакции на нацизм, и заканчивая восторженным отношением к диктаторам-католикам в Испании и Португалии, понтификат Пачелли также занял бескомпромиссную позицию в отношении внутренней политики демократических государств. Итальянским католикам четко дали понять пределы греховности и, что хуже, неприемлемости голосования за любого, кроме христианских демократов. Но даже в сравнительно либеральных Бельгии или Нидерландах местная католическая иерархия получила строгий приказ увещевать прихожан голосовать только за католические партии. Только в 1967 году, через девять лет после смерти Пия XII, голландский епископ осмелился публично заявить, что голландские католики могут голосовать за некатолическую партию, не рискуя отлучением от церкви.

В таких обстоятельствах неудивительно, что послевоенная католическая иерархия также заняла бескомпромиссную позицию в вопросах, касающихся семьи, морального поведения или неподобающих книг и фильмов. Но молодые миряне-католики, а также молодое поколение священников болезненно осознавали, что в конце 1950-х годов авторитарная строгость Ватикана в отношении публичного и частного пространства была вредным пережитком прошлого. В начале ХХ века большинство браков в Италии продолжались около двадцати лет, до смерти одного из супругов. К концу третьей четверти века средняя продолжительность брака составляла более тридцать пять лет, и люди все чаще требовали права на развод.

Между тем, послевоенный беби-бум подорвал демографические аргументы против контрацепции, и церковь с ее непреклонным сопротивлением осталась в одиночестве. Посещаемость месс снизилась во всей Западной Европе. Какими бы ни были причины — географическая и социальная мобильность традиционно послушной сельской паствы, политическая эмансипация женщин, уменьшение важности католических благотворительных учреждений и церковных школ в эпоху государства благосостояния — проблема действительно существовала и, по мнению наиболее проницательных католических иерархов, решить ее апеллированием к традициям и авторитету или подавить антикоммунистическими лозунгами в стиле конца 40-х годов ХХ века было невозможно. После смерти Пачелли его преемник папа Иоанн XXIII созвал новый Ватиканский собор, чтобы разобраться в этих трудностях и обновить взгляды и практику Церкви. Второй Ватиканский собор, как его стали называть, собрался 11 октября 1962 года. В ходе своей работы в течение следующих нескольких лет он изменил не только литургию и язык католического христианства (в буквальном смысле — латынь больше не использовалась в повседневной церковной практике, к ярости традиционалистского меньшинства), но и, что более важно, реакцию Церкви на проблемы современной жизни. Заявления Второго Ватиканского собора ясно дали понять, что Церковь больше не боится перемен и вызовов, не является противником либеральной демократии, смешанной экономики, современной науки, рационального мышления и даже светской политики. Были предприняты первые — очень осторожные — шаги к примирению с другими христианскими конфессиями, а также определенное признание обязанности церкви осуждать антисемитизм путем просмотра ее давней позиции о вине евреев в смерти Христа. Самое главное то, что авторитарные режимы больше не могли рассчитывать на поддержку Католической церкви, наоборот: в Азии, Африке и особенно в Латинской Америке церковь с большей вероятностью оказывалась в оппозиции к таким режимам.

Эти изменения не получили единодушного одобрения даже среди самих католиков-реформаторов. Один из делегатов на Второй Ватикан, молодой священник из Кракова, который позже поднялся вплоть до папского престола, видел свою задачу в том, чтобы полностью восстановить моральный авторитет и влияние непоколебимой католической власти. Второй Ватиканский собор также не смог преодолеть сокращение количества прихожан среди европейских католиков: даже в Италии Литургию в 1956 году посещали 69% всех католиков, а через двенадцать лет — только 48%. Но поскольку упадок религиозности в Европе отнюдь не ограничивался католической конфессией, очевидно, церковь была не в состоянии на это повлиять. Чего точно смог достичь Второй Ватикан (или по крайней мере способствовать этому и одобрить), то это окончательному разрыв между политикой и религией на европейском континенте.

После смерти ПияXII ни один папа и практически ни один епископ никогда больше не осмеливались угрожать католикам серьезными последствиями, если они не проголосуют правильно; а когда тесные связи между церковными иерархами и католическими или христианско-демократическими партиями в Нидерландах, Бельгии, Западной Германии, Австрии и Италии разорвались,[214] Второй Ватикан принес кардинальные изменения даже в франкистскую Испанию, где местная католическая власть имела исключительное влияние и привилегии. До середины шестидесятых годов испанский лидер запрещал все внешние проявления некатолической религиозной веры или практики. Но в 1966 году он почувствовал себя вынужденным принять закон, позволяющий существовать другим христианским церквям, хотя по-прежнему отдающий предпочтение католицизму, и в течение четырех лет была разрешена полная свобода (христианского) богослужения. Успешно лоббируя это запоздалое «восстановление» Католической церкви в Испании и, таким образом, установив безопасную дистанцию между Церковью и режимом при жизни Франко, Ватикан должен был избавить испанскую Церковь, по крайней мере, от некоторых последствий ее долгой и проблематичной связи со «старым порядком».

Этот культурный разрыв, как его стали называть, между религией и политикой, а также между католической церковью и ее недавним прошлым, сыграл решающую роль в создании «шестидесятых». Конечно, у реформаторских настроений Ватикана были пределы — для многих его участников стратегическим импульсом Второго Ватиканского собора было не принятие радикальных перемен, а их предотвращение. Когда несколько лет спустя право на аборты и либерализация разводов были поставлены на голосование в преимущественно католических странах, таких как Италия, Франция или Западная Германия, церковные власти энергично, хотя и безуспешно, выступили против них. Но даже по этим чувствительным вопросам Церковь не пошла на крайние меры, а само сопротивление больше не угрожало разделением сообщества. Церковь смирилась с уменьшением своей роли в обществе, которое на глазах превращалось в «пост-религиозное», и просто делала то, что могла.[215]

В некатолических странах — в Скандинавии, Соединенном Королевстве, в некоторых частях Нидерландов и среди немецкоязычного меньшинства Западной Европы — освобождение граждан из-под традиционного морального давления происходило по очевидным причинам менее целенаправленно, но если происходило, то даже более кардинально. Переходный период был самым поразительным в Великобритании. До конца 1950-х годов британским гражданам все еще запрещалось играть в азартные игры; читать или смотреть что-либо, что власть могла считать «неприличным» или политически чувствительным; защищать права гомосексуалов (уже не говоря о том, чтобы быть ими); делать аборты себе или другим; или беспроблемно разводиться, не претерпевая при этом публичного унижения. А если они совершали убийство или некоторые другие тяжкие правонарушения, их могли повесить.

Впоследствии, с 1959 года, традиционные устои зашатались. Акт о непристойных публикациях, принятый в том году, позволял защитить нецензурируемое произведение литературы для взрослых от обвинений в «непристойности», если его можно было трактовать «в интересах науки, литературы, искусства или познания». Теперь издатели и авторы могли защитить себя в суде, ссылаясь на ценность произведения в целом, а также имели право привлекать на свою защиту «экспертное» мнение. В октябре 1960 года состоялось печально известное испытание нового законодательства романом «Любовник леди Чаттерлей» (ничем другим неприметного романа Дэвида Герберта Лоуренса), за первое нецензурованое издание которого издательство Penguin Books привлекли к суду. Случай «Любовника» был необычным для британцев не только из-за до сих пор запрещенных фрагментов, которые стали доступными для чтения, но и из-за изображения эротических отношений между лицами, принадлежавшими к разным классам, и именно в этом заключалась его скандальность. Когда прокурор спросил свидетеля, позволил ли бы он прочитать этот роман его «жене или горничной» (именно так!), тот ответил, что вообще бы этим не занимался, но никогда бы не допустил, чтобы эта книга попала в руки его лесничего.

Издательство Penguin Books оправдали, допросив тридцать пять свидетелей в его защиту, и это судебное решение можно считать началом упадка морального авторитета британской власти. В том же году азартные игры были легализованы в Великобритании. Четыре года спустя смертная казнь была отменена новым лейбористским правительством. Лейбористы также разрешили создание финансируемых государством клиник планирования семьи, изменили законы о гомосексуальности и легализации абортов, а в следующем году — о прекращении театральной цензуры.

В 1969 году настала очередь Акта о разводе, который не так ускорил кардинальные преобразования в институте брака, как наглядно показал их масштабы: если в последний год перед Второй мировой войной в Англии и Уэльсе на каждые пятьдесят восемь браков приходилось всего один развод, то сорок лет спустя это соотношение стало один к трем.

Либеральные реформы по британскому образцу 1960-х годов были повторены по всей северо-западной Европе, хотя и с различными задержками. В конце 1960-х — 1970-х годах социал-демократические коалиционные правительства Западной Германии под руководством Вилли Брандта провели подобные изменения, однако их сдерживал не так закон или наличие прецедентов, как определенное сопротивление их партнеров по коалиции — экономически либеральных, но социально консервативных Свободных демократов. Во Франции отмена смертной казни должна была подождать прихода к власти социалистов Франсуа Миттерана в 1981 году, но там, как и в Италии, законы об абортах и разводе были переписаны в начале семидесятых годов. В целом, за исключением Великобритании и Скандинавии, раскрепощающие «шестидесятые» фактически добрались в Европу только в семидесятые годы. Однако, как только были внесены изменения в законодательство, социальные последствия проявились достаточно быстро: общий уровень разводов в Бельгии, Франции и Нидерландах утроился в период с 1970 по 1985 год.

Снижение авторитета государственных органов в вопросах морали и личных отношений никоим образом не предполагало снижения роли государства в культурных делах нации. Совсем наоборот. Широкий западноевропейский консенсус той эпохи заключался в том, что только у государства есть ресурсы для удовлетворения культурных потребностей своих граждан: предоставленным самим себе отдельным людям и сообществам не хватило ни средств, ни идей. В обязанности хорошо управляемых государственных институтов входило обеспечение населения не только едой, крышей над головой и рабочими местами, но и духовной пищей. Позиция социальных и христианских демократов в этих вопросах была сходной; кроме того, и те, и другие были последователями великих реформаторов викторианской эпохи, хотя последние и имели в своем распоряжении значительно бόльшие возможности. Культурный бунт 1960-х годов мало что изменил в этой области: новая («контр»)культура требовала и получала такое же финансирование, как и старая.

1950-1960-е годы стали золотой эрой фондирования культуры. Еще в 1947 году лейбористское правительство в Британии добавляло к местным налогам шестипенсовик, чтобы оплачивать местные художественные проекты — театры, филармонические общества, региональную оперу и тому подобное. Это предшествовало основанию в 1960-х годах Художественных советов, через которые беспрецедентное количество местных и общенациональных фестивалей и институтов, а также художественные образовательные учреждения получали государственные финансовые щедроты. Французская Четвертая республика, более ограниченная в средствах, проявляла меньшую щедрость; исключением были традиционные престижные заведения высокой культуры — музеи, Парижская опера, «Комеди Франсез»[216] — и государственные радио- и телеканалы. Но после того как де Голль вернулся к власти и назначил Андре Мальро на должность министра культуры, все изменилось.

Французское государство издавна играло роль мецената. Но Мальро понимал свое предназначение кардинально по-новому. По традиции королевский двор, а впоследствии — республиканские институты использовали свое влияние и кошелек для того, чтобы привозить художников и искусство в Париж (или Версаль), высасывая ресурсы из остальной страны. Теперь правительство тратило деньги на то, чтобы спектакли и артисты оставались в регионах. Музеи, галереи, фестивали и театры начали распространяться по французским провинциям. Самый известный из них, летний театральный фестиваль в Авиньоне, основал Жан Вилар в 1947 году, но известность он приобрел в 1950-1960-х годах, когда постановки Вилара сыграли существенную роль в преобразовании и обновлении французского театра. Немало известных французских актеров — Жанна Моро, Мария Казарес, Жерар Филип — работали в Авиньоне. Именно там, а также в таких неожиданных местах, как Сент-Этьен, Тулуза, Ренн или Кольмар, начался французский художественный ренессанс.

Поощрение культурной жизни в провинции со стороны Мальро, конечно, зависело от инициативы из центра. Даже сам проект Вилара с его иконоборческими целями был типично парижским: он имел целью не донести культуру до регионов, а покончить с обычаями традиционного театра — «возвращение в театр, в коллективное искусство жизни... помочь ему вздохнуть полной грудью, выпустить из подвалов и гостиных: соединить архитектуру и театральную поэтику» — то есть то, что легче было бы сделать подальше от Парижа, но за правительственный счет и при поддержке министерства.

С другой стороны, в такой по-настоящему децентрализованной стране, как Федеративная Республика Германия, культура и искусство были непосредственным результатом деятельности местной власти и региональных интересов.

В Германии, как и в других странах Западной Европы, в послевоенные десятилетия государственные расходы на искусство существенно выросли. Но поскольку культурные и образовательные вопросы в Западной Германии принадлежали к полномочиям земель, имело место значительное дублирование усилий. В каждой земле и в самых значительных городах и городках были оперные труппы, оркестры и концертные залы, танцевальные труппы, субсидируемые театральные и художественные коллективы. По некоторым подсчетам, в Западной Германии к моменту объединения было 225 региональных театров, бюджет которых на 50-70% состоял из субсидий земли или города. Как и во Франции, эта система уходила своими корнями в прошлое. В случае с Германией — в средневековые микро-княжества, герцогства и церковные феоды, многие из которых содержали придворных музыкантов и художников на постоянной основе и регулярно заказывали новые работы.

Это имело существенные преимущества. Несмотря на некоторую неуверенность постнацистской Западной Германии в своих собственных культурных возможностях, щедро финансируемые культурные заведения страны стали Меккой для художников всех мастей. Штуттгартский балет, Берлинский симфонический оркестр, Кельнская опера и десятки небольших учреждений — Национальный театр Мангейма, Государственный театр Висбадена и так далее — предлагали постоянную работу (а также пособия по безработице, медицинское страхование и пенсии) тысячам танцоров, музыкантов, актеров, хореографов, театральных техников и офисных сотрудников. Многие из танцоров и музыкантов приехали из-за рубежа, в том числе из США. Они, не меньше, чем местная публика, которая платила субсидированные тарифы, чтобы посмотреть и услышать их выступление, извлекли огромную выгоду из процветающей европейской культурной сцены.

Подобно 1960-м годам, которые во многих краях наступили только в начале 1970-х, стереотипные 1950-е — стабильные, душные, стерильные, застойные — были скорее мифом. В пьесе «Оглянись во гневе» Джон Осборн устами Джимми Портера высмеивает фальшь послевоенного процветания и самодовольства; вне всякого сомнения, налет показной вежливой покорности, который полностью стерся лишь в конце десятилетия, сильно огорчал многих современников и особенно молодежь.

Но на самом деле в 1950-е годы появилось немало оригинальных произведений; многие из них, особенно в театре, литературе и кино, не были однодневными и представляли интерес в длительной перспективе. Теперь Западная Европа компенсировала искусством то, что потеряла во влиянии и политическом престиже. На самом деле конец 1950-х был чем-то вроде «бабьего лета» для «высокого» европейского искусства. Обстоятельства были необычайно благоприятными: «европейское качество» (пугающие цитаты еще не приобрели иронического осуждения более поздних десятилетий) впервые подкреплялось крупномасштабным государственным финансированием, но еще не подвергалось популистским требованиям «доступности», «подотчетности» или «актуальности».

Премьера пьесы Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо», в марте 1953 года в парижском театре «Вавилон», ввела европейский театр в золотую эпоху модернизма. По ту сторону Английского канала English Stage Company поставила в лондонском театре «Королевский двор» Беккета и пьесы восточногерманского драматурга Бертольда Брехта, а также театральные работы Джона Осборна, Гарольда Пинтера и Арнольда Вескера. Все их произведения сочетали стилистический минимализм и эстетическое пренебрежение к технике, которые было трудно найти в традиционном политическом спектре. Даже классический британский театр обрел больше авантюрности. В конце 1950-х к несравненному поколению английских театральных рыцарей — Оливье, Гилгуда, Ричардсона, Редгрейва, Гиннесса — присоединились молодые актеры, которые только закончили университеты (в основном Кембридж), и замечательная плеяда режиссеров и продюсеров-новаторов, среди которых стоит упомянуть Питера Брука, Питера Холла и Джонатана Миллера.

Впервые идея Королевского национального театра возникла в 1946 году, однако официально он был основан в 1962-м, а свой постоянный дом на южном берегу Темзы получил лишь в 1976 году. Режиссером-основателем театра стал Лоуренс Оливье, а его советником и ассистентом — театральный критик Кеннет Тайнен. Вместе с «Королевской шекспировской труппой» Национальный театр, которому суждено было стать главным заказчиком и сценой для новой британской драматургии, был главным получателем щедрот Художественного совета. Заметим, это не означало, что театр стал более популярным развлекательным жанром. Наоборот: с тех пор, как мюзик-холлы пришли в упадок, театр был прерогативой среднего класса — даже когда речь шла о якобы пролетарской теме. Драматурги могли писать пьесы о жизни рабочего класса, но их зрителями были представители среднего.

Точно так же, как Беккет и его работы легко мигрировали в Великобританию, так и британский театр и его ведущие деятели очень комфортно работали за границей. После того как Питер Брук заработал себе репутацию лондонскими постановками Шекспира (из которых самой известной была «Сон в летнюю ночь»), он навсегда перебрался в Париж, легко преодолев художественный и языковой барьеры В начале 1960-х уже можно было говорить о появлении «европейского театра» или, по крайней мере, о театре, материалом которого были неоднозначные, современные европейские темы. Пьеса «Заместитель» Рольфа Хоххута[217], премьера которой состоялась в Германии в 1963 году, а вскоре после того — в Британии, остро критикует папу Пия XII за то, что во время войны он не смог помочь евреям. Однако в своей следующей работе «Солдаты» (1967) Хоххут уже направляет критику на Уинстона Черчилля за бомбардировки немецких городов, поэтому в Великобритании спектакль сначала запретили.

Пятидесятые годы сказались еще и тем, что европейское искусство захлестнула «новая волна» писателей и кинорежиссеров, которые отошли от традиционных сюжетов и обратили внимание на секс, молодежь, политику и равнодушие. Это стало предвестником тех тенденций, которые поколения 1960-х потом считало своим собственным достижением. Самые влиятельные западноевропейские романы 1950-х годов — «Конформист» Альберто Моравиа (1951), «Падение» Альбера Камю (1956), или «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса (1959) — во многих аспектах были более оригинальными и уж точно смелее, чем любые более поздние произведения. Даже «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган (1953) или «Аутсайдер» Колина Уилсона (1956), нарциссические рассказы о самокопании подросткового возраста (окрашенные в случае Уилсона намеком на авторитарную мизантропию), были оригинальными в свое время. Написанные, когда их авторам было соответственно восемнадцать и двадцать четыре года, их тематика — и их успех — предвосхитили «молодежную революцию» шестидесятых годов на целое десятилетие.

Несмотря на уже отмеченное снижение посещаемости кинотеатров, именно во второй половине 1950-х и в начале 1960-х годов европейские фильмы приобрели прочную репутацию художественных и оригинальных. Действительно, вероятно, существовала связь, поскольку кино в Западной Европе превратилось (или пришло в упадок) из популярного развлечения в высокую культуру. Бесспорно, ренессанс европейского кино был вызван не запросом со стороны зрителей; если бы его оставили им на растерзание, французский кинематограф не вышел бы за пределы «качественных» исторических фильмов начала 1950-х годов, в немецких кинотеатрах и дальше шли бы романтические «отечественные» фильмы, где действие происходит в Шварцвальде, а британские зрители питались бы сочетанием фильмов о войне и все более вульгарной легкой комедии. В любом случае европейская массовая аудитория продолжала явно отдавать предпочтение популярному американскому кино.

По иронии судьбы, именно увлечение американскими фильмами, в частности мрачным, неприукрашенным стилем «нуар» конца 40-х годов ХХ века, начало революцию среди новой плеяды французских кинематографистов. Истощив тематические клише и декорации в стиле рококо, которые использовало старшее поколение, группа молодых французов, названных с легкой руки французского критика Пьера Биллара в 1958 году «Новой волной», решила заново изобрести кинопроизводство во Франции: сначала в теории, затем — на практике. Теоретический компонент, заложенный в новом периодическом издании Cahiers du Cinéma («Кинематографические записки»), сосредоточивался вокруг толкования роли режиссера как «автора»: например, в работах Альфреда Хичкока, Говарда Хоукса или итальянских неореалистов их увлекала их «автономия» — то, как им удавалось «подписать» свои фильмы, даже когда они работали в студиях. По той же причине они отстаивали — а затем игнорировали — фильмы более раннего поколения французских режиссеров, в частности Жана Виго и Жана Ренуара.

Хотя для всего этого предполагалось наличие интуитивно хорошего вкуса, теоретические полутона, в которых все это подавали, были малоинтересны — часто даже непонятны — за пределами очень узкого круга. Но практическое воплощение руками Луи Маля, Жана-Люка Годара, Клода Шаброля, Жака Риветта, Эрика Ромера, Аньес Варда и особенно Франсуа Трюффо, изменило лицо кино. В период с 1958 по 1965 год французские студии выполнили поразительный объем работ. Маль создал киноленты «Лифт на эшафот» и «Любовники» (обе — в 1958 году), «Зази в метро» (1960), «Частная жизнь» (1961) и «Блуждающий огонёк» (1963). Годар был режиссером «На последнем дыхании» (1960), «Женщина есть женщина» (1961), «Жить своей жизнью» (1962), «Посторонние» (1964) и «Альфавиль» (1965). Среди творчества Шаброля того же периода — «Красавчик Серж» (1958), «Двойной поворот ключа» (1959), «Милашки» (1960) и «Око лукавого» (1962).

Чем Трюффо, Годар и их коллеги восхищались в черно-белых американских фильмах их молодости, то это отсутствием «искусственности». А американцы и другие зрители, со своей стороны, были в восторге от изящества и интеллектуальной изысканности французских режиссерских адаптаций американского реализма — уникального умения французов наделить низкие человеческие взаимоотношения потрясающей культурной глубиной. В фильме Эрика Ромера «Моя ночь у Мод» (1969) Жан-Луи — провинциальный математик, которого играет Жан-Луи Трентиньян, проводит заснеженную ночь на диване в доме Мод (Франсуа Фабиан), соблазнительной и умной подруги знакомой. Как католик Жан-Луи переживает муки сомнений относительно этичности ситуации, а также относительно того, стоит или нет переспать с хозяйкой; время от времени он делится своими размышлениями о морали с коллегой-коммунистом. Ничего не происходит, и он идет домой.

Сложно себе представить, чтобы такой фильм снял американский или даже британский режиссер, не говоря уже о том, чтобы выпустить в массовый прокат. Но для поколения евро-американских интеллектуалов фильм Ромера вобрал в себя всю утонченность, разочарованность, остроумие, символизм, зрелость и европейскость французского кино.

Тогдашние итальянские ленты, хоть и были довольно популярны за рубежом, такого впечатления не производили. Успешные кинофильмы слишком неуклюже обыгрывали новый образ Италии и итальянцев как богатых и «сексуальных»: их сюжеты часто построены вокруг телесных прелестей Софи Лорен или комических ролей, которые в образе разочарованного развратника играл Марчелло Мастроянни, например, в фильме «Развод по-итальянски» (1961) или «Брак по-итальянски» (1964).

Мастроянни впервые сыграл эту роль, хотя и в гораздо более серьезной тональности, в фильме Федерико Феллини «Сладкая жизнь» (1960). Феллини и сам имел верных поклонников во многих кругах, которые восхищались Трюффо и Годаром, особенно после выхода фильмов «Восемь с половиной» (1963) и «Джульетта и духи» (1965). Старшее поколение одаренных итальянских режиссеров еще не ушло на покой — Витторио де Сика создал по пьесе Сартра кинофильм «Затворники Альтоны» (1962), вместе с Феллини режиссировал «Боккаччо ’70» (1962) и под конец десятилетия взялся за съемки фильма «Сад Финце-Контини». Однако их работы по политическому и эстетическому воздействию так и не смогли сравниться с большинством фильмов в жанре неореализма 40-х годов ХХ века, с которым прежде всегда ассоциировали де Сику. Влиятельнее были фигуры вроде Микеланджело Антониони. В фильмах «Приключение» (1960), «Затмение» (1962) и «Красная пустыня» (1964), все с Моникой Витти в главных ролях, жесткая кинематография Антониони и неприятные, циничные, разочарованные персонажи были предвестниками враждебного и отстраненного мира искусства конца 1960-х, проникновенно изображенного самим Антониони в фильме «Фотоувеличение» (1966).

Итальянскому кинематографу не хватало соблазнительной интеллектуальности французских (или шведских) фильмов, но что все они имели с избытком, так это стиль. Именно этот европейский стиль — изменчивое сочетание художественной самонадеянности, интеллектуальной претенциозности и остроумия — отличал континентальное европейское кино для зарубежной (особенно американской) аудитории. К концу 1950-х годов Западная Европа не просто оправилась от депрессии и войны — она снова стала магнитом для начинающих эстетов. У Нью-Йорка были деньги и, возможно, современное искусство. Но Америка все еще была, как казалось даже многим американцам, немного неотесанной. Отчасти привлекательность Джона Ф. Кеннеди как кандидата и президента заключалась в культивируемом космополитизме его вашингтонского окружения — "Камелот»[218]. А Камелот, в свою очередь, многим обязан европейскому происхождению и континентальной самопрезентации жены президента.

То, что Жаклин Кеннеди привнесла в Белый дом европейский стиль, вряд ли могло кого-то удивить. Европейский «бренд», как печать статусности и качества, в конце 1950-х и 1960-х годах переживал невиданный расцвет. Этикетка европейскости, прикрепленная к товару, идее или человеку, была знаком отличия, а значит, повышала цену. На самом деле такая перемена произошла не так давно. Бесспорно, «articles de Paris[219]» давно заняли свое место на рынке предметов роскоши — минимум с конца ХVIII века; а швейцарские часы были известны своим качеством на протяжении многих десятилетий. Но то, что автомобили, произведенные в Германии, в силу самого этого факта превосходили своим качеством другие, или то, что итальянская одежда, бельгийский шоколад, французская посуда или датская мебель были безоговорочно лучшими, двадцать лет назад прозвучало бы странно.

Если какие-то европейские товары и имели до недавнего времени такую репутацию, то это английские — наследие промышленного первенства Британии в XIX веке. Британские товары для домашнего обихода, транспортные средства, инструменты и оружие издревле высоко ценились на зарубежных рынках. Однако в 30-40-х годах ХХ века британские производители так успешно испортили свой имидж, практически во всех отраслях кроме мужской одежды, что единственной нишей, которая оставалась свободной для британских розничных торговцев в начале 1960-х, были пестрые низкокачественные вещи, которые принадлежали к мимолетным модным увлечениям, и поэтому в следующем десятилетии британцы нещадно эксплуатировали этот рынок.

Примечательной в природе европейской торговли была ее сегментированность по товарам и странам. Итальянские автомобили — FIAT, Alfa Romeo, Lancia — считались ненадежным хламом. Но такая позорная репутация автомобильной отрасли никоим образом не влияла на непревзойденную репутацию Италии на других рынках — изделий из кожи, товаров «высокой моды» и даже в менее изысканной отрасли — домашней бытовой техники[220].

Международный спрос на немецкую одежду или продукты питания практически отсутствовал, и это вполне заслуженно. Но к 1965 году все, что было изготовлено на немецком токарном станке или разработано немецкими инженерами в британских и американских магазинах покупали не торгуясь. Всеобщее признание качества в ряде разноплановых отраслей получило только скандинавское производство, но даже там рынок имел четкую сегментацию. Состоятельные иностранцы наполняли свои дома изысканной шведской или датской мебелью, даже если она была немного хрупкой, потому что была такой «современной». Но того же самого потребителя привлекали шведские автомобили Volvo, даже несмотря на абсолютное отсутствие у них стиля, именно потому, что они казались неразрушимыми. Однако оба качества — «стиль» и «ценность» — теперь неразрывно отождествлялись с «Европой — часто в противовес Америке.

Париж оставался столицей высокой моды в женской одежде. Но Италия, с более низкими затратами на рабочую силу и не ограниченная нормированием текстиля (в отличие от Франции или Великобритании), еще в 1952 году стала серьезным конкурентом, когда в Сан-Ремо состоялся первый международный фестиваль мужской моды. Каким бы новаторским ни был ее стиль, французская haute couture — от Кристиана Диора до Ива Сен-Лорана — была вполне в духе общественных традиций: еще в 1960 году французские (и не только) редакторы журналов и критики надевали шляпы и перчатки не только на ежегодные показы мод, но и просто на работу. До тех пор, пока женщины среднего класса брали свою одежду у горстки парижских дизайнеров и модных домов, статус последних (и прибыль) оставались в безопасности. Но к началу шестидесятых европейские женщины — как и мужчины — больше не носили официальные шляпы, стильную верхнюю одежду или вечерние туалеты каждый день. Массовый рынок одежды воспринимал сигналы как снизу, так и сверху. За Европой уверенно закрепился имидж столицы моды и элегантности, но будущее было за более эклектичными трендами, многие из которых стали европейскими адаптациями американских и даже азиатских первоисточников; особую ловкость в этом проявили итальянцы. В сфере идей и моды на европейской арене лидировал Париж, и так продолжалось еще некоторое время. Но будущее было за другими.

На собрании Конгресса за культурную свободу в Милане в марте 1955 года Раймон Арон предложил в качестве темы для обсуждения «Конец идеологической эпохи». В то время некоторые из его слушателей сочли это предложение несколько преждевременным — в конце концов, за Железным занавесом, да и не только там, казалось, что идеология живет и процветает. Но Арон был прав. Западноевропейское государство, возникшее в те годы, все больше отдалялось от любого доктринального проекта; и, как мы видели, возникновение государства всеобщего благосостояния разрядило старую политическую вражду. Больше людей, чем когда-либо прежде, проявляли прямой интерес к политике и расходам государства, но они больше не ссорились из-за того, кто должен это контролировать. Казалось, что европейцы намного раньше, чем ожидалось, добрались до «просторных, освещенных солнцем равнин» (Черчилль) зажиточности и мира, где политика уступала место правлению, а правление все больше заключалось в администрировании.

Однако предсказуемым следствием государства-няни, даже постидеологического государства-няни, было то, что для любого, кто вырос, не зная ничего другого, долгом государства было выполнить свое обещание о создании еще лучшего общества; следовательно, когда что-то шло не так, виновато было государство. Очевидная рутинизация государственных дел, сосредоточенных в руках благонамеренного класса надзирателей, не гарантировала общественного равнодушия к ним. По крайней мере, в этом смысле предсказания Арона не сбылось. Поэтому именно его промахи больше всего раздражали и возмущали то поколение, которое выросло в социал-демократическом раю, к которому стремились их родители. Ключевой признак этого парадокса можно без преувеличения увидеть в сфере государственного планирования и деятельности, в которой прогрессивное государство с обеих сторон железного занавеса было на удивление активным.

После Второй мировой войны сочетание демографического роста и быстрой урбанизации выдвинуло беспрецедентные требования к городским планировщикам. В Восточной Европе, где многие городские центры были разрушены или наполовину заброшены к концу войны, двадцать миллионов человек переселились из сельской местности в города и поселки в первые два послевоенных десятилетия. В Литве к 1970 году половина населения жила в городах; двадцать лет назад этот показатель составлял всего 28%. В Югославии, где население, занимавшееся сельским хозяйством, уменьшилось на 50% в период между освобождением и 1970 годом, происходил большой миграционный переток из сел в города. На протяжении 1948-1970 годов хорватская столица Загреб увеличилась вдвое — от 280 до 566 тысяч населения; аналогичным образом количество жителей Белграда выросло с 368 до 746 тысяч. Бухарест вырос с 886 000 до 1 475 000 человек в период с 1950 по 1970 год. В Софии число жителей выросло с 435 000 до 877 000. В СССР, где городское население обогнало сельское в 1961 году, Минск — столица Белорусской Республики — вырос с 509 000 в 1959 году до 907 000 всего двенадцать лет спустя. Результатом этого, во всех этих городах от Берлина до Сталинграда, стало классическое строительное решение советской эпохи: километр за километром одинаковых серых или коричневых бетонных конструкций, дешевых, плохо построенных, без каких-либо примечательных архитектурных изысков.

В тех городах, где центральные районы остались неповрежденными (как в Праге) или были тщательно отреставрированы по старым планам (Варшава, Ленинград), новые дома в основном вырастали в окрестностях, образуя длинный ряд пригородных спальных районов, которые тянулись вплоть до сельской местности. Кое-где — например, в словацкой столице Братиславе — новые дебри появлялись прямо в сердце города. Что же до меньших городков и поселков, вынужденных принимать десятки тысяч бывших крестьян, которые превратились в шахтеров или сталеваров, то им сохранять было нечего. Поэтому они, в буквальном смысле на глазах, становились промышленными общежитиями, лишенные даже остатков изящества старого города. Работники колхозов были вынуждены переселяться в агрогородки, основателем которых в 1950-х годах был Никита Хрущев, а позже усовершенствовал Николае Чаушеску. Архитектура новых государственных сооружений — учебных заведений, Домов культуры, партийных офисов, — была тщательно смоделирована по советскому образцу: иногда сознательно соцреалистическая, всегда крупногабаритная, редко привлекательная.

Форсированная индустриализация, сельская коллективизация и агрессивное пренебрежение к частным потребностям помогают объяснить пагубность коммунистического градостроительства. Но западноевропейские отцы городов справились не намного лучше. Особенно в Средиземноморской Европе массовая миграция из сельской местности в города создавала сопоставимую нагрузку на городские ресурсы. Население Больших Афин выросло с 1 389 000 человек в 1951 году до 2 540 000 в 1971 году. Население Милана за тот же период выросло с 1 260 000 до 1 724 000 человек, население Барселоны — с 1 280 000 до 1 785 000 человек. Во всех этих местах, как в небольших городах на севере Италии, так и в быстро расширяющихся пригородах Лондона, Парижа, Мадрида и других местах, планировщики не могли угнаться за спросом. Как и их современники в коммунистических городских управлениях, их интуитивным решением было построить большие кварталы однородного жилья — либо на площади, расчищенной войной и городскими перестройками, либо в зеленых зонах на краю городов. В частности, в Милане и Барселоне, где первое поколение мигрантов с юга начало переезжать из трущоб в квартиры в многоэтажках в 1960-х годах, результат удручающе напоминал Советский блок, с тем лишь дополнительным отягчающим обстоятельством, что многие потенциальные арендаторы не могли позволить себе снимать жилье недалеко от места работы. Поэтому они были вынуждены совершать длительные ежедневные поездки в неудобном общественном транспорте или же на недавно приобретенных автомобилях, что создавало еще большую нагрузку на городскую инфраструктуру.

Но характерное уродство городской архитектуры в Западной Европе в эти годы нельзя объяснить только демографическим давлением. «Новый брутализм» (как его окрестил архитектурный критик Рейнер Банэм) не был случайностью или недосмотром. В Западной Германии, где многие крупные города страны были перестроены с поразительным отсутствием воображения и видения. В Лондоне, где архитектурный департамент Совета графства санкционировал массовые жилищные проекты, такие как агрессивно банальное, продуваемое всеми ветрами поместье Элтон в Рохемптоне, создатели которого вдохновлялись стилистикой Ле Корбюзье[221], — уродство казалось почти преднамеренным, тщательно спроектированным. Ужасный миланский небоскреб Torre Velasco, железобетонный небоскреб, построенный между 1957 и 1960 годами частным англо-итальянским консорциумом, был типичным примером агрессивного гипермодернизма той эпохи, смысл которой состоял в том, чтобы разрушить все привязанности к прошлому. Когда в марте 1959 года Совет строителей Франции одобрил проект будущей башни Монпарнас, в их докладе был сделан вывод: «Париж не может позволить себе потеряться в прошлом. В ближайшие годы Париж должен претерпеть впечатляющие метаморфозы.»

Как следствие, появилась не только башня Монпарнас (или ее внебрачный ребенок — уродливый деловой и жилой комплекс в Ла-Дефанс), но сыпь новых пригородов — чрезвычайно густонаселенных многоквартирных кварталов («grands ensembles», как их символично прозвали), лишенных рабочих мест, инфраструктуры и скученных на окраинах большого Парижа. Одним из первых и самых известных из них был район в Сарселе, на севере Парижа; его население выросло с каких-то 8 тысяч в 1954 году до 35 тысяч уже через семь лет. Социологически и эстетически он был лишен корней, напоминая современные пригороды с рабочими общежитиями в других странах (например, удивительно похожий район Лаздинай на окраине Вильнюса, в Литве) гораздо больше, чем что-либо в традиционном французском жилищном дизайне или городских традициях.

Этот разрыв с прошлым был преднамеренным. Европейского «стиля», которым так восхищались в других сферах жизни, здесь нигде не было видно. Действительно, этого сознательно и тщательно избегали. Архитектура 1950-х и особенно 1960-х годов была сознательно антиисторической; она порвала с прошлым по дизайну, масштабу и материалам (сталь, стекло и железобетон были наиболее предпочтительными).[222] Результат не обязательно выходил оригинальнее, чем то, что создавали раньше: наоборот, проекты «городской перепланировки», которые в те десятилетия изменили облик многих европейских городов, были колоссальной упущенной возможностью.

В Британии, как и в других странах, подход к «городскому планированию» в лучшем случае был тактическим и неоднородным. Не разрабатывалось никаких долгосрочных стратегий относительно того, как совместить жилые здания, услуги, рынок труда или досуга (в новых массивах и жилых комплексах почти не было кинотеатров, не говоря уже о спортивных заведениях и полноценной транспортной инфраструктуре).[223] Цель состояла в том, чтобы быстро и дешево расчистить городские трущобы и разместить растущее население: в период с 1964 по 1974 год только в Лондоне было возведено 384 башни-многоэтажки. Многие из них будут заброшены в течение двадцати лет. Один из наиболее вопиющих образцов, Ронан-Пойнт в лондонском Ист-Энде, слава Богу, рухнул сам в 1968 году. Архитектура общественных зданий была не намного лучше. Центр Помпиду (спроектированный в 1960-х годах, но открытый для посетителей лишь в 1977 году), как и комплекс Ле-Аль несколько западнее, возможно, и создали в центре Парижа ряд популярных культурных достопримечательностей, но в более отдаленной перспективе им не удалось стать органичной частью этого района или дополнить древнюю архитектуру вокруг. То же касалось и нового Института образования при Лондонском университете, нарочито расположенном на Уоберн-сквер, в сердце старого района Блумсбери — по словам Роя Портера, знатока истории Лондона, «уникального в своем уродстве». Подобным образом комплекс на южном берегу Темзы стал центром бесценного разнообразия видов сценического искусства и художественных услуг; но его мрачные низкие сооружения, продуваемые всеми ветрами переулки и потрескавшиеся бетонные фасады остаются удручающим свидетельством того, что специалист по урбанистике Джейн Джейкобс назвала «ядом серости».

Остается неясным, почему послевоенные европейские политики и планировщики совершили так много ошибок, даже если мы допустим, что после двух мировых войн и продолжительной экономической депрессии возникла тяга ко всему свежему, новому и не связанному с прошлым. Не то чтобы современники не осознавали уродства своей новой среды обитания: обитатели гигантских жилых комплексов, многоквартирных домов и новых городов никогда не любили их, и они откровенно говорили об этом всем, кто спрашивал их мнения. Архитекторы и социологи, возможно, и не понимали, что их проекты в течение одного поколения породят социальных изгоев и жестокие банды, но эта перспектива была достаточно ясна жителям. Даже европейское кино, которое всего несколько лет назад с любовью и ностальгией относилось к старым городам и городской жизни, теперь сосредоточилось вместо этого на холодной, жесткой безликости современного мегаполиса. Такие режиссеры, как Годар или Антониони, получали почти чувственное удовольствие, снимая безвкусную новую городскую и промышленную среду в таких фильмах, как «Альфавиль» (1965) или «Красная пустыня» (1964).

Особой жертвой послевоенного архитектурного иконоборчества были вокзалы, ювелирные воплощения достижений викторианской эпохи и нередко полноценные памятники архитектуры. Железнодорожные станции пострадали и в Соединенных Штатах (многие до сих пор вспоминают уничтожение Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке в 1966 году как поворотный момент официально одобренного хулиганства); но американские городские архитекторы, по крайней мере, могли оправдать себя тем, что перспективы железнодорожного транспорта против автомобиля и самолета казались мрачными. Но в условиях перенаселенности небольшого континента будущее железнодорожных перевозок в Европе никогда всерьез не ставилось под сомнение. Станции, которые были снесены в Европе, были заменены безвкусными, непривлекательными зданиями, выполняющими ту же функцию. Разрушение вокзала Юстон в Лондоне, или Парижского вокзала Монпарнас, или элегантного Ангальтского вокзала в Берлине не имело ни практического смысла, ни оправдания с точки зрения эстетики.

Сам масштаб разрушения городов, общеевропейское стремление покончить с прошлым и перейти за одно поколение от руин к ультрасовременности не должно было остаться безнаказанным (к счастью, этому способствовала рецессия 1970-х годов, которая урезала государственные и частные бюджеты одинаково и остановила оргию обновления). В 1958 году, еще до того, как пароксизм реконструкции городов достиг своего пика, группа защитников природы в Великобритании основала Викторианское общество. Это была типично британская волонтерская организация, посвященная выявлению и сохранению архитектурного наследия страны, находящегося под угрозой; но в течение следующего десятилетия по всей Западной Европе появились сети активистов, вдохновленных аналогичным образом, которые заставляли жителей, ученых и политиков действовать совместными усилиями, чтобы предотвратить дальнейшие потери. Если им не удавалось спасти определенный район или здание, то они, по крайней мере, могли сохранить то, что от них осталось, — как в случае фасадной части и внутренней галереи Палаццо Делле Стеллине на улице Корсо Маджента в Милане. Это было все, что уцелело от городского приюта XVII века, остальная часть которого была разрушена в начале 1970-х годов.

В материальной истории европейского города 1950-е и 1960-е годы были поистине ужасными десятилетиями. Ущерб, который был нанесен физической ткани городской жизни в те годы, — это темная, все еще наполовину не признанная обратная сторона «тридцати славных лет» экономического развития; она определенным образом соответствовала той цене, которую пришлось заплатить за промышленную урбанизацию предыдущего века. Хотя в последующие десятилетия были осуществлены определенные коррекции — в частности во Франции, где плановая модернизация и мощные инвестиции в дороги и транспортные сети ощутимо улучшили качество жизни в некоторых депрессивных загородных массивах, — потери так никогда и не были полностью возмещены. Крупные города — прежде всего Франкфурт, Брюссель, Лондон — слишком поздно обнаружили, что продали свое городское право первородства за беспорядочную похлебку с жестокостью.

Ирония судьбы, в частности, заключается в том, что безжалостно «обновленные» и перестроены городские ландшафты периода 1960-х годов больше всего презирали именно молодые люди, которые в них жили. Их дома, улицы, кафе, фабрики, офисные помещения, школы и университеты, возможно, и были современными и неумолимо «новыми». Но за исключением тех, кому повезло больше, среда, в которой они оказались, виделась им уродливой, бездушной, бесчеловечной, душной и — по определению, которое приобретало популярность, — «отчужденной». Вполне ожидаемо, что, когда сытые, образованные дети благонамеренных европейских государств благосостояния выросли в своих красивых домах и восстали против «системы», первые признаки грядущего взрыва почувствовали панельные бетонные общежития бездушного университетского кампуса, небрежно воткнутого среди многоэтажек и пробок переполненного парижского пригорода.

XII. Призрак революции

О сексе стало известно в 1963 году, между отменой запрета «Любовника леди Чаттерлей» и первой пластинкой The Beatles.

Филип Ларкин

Революция — мы так ее любили.

Даниель Кон-Бендит

Восстание раскаявшейся буржуазии против самодовольного и деспотичного пролетариата — одно из самых причудливых явлений нашего времени.

Сэр Исайя Берлин

Теперь все журналисты мира лижут вам задницы... но не я, мои дорогие. У вас лица избалованных детей, и я ненавижу вас, как ненавижу ваших отцов… Когда вчера в Валле Джулия вы избили полицию, я посочувствовал полиции, потому что они сыновья бедняков.

Пьер Паоло Пазолини (июнь 1968)

Мы не с Дубчеком. Мы с Мао.

Итальянский студенческий лозунг, (1968)

Моменты, имеющие большое культурное значение, часто оцениваются только в ретроспективе. Шестидесятые годы были другими: современники считали эти времена — и самих себя — беспрецедентно важными, и это было одной из особенностей той эпохи. Значительная часть шестидесятых прошла, если вспомнить песню британской группы «The Who», «в разговорах о моем поколении». Как мы увидим, это не было совершенно необоснованным беспокойством; но оно, как и следовало ожидать, привело к некоторым искажениям перспективы. 1960-е годы действительно были десятилетием необычайных последствий для современной Европы, но не все, что казалось важным в то время, оставило свой след в истории. Тенденция самовлюбленного иконоборчества — будь то в одежде или в идеях — иссякла очень быстро; зато действительно революционные изменения в политике и государственных делах, которые начались в конце 1960-х, набрали полные обороты лишь через несколько лет. И политическая география шестидесятых годов может ввести в заблуждение — самые важные события не всегда происходили в самых известных местах.

К середине 1960-х годов социальные последствия послевоенного демографического взрыва ощущались повсеместно. Европа, как казалось, была полна молодежи — во Франции к 1968 году к категории студенческого возраста, то есть от 16 до 24 лет, принадлежало восемь миллионов человек, что составляло 16,1% от общей численности населения страны. В прежние времена такой демографический взрыв создал бы огромную нагрузку на продовольственные ресурсы страны; и даже если бы людей можно было накормить, их перспективы на работу были бы мрачными. Но во времена экономического роста и процветания главная проблема, стоящая перед европейскими государствами, заключалась не в том, как накормить, одеть, обеспечить жильем и, в конечном счете, трудоустроить растущее число молодых людей, а как обеспечить их образованием.

До 1950-х годов большинство детей в Европе бросали школу после окончания начального образования, обычно в возрасте от 12 до 14 лет. Во многих странах не слишком придерживались требований относительно обязательного начального образования, введенных в конце XIX века; дети крестьян в Испании, Италии, Ирландии и докомунистической Восточной Европе обычно пропускали школу весной, летом и в начале осени. Среднее образование по-прежнему оставалось привилегией только среднего и высшего классов. В послевоенной Италии менее 5% населения окончили среднюю школу.

Чтобы изменить статистику будущего, а также в пределах более широкого цикла социальных реформ, правительства в послевоенной Европе ввели ряд масштабных образовательных изменений. В 1947 году в Великобритании школьный возраст был увеличен до 15 лет (а в 1972 году — до 16 лет). В Италии, где на практике большинство детей в первые послевоенные годы все еще покидали стены школы в возрасте 11 лет, в 1962 году школьный возраст был увеличен до 14-ти. В течение 1959-1969 годов количество итальянских детей, которые полноценно учились в школе, выросло вдвое. Во Франции, где в 1950 году насчитывалось всего 32 000 бакалавров (выпускников средней школы), в течение следующих двадцати лет их число увеличится более чем в пять раз: к 1970 году бакалавры составляли 20% лиц в соответствующей возрастной категории.

Эти изменения в области образования имели революционные последствия. До сих пор культурная линия разлома в большинстве европейских обществ проходила между теми — подавляющим большинством — кто бросил школу после того, как научился читать, писать, выполнять элементарные арифметические действия и изучил в общих чертах историю государства; и привилегированным меньшинством, которое оставалось в школе до 17 или 18 лет, было награждено высоко оцененным аттестатом об окончании средней школы и продолжило профессиональную подготовку или работу. Общеобразовательные средние школы, лицеи и гимназии Европы были прерогативой правящего класса. Отныне эти образовательные учреждения — преемники классических образовательных заведений, некогда закрытых для крестьян и городских бедняков, — распахнули свои двери широким кругам молодежи разного социального происхождения. По мере того, как все больше и больше детей поступали и проходили через систему средней школы, открывалась брешь между их миром и тем, который знали их родители.

Этот новый и совершенно беспрецедентный разрыв между поколениями сам по себе представлял собой фактическую социальную революцию, хотя последствия ее все еще ограничивались сферой семьи. Но пока десятки тысяч детей вливались в наскоро построенные средние школы, чем создавали необычайные нагрузки на материальную и финансовую ткань образовательной системы, предназначенной для совершенно других времен, планировщики уже начинали беспокоиться из-за того, что эти изменения означают для заведений, которые до сих пор были заповедными зонами еще более избранных кругов, — университетов.

Если большинство европейцев до 1960 года никогда не бывали в стенах средней школы, о том, чтобы посещать университет, мечтать могли единицы. В течение девятнадцатого века произошло некоторое расширение традиционных университетов и увеличение числа других высших учебных заведений, в основном для технической подготовки. Но высшее образование в Европе в 1950-х годах все еще было закрыто для всех, кроме немногих привилегированных, чьи семьи могли отказаться от заработка своих детей, чтобы держать их в школе до 18 лет, и которые могли позволить себе плату, взимаемую как средними школами, так и университетами. Конечно, для детей бедняков и семей со средним достатком существовали стипендии. Но за исключением образцово меритократических[224] и эгалитарных образовательных учреждений французской Третьей и Четвертой республик, эти стипендии редко покрывали официальную стоимость дополнительного образования и никогда не компенсировали потерянных доходов.

Несмотря на лучшие намерения предыдущего поколения реформаторов, Оксфорд, Кембридж, Высшая нормальная школа[225], университеты Болоньи или Гейдельберга и другие древние образовательные учреждения Европы оставались недосягаемыми практически для всех. В 1949 году в Швеции насчитывалось 15 000 студентов университетов, в Бельгии — 20 000. Во всей Испании насчитывалось всего 50 000 студентов университетов, что вдвое меньше, чем в Соединенном Королевстве (при населении в 49 миллионов человек). Численность французских студентов в том году едва превысила 130 000 человек. Но теперь, когда Европа находилась на пике массового среднего образования, вскоре должно было наступить время непреодолимых требований расширить возможности и для получения высшего образования. Многое должно было измениться.

Во-первых, Европе понадобится гораздо больше университетов. Во многих местах не существовало «системы» высшего образования как таковой. Большинство стран унаследовали произвольно устроенную сеть отдельных учреждений: инфраструктуру небольших, древних, номинально независимых учреждений, рассчитанных на прием не более нескольких сотен абитуриентов каждый год и часто расположенных в провинциальных городах с небольшой или вообще без общественной инфраструктуры. У них не было места для расширения, и их лекционные залы, лаборатории, библиотеки и жилые здания (если таковые имелись) были совершенно неспособны вместить еще тысячи молодых людей.

Типичный европейский университетский город — Падуя, Монпелье, Бонн, Левен, Фрайбург, Кембридж, Уппсала — был небольшим и часто находился на некотором расстоянии от крупных городских центров (и был намеренно выбран много веков назад именно по этой причине): Парижский университет был исключением, хотя и важным. Большинство европейских университетов не имели кампусов в американском смысле (здесь очевидные исключения составляли британские университеты, в первую очередь Оксфорд и Кембридж) и были физически интегрированы в свое городское окружение: их студенты жили в городе и зависели от его жителей в плане жилья и услуг. Прежде всего, несмотря на то, что во многих случаях университетам Европы было сотни лет, у них почти не было собственных материальных ресурсов. Они полностью зависели от финансирования города или государства.

Если высшее образование в Европе должно было вовремя отреагировать на резкий демографический скачок, нарастающий в начальных и средних школах, то инициатива, таким образом, должна была исходить из центра. В Великобритании и, в меньшей степени в Скандинавии, проблема решалась путем строительства новых университетов на «новых» площадках за пределами провинциальных городов и уездных городов: Колчестер или Ланкастер в Англии, Орхус в Дании. К тому времени, когда начала прибывать первая группа выпускников средней школы, эти новые университеты, какими бы бездушными они ни были в архитектурном отношении, по крайней мере, были готовы удовлетворить возросший спрос на места — и создать вакансии для растущего числа бакалавров и магистров, ищущих преподавательские должности.

Вместо того чтобы открывать эти новые университеты для массовых слушателей, британские специалисты по планированию образования решили интегрировать их в старую элитную систему. Таким образом, британские университеты сохранили за собой право отбирать или отказывать студентам при поступлении: только кандидаты, которые показали результаты выше определенного уровня на национальных экзаменах по окончанию средней школы, могли надеяться поступить в университет, и каждый университет мог свободно предлагать места кому пожелает — и принимать столько студентов, сколько мог. Студенты в Великобритании оставались чем-то вроде привилегированного меньшинства (не более 6% их возрастной группы в 1968 году), и в долгосрочной перспективе это, безусловно, имело негативные последствия для общества. Но для немногих счастливчиков система работала безупречно — и изолировала их почти от всех проблем, с которыми сталкиваются их коллеги в других странах Европы.

Ибо на Континенте высшее образование развивалось совсем в другом направлении. В большинстве западноевропейских государств никогда не существовало никаких препятствий для перехода от среднего образования к высшему: если вы успешно сдавали национальные выпускные экзамены, вы автоматически имели право поступить в университет. До конца 1950-х годов это не представляло никаких трудностей: число абитуриентов было невелико, и у университетов не было причин опасаться переполнения студентами. В любом случае обучение в большинстве университетов на континенте по давней традиции было довольно обособленным и бессистемным. Надменные и неприступные профессора читали серьезные лекции в аудиториях, полных безымянных студентов, которым ничего не препятствовало получить диплом в установленный срок, и для которых статус был в равной степени и социальным обрядом, и способом получить образование.[226]

Вместо того чтобы строить новые университеты, большинство планировщиков в Европе просто приняли решение о расширении существующих. В то же время они не создали никаких дополнительных препятствий или системы предварительного отбора. Наоборот, исходя из лучших побуждений, они часто принялись устранять существующие барьеры: в 1965 году Министерство образования Италии отменило вступительные экзамены и фиксированные квоты на специальности во всех университетах. Высшее образование, когда-то бывшее привилегией, теперь стало правом. Результат был катастрофическим. Например, к 1968 году Университет Бари, в котором традиционно обучалось около 5000 человек, пытался справиться с численностью студентов, превышающей 30 000 человек. В Неаполитанском университете в том же году обучалось 50 000 студентов, в Римском университете — 60 000. Только в этих трех университетах набиралось больше студентов, чем во всей Италии всего восемнадцать лет назад; многие из этих студентов так никогда и не получили диплом.[227]

К концу 1960-х годов один молодой человек из семи в Италии посещал университет (по сравнению с одним из двадцати десяти лет назад). В Бельгии этот показатель составлял один из шести. В Западной Германии, где в 1950 году обучалось 108 000 студентов и где традиционные университеты уже начинали страдать от переполненности, к концу шестидесятых их было почти 400 000. Во Франции в 1967 году студентов стало столько же, сколько в 1956 году было школьников. По всей Европе было значительно больше студентов, чем когда-либо прежде, и качество их обучения быстро ухудшалось. Все было переполнено — библиотеки, общежития, лекционные залы, столовые — и находилось в явно плохом состоянии (даже если оно было новым). Послевоенные государственные расходы на образование, которые повсюду резко возросли, были сосредоточены на обеспечении начальных и средних школ, оборудовании и учителях. Это, безусловно, был правильный выбор, и в любом случае он был продиктован требованиями избирателей. Но он имел свою цену.

В этот момент стоит напомнить, что даже к 1968 году большинство молодых людей в каждой европейской стране не были студентами (деталь, которая, как правило, упускается из виду в отчетах за этот период), особенно если их родители были крестьянами, неквалифицированными рабочими или иммигрантами, будь то из периферийных провинций или из-за рубежа. Именно поэтому, это не студенческое большинство переживало шестидесятые годы совсем по-другому: особенно поздние шестидесятые, когда так много, казалось, зависело от событий в университетах и вокруг них. Их мнения, и особенно их политические взгляды, нельзя отождествлять со взглядами их сверстников-студентов. Впрочем, в других аспектах молодежь объединяло то, что уже стало характерной и общей культурой.

Каждое поколение видит мир по-своему. Поколение шестидесятых годов видело мир новым и молодым. В истории человечества большинство молодых людей приходило в мир, полный старших людей, и именно старшие занимали влиятельные должности и являлись образцами для подражания. Однако для поколения середины 1960-х годов все было по-другому. Культурная экосистема развивалась гораздо быстрее, чем прежде. Разрыв, отделяющий многочисленное, процветающее, избалованное, уверенное в себе и культурно автономное поколение от необычайно маленького, неуверенного в себе, страдающего от депрессии и разоренного войной поколения его родителей, был больше, чем обычное расстояние между поколениями. Многим молодым людям как минимум казалось, что они родились в обществе, которое менялось — меняло свои ценности, стиль, правила — на их глазах и по их приказу. Популярная музыка, кино и телевидение были полны молодежи и все больше привлекали их как свою аудиторию, и как рынок сбыта. К 1965 году появились радио- и телепрограммы, журналы, магазины, товары и целые отрасли промышленности, которые существовали исключительно для молодежи и зависимые от популярности среди нее.

Хотя у каждой национальной молодежной культуры были свои отличительные символы и институты, свои исключительно местные ориентиры. «Фестиваль друзей», который состоялся 22 июня 1963 года на Национальной площади в Париже, был запалом, который дал начало французской молодежной культуре 1960-х, однако в других странах остался практически вне поля зрения. Немало популярных культурных веяний той эпохи с невиданной до сих пор легкостью преодолевали государственные границы. Массовая культура становилась международной по определению. Тенденция (в музыке или одежде) зарождалась в англоязычном мире, часто в самой Англии, а затем перемещалась на юг и восток: этому способствовала все более визуальная (и, следовательно, трансграничная) культура, и только иногда препятствовали местные альтернативы или же, что случалось чаще, политическое вмешательство.[228]

Новая мода волей-неволей была адресована более преуспевающей молодежи: детям белого среднего класса Европы, которые могли позволить себе пластинки, концерты, обувь, одежду, макияж и дорогие прически. Но то, каким образом презентовали эту продукцию, демонстративно шло вразрез с традиционными линиями классового деления. Самые успешные музыканты того времени — The Beatles и их подражатели — взяли ритмы американских блюзовых гитаристов (большинство из них черные) и объединили их с материалом, взятым непосредственно из языка и опыта британского рабочего класса.[229] Это чрезвычайно оригинальное сочетание позже стало коренной транснациональной культурой европейской молодежи.

Содержание популярной музыки имело довольно большое значение, но ее форма значила еще больше. В 1960-е годы люди уделяли особое внимание стилю. Можно было бы подумать, что это вряд ли было чем-то новым. Но то, что стиль мог непосредственно заменить содержание, наверное, было особенностью эпохи. Популярная музыка 1960-х годов была бунтарской по тональности и манере исполнения, в то время как ее тексты часто оказывались второстепенными и в лучшем случае наполовину понятыми зарубежной аудиторией. В Австрии исполнять или слушать британскую или американскую поп-музыку означало насмехаться над шокированными родителями поколения Гитлера; в странах-соседях, Венгрии и Чехословакии, это воспринимали (с соответствующими поправками) аналогично. Музыка, так сказать, протестовала от вашего имени.

Если создавалось впечатление, что главной темой музыкального и культурного мейнстрима шестидесятых был секс (по крайней мере, пока он на короткое время не уступил место наркотикам и политике), это тоже в основном зависело от стиля. Большинство молодых людей жили отдельно от родителей и в более юном возрасте, чем раньше, покидали родительский дом. А контрацепция становилась безопасной, доступной и легальной.[230] Публичная демонстрация обнаженного тела и проявления безудержной сексуальной раскрепощенности в кино и литературе стали более распространенными, по крайней мере, в Северо-Западной Европе. По всем этим причинам старшее поколение было убеждено, что никаких сексуальных ограничений не осталось, а их детям было приятно подпитывать кошмары родителей.

На самом деле «сексуальная революция» шестидесятых годов почти наверняка была миражом для подавляющего большинства людей, как молодых, так и старых. Насколько нам известно, сексуальные интересы и привычки большинства молодых европейцев изменились далеко не так быстро или радикально, как любили утверждать современники. По данным современных опросов, даже сексуальная жизнь студентов не сильно отличалась от сексуальной жизни предыдущих поколений. Раскрепощенный сексуальный стиль шестидесятых обычно противопоставлялся пятидесятым, изображенным (несколько несправедливо) как эпоха нравственной чистоты и чрезмерной эмоциональной сдержанности. Но если сравнить это десятилетие с 1920-ми годами, европейским fin-de-siècle[231] или полусветом Парижа в 60-х годах XIX века, «свингующие шестидесятые» были довольно-таки смирными.

Продолжая делать акцент на стиле, поколение шестидесятых уделяло необычное внимание тому, чтобы выглядеть по-другому. Одежда, прическа, макияж и то, что все еще называлось «модными аксессуарами», стали жизненно важными идентификационными знаками поколений и политических деятелей. Лондон был источником таких тенденций: европейский вкус в одежде, музыке, фотографии, моде, рекламе и даже журналах массового рынка — все они черпали свои идеи оттуда. Учитывая то, что за Британией уже закрепились репутацию страны с пресным дизайном и низкопробной архитектурой, это было неожиданным и, как оказалось, непродолжительным поворотом событий, юношеской инверсией традиционного порядка таких вещей. Но фальстарт «лондонского свинга», как назвал эту волну журнал «Time» в апреле 1966 года, бросил особый свет на эпоху.

К 1967 году в британской столице насчитывалось более 2000 магазинов, которые называли себя «бутиками». Большинство из них были бесстыдными копиями магазинов одежды, которые появились на Карнаби-стрит, давнем пристанище мужчин-гомосексуалистов, которые теперь стали эпицентром моды для человека любой сексуальной ориентации. В Париже бутик модной одежды «New Man», первая французская ласточка революции в портновском искусстве, открылся на Рю де л'Ансьен Комеди 13 апреля 1965 года. В течение года за ним последовал шлейф подражателей, каждый из которых имел вывеску с названием на модный британский манер — «Dean», «Twenty», «Cardiff» и тому подобное.

Стиль Карнаби-стрит, клонированный во всей Западной Европе (хотя в Италии не так отчетливо, как в остальных странах), проявлялся в ярком наряде четких линий в стиле унисекс, сознательно созданный таким, что не подойдет лицам, старше тридцати лет. Обтягивающие красные вельветовые брюки и приталенные черные рубашки от «Нового человека» стали основной униформой парижских уличных демонстрантов в течение следующих трех лет и широко копировались повсюду. Как и все остальное в шестидесятые годы, они были сделаны мужчинами, для мужчин; но молодые женщины тоже могли их носить, и все чаще это делали. Этому влиянию подверглись даже парижские дома моды: в 1965 году городские кутюрье сшили больше брюк, чем юбок.

Они также сократили производство шляп. Это свидетельствовало о том, что преобладает молодежный рынок, на котором крайним проявлением собственной идентичности стала прическа, а не головной убор, а традиционные шляпы остались атрибутами официальных событий для «пожилых».[232] Однако шляпы ни в коем случае не исчезли. На втором этапе швейной революции жизнерадостные основные цвета модной одежды (унаследованные с конца пятидесятых годов) были заменены более «серьезной» верхней одеждой, отражающей аналогичный сдвиг в музыке. Одежда молодых людей теперь была скроена с большим вниманием к «пролетарским» и «радикальным» источникам ее вдохновения: не только синие джинсы и «рабочие рубашки», но также ботинки, темные куртки и кожаные «ленинские» кепки (или их фетровые вариации, повторяющие «шапки Кошута» венгерских повстанцев 19 века). Эта более политически сознательная мода так и не прижилась в Британии, но к концу десятилетия она стала полуофициальной униформой для немецких и итальянских радикалов и их последователей-студентов.[233]

Кроме этих двух модных тенденций существовали цыганские драпировки хиппи. В отличие от стилей «Карнаби-стрит» и «уличного бойца», исконно европейских по своему происхождению, стиль хиппи — невнятно «утопический» в своей незападной, «контркультурной» философии показного сдержанного потребления — пришел из Америки. Его коммерческий потенциал был очевиден, и немало магазинов, которые возникли в ответ на спрос на облегающие фасоны четкого кроя середины 1960-х годов, вскоре усердно работали над тем, чтобы соответствующим образом адаптировать свой ассортимент. Они даже сделали несколько коротких попыток вывести на рынок «образ Мао». Бесформенный пиджак с резко скроенным воротником в сочетании с вездесущей «пролетарской» кепкой, образ Мао сочетал в себе аспекты всех трех стилей, особенно в сочетании с «Цитатником» — сборником революционных откровений китайского диктатора. Но, несмотря на фильм Годара «Китаянка» 1967 года, в котором группа французских студентов старательно изучает Мао и пытается следовать его примеру, «образ Мао» остался пристрастием меньшинства — даже среди «маоистов».

Контркультурная политика и ее символы стали более жесткими после 1967 года в связи с романтизированными рассказами о повстанцах-партизанах «Третьего мира». Но даже в этом случае они так и не прижились в Европе в полной мере. Не стоит обманываться чудесным перерождением Че Гевары в образ, подобный Христу, мученика-иконы для мятежных западных подростков: европейские шестидесятые всегда были евроцентричними. Даже «революция хиппи» так никогда и не добралась до Европы. Максимум, она остановилась на берегах Великобритании и Нидерландов, оставив там след — сравнительно более развитую культуру наркотиков и одну удивительно оригинальную грамофонную пластинку.

Легкомысленную сторону шестидесятых — моду, поп-культуру, секс — — не стоит отвергать как мелочь и показуху. Это был способ нового поколения порвать с эпохой дедов — геронтократия (Аденауэр, де Голль, Макмиллан и Хрущев) все еще управляет делами континента. Безусловно, привлекающие внимание показные аспекты шестидесятых — самовлюбленное потакание своим желаниям, которое навсегда будет ассоциироваться с эпохой, — в общем кажутся неправильными. Но в свое время тем, кто их проживал, они казались новыми и свежими. Даже холодный, жесткий блеск тогдашнего искусства или цинизм в фильмах конца 1960-х годов после уютной буржуазной фальши недавнего прошлого казался настоящим и целебным. Эгоцентричное зазнайство, свойственное этому времени, что молодежь изменит мир, «делая свое дело», «дав себе волю» и «занимаясь любовью, а не войной» — всегда было иллюзией, и это не очень хорошо прижилось. Но это была не единственная иллюзия того времени, и отнюдь не самая глупая.

Шестидесятые были великой эпохой Теории. Важно четко понимать, что это означает: это, безусловно, не относится к действительно новаторской работе, проводимой в то время в области биохимии, астрофизики или генетики, поскольку неспециалисты в значительной степени игнорировали это. Это также не описывает ренессанс в европейской социальной мысли: середина двадцатого века не породила социальных теоретиков, сравнимых с Гегелем, Контом, Марксом, Миллем[234], Вебером или Дюркгеймом[235]. «Теория» не означала и философию. Самые известные западно-европейские философы того времени — Бертран Рассел[236], Карл Ясперс[237], Мартин Хайдеггер, Бенедетто Кроче, Морис Мерло-Понти, Жан-Поль Сартр — или уже умерли, или были старые, или же заняты чем-то другим, а ведущие мыслители Восточной Европы — Ян Паточка[238] или Лешек Колаковский[239] — до сих пор были по большей части неизвестны за пределами своих стран. Что касается блестящей когорты экономистов, философов и социальных теоретиков, которые процветали в Центральной Европе до 1934 года: большинство выживших навсегда эмигрировали в США, Великобританию, Австралию или Новую Зеландию, где они составили интеллектуальное ядро современной «англосаксонской» науки в своих областях.

В своем новом модном употреблении «Теория» означала нечто совершенно иное. Ее задачей было «ставить под сомнение» (на тогдашнем жаргоне) методы и цели научных дисциплин — прежде всего социальных наук (истории, социологии, антропологии), но также гуманитарных и даже, в поздние годы, точных. В эпоху быстрого роста университетов, когда периодические издания, журналы и преподаватели лихорадочно искали образцы для подражания, возник целый рынок «теорий» любого толка — подпитываемый не улучшением интеллектуального предложения, а скорее ненасытным потребительским спросом.

На первый план теоретической революции вышла история и другие «неточные» социальные науки. Возобновление исторических исследований в Европе началось в предыдущем поколении: издания «Economic History Review» и «Annales: Économies, Sociétés, Civilizations» были основаны в 1929 году, а названия выдавали их ревизионистскую миссию. В 1950-х годах появилась Группа историков Коммунистической партии Великобритании и влиятельный журнал по социальной истории «Past & Present» («Прошлое и настоящее»); отдел культурных исследований Английского Бирмингемского университета, вдохновленный работами Ричарда Хоггарта[240] и Рэймонда Уильямса[241]; а немного позже школа социальной истории сосредоточилась вокруг Ганса-Ульриха Велера[242] в Университете Билефельда[243] в Западной Германии.

Научный задел, создаваемый в этих очагах, не обязательно был еретическим; наоборот, обычно это были очень качественные наработки, методологически вполне традиционные. Но это была сознательная интерпретация, как правило, с недогматической, но явно левой позиции. Историю трактовали с позиций социальной теории, с упором на важности классов, особенно низших классов. Целью было не просто изобразить или даже объяснить данный исторический момент; дело было в том, чтобы раскрыть его более глубокий смысл. Исторические труды, написанные в этом ключе, казались мостиком между прошлым и настоящим, между научными умозаключениями и современной практикой, а новое поколение студентов изучало их (нередко ошибочно) именно с такой точки зрения.

Но, несмотря на все свое политическое значение, история является дисциплиной, особенно невосприимчивой к высоким теоретическим спекуляциям: чем больше Теория вторгается, тем дальше отступает История. Хотя одному или двум ведущим историкам 1960-х годов удалось на склоне лет достичь звездного статуса, никто из них — каким революционным ни было его наследие — не стал культурным авторитетом. В других дисциплинах дела обстояли лучше — или хуже, — в зависимости от позиции рассказчика. Опираясь на более ранние теории в лингвистике, культурные антропологи во главе с Клодом Леви-Строссом[244] предложили новое всеобъемлющее объяснение вариаций и различий между обществами. Значение имели не поверхностные социальные практики или культурные признаки, а внутренние сущности, глубинные структуры человеческих отношений.

«Структурализм», как стали называть это направление, оказался чрезвычайно привлекательным. Как способ систематизации человеческого опыта, он был близок к исторической школе «Анналов», самый знаменитый тогдашний представитель которой Фернан Бродель[245] заработал себе репутацию на исследованиях longue durée (длительных периодов) — взгляде на историю с высоты птичьего полета и описаниям медленных изменений в географической и социальной структуре в течение этих периодов, а значит, хорошо вписывался в тогдашний научный стиль. Но еще большее значение имела непосредственная доступность структурализма для интеллектуалов и неспециалистов. Как объясняли последователи Леви-Стросса из смежных отраслей, структурализм даже не был репрезентативной теорией: общественные коды, или «знаки», которые он описывал, касались не конкретных людей, мест или событий, а лишь других знаков в закрытой системе. Таким образом, она не подлежала эмпирической проверке или опровержению — не было никакого смысла, в котором можно было бы когда-либо доказать, что структурализм ошибочен, — а иконоборческие цели его постулатов в сочетании с резистентностью к отрицанию обеспечивали ему широкий круг сторонников. Всё и вся можно объяснить как комбинацию «структур»: как отметил Пьер Булез[246], называя одну из своих композиций «Структуры», «это ключевое слово нашего времени».

В течение 1960-х годов появилось множество прикладных структурализмов: в антропологии, истории, социологии, психологии, политологии и, конечно же, в литературе. Наиболее известные практики — обычно те, кто сочетал в нужных дозах научную смелость с природным талантом к саморекламе, — стали международными знаменитостями, им посчастливилось попасть в центр внимания интеллектуалов как раз в то время, когда телевидение становилось средством массовой информации. В давние времена Мишель Фуко[247] мог бы быть любимцем гостиной, звездой парижских лекций, как Анри Бергсон[248] пятьюдесятью годами ранее. Но когда его книга «Слова и вещи», которая вышла в 1966 году, всего за четыре месяца разошлась тиражом в 20 тысяч экземпляров, он буквально проснулся знаменитым.

Сам Фуко отрекся от ярлыка «структуралиста», так же как Альбер Камю всегда настаивал, что он никогда не был «экзистенциалистом» и даже точно не знал, что это означает.[249] Однако, как Фуко, по крайней мере, был бы вынужден признать, то, что он думал, на самом деле не имело никакого значения. «Структурализмом» теперь стали условно обозначать любое на первый взгляд революционное изложение прошлого или настоящего, в котором традиционные линейные объяснения и категории были поколеблены, а их предположения подвергнуты сомнению. Что еще более важно, «структуралистами» были люди, которые сводили к минимуму или даже отрицали роль индивидов и индивидуальную инициативу в человеческих делах.

Но, несмотря на все разнообразные способы применения, идея о том, что все является «структурированным», оставляла без объяснения нечто важное. Для Фернана Броделя, или Клода Леви-Стросса, или даже Мишеля Фуко цель состояла в том, чтобы раскрыть глубинные механизмы культурной системы. В некоторых случаях это могло тянуть за собой революционный научный импульс, в других — нет (в случае Броделя точно нет), но оно замалчивало или сводило к минимуму изменения и переходы. Решающие политические события, в частности, оказались устойчивыми к этому подходу: вы могли бы объяснить, почему что-то должно было измениться на данном этапе, но было неясно, как именно они это сделали или почему отдельные социальные субъекты были склонны этому способствовать. Как интерпретация человеческого опыта, любая теория, зависящая от расположения структур, из которых был исключен человеческий выбор, была, таким образом, скована собственными предположениями. Структурализм был ниспровергающим интеллектуально, но политически инертным.

Юношеский порыв шестидесятых не стремился понять мир; как отмечал Карл Маркс в часто цитируемых тогда «Тезисах о Фейербахе», которые он написал в возрасте всего 26 лет, «философы только по-разному объясняли мир, тогда как цель состоит в том, чтобы его изменить». Когда речь шла о трансформации мира, была только одна большая теория, которая имела целью связать толкования мира с всеобъемлющим проектом изменений; лишь один господствующий нарратив, который обещал всему придать смысл и в то же время оставить место для человеческой инициативы, — политический проект самого марксизма.

Интеллектуальная близость и политические пристрастия шестидесятых годов в Европе имеют смысл только в свете продолжающегося увлечения Марксом и марксизмом. Как выразился Жан-Поль Сартр в 1960 году в своей «Критике диалектического разума»: «Я считаю марксизм непревзойденной философией нашего времени». Непоколебимую веру Сартра разделяли не все, но во всем политическом спектре существовало общее мнение, что любой, кто хочет понять мир, должен очень серьезно относиться к марксизму и его политическому наследию. Раймон Арон — современник Сартра, бывший друг и интеллектуальный противник — всю жизнь был антикоммунистом. Но и он откровенно признавал (со смешанным чувством сожаления и восхищения), что марксизм был доминирующей идеей времени, светской религией своей эпохи.

Между 1956 и 1968 годами марксизм в Европе жил — и, так сказать, процветал — в состоянии анабиоза. Сталинский коммунизм оказался в опале, благодаря разоблачениям и событиям 1956 года. Коммунистические партии Запада либо не имели политического значения (в Скандинавии, Великобритании, Западной Германии и Нидерландах), либо находились в состоянии медленного, но несомненного упадка (Франция), либо, как в случае с Италией, стремились дистанцироваться от своих московских связей. Официальный марксизм, воплощенный в истории и учениях ленинских партий, был в значительной степени дискредитирован — особенно на территориях, которыми он продолжал править. Даже на Западе те, кто решал отдать свой голос коммунистам, мало интересовались марксизмом.

В то же время к той части марксистского наследия, которая отличалась от советской версии и которую не задел ее моральный упадок, чувствовался интеллектуальный и научный интерес. Со времени смерти Основателя не переставали существовать марксистские и околомарксистские секты и малые группировки, отколовшиеся от более широких течений: небольшие политические партии, которые претендовали на звание подлинных последователей Маркса, действовали еще задолго до 1914 года. Некоторые из них, такие как Социалистическая партия Великобритании (SPGB), все еще существовали: хвастались своей политической девственностью и утверждали свою уникальную правильную интерпретацию оригинальных марксистских текстов. Но большинство социалистических движений, кружков, клубов и обществ конца девятнадцатого века были поглощены общенациональными Социалистическими и рабочими партиями, которые объединились в 1900-1910 годах. Современные марксистские споры уходят своими корнями в ленинский раскол, который произошел позже.

Именно фракционная борьба первых советских лет породила самую стойкую марксистскую «ересь» — ересь Троцкого и его последователей. Через четверть века после того, как в Мексике от рук сталинского агента погиб Троцкий (и в значительной степени благодаря этому), троцкистские партии можно было найти в каждом европейском государстве, которое прямо не запрещало их. Они, как правило, были небольшими и возглавлялись, по образу своего одноименного основателя, харизматичным, авторитарным вождем, который диктовал доктрину и тактику. Их характерной стратегией было «погружение»: работа внутри более крупных левых организаций (партий, профсоюзов, академических обществ), чтобы колонизировать их или подтолкнуть их политику и политические союзы в направлениях, продиктованных троцкистской теорией.

Стороннему наблюдателю, троцкистские партии — как и недолговечный Четвертый (Рабочий) Интернационал, с которым они связывали себя, — казались на удивление неотличимыми от коммунистов, разделявших их преданность Ленину и разделенных только кровавой историей борьбы за власть между Троцким и Сталиным. С этим и было связано ключевое отличие догмы: троцкисты продолжали говорить о «перманентной революции» и обвинять официальных коммунистов в том, что они прервали рабочую революцию, остановив ее в пределах одной страны, но в остальном единственным очевидным отличием было то, что сталинизм стал политическим успехом, тогда как троцкизм потерпел безусловное поражение.

Конечно, именно это поражение и привлекало более поздних последователей Троцкого. Возможно, прошлое и оказалось печальным, однако работа над ошибками (советская революция была прервана бюрократической реакцией, аналогичной перевороту термидорианцев, который покончил с якобинцами в 1794 году) должна, как они считали, обеспечить им успех в будущем. Впрочем, даже от фигуры Троцкого веяло властью; наконец, он сыграл важную роль в первые годы советского режима и нес определенную ответственность за его отклонения. Для нового и политически невинного поколения по-настоящему привлекательными были потерянные лидеры европейского коммунизма, мужчины и женщины, которым не удалось сыграть свою роль в политике.

Таким образом, в 1960-х годах снова приобрело популярность лицо Розы Люксембург, социалистки польско-еврейского происхождения, убитой солдатами фрайкора[250] в Германии во время неудавшейся революции в Берлине в январе 1919 года; Дьердя Лукача, венгерского мыслителя-коммуниста, который в своих политических сочинениях 1920-х годов предлагал альтернативу официальному коммунистическому пониманию истории и литературы, пока его не заставили публично отречься от своих идей; и прежде всего — Антонио Грамши, основателя итальянской Компартии и автора цикла блестящих неопубликованных статей о революционной политике и итальянской истории, большинство из которых были написаны в фашистских тюрьмах, где он томился с 1926 года до своей смерти в апреле 1937 года в возрасте 46 лет.

На протяжении 1960-х годов труды всех трех массово переиздавали или публиковали впервые на многих языках. Их авторы имели между собой мало общего, а то, что их объединяло, было негативным опытом — ни один из них не был у власти (за исключением Лукача, который занимал должность комиссара по вопросам культуры в кратковременном диктаторском коммунистическом режиме Бела Куна в Будапеште с марта по август 1919 года); все они когда-то не соглашались с ленинской практикой (в случае Люксембург — даже до прихода большевиков к власти); и все трое, как и многие другие, оказались в долгом забвении в тени официальной коммунистической теории и практики.

Эксгумация трудов Люксембурга, Лукача, Грамши и других забытых марксистов начала двадцатого века сопровождалась повторным открытием самого Маркса. Действительно, открытие нового и якобы совершенно другого Маркса имело решающее значение для тогдашней популярности марксизма. «Старый» Маркс был Марксом Ленина и Сталина: викторианским социологом, чьи неопозитивистские труды предвосхитили и утвердили демократический централизм и пролетарскую диктатуру. Даже если этот Маркс не мог нести прямой ответственности за то, как использовались его зрелые труды, он был безвозвратно связан с ними. Независимо от того, служили ли они коммунизму или социал-демократии, они принадлежали старым левым.

Новые левые, как они уже в 1965 году начали себя называть, искали новые тексты — и нашли их в трудах молодого Маркса, в метафизических очерках и записках, написанных в начале 1840-х годов, когда Марксу, молодому немецкому философу, воспитанному в духе гегельянского историцизма и романтической мечты об окончательной свободе, едва исполнилось двадцать. Сам Маркс решил не публиковать некоторые из этих работ; после неудачных революций 1848 года он даже решительно от них отвернулся, переключившись на исследование политической экономии и современной политики, с которым его с тех пор и ассоциировали.

Соответственно, многие труды раннего Маркса не были широко известны даже ученым. Когда они были впервые опубликованы полностью под эгидой Института Маркса-Энгельса в Москве в 1932 году, они привлекли мало внимания. Возрождение интереса к ним — особенно к «Экономическим и философским рукописям» и «Немецкой идеологии» — произошло тридцать лет спустя. Внезапно стало возможным быть марксистом, отбросив тяжелое и запятнанное наследие традиционных западных левых. Молодой Маркс, казалось бы, был озабочен поразительно современными проблемами: как трансформировать «отчужденное» сознание и освободить людей от незнания их истинного состояния и способностей; как изменить порядок приоритетов в капиталистическом обществе и поставить людей в центр их собственного существования; короче говоря, как изменить мир.

Старшему поколению ученых-марксистов и традиционным марксистским партиям это извращенное внимание к тем трудам, которые сам Маркс предпочел не публиковать, казалось глубоко несерьезным. Но это имело пагубные последствия: если кто-то может просто поднять тексты и толковать Маркса, как ему заблагорассудится, тогда авторитет коммунистических (а в этом случае также и троцкистских) кормчих рассыплется, а вместе с тем и обоснование революционной политики в тогдашнем основном понимании. Неудивительно, что марксистский истеблишмент дал отпор. Луи Альтюссер[251] — ведущий теоретик французской коммунистической партии, всемирно известный эксперт по марксизму и преподаватель французской Высшей нормальной школы — построил свою профессиональную репутацию и мимолетную славу на утверждении, что построил барьер между «молодым», гегельянским Марксом и «зрелым», материалистическим Марксом. Только более поздние труды, настаивал он, были научными и, следовательно, по-настоящему марксистскими.[252]

Коммунисты и другие консервативные марксисты справедливо предвидели, насколько легко этот новый гуманистический Маркс может быть адаптирован к современным вкусам и моде. Жалобы романтиков начала девятнадцатого века, таких как Маркс, на современный характер капитализма и бесчеловечное воздействие индустриального общества, были хорошо адаптированы к современным протестам против «репрессивной толерантности[253]» постиндустриальной Западной Европы. Очевидно, бесконечная гибкость процветающего либерального Запада, его способность, как губка, впитывать страсти и различия, приводили в ярость его критиков. Репрессии, настаивали они, были обычным явлением в буржуазном обществе. Оно не могло просто испариться. Если репрессивности не было видно на улицах, то она обязательно должна была во что-то перейти, и она вошла в самые души людей, а главное — в их тела.

Герберт Маркузе, интеллектуал Веймарской эпохи, оказавшийся в Южной Калифорнии, где он умело адаптировал старую эпистемологию[254] к своей новой среде, предложил полезное сочетание всех этих направлений мысли. Западное общество потребления, объяснял он, уже не зависело от прямой экономической эксплуатации класса неимущих пролетариев. Зато оно отвлекало человеческую энергию от поиска удовлетворения (в том числе сексуального) и направляло к потреблению товаров и иллюзий. Истинные потребности — сексуальные, социальные, гражданские — подменялись фальшивыми, удовлетворение которых составляет цель потребительской культуры. Это подталкивало даже очень молодого Маркса дальше, чем он, возможно, хотел бы пойти, но это привлекло широкую аудиторию: не только для тех немногих, кто читал эссе Маркузе, но и для многих других, кто усвоил язык и общий ход аргументации по мере того, как она приобретала широкое культурное значение.

Акцент на сексуальном удовлетворении как на радикальной цели был весьма оскорбителен для старшего поколения левых. Свободная любовь в свободном обществе не была новой идеей — ее поддерживали некоторые социалистические секты начала девятнадцатого века, и первые годы существования Советского Союза были явно морально раскрепощены, — но господствующей традицией европейского радикализма была традиция нравственности и внутренней порядочности. Старые левые никогда не были культурными диссидентами или сексуальными авантюристами, даже когда были молоды: это было делом богемы, эстетов и художников, часто с индивидуалистическими или даже политически реакционными наклонностями.

И каким волнующим ни было сочетание секса и политики, оно не представляло настоящей угрозы: на самом деле, как пытались объяснить некоторые коммунисты-интеллектуалы, новый акцент на индивидуальных желаниях, а не на коллективной борьбе, был объективно реакционным.

По-настоящему взрывной потенциал новых прочтений Маркса Новыми левыми заключались в другом. Коммунисты и другие могли бы отмахнуться от разговоров о сексуальном освобождении. Их даже не беспокоила антиавторитарная эстетика молодого поколения с ее требованиями самостоятельности в спальне, лекционном зале и профессиональных отношениях; все это они — возможно, безрассудно — отвергли как временное нарушение естественного порядка вещей. Что оскорбляло их намного больше, то это новое веяние среди молодых радикалов ассоциировать марксистскую теорию с революционными практиками в экзотических краях, где не подходили никакие из устоявшихся категорий и авторитетов.

Центральным постулатом традиционных левых в Европе было то, что они представляли, а в случае коммунистов даже олицетворяли, пролетариат — «синие воротнички», промышленный рабочий класс. Это тесное отождествление социализма с городским трудом было обусловлено не просто родством душ. Это был отличительный признак идеологических левых, отделявший их от благонамеренных либеральных или католических социальных реформаторов. Голоса рабочего класса, особенно мужского рабочего класса, стало основой власти и влияния Британской рабочей партии, Голландской и бельгийской рабочих партий, коммунистических партий Франции и Италии и социал-демократических партий германоязычной Центральной Европы.

За исключением Скандинавии, большинство занятого населения никогда не было социалистами или коммунистами; его привязанности распределялись по всему политическому спектру. Традиционные левые партии, тем не менее, сильно зависели от голосов рабочего класса и, следовательно, тесно отождествлялись с ним. Но к середине 1960-х годов этот класс начал исчезать. В развитых странах Западной Европы шахтеры, сталевары, судостроители, слесари, текстильщики, железнодорожники и работники физического труда всех видов в большом количестве выходили на пенсию. В наступающую эпоху индустрии услуг их место занимала рабочая сила совершенно иного типа.

Это должно было бы вызвать некоторую тревогу у традиционных левых: членство в профсоюзах и партиях, а также взносы в эти организации сильно зависели от массовости базы. Но даже несмотря на то, что о начинающемся исчезновении классического европейского пролетариата широко сообщалось в современных социальных опросах, старые левые продолжали настаивать на своей «базе рабочего класса». Особенно непримиримыми оставались коммунисты. Существовал только один революционный класс: пролетариат; только одна партия, которая могла представлять и продвигать интересы этого класса: коммунисты; и только один правильный результат борьбы рабочих под коммунистическим руководством — революция, как это доказала Россия пятьдесят лет назад. Но для тех, кто не был ограничен этой версией европейской истории, пролетариат больше не был единственным доступным средством радикальной социальной трансформации. В тех краях, что все чаще называли «третьим» миром, существовали альтернативы: националисты, которые боролись против колонизаторов в Северной Африке и на Ближнем Востоке; чернокожие радикалы в США (которые не очень подходили под определение «третий мир», но были тесно с ним связаны); и крестьяне-партизаны отовсюду — от Центральной Америки до Южно-Китайского моря. Вместе со «студентами» и даже просто молодежью, они составляли гораздо больший и легко мобилизуемый контингент для надежд революции, чем уравновешенные и довольные рабочие массы процветающего Запада. После 1956 года молодые западноевропейские радикалы отвернулись от гнетущего коммунистического наследия в Восточной Европе и искали вдохновение на стороне.

Этот новый вкус к экзотике был частично вызван тогдашней деколонизацией и надеждами национально-освободительных движений, частично проекцией на других утраченных иллюзий Европы. Он основывался на удивительно скудных знаниях о местных реалиях, несмотря на зарождающуюся академическую кустарную индустрию в области «крестьянских исследований». Революциям на Кубе и, особенно, в Китае приписывали все качества и достижения, которых, к сожалению, так не хватало в Европе. Итальянская писательница-марксистка Мария-Антониетта Маччокки лирически воспевала контраст между жалким состоянием современной Европы и постреволюционной утопией Китая времен Мао, который тогда был на пике Культурной революции: «В Китае нет признаков отчуждения, нервных расстройств или фрагментации личности, которые вы обнаруживаете в обществе потребления. Мир китайцев компактен, интегрирован и абсолютно целостен».

Крестьянские революции в неевропейском мире имели еще одно свойство, которое привлекало западноевропейских интеллектуалов и студентов того времени: они были жестокими. Конечно, не было недостатка в насилии всего в нескольких часах езды на восток, в Советском Союзе и его сателлитах. Но это было насилие государства, официального коммунизма. Насилие восстаний в странах третьего мира было освобождающим насилием. Как объяснил Жан-Поль Сартр в своем предисловии 1961 года к французскому изданию книги Франца Фанона[255] «Гонимые и голодные», насилие антиколониальных революций было «воспроизведением человеком самого себя... Пристрелить европейца означает убить двух зайцев одним выстрелом — уничтожить угнетателя и одновременно того, кого он угнетает: остается мертвец и свободный человек; тот, кто выжил, впервые чувствует под ногами национальную землю».

Такое самоотреченное увлечение чужеземными примерами не было новым для Европы: Токвиль[256] давно заметил их привлекательность для дореволюционной интеллигенции во Франции XVIII века; и когда-то оно сыграло определенную роль в привлекательности самой Советской революции. Но в 1960-х годах пример Дальнего Востока, или крайнего Юга, теперь предлагали для подражания. Студенческих радикалов в Милане и Берлине призвали подражать успешным восточным маневрам: показательно соединив риторику в духе Мао и троцкистскую тактику, немецкий студенческий лидер Руди Дучке призвал своих последователей в 1968 году предпринять «долгий марш по институтам».

С точки зрения консервативного старшего поколения, такое случайное заимствования чужих моделей было свидетельством разнузданной легкости, с которой почтенный революционный код старой Европы превращался в идеологический Вавилон. Когда итальянские студенты заявили, что в новой экономике услуг университеты являются эпицентрами производства знаний, а студенты, таким образом, являются новым рабочим классом, они слишком широко истолковали марксистские постулаты. Но, по крайней мере, на их стороне был диалектический прецедент, и они играли в рамках принятых правил. Несколько лет спустя, когда «Re Nudo», миланская студенческая газета, провозгласила: «Пролетарская молодежь Европы, пусть нас объединяет Джими Хендрикс![257]», диалектика превратилась в пародию. Как изначально утверждали их критики, парни и девушки шестидесятых были просто несерьезны.

Однако шестидесятые были чрезвычайно важным десятилетием. Третий мир, от Боливии до Юго-Восточной Азии, находился в смятении. «Второй» мир советского коммунизма лишь казался стабильным, и то, как окажется позже, недолго. А ведущая держава Запада, потрясенная убийствами и расовыми беспорядками, начинала полномасштабную войну во Вьетнаме. Расходы США на оборону неуклонно росли в середине шестидесятых годов, достигнув пика в 1968 году. Война во Вьетнаме не вызвала разногласий в Европе — она вызвала недовольство во всем политическом спектре, — но она послужила катализатором мобилизации по всему континенту: даже в Британии крупнейшие демонстрации десятилетия имели целью выразить открытое несогласие с политикой США. В 1968 году в рамках Кампании солидарности с Вьетнамом десятки тысяч студентов прошли по улицам Лондона до Посольства США на площади Гросвенор, гневно требуя от США закончить войну во Вьетнаме (а от британского правительства лейбористов — прекратить ее нерешительную поддержку).

То, что так много тогдашних споров и требований строилось вокруг политической, а не экономической повестки дня, кое-что говорит об особых обстоятельствах шестидесятых, а также о социальном происхождении большинства ведущих общественных активистов. Как и в 1848 году, шестидесятые годы были революцией интеллектуалов. Но тогдашнее недовольство имело и экономическую сторону, даже если многие из участников все еще не обращали на это внимания. Хотя период процветания послевоенных десятилетий еще не кончился, а безработица в Западной Европе находилось на исторически минимальной отметке, ряд конфликтов на западноевропейском рынке труда в начале 1960-х годов предвещал будущие проблемы.

Причиной этих забастовок, а также тех, которые еще только должны были состояться в 1968-1969 годах, было недовольство падением реальных зарплат, когда послевоенный рост пошел на спад. Но больше всего жаловались на условия работы и, в частности, отношения между начальством и подчиненными. За исключением особых случаев Австрии, Германии и Скандинавии, отношения между руководством и рабочими на европейских фабриках и в офисах были не очень хорошими. В типичном цехе в Милане или Бирмингеме, или в промышленном поясе Парижа, за недовольными, воинственно настроенными рабочими следили бескомпромиссные авторитарные начальники, а коммуникации между этими двумя группами практически не существовало. «Производственные отношения» в некоторых частях Западной Европы были оксюмороном.[258]

То же самое отчасти касалось сферы обслуживания и квалифицированного труда: два ярких примера — французская государственная телерадиокомпания ORTF и Комиссариат атомной энергетики, где штат технических работников, от журналистов до инженеров, буквально закипал от негодования. Традиционные стили власти, дисциплины и обращения (или, по сути, одежды) не поспевали за быстрыми социальными и культурными преобразованиями последнего десятилетия. Фабриками и учреждениями руководили по принципу «сверху вниз», тогда как от низов не принимали никакой обратной связи. Руководители могли наказывать, унижать или увольнять работников по собственной прихоти. К ним часто относились пренебрежительно, а их мнение не принимали в расчет. Поэтому появлялось немало призывов относительно предоставления работникам большей инициативы, профессиональной автономии, даже «самоуправления». Эти вопросы не стояли остро на повестке дня европейских промышленных конфликтов со времени расцвета Народных фронтов 1936 года. Ранее их обходили вниманием профсоюзы и политические партии, сосредоточенные на более традиционных и пригодных для манипуляций требованиях — высоких зарплатах, меньшем количестве рабочих часов. Но они были вполне созвучны с лозунгами студентов-радикалов (с которыми рабочих активистов практически больше ничего не связывало), произносивших подобные жалобы о переполненных и плохо управляемых университетах.

Ощущение отстраненности от процесса принятия решений, а соответственно и власти, было еще одним симптомом шестидесятых, последствий которого тогда еще полностью не осознавали. Благодаря системе выборов в законодательные органы в два тура и президентских выборов на основе всеобщего голосования, политическая жизнь во Франции к середине шестидесятых годов оформилось в стабильную систему избирательных и парламентских коалиций, построенных вокруг двух политических семей: коммунистов и социалистов слева, центристов и голлистов справа. По молчаливому согласию всего политического спектра, более мелкие партии и маргинальные группы были вынуждены либо объединиться с одной из четырех больших групп, либо быть вытесненными из большой политики.

По разным причинам то же самое происходило в Италии и Германии. С 1963 года широкая левоцентристская коалиция в Италии занимала большую часть национального политического пространства, исключая только коммунистические и бывшие фашистские партии. Федеративная Республика Германия управлялась с 1966 года «Большой коалицией» христианских демократов и социал-демократов, которые вместе со Свободными демократами монополизировали Бундестаг. Эти договоренности обеспечили политическую стабильность и преемственность; но, как следствие, в трех крупнейших демократических странах Западной Европы радикальная оппозиция была вытеснена не только на периферию, но и вообще из парламента. «Система», казалось, действительно управлялась исключительно «ими», как на этом уже некоторое время настаивали Новые левые. С радостью воспользовавшись возможностью, студенты-радикалы провозгласили себя «внепарламентской оппозицией», и политика переместилась на улицы.

Самый известный пример — быстротекущие события, которые происходили во Франции весной 1968 года. Своей известностью они скорее обязаны шоковому эффекту и особому символизму восстания на улицах Парижа, чем каким-либо долговременным последствиям. Майские «События» начались осенью 1967 года в Нантере, мрачном пригороде Западного Парижа и месте расположения одного из спешно построенных дополнительных корпусов старого Парижского университета. Студенческие общежития в Нантере в течение некоторого времени были домом для большого числа легальных студентов, «подпольных» радикалов и небольшого числа продавцов и потребителей наркотиков. Платили за жилье не всегда, а между мужским и женским общежитиями, несмотря на строгий официальный запрет, происходило интенсивное ночное движение.[259]

Администрация университета в Нантере не хотела создавать неприятности, настаивая на соблюдении правил, но в январе 1968 года исключила нелегального «жильца» и пригрозила дисциплинарными мерами одному законному студенту, Даниелю Кон-Бендиту, за неуважительное поведение в отношении одного министра, который приехал в университет с визитом.[260]

После этого произошли новые протесты, а 22 марта после ареста радикальных студентов, которые совершили нападение на помещение «American Express» в центре Парижа, было основано Движение во главе с Кон-Бендитом и другими студенческими лидерами. Еще через две недели, после столкновений между студентами и полицией, нантерский кампус закрыли, а Движение и его деятельность переместились в древние университетские корпуса в Сорбонне и вокруг нее в центре Парижа.

Чтобы не дать идеологически окрашенной риторике и амбициозным программам последующих недель ввести нас в заблуждение, стоит отметить, что причины майских беспорядков были локальными и явно эгоистичным. Захват Сорбонны и дальнейшие уличные баррикады и столкновения с полицией, в частности в ночь с 10 на 11 мая и с 24 на 25 мая, происходили под предводительством (троцкистской) «Революционной коммунистической молодежи», а также официальных представителей студенческого совета и союза младших преподавателей. Но вполне знакомая марксистская риторика мятежников скрывала, по сути, анархический дух, целью которого были немедленная ликвидация и унижение власти.

В этом смысле, как с презрением утверждала верхушка французской Компартии, это была вечеринка, а не революция. Она имела все символические признаки французского восстания — вооруженных демонстрантов, уличные баррикады, захват стратегических зданий и развязок, политические требования и встречные требования в ответ, — но не была им по своей природе. Молодые мужчины и женщины, которые стояли в студенческой толпе, происходили преимущественно из среднего класса; многие из них были из самой парижской буржуазии: «папины сынки», как насмешливо называл их лидер ФКП Жорж Марше. Когда они выстраивались на улицах, чтобы противостоять вооруженной власти Французского государства, из окон комфортабельных буржуазных квартир на них смотрели их собственные родители, тетушки и бабушки.

Жорж Помпиду, премьер-министр при де Голле, быстро оценил масштаб проблемы. После первых стычек он, несмотря на критику со стороны собственной партии и правительства, отозвал полицию и фактически оставил университет и окружающий район под контролем парижских студентов. Помпиду — и президент де Голль — были смущены широкой оглаской деятельности студентов. Но, за исключением очень короткого периода с самого начала, когда они были застигнуты врасплох, они не чувствовали угрозы с их стороны. Когда придет время, на полицию — набранную из сыновей бедных провинциальных крестьян, которые всегда были готовы набить морду избалованной парижской молодежи, — можно будет рассчитывать для восстановления порядка. Помпиду беспокоило нечто гораздо более серьезное.

Студенческие беспорядки привели к общенациональной серии забастовок рабочих, которые привели Францию к почти полной остановке к концу мая. Некоторые из первых протестов — например корреспондентов французского телевидения и радио, были направлены против их политических редакторов, цензурировавших репортажи о студенческом движении и, в частности, информацию о чрезмерной жестокости некоторых полицейских. Но по мере того, как всеобщая забастовка распространилась на авиастроительные заводы Тулузы, электроэнергетическую и нефтехимическую промышленность и, что самое зловещее, на огромные заводы Renault на окраине самого Парижа, стало ясно, что ставки значительно выше требований нескольких тысяч разъяренных студентов.

Забастовки, сидячие забастовки, занятия офисов и сопровождающие их демонстрации и марши, были крупнейшим общественным протестным движением в истории современной Франции, гораздо более масштабным, чем в июне 1936 года. Даже с позиции сегодняшнего дня трудно точно сказать, что их спровоцировало. Коммунистическая профсоюзная организация ВКТ (Всеобщая конфедерация труда) сначала была в растерянности. Когда представители профсоюза попытались утихомирить бастующих Renault, те их перекричали, а позже решительно отвергли соглашение, заключенное между правительством, профсоюзами и работодателями, хотя оно и обещало повышение заработной платы, более короткий рабочий день и более активное участие работников в консультациях с руководством.

Миллионы мужчин и женщин, которые прекратили работать, объединяло со студентами одно дело. Какими бы ни были их местные проблемы, все они, прежде всего, были доведены до отчаяния условиями существования. Они не столько хотели добиться лучших условий на работе, сколько изменить что-то в своем образе жизни; брошюры, манифесты и речи прямо говорили об этом. Для государственной власти хорошие новости заключались в том, что это ослабляло пыл протестующих и отвлекало их внимание от политических целей; однако это указывало на общий недуг, для которого сложно было найти решение.

Франция была процветающей и безопасной, и некоторые консервативные комментаторы пришли к выводу, что волна протеста, таким образом, была вызвана не недовольством, а простой скукой. Но отчаяние было настоящим не только на заводах Renault, где условия труда давно были неудовлетворительными, а везде. Пятая республика довела до абсолюта давнюю французскую привычку сосредоточивать власть в нескольких учреждениях, скученных в одном месте. Францией управлял узкий круг парижской элиты — социально закрытый, культурно привилегированный, надменный, иерархичный и неприступный. Даже некоторые из тех, кто к нему принадлежал (и особенно их дети), считали его удушающим.

Стареющий де Голль впервые с 1958 года не смог понять, к чему ведут события. Его первой реакцией стала безрезультатная речь на телевидении, а затем он исчез из поля зрения.[261] Когда он попытался обратить то, что он считал антиавторитарными настроениями, в свою пользу на референдуме в следующем году, и предложил ряд мер, направленных на децентрализацию управления и принятия решений во Франции, он потерпел решительное и унизительное поражение. После этого он подал в отставку и вернулся в свой загородный дом, где и умер несколько месяцев спустя.

Помпиду тем временем доказал свою правоту, переждав студенческие демонстрации. В разгар студенческих сидячих забастовок и ускоряющегося забастовочного движения некоторые студенческие лидеры и горстка высокопоставленных политиков, которые слишком поспешно оценили ситуацию (в том числе бывший премьер-министр Пьер Мендес-Франс и будущий президент Франсуа Миттеран), заявили, что власть бессильна, а значит, ее можно захватить. Говорить такие вещи было и опасно, и глупо. Как тогда заметил Раймон Арон, «одно дело — сбросить короля, а другое — президента, избранного на всенародных выборах». Де Голль и Помпиду быстро воспользовались ошибками левых. Стране, предупреждали они, угрожал коммунистический переворот.[262] В конце мая де Голль объявил о досрочных выборах, призвав французов сделать выбор между законным правительством и революционной анархией.

Чтобы начать свою избирательную кампанию, правые устроили огромную контрдемонстрацию. Массовое шествие, значительно более многочисленное, чем студенческие марши, которые состоялись две недели назад, прошло Елисейскими полями 30 мая, чем опровергло утверждение левых о том, что власть потеряла контроль. Полиции были даны указания вновь занять университетские здания, фабрики и офисы. На последовавших парламентских выборах правящая партия голлистов одержала сокрушительную победу, увеличив свой предыдущий результат на одну пятую и обеспечив абсолютное большинство в Национальной ассамблее. Рабочие вернулись к работе. Студенты уехали на каникулы.

Майские события во Франции оказали психологическое воздействие, несоразмерное их истинному значению. На глазах у всех и перед международной телевизионной аудиторией в режиме реального времени происходила революция. Ее лидеры, обаятельные и красноречивые молодые люди, которые вели молодежь Франции историческими бульварами левого берега Сены, были удивительно телегеничны.[263] Их требования — будь то демократизация академической среды, прекращение моральной цензуры или просто лучшего мира — были доступны и, несмотря на сжатые кулаки и революционную риторику, совершенно не угрожали. Национальное забастовочное движение, хотя и загадочное и тревожное, лишь усилило ауру собственных действий студентов: позже именно их движению, которое совершенно случайно вызвало взрыв социального негодования, приписали то, что они предвидели и даже сформулировали его.

Прежде всего, майские события во Франции были на удивление мирными по меркам революционных потрясений в других странах или в собственном прошлом Франции. Было довольно много случаев насилия в отношении собственности, и несколько студентов и полицейских пришлось госпитализировать после «Ночи баррикад» 24 мая. Но обе стороны сдерживались. В мае 1968 года никто из студентов не был убит; политические представители республики не подвергались нападениям; и ее институты никогда серьезно не подвергались сомнению (за исключением французской университетской системы, где все началось, которая подвергалась постоянным внутренним разрушениям и дискредитации, не претерпев каких-либо существенных реформ).

Бунтари 1968 года до абсурда сымитировали стиль и атрибуты революций прошлого: в конце концов, они выступали на одной и той же сцене. Но они отказались от повторения бывшего насилия. Как следствие, французская «психодрама» (Арон) 1968 года почти сразу вошла в национальную мифологию как объект ностальгии, стилизованной борьбы, в которой силы Жизни, Энергии и Свободы были направлены против отупляющей, унылой серости людей прошлого. Некоторые из популярных народных любимцев майских событий сделали традиционную политическую карьеру: Ален Кривин, харизматичный студент-магистр, лидер студентов-троцкистов, сегодня, спустя сорок лет, является лидером старейшей троцкистской партии Франции. Дэниель Кон-Бендит, высланый из Франции в мае, стал уважаемым муниципальным советником во Франкфурте, а затем представителем Партии зеленых в Европейском парламенте.

Но для глубоко аполитичного настроения мая 1968 года показательным было то, что французскими бестселлерами на тему этих событий, которые наиболее успешно продавались среди представителей следующего поколения, были не исторические труды и тем более не серьезные доктринальные трактаты, а коллекции тогдашних граффити и лозунгов. Собранные со стен, досок объявлений и городских улиц, эти остроумные короткие афоризмы призывают молодых людей заниматься сексом, развлекаться, высмеивать старших и вообще делать то, что нравится, одновременно мимоходом меняя мир. Как утверждал один лозунг: «Под мостовой — пляж». Чего авторы лозунгов в мае 1968 года никогда не делали, так это не подстрекали своих читателей причинить кому-то серьезный вред. Даже нападки на де Голля представляют его скорее как престарелую помеху, чем как политического врага. Они выражают раздражение и разочарование, но удивительно мало гнева. Это была революция без жертв, что в конце концов означало, что это вообще не было революцией.

В Италии ситуация была совершенно иной, несмотря на поверхностное сходство в риторике студенческих движений. Во-первых, социальная подоплека конфликтов в Италии была весьма своеобразной. Масштабная миграция с юга на север на протяжении первой половины десятилетия вызвала в Милане, Турине и других промышленных городах севера нехватку транспорта, услуг, образования и прежде всего жилья, а правительства так и не смогли решить этих проблем. Итальянское «экономическое чудо» произошло позже, чем в других странах, и переход от аграрного общества был более резким.

В результате потрясения первого этапа индустриализации совпали во времени и наложились на недовольство современностью. Неквалифицированные и полуквалифицированные рабочие (обычно с юга, большинство из них — женщины) так и не смогли найти себе место в уже сложившихся союзах квалифицированных рабочих-мужчин с промышленного севера. К традиционной напряженности в отношениях между работниками и работодателями теперь добавились споры между квалифицированными и неквалифицированными рабочими, теми, кто принадлежал к союзам, и теми, кто нет. Те работники, которым платили больше, которые были более защищены и имели лучшую квалификацию (работники заводов FIAT или производителя автомобильных шин Pirelli), требовали большего влияния на управленческие решения: например, о продолжительности рабочих смен, разнице в оплате труда и о дисциплинарных мерах. Неквалифицированные рабочие некоторые из этих целей поддерживали, другие — нет. Их главным возражением были изнурительные поштучные расценки, неумолимый темп механизированных линий массового производства и небезопасные условия труда.

Послевоенная экономика Италии была преобразована сотнями небольших машиностроительных, текстильных и химических фирм, большинство сотрудников которых не имели юридических или институциональных средств защиты от требований своих боссов. Итальянское государство благосостояния в 1960-х все еще было довольно грубым образованием и достигло зрелости только в следующем десятилетии, в значительной мере благодаря общественным беспорядкам шестидесятых. Множество неквалифицированных работников и их семей до сих пор не имели рабочих прав или доступа к семейным льготам. В марте 1968 года состоялась общенациональная забастовка с требованием введения общегосударственной пенсионной системы. Традиционные левые партии и союзы были неспособны урегулировать эти вопросы. Напротив, их главной заботой в то время было разрушение старых трудовых институтов этой новой и недисциплинированной рабочей силой. Когда полуквалифицированные работницы искали поддержки у коммунистического профсоюза со своими жалобами на ускорение темпов работы, им взамен посоветовали требовать большей компенсации.

При таких условиях общественное напряжение в Италии больше всего было выгодно не традиционным левым организациям а нескольким неформальным сетям «внепарламентских» левых. Их лидеры — коммунисты-диссиденты, академические теоретики автономии рабочих и представители студенческих организаций — быстрее выявили новые источники недовольства на промышленных рабочих местах и включили их в свои проекты. Более того, в самих университетах невозможно было не заметить аналогии. Там также новая и неорганизованная рабочая сила (массовый приток студентов первого поколения) столкнулась с условиями жизни и работы, которые были глубоко неудовлетворительными. Там тоже старые элиты также могли принимать любые безапелляционные решения в отношении студенческих масс, на свое усмотрение навязывая учебную нагрузку, экзамены, оценки и штрафные санкции.

С этой точки зрения, администраторы и существующие профсоюзы и другие профессиональные организации в школах и университетах — не в меньшей степени, чем на фабриках и заводах, — разделяли «объективный» интерес к существующему положению вещей. То, что итальянское студенчество в основном происходило из городского среднего класса, не противоречило этой логике: как производители и потребители знаний, они (в своих собственных глазах) представлять даже большую угрозу для власти и авторитета, чем традиционные массы пролетариата. По логике Новых левых, значение имело не социальное происхождение определенной общественной группы, а ее способность бросать вызов правящим институтам и структурам. Начинать можно было как в лекционном зале, так и в механическом цехе.

Гибкую адаптивность тогдашней итальянской радикальной политики хорошо иллюстрирует набор требований в лицее (средней школе) в Милане: целью студенческого движения, как они отмечали, был «контроль и в конечном итоге ликвидация оценок в целом и неудовлетворительных оценок в частности, а следовательно — ликвидация системы отбора учащихся; право каждого на образование и гарантированную стипендию; свобода собраний; общие утренние совещания; подотчетность учителей студентам; увольнение реакционеров и авторитарных преподавателей из учительского состава; участие студентов в составлении учебной программы».

Цикл протестов и беспорядков конца шестидесятых годов в Италии начался в Турине в 1968 году с возражений студентов против планов перенести часть университета (факультета естественных наук) в пригороды — отголосок протестов, проходивших в пригороде Парижа в то же самое время. Аналогия прослеживалась и в последующем закрытии Римского университета в мае 1968 года в результате студенческого бунта против парламентского законопроекта по реформе высшего образования. Но в отличие от французских студенческих движений, интерес итальянских студенческих организаторов к реформе академических учреждений всегда была второстепенным вопросом, тогда как на первом месте была солидарность с рабочим движением, о чем свидетельствуют названия их организаций — «Авангард рабочих» или «Власть рабочих».

Трудовые конфликты, которые начались на заводах компании Pirelli в Милане в сентябре 1968 года и продолжались до ноября 1969 года (когда правительство оказало давление на администрацию Pirelli, чтобы она уступила основным требованиям забастовщиков), стали поощрением для студенческих протестов. Забастовочное движение 1969 года было крупнейшим в итальянской истории и оказало мобилизующее и политизирующее влияние на молодых итальянских радикалов, несравнимое с краткими месячными протестами Франции в прошлом году. «Горячая» прошлогодняя осень, во время которой происходили забастовки без предупреждения, а небольшие группы рабочих захватывали предприятия, требуя влияния на процесс управления заводами, убедила итальянских студентов-теоретиков и их последователей, что их кардинальное отрицание «буржуазного государства» — правильная тактика. Рабочая автономия — как тактическое средство и как цель — была путем в будущее. Тогда как реформы — и в школах, и на фабриках — были не только недостижимы, но и нежелательны. Компромисс означал поражение.

Почему именно «неофициальные» итальянские марксисты должны были сделать такой поворот, остается предметом споров. Традиционно тонкая и гибкая стратегия итальянской Компартии позволяла обвинить ее в том, что она работает внутри «системы», заинтересована в ее стабильности и, следовательно, является, как обвиняли ее левые критики, «объективно реакционной». Итальянская политическая система была коррумпирована и, казалось бы, не поддавалась изменениям: на парламентских выборах 1968 года и христианские демократы, и коммунисты увеличили свой результат, тогда как ни одна другая партия не показала достойного результата. Это может объяснить недовольство внепарламентских левых, однако не то, почему они прибегли к насилию.

«Маоизм» — или, по крайней мере, некритическое увлечение китайской культурной революцией, которая тогда шла полным ходом — в Италии был распространен больше, чем в любой другой европейской стране. Партии, группы и журналы маоистского толка, узнаваемые по их настойчивому использованию прилагательного «марксистско-ленинский» (чтобы отличить их от презираемых официальных коммунистов), быстро возникли в эти годы, вдохновленные примером китайских хунвэйбинов (красных охранников) и подчеркивая тождество интересов, которые связывают рабочих и интеллектуалов. Студенты-теоретики в Риме и Болонье даже имитировали риторику пекинских схоластов, разделяя университетские предметы на «добуржуазные пережитки» (греческий язык и латынь), «чисто идеологические» (например, история) и «скрыто идеологические» (физика, химия, математика).

Мнимое маоистское сочетание революционного романтизма и рабочей догмы было воплощено в журнале (и движении) «Lotta Continua» («Борьба продолжается»), название которого, как это часто бывает, передает его идею. Первый выпуск «Lotta Continua» появился осенью 1969 года, когда поворот к насилию был уже в самом разгаре. Среди лозунгов туринских студенческих демонстраций в июне 1968 года были «Нет социальному миру на заводах!» и «Против насилия можно бороться только насилием». В последующие месяцы и студенческие и рабочие демонстрации все более явственно приобретали насильственный характер — как в риторике («Разгроми государство, а не меняй его!»), так и в действиях. Самой популярной песней итальянского студенческого движения в те месяцы вполне ожидаемо стала «La Violenza» («Насилие»).

Ирония всего этого не ускользнула от современников. Как заметил кинорежиссер Пьер Паоло Пазолини после столкновений студентов с полицией в садах Виллы Боргезе в Риме, классовые роли поменялись местами: привилегированные дети буржуазии выкрикивали революционные лозунги и избивали детей бедных крестьян с юга, которые за копейки должны были обеспечивать общественный порядок. Каждый, кто был достаточно взрослым, чтобы помнить недавнее итальянское прошлое, понимал, что этот поворот к насилию может плохо закончиться. В то время, как французские студенты играли с идеей, что государственная власть может пошатнуться под давлением снизу, а прочные и стабильные голлистские государственные институты позволяли им безнаказанно лелеять эту прихоть, итальянские радикалы небезосновательно считали, что им действительно удастся порвать ткань постфашистской республики на куски — и им очень хотелось попробовать. 24 апреля 1969 года на Миланской торговой ярмарке и центральном железнодорожном вокзале были заложены бомбы. Еще через восемь месяцев, уже после того как конфликт на заводе Pirelli уладили, а забастовки прекратились, взорвали Сельскохозяйственный банк на площади Фонтана в Милане. Началась «стратегия напряженности», которая стала лейтмотивом ключевых лет 1970-х.

Итальянских радикалов шестидесятых годов можно было обвинить в том, что они забыли недавнее прошлое своей страны. В Западной Германии все было наоборот. До 1961 года послевоенное поколение воспитывалось в убеждении, что нацизм несет ответственность за войну и поражение, но его поистине ужасные аспекты постоянно принижались. Прошлогодний суд в Иерусалиме над Адольфом Эйхманом, а также так называемые «Процессы Аушвица», которые продолжались во Франкфурте с 1963 по 1965 год, с опозданием привлекли внимание немецкой общественности к преступлениям нацистского режима. Во Франкфурте 273 свидетеля подтвердили масштаб и глубину преступлений Германии против человечности, далеко выходящих за рамки 23 человек (22 эсэсовца и 1 лагерный капо), которым было предъявлено обвинение. В 1967 году Александр и Маргарет Митчерлих опубликовали свое исследование «Неспособность оплакивать», утверждая, что официальное признание Западной Германией нацистского зла никогда не сопровождалось подлинным индивидуальным признанием ответственности.

Западногерманские интеллектуалы энергично подхватили эту идею. Известные писатели, драматурги и кинематографисты — Гюнтер Грасс[264], Мартин Вальзер[265], Ганс-Магнус Энценсбергер[266], Юрген Хабермас[267], Рольф Хоххут, Эдгар Рейц[268], все родившиеся между 1927 и 1932 годами, — теперь все больше сосредотачивали свои работы на нацизме и неспособности смириться с ним. Но более молодая когорта интеллектуалов, родившихся во время или сразу после Второй мировой войны, заняла более жесткую позицию. Не имея прямого представления о том, что происходило раньше, они рассматривали все недостатки Германии через призму недостатков не столько нацизма, сколько Боннской республики. Таким образом, для Руди Дучке[269] (1940 г. р.), Петера Шнайдера (1940 г. р.), Гудрун Энсслин[270] (1940 г. р.) или чуть более молодых Андреаса Баадера[271] (1943 г. р.) и Райнера Вернера Фассбиндера[272] (1945 г. р.) немецкая послевоенная демократия была не решением, а проблемой. Аполитичный, потребительский кокон ФРГ под крылышком Америки был не просто несовершенным и склеротическим; он радостно вступил со своими западными хозяевами в сговор, чтобы отрицать немецкое прошлое, похоронить его в материальных благах и антикоммунистической пропаганде. Даже его конституционные атрибуты не были подлинными: как выразился Фассбиндер, «Наша демократия была установлена для западной оккупационной зоны, мы сами за нее не боролись».

Молодая радикальная интеллигенция немецких шестидесятых обвиняла Боннскую республику в том, что и покрывает преступления поколения ее отцов-основателей. Много мужчин и женщин, которые родились в Германии во время войны и сразу же после ее завершения, не помнили своих отцов — кем они были и что совершили. В школе им ничего не рассказывали об истории Германии после 1933 года (да и о Веймарском периоде тоже немного). Как позже объясняли Петер Шнайдер и другие, они жили в вакууме, созданном над пустотой: даже дома (на самом деле дома особенно) им никто об «этом» ничего не рассказывал.

Их родители, то немецкое поколение, которое родилось между 1910 и 1930 годом, не просто отказывались говорить о прошлом. Скептически относясь к политическим обещаниям и грандиозным идеям, их внимание было неустанно и несколько смущенно сосредоточено на материальном благополучии, стабильности и респектабельности. Как понял Аденауэр, их идентификация с Америкой и «Западом» в значительной степени была связана с желанием избежать ассоциации со всем тем, что тянула за собой «немецкость». Как следствие, в глазах своих сыновей и дочерей они были никем. Их материальные достижения были запятнаны их моральным наследием. Если когда-либо и существовало поколение, чей бунт действительно был основан на отказе от всего, что представляли их родители, — всего: национальной гордости, нацизма, денег, Запада, мира, стабильности, закона и демократии, — то это были «дети Гитлера», западногерманские радикалы шестидесятых годов.

В их глазах Федеративная Республика излучала самодовольство и лицемерие. Сначала было дело «Шпигеля». В 1962 году ведущий еженедельный новостной журнал Германии опубликовал серию статей, посвященных оборонной политике Западной Германии, в которых намекал на темные дела министра обороны в правительстве Аденауэра, уроженца Баварии Франца-Йозефа Штрауса. С разрешения Аденауэра и по указанию Штрауса правительство преследовало газету, арестовало ее издателя и разграбило ее офисы. Это бесстыдное злоупотребление полицейскими полномочиями для подавления нежелательных сообщений вызвало всеобщее осуждение — даже безупречно консервативная газета «Frankfurter Allgemeine Zeitung» заметила, что «это позор для нашей демократии, которая не может жить без свободной прессы, без неотъемлемой свободы прессы».

Затем, четыре года спустя, в декабре 1966 года, правящие христианские демократы избрали канцлером в качестве преемника Людвига Эрхарда бывшего нациста Курта-Георга Кизингера. Новый канцлер двенадцать лет платил членские взносы в нацистскую партию, поэтому его назначение многие восприняли как окончательное доказательство нераскаявшегося цинизма Боннской республики. Если главе правительства не стыдно было поддерживать Гитлера на протяжении двенадцати лет, кто мог серьезно воспринимать немецкие заверения в раскаянии или преданности либеральным ценностям тогда, когда неонацистские организации вновь вынырнули на политической периферии? Как выразился Грасс в открытом письме Кизингеру в момент возрождения неонацизма:

«Как молодые люди в нашей стране могут найти аргументы против партии, которая умерла два десятилетия назад, но возрождается в качестве НПД[273], если вы обременяете канцлерство все еще очень значительным грузом своего собственного прошлого?»

Кизингер возглавлял правительство в течение трех лет, с 1966 по 1969 год. В те годы немецкие внепарламентские левые (как принято было их называть) с поразительным успехом укрепилась в университетах. Некоторые из проблем, которыми занимался Социалистический союз студентов (SDS), теперь стали общими для всей Западной Европы: переполненные общежития и аудитории; далекие и неприступные преподаватели; скучное и монотонное преподавание. Но самые острые проблемы этих лет были характерны именно для Западной Германии. Самый оживленный кампус находился в Свободном университете Берлина (основанном в 1948 году вместо оказавшегося в коммунистической зоне Университета Гумбольдта), куда многие студенты шли, чтобы избежать призыва в армию.

Антимилитаризм занимал особое место в протестах немецких студентов как верный способ осудить как Федеративную Республику, так и ее нацистского предшественника. С ростом сопротивления войне во Вьетнаме это слияние прошлого и настоящего распространилось на военного покровителя Западной Германии. Америка, которую устами радикального меньшинства и так всегда изображали как «фашистскую» страну, теперь превращалась во врага в глазах значительно более широкого круга. Критика Америки за ее преступную войну в Вьетнаме даже заменила дискуссии о собственных немецких военных преступлениях. В пьесе Петера Вайса 1968 года «Разговора о Вьетнаме» проведена очевидная параллель между Соединенными Штатами и нацистами.

Если Америка была ничем не лучше гитлеровского режима — если, в лозунге того времени, «США=СС», тогда это был всего лишь короткий шаг к тому, чтобы относиться к самой Германии как к Вьетнаму: обе страны были разделены иностранными оккупантами, обе были беспомощно вовлечены в чужие конфликты. Такая логика позволяла западногерманским радикалам презирать Боннскую республику как за ее нынешние империалистически-капиталистические наклонности, так и за ее прошлые, фашистские. Что еще более зловеще, это позволило радикальным левым заявить, что истинными жертвами были сами немцы — ранее такие заявления ассоциировались с ультраправыми.[274]

Поэтому мы не должны удивляться, узнав, что, несмотря на весь их гнев против «поколения Освенцима», молодые немцы шестидесятых годов не были действительно сильно обеспокоены еврейским Холокостом. На самом деле им было неловко за «еврейский вопрос», так же как и их родителям. Им больше нравилось вписывать его в учебные упражнения для занятий по «Теории фашизма», скрывая расистское измерение фашизма и делая упор на его связи с капиталистическим производством и имперской властью, а соответственно — с Вашингтоном и Бонном. По-настоящему «репрессивным государственным аппаратом» были имперские лакеи в Бонне; их жертвами были те, кто выступал против войны Америки во Вьетнаме. В этой своеобразной логике популистская, дешевая бульварная газета «Bild Zeitung», с ее яростной критикой студенческой политики, стала новой «Der Stürmer[275]», студенты были новыми «евреями», а нацистские концентрационные лагеря были просто полезной метафорой преступлений империализма. Граффити, нарисованное на стенах Дахау бандой радикалов в 1966 году, провозглашало: «Вьетнам — это Освенцим Америки».

Поэтому немецкие внепарламентские левые в водовороте антинацистского мейнстрима потеряли связь со своими корнями. Разъяренные тем, что социал-демократы под руководством Вилли Брандта сформировали правящую коалицию с Кизингером, бывшие социал-демократические студенческие организации быстро отошли на задний план. Их подгруппы, более демонстративно антизападные, чем остальные европейские движения 1960-х, умышленно брали себе названия, связанные с третьим миром: конечно, «маоисты», а также «индейцы», «мескалеро» и тому подобное. Этот антизападный акцент, в свою очередь, питал контркультуру, которая была сознательно и довольно-таки странной даже по меркам того времени.

В одном отчетливо немецком варианте культурной путаницы шестидесятых секс и политика были переплетены более тесно, чем где-либо еще. Вслед за Маркузе, Эрихом Фроммом[276], Вильгельмом Райхом[277] и другими немецкими теоретиками сексуальных и политических репрессий двадцатого века радикальные круги в Германии (и Австрии, или, по крайней мере, в Вене) воспевали наготу, свободную любовь и антиавторитарное воспитание детей. Сексуальными неврозами Гитлера, о которых много говорили, свободно объясняли причины нацизма. И снова в определенных кругах была проведена странная, пугающая аналогия между еврейскими жертвами Гитлера и молодежью 1960-х годов, мучениками сексуально репрессивного режима своих родителей.

«Коммуна 1», маоистская микросекта, которая агрессивно пропагандировала сексуальную распущенность как освобождение, распространила автопортрет в 1966 году: семь обнаженных молодых мужчин и женщин, прислонившихся к стене — «Голые маоисты перед голой стеной», как гласила подпись, когда фотография появилась в «Der Spiegel» в июне 1967 года. Акцент на наготе был явно сделан для того, чтобы вызвать в памяти фотографии беспомощных обнаженных тел из концлагерей. Смотрите, там говорилось: сначала были жертвы Гитлера, теперь мятежно раздетые тела революционеров-маоистов. Если немцы смогут взглянуть правде в глаза о наших телах, они смогут взглянуть в лицо и другим истинам. «Идея» того, что подростковая распущенность может заставить старшее поколение стать более открытым в отношении секса, а соответственно, и в отношении Гитлера и остальных заставила лидера SDS Руди Дучке (который в таких вопросах был консервативным левым моралистом в духе старших поколений) осудить «коммунаров» как «невротиков». Несомненно, они ими и были. Но их агрессивно анахроничный нарциссизм, который небрежно сравнивал массовые убийства и сексуальный эксгибиционизм, чтобы подразнить и ошеломить буржуазию, имел определенные последствия: один из членов «Коммуны 1», который гордо объявил, что его оргазм имел большие революционные последствия, чем Вьетнам, в 1970-х вновь объявился в партизанском тренировочном лагере на Ближнем Востоке. Путь от потворства своим слабостям к насилию в Германии был еще короче, чем где бы то ни было.

В июне 1967 года на берлинской демонстрации против шаха Ирана полиция застрелила студента Бенно Онесорга. Дучке объявил смерть Онесорга «политическим убийством» и призвал к массовому ответу; в течение нескольких дней 100 000 студентов вышли на демонстрации по всей Западной Германии. Юрген Хабермас, который к тому времени имел репутацию активного критика боннской власти, несколько дней спустя предупредил Дучке и его друзей, что они рискуют и играют с огнем. «Левый фашизм», — напомнил он лидеру СДС, — так же смертоносен, как и правый. Те, кто свободно говорил о «скрытом насилии» и «репрессивной терпимости» мирного боннского режима — и кто намеренно пытался спровоцировать власти на репрессии с помощью волюнтаристских актов реального насилия, не понимали, что они творят.

В марте следующего года, когда лидеры радикального студенчества неоднократно призывали выступить против боннского «режима», а правительство пригрозило ответить на насильственные провокации в Западном Берлине и в других городах, Хабермас вместе с Грассом, Вальзером, Энценсбергером и Хоххутом вновь призвали прислушаться к разуму, призвав и студентов, и правительство уважать законы республики. В следующем месяце сам Дучке заплатит цену за насильственную поляризацию, которую он сам же и вызвал, когда 11 апреля 1968 года его застрелил в Берлине сторонник неонацистов. В течение следующих горячих недель только в Берлине два человека были убиты и четыреста ранены. Правительство Кизингера приняло Законы о чрезвычайном положении (384 голосами против 100 при поддержке многих социал-демократов), которые позволяли Бонну в случае необходимости управлять в обход парламента и вызвали всеобщий страх, что Боннская республика находится на грани коллапса, как и Веймар тридцать пять лет назад.

Все более агрессивные маргинальные студенческие политические группировки — «Группы К», «Автоном», радикальное крыло SDS — все были якобы «марксистскими», или «марксистско-ленинскими» (т.е. маоистскими). Многие из них потихоньку финансировались из Восточной Германии или Москвы, хотя в то время об этом мало кто знал. Действительно, в Германии, как и везде, Новые левые держались на расстоянии от официального коммунизма, который в Западной Германии в любом случае был политическим неуместным. Но, как и у большей части западногерманских левых (и не только у левых), у радикалов были неоднозначные отношения с Германской Демократической Республикой на Востоке.

Многие из них родились на территории, которая теперь была Восточной Германией, или же в тех восточных краях, откуда выселили их этнически немецкие семьи, — в Восточной Пруссии, Польше, Чехословакии. Возможно, неудивительно, что ностальгия их родителей по утраченному немецкому прошлому бессознательно отразилась в их собственных мечтах об альтернативной, лучшей Германии на Востоке. Восточная Германия, несмотря на ее репрессивный, суровый авторитаризм (или благодаря ему?), особенно привлекала активных молодых радикалов: она была всем, чем не был Бонн, и не претендовала на иное.

Таким образом, ненависть радикалов к «лицемерию» Федеративной Республики сделала их уникально восприимчивыми к заявлениям коммунистов Восточной Германии о том, что они посмотрели в лицо немецкой истории и очистили их Германию от фашистского прошлого. Более того, антикоммунизм, который связывал Западную Германию с Атлантическим альянсом и составлял ядро ее политической доктрины, сам по себе был мишенью для Новых левых, особенно в годы войны во Вьетнаме, и помогает объяснить их анти-антикоммунизм. Акцент на преступлениях коммунизма был просто уловкой, чтобы отвлечь внимание от преступлений капитализма. Коммунисты, как выразился Дэниел Кон-Бендит в Париже, возможно, и были «негодяями-сталинистами»; но либеральные демократы были ничем не лучше.

Таким образом, немецкие левые остались глухи к слухам о недовольстве в Варшаве или Праге. Лицо шестидесятых годов в Западной Германии, как и в Западной Европе в целом, было решительно обращено внутрь. Культурная революция той эпохи была на удивление ограниченной: если западная молодежь и смотрела за пределы своих границ, то только в экзотические страны, чей образ не имел раздражающих ограничений, которые накладывало знание или осведомленность о них. О чужих культурах, более близких к дому, западные шестидесятые знали мало. Когда Руди Дучке нанес братский визит в Прагу в разгар чешского движения за реформы весной 1968 года, местные студенты были ошеломлены его убежденностью в том, что настоящий враг — это плюралистическая демократия. Для них именно она была целью.

XIII. Конец романа

Революция — это действие огромной общественной массы против диктатуры меньшинства. Она сопровождается кризисом политической власти и ослаблением насильственного аппарата. Вот почему ее не нужно осуществлять силой оружия.

Яцек Куронь и Кароль Модзелевский Открытое письмо партии (март 1965)

Каждая коммунистическая партия свободна применять принципы марксизма-ленинизма и социализма в своей собственной стране, но она не свободна отклоняться от этих принципов, если хочет оставаться коммунистической партией.

Леонид Брежнев (3 августа 1968)

Только после пражской весны 1968 года стало понятно, кто есть кто.

Зденек Млынарж

Вчера наступило внезапно.

Пол Маккартни

Шестидесятые годы в Советском блоке по объективным причинам проходили совсем иначе, чем на Западе. После 1956 года десталинизация стала катализатором требований изменений так же, как деколонизация и Суэцкий кризис на Западе, но подавление Венгерского восстания сразу дало понять, что реформы могут происходить только под эгидой партии. Это, со своей стороны, напоминало о том, что главная движущая сила коммунизма — власть в Москве; значение имели только настроение и действия советского руководства. Именно Никита Хрущев, до его свержения в 1964 году, определял историю восточной половины Европы.

Поколение советских лидеров времен Хрущева все еще верило в международную классовую борьбу. Действительно, именно романтизированная проекция Хрущевым советских революционных воспоминаний на восстания в Латинской Америке привела его к ошибкам, которые привели к кубинскому кризису 1962 года и его собственному падению. Борьба с Китаем, которая открылась в 1960 году и предоставила левым критикам Москвы «маоистскую» альтернативу советской модели, была не просто борьбой за геополитическое первенство; отчасти это действительно была борьба за душу «мировой революции». Поэтому конкуренция с Пекином поставила московских постсталинистских правителей в противоречивое положение. Как отцы-основатели антикапиталистической революции они не скрывали своих подрывных намерений, подчеркивая непоколебимый авторитет партии в СССР и странах-сателлитах. С другой стороны, Кремль продолжал тактику сосуществования с западными странами — и со своими собственными гражданами.

В хрущевские годы действительно произошли реальные улучшения. С 1959 года сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)» больше не был авторитетным источником по советской истории и марксистской теории. Террор ослаб, хотя его институты и практики действовали и дальше: ГУЛАГ никто не отменял, поэтому десятки тысяч политических узников все еще томились в лагерях и ссылках. При Хрущеве были отменены сталинские законы, которые запрещали менять место работы, был сокращен рабочий день, установлены минимальные зарплаты и введен декретный отпуск. Общую пенсионную систему после 1965 года распространили также и на колхозников. Другими словами, в Советском Союзе и его более развитых сателлитах появились зачатки государства благосостояния, по крайней мере формально.

Однако, амбициозные реформы Хрущева не привели к обещанному избытку продовольствия (это была еще одна причина, по которой его партийные коллеги были вынуждены отстранить его от власти в октябре 1964 года). Возделывание доселе «целинных» земель в Казахстане и южной Сибири было особенно катастрофичным: полмиллиона тонн верхнего слоя почвы каждый год вымывалось с земель, которые были полностью непригодны для выращивания зерновых культур, и где урожай часто вырастал вперемешку с бурьяном. В трагикомическом сочетании централизованного планирования и местной коррупции коммунистические руководители в Кыргызстане заставляли колхозников выполнять нормы производства за счет скупки продуктов в местных магазинах. В провинциальных городах произошли продовольственные бунты (в частности, в Новочеркасске в июне 1962 года). К январю 1964 года, после катастрофического урожая 1963 года, СССР был вынужден импортировать зерно с Запада.

В то же время частные микрофермы, которые время от времени поощрял Хрущев, были почти невероятно успешными: к началу шестидесятых годов 3% обрабатываемых земель, находящихся в частных руках, давали более трети сельскохозяйственной продукции Советского Союза. К 1965 году две трети картофеля, потребляемого в СССР, и три четверти яиц поступали от частных хозяйств. В Советском Союзе, как и в Польше или Венгрии, выживание «социализма» зависело от незаконной «капиталистической» экономики внутри, на существование которой он закрывал глаза.[278]

Экономические реформы 1950-1960-х лет с самого начала были лихорадочной попыткой наладить структурно порочную систему. Поскольку за ними скрывалось нерешительное стремление децентрализовать экономические решения или фактически позволить частное производство, они были оскорбительными для сторонников жесткой линии среди старой гвардии. Но в остальном либерализация, предпринятая Хрущевым, а после него Брежневым, не представляла непосредственной угрозы для системы власти и покровительства, от которой зависела советская система. Действительно, именно потому, что экономические улучшения в Советском блоке всегда были подчинены политическим приоритетам, достичь удалось так мало.

Другое дело — культурная реформа. Ленин всегда больше беспокоился о своих критиках, чем о своих принципах; его наследники не были исключением. Коммунистические лидеры, в частности Хрущев, чрезвычайно чувствительно относились к интеллектуальной оппозиции независимо от того, имела ли она шансы получить широкую поддержку внутри партии и за ее пределами. После первых обвинений в адрес Сталина в 1956 году, многие в Советском Союзе и за рубежом были полны надежд, что цензура ослабнет и появится определенный простор для осторожного инакомыслия и критики. В том же году Борис Пастернак безуспешно пытался представить рукопись своего романа «Доктор Живаго» в литературный журнал «Новый мир».

Но вскоре Кремль обеспокоился тем, что он воспринимал как рост культурной вседозволенности; в течение трех лет после Двадцатого съезда партии Хрущев выступал с агрессивными публичными речами, защищая официальный социалистический реализм в искусстве и угрожая его критикам серьезными последствиями, если они продолжат пренебрежительно относиться к нему. Тогда же, в 1959 году, власть начала гонения на православных священников и баптистов — так сказать, культурных диссидентов, которым разрешили определенную свободу после смерти Сталина.

Однако сам Хрущев был абсолютно непредсказуемым. На ХХІІ съезде КПСС в октябре 1961-го стал очевиден масштаб раскола между Китаем и СССР. В следующем месяце Советский Союз закрыл свое посольство в Албании, европейском союзнике Пекина, и в борьбе за глобальное влияние Москва решила показать свое новое лицо озадаченным и колеблющимся зарубежным сторонникам. В 1962 году малоизвестному провинциальному школьному учителю Александру Солженицыну разрешили опубликовать его пессимистический и явно подрывной рассказ «Один день Ивана Денисовича» в «Новом мире» — том самом журнале, который менее шести лет назад отверг роман Пастернака.

Относительная терпимость последних лет правления Хрущева не распространялась на прямую критику советского руководства: более поздние работы Солженицына, безусловно, никогда бы не были допущены к печати даже в разгар «оттепели». Но по сравнению с тем, что было раньше, начало шестидесятых годов было временем литературной свободы и осторожных культурных экспериментов. Однако с Кремлевским переворотом в октябре 1964 года все изменилось. Заговорщики против Хрущева были раздражены его политическими неудачами и его автократическим стилем; но прежде всего их беспокоила его непоследовательность. Сам Первый секретарь, очевидно, очень хорошо понимал, что можно позволить, а что — нет, но другие могли поддаться искушению неправильно трактовать его кажущуюся толерантность. Можно было допустить ошибки.

Через несколько месяцев после захвата власти новые кремлевские вожди начали притеснения интеллигенции. В сентябре 1965 года арестовали двух молодых писателей — Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак они тайно вывезли для публикации на Западе свои художественные произведения. Терц-Синявский также опубликовали (за рубежом) краткую критическую статью о современной советской литературе — «Что такое социалистический реализм». В феврале 1966 года они оба предстали перед судом. Поскольку ни один закон в Советском Союзе не запрещал печататься за границей, прокуроры настаивали, что само по себе содержание их произведений было доказательством преступной антисоветской деятельности. Их обоих признали виновными и приговорили к трудовым лагерям: Синявского на семь лет (хотя его освободили через шесть) и Даниэля на пять.

Процесс Синявского — Даниеля происходил за закрытыми дверями, хотя кампания в прессе, которая очерняла обоих писателей, привлекла к их судьбе внимание общественности. Но судебные разбирательства были тайно записаны и расшифрованы несколькими людьми, допущенными в зал суда. Через год были обнародованы стенограммы на русском и английском языках, что вызвало международное возмущение этим делом и требования освободить узников.[279]

Необычным аспектом этого дела было то, что, несмотря на всю жестокость сталинских десятилетий, никого раньше не арестовывали и не сажали в тюрьму только на основании содержания их художественных произведений. Даже если вещественные доказательства фальсифицировали, ранее интеллектуалов всегда обвиняли в делах, а не просто в словах.

Поскольку процесс над Синявским и Даниелем шел вразрез с относительным ослаблением хрущевских лет, он вызвал беспрецедентные протесты внутри самого Советского Союза. С этого началось диссидентское движение последних десятилетий СССР: подпольный «самиздат» начался в год арестов и из-за них, а немало важнейших фигур советских диссидентских кругов 1970-1980-х годов впервые заявили о себе именно во время протестов против приговора Синявскому и Даниелю. Владимир Буковский, в то время 25-летний студент, был арестован в 1967 году за организацию демонстрации на Пушкинской площади в защиту гражданских прав и свободы выражения мнений. Еще в 1963 году он был арестован КГБ, обвинен в хранении антисоветской литературы и помещен в психиатрическую больницу для принудительного лечения. Теперь он был приговорен к трем годам исправительно-трудового лагеря за «антисоветскую деятельность».

Дело Синявского-Даниэля и реакция, которую оно вызвало, казалось, очень четко обозначили ситуацию в Советском Союзе: что изменилось, а что нет. По любым стандартам, кроме стандартов своей собственной истории, режим был непоколебимым, репрессивным и негибким. Мираж 1956 года рассеялся. Складывалось впечатление, что перспектив сказать правду о прошлом и осуществить реформы в будущем почти не осталось. Иллюзии хрущевской эпохи были разбиты вдребезги. Независимо от того, какое бы лицо советский режим ни представлял западным державам, у себя дома он готовился к бесконечным сумеркам экономического застоя и морального разложения.

Однако в государствах-сателлитах Советского блока в Восточной Европе перспективы перемен казались явно более благоприятными. На первый взгляд, это парадокс. В конце концов, если граждане Советского Союза были бессильны перед лицом постсталинской диктатуры, то жители Венгрии или Чехословакии и их соседи были вдвойне беспомощны: они не только жили при репрессивном режиме, но даже руководители их стран были заложниками настоящей власти в имперской столице. Принципы безусловности советской власти наглядно продемонстрировали события в Будапеште в ноябре 1956 года. Более того, в Чехословакии и Румынии некоторые из еще живых жертв показательных процессов прошлых лет и до сих пор, десять лет спустя, томились в тюрьмах.

И все же Восточная Европа была другой — отчасти, просто потому, что недавно стала колониальным расширением коммунистической власти. К 1960-м годам коммунизм был единственной формой правления, которую когда-либо знало большинство жителей Советского Союза; в тени Великой Отечественной войны он даже приобрел определенную легитимность. Но дальше на Запад память о советской оккупации и насильственном захвате власти советами была еще свежа. Сам факт того, что они были марионетками Москвы и, следовательно, не пользовались доверием населения, заставлял партийных лидеров государств-сателлитов больше прислушиваться к его настроениям.

Это казалось тем более возможным, что внутренние критики партийных режимов в Восточной Европе в период с 1956 по 1968 год ни в коем случае не были антикоммунистическими. Отвечая на утверждение Сартра в 1956 году о том, что венгерская революция была отмечена «правым духом», венгерский ученый-беженец Ференц Фейто ответил, что именно сталинисты стояли справа. Они были «версальцами». «Мы остаемся людьми левых взглядов, верными нашим идеям, нашим идеалам и нашим традициям». Требовательность Фейто в отношении доверия к левым антисталинистам улавливает тон восточноевропейской интеллектуальной оппозиции в течение следующих двенадцати лет. Дело было не в том, чтобы осудить коммунизм, а тем более свергнуть его; цель, скорее, состояла в том, чтобы обдумать, что пошло так ужасно неправильно, и предложить альтернативу в рамках самого коммунизма.

Это был «ревизионизм» — термин, который в данном контексте впервые использовал польский лидер Владислав Гомулка на заседании Центрального Комитета Польской объединенной рабочей партии в мае 1957 года для описания его оппонентов-интеллектуалов. Эти «ревизионисты» (самый известный из них в Польше — молодой философ-марксист Лешек Колаковский) до 1956 года преимущественно были ортодоксальными марксистами. Их убеждения изменились не за один день. Наоборот, на протяжении последующих двенадцати лет они, по словам словацкого писателя Милана Шимечки, «пытались найти ошибки в проекте». Как и большинство современных западных марксистов, они были искренне убеждены, что можно четко разделить марксизм и преступления Сталина.

Для многих восточноевропейских марксистов сталинизм был трагической пародией на марксистскую доктрину, а Советский Союз — постоянным препятствием для убедительности проекта социалистических преобразований. Но в отличие от Новых левых на Западе, интеллектуальные ревизионисты Востока продолжали работать с Коммунистической партией, а часто и внутри нее. Конечно, отчасти это было обусловлено тем, что они не имели другого выбора; но в определенной степени и искренними убеждениями. Позднее эта связь стала причиной изоляции и дискредитации тогдашних коммунистов-реформаторов, особенно в глазах молодого поколения, которое все больше синхронизировалось с настроениями своих западных сверстников и ориентировалось не на сталинское прошлое, а на капиталистическое настоящее. Но период ревизионизма в Восточной Европе с 1956 по 1968 год предоставил писателям, режиссерам, экономистам, журналистам и прочим интеллектуалам некоторое окно для оптимизма относительно альтернативного социалистического будущего.

В Польше наиболее важным критическим пространством было пространство, предоставляемое Католической церковью, и защита, которую она могла предложить тем, кто работает под ее эгидой — в частности, в Католическом университете Люблина и в журналах «Znak» и «Tygodnik Powszechny». Особенностью Польши в годы Гомулки было то, что философы-марксисты и католические богословы могли найти общий язык в своей защите свободы слова и гражданских свобод — такие отношения были зачаточными предвестниками альянсов, которые образовались в 1970-х. Впрочем, в других странах Коммунистическая партия оказалась единственной платформой, где можно было безопасно высказывать подобную критику. Темой, наиболее пригодной для «конструктивной» критики, стал подход к коммунистическому управлению экономикой.

Одной из причин этого было то, что традиционный марксизм якобы основывался на политической экономии, поэтому экономическая политика (как только она освободилась от мертвой хватки Сталина) была допустимой сферой для интеллектуального инакомыслия. Другая причина заключалась в том, что многие восточноевропейские интеллектуалы того времени все еще очень серьезно относились к марксизму и рассматривали проблему коммунистической экономики как жизненно важную теоретическую отправную точку для серьезных реформ. Но главное объяснение состояло просто в том, что к началу шестидесятых годов экономика коммунистических государств Европы начала проявлять первые признаки серьезного упадка.

Недостатки коммунистической экономики вряд ли были секретом. Они едва могли обеспечить своих граждан достаточным количеством продовольствия (в Советском Союзе им часто не удавалось даже этого). Они были нацелены на массовое производство избыточных первичных промышленных товаров. Товары, прежде всего потребительские товары, на которые существовал растущий спрос, не производились или производились в недостаточном количестве или ненадлежащего качества. А система распределения и продажи тех товаров, которые имелись в наличии, управлялась настолько плохо, что подлинный дефицит усугублялся бюрократией, удержанием лучшей продукции для элитной верхушки, коррупцией и (в случае продуктов и других скоропортящихся товаров) большим количеством отходов.

Специфическая неэффективность коммунизма была частично замаскирована в первое послевоенное десятилетие требованиями послевоенного восстановления. Но в начале 1960-х годов, после бравады Хрущева о том, что коммунизм «перегонит Запад», и официальных заявлений о завершении перехода к социализму, пропасть между тем, что говорила партия, и ежедневной нищетой уже невозможно было одолеть призывами возместить ущерб, нанесенный войной или производить больше. А упреки в том, что на пути продвижения коммунизма стоят саботажники — кулаки, капиталисты, евреи, шпионы или западные «интересы», — хоть и находили сочувствие в определенных кругах, но теперь ассоциировались со временем террора — тем, которое большинство коммунистических лидеров, в том числе и Хрущев, стремились оставить в прошлом. Как признавали все чаще, проблема заключалась в самой коммунистической экономической системе.

Самозваные «экономисты-реформаторы» (определение «ревизионист» имело негативную окраску) были наиболее распространены в Венгрии. В 1961 году Янош Кадар дал понять, что отныне государство-партия будет исходить из того, что любой, кто не выступает активно против нее, ее поддерживает; поэтому именно под покровительством режима Кадара критики коммунистических подходов к экономике впервые получили возможность высказать свои замечания вслух.[280]

Экономисты-реформисты признали, что коллективизация земель сороковых и пятидесятых годов была ошибкой. Они также признали, хотя и более осторожно, что советская одержимость крупномасштабной добычей и производством первичных промышленных товаров была препятствием для роста. Другими словами, они признавали, хотя и не в столь откровенных терминах, — что пакетное применение принудительной индустриализации и уничтожение частной собственности в Восточной Европе по примеру Советского Союза был катастрофой. И что еще более радикально, они начали искать способы, с помощью которых коммунистические экономики могли бы включить ценообразование и другие рыночные стимулы в коллективистскую систему собственности и производства.

Дискуссии шестидесятых относительно экономической реформы в Восточной Европе должны были проходить по очень тонкой грани. Некоторые партийные лидеры были достаточно прагматичны (или обеспокоены), чтобы признать технические ошибки прошлого — даже неосталинистское чешское руководство отказалось от акцента на тяжелую промышленность в 1961 году, на полпути остановив катастрофическую третью пятилетку. Но признать провал централизованного планирования или коллективной собственности — это совсем другое дело. Экономисты-реформаторы вроде Ота Шика или венгра Яноша Корнаи вместо этого пытались определить «третий путь»: смешанную экономику, в которой не подлежащий обсуждению факт общей собственности и централизованного планирования будет смягчен за счет увеличения местной автономии, некоторых ценовых сигналов и ослабления контроля. В конечном итоге, экономические аргументы в пользу этого подхода были неопровержимы; без таких реформ коммунистическая система выродилась бы в застой и нищету — «воспроизводство дефицита», как написал Корнаи в своей известной статье.

Только в Венгрии Кадар ответил на критику, позволив провести настоящую реформу: Новый экономический механизм, введенный в действие в 1968 году. Коллективным хозяйствам была предоставлена значительная автономия, и им не просто разрешалось, но и активно поощрялось поддерживать приусадебные участки. Некоторые монополии были разрушены. Цены на определенные сырьевые товары были привязаны к мировому рынку и могли колебаться по нескольким обменным курсам. Была разрешена частная розничная торговля. Целью всех этих мероприятий было не столько создать действенный гибрид двух взаимоисключающих экономических систем, сколько развернуть как можно больше рыночной деятельности (а соответственно, как надеялись реформаторы, поощрить потребительское процветание), совмещенное с неусыпным политическим контролем командной экономической верхушки.

Оглядываясь назад, становится ясно, что реформаторы обманывали самих себя, если предполагали, что «третий путь» между коммунизмом и капитализмом когда-либо был реалистичным. Но это произошло не из-за какого-либо формального недостатка в их экономическом анализе. Их настоящая ошибка заключалась в удивительно наивной интерпретации системы, в которой они жили. Для коммунистической верхушки имела значение не экономика, а политика. Неизбежный вывод теорий экономических реформаторов состоял в том, что для возобновления нормальной экономической жизни центральную власть государства-партии необходимо ослабить. Но, столкнувшись с этим выбором, коммунистические государства всегда будут делать выбор в пользу экономической ненормальности. Однако прежде всего режимы были заинтересованы в стабильности. Обеспечить ее могли три модели.

Первую, «кадаризм», было сложно перенести в другие страны, и это стало частью собственной стратегии венгерского руководства, которое стремилось уверить кремлевскую власть в том, что никакой венгерской «модели» нет — только отдельные практические ответы на местные вызовы. Венгерская ситуация действительно была уникальна: Кадар цинично дразнил своих жаждущих путешествий граждан поездками на богатый Запад как вознаграждением за хорошее поведение — молчаливое признание несостоятельности коммунизма. Теперь страной руководил «новый класс», как назвал его югославский диссидент Милован Джилас — образованная технократия бюрократов и специалистов, которые прагматично заботились лишь о собственных карманах и собственном выживании. Подлинное освобождение невозможно было себе представить, но и возврат к репрессиям был маловероятным. Венгрии Кадара — «лучшему бараку в лагере» — очень завидовали, хотя подражали лишь эпизодически.

Вторая модель — Югославия Тито — была даже еще более своеобразной. И не потому, что Югославии удалось избежать проблем своих соседей. Немало экономических проблем в советских сателлитах были знакомы и населению Югославии: это напоминало ему, что «подвешенное» состояние страны между Востоком и Западом — это результат исторической случайности, а не идеологического выбора. Но в 1950-1960-е годы Тито ввел определенную децентрализацию в принятии решений и разрешил эксперименты с «автономией» заводов и рабочих.

Эти нововведения стали следствием как этнических и географических различий, так и экономической необходимостью. В федеративном государстве, у республик и народов которого было мало общего, кроме несчастливых и взаимно враждебных воспоминаний, навязывание одинаковых указаний из Белграда очень сильно напоминало возвращение к довоенным практикам. Сложная топография региона благоприятствовала местной инициативе; и благодаря разрыву со Сталиным собственная версия диктатуры пролетариата, предложенная Тито, больше не испытывала необходимости в деталях повторять каждую ошибку Советского Союза на собственном пути к индустриальной современности. Именно эти соображения — а не творческий альтернативный социалистический проект, который западным поклонникам хотелось приписать Тито, сформировали югославскую модель.

Но Югославия все равно отличалась — не обязательно большей снисходительностью к ее критикам, как Джилас и другие убедились[281] на собственной шкуре после выявления несогласия с доктриной Тито, выродилась бы в застой и нищету — но большей гибкостью в удовлетворении потребности и желания населения в целом (не в последнюю очередь благодаря западной помощи). Югославская эссеистика Дубравка Угрешич, затрагивая ностальгию по утраченной Югославию ее юности, вспоминает первые «настоящие джинсы, полиэтиленовые дождевики, первое нейлоновую белье, первую поездку в Триест». Такой перечень дешевых потребительских товаров вряд ли появился бы в памяти болгар или румын, а о «первой поездке в Триест» не могло быть и речи. Югославы не были процветающими и не были свободными, но и не были заключены в герметическую систему. «Титоизму» скорее был присущ деспотизм, чем репрессивность. В то время это различие имело значение.

Третьим путем к стабильности был «национальный сталинизм». Это был вариант Албании — закрытого бедного общества под абсолютной властью местного партийного диктатора, всемогущего параноика. Но эту модель все больше перенимала и Румыния. Никита Хрущев, который активно не любил Румынию (чувство, широко распространенное в его поколении русских), попытался заставить ее выполнять исключительно сельскохозяйственную роль в международном коммунистическом распределении обязанностей. Но партийные лидеры Бухареста не собирались ограничиваться поставками сырья и продовольствия в более процветающие и развитые коммунистические страны.

Сыграв вспомогательную роль в подавлении венгерского восстания, румыны добились вывода советских войск с румынской территории в 1958 году и пошли более независимым путем. При Деже[282] и (с 1965 года) Чаушеску Румыния уклонялась от участия в противостоянии Москвы с Китаем и даже запретила проводить на своей территории учения в рамках Варшавского договора. Румынские лидеры заигрывали с Тито (чьи собственные отношения с Варшавским договором были скорее формальными, чем дружественными). В Румынии провели неосталинистскую индустриализацию с помощью денег и оборудования, полученных из Западной Европы. Отношения Румынии с Западом неуклонно расширялись; в то время как торговля со странами СЭВ сократилась — с 70% от общего объема внешней торговли Румынии в начале 1960-х годов до 45% десять лет спустя.

Эта широко провозглашенная стратегия «Румыния прежде всего» была вполне востребованной внутри страны; на самом деле это был один из способов, которым Коммунистическая партия Румынии маскировала явно нерумынское происхождение своей власти под покровом национализма. Это начал Деж, а Чаушеску просто продолжил. Но за рубежом эта стратегия оказалась еще более успешной. В то время как Албания, европейский суррогат Китая, не привлекала никого, кроме ностальгирующих сталинистов и ультра-одурманенных маоистов, международный имидж коммунистической Румынии был на удивление положительным. Просто дистанцировавшись от Москвы, бухарестские вожди неожиданно завоевали множество приверженцев на Западе. «The Economist» в августе 1966 года назвал Чаушеску «де Голлем Восточной Европы».

Что касается самого де Голля, то во время визита в Бухарест в мае 1968 года он заметил, что коммунизм Чаушеску не подошел бы для Запада, но, наверное, хорошо подходит Румынии: «Для вас такой режим полезен, он заставляет людей шевелиться и двигает дело». Де Голль, несомненно, был прав в том, что румынский коммунизм не подошел бы Западу. Коммунизм в Румынии был особенно жестоким и репрессивным: дистанцировавшись от Советского Союза после 1958 года, Деж и Чаушеску также избавили себя от необходимости повторять десталинизацию и реформы, связанные с эпохой Хрущева. В отличие от других государств-сателлитов, Румыния не допускала никакого пространства для внутренней оппозиции — бухарестские интеллектуалы шестидесятых, отрезанные от их собственного общества, не играли никакой роли во внутренних дискуссиях (их просто не было) и были вынуждены довольствоваться чтением новых романов из Парижа и опосредованным участием в космополитической французской культуре, особую связь с которой образованные румыны всегда подчеркивали.

Но вместо того, чтобы осудить румынских диктаторов, западные правительства всячески их поддерживали. После того как Румыния пошла вопреки советскому вето и официально признала Западную Германию в январе 1967 года, отношения улучшились еще больше: приехав в Бухарест в августе 1969 года Ричард Никсон стал первым президентом США, который посетил коммунистическую державу. Национальный коммунизм («Он, возможно, и коммуняка, но он наш коммуняка») сработал в пользу Чаушеску: вскоре Румыния стала первой страной Варшавского договора, которая присоединилась к Генеральному соглашению по тарифам и торговле (в 1971 году), Всемирному банку и Международному валютному фонду (в 1972 году), получила торговые преференции Европейского сообщества (в 1973 году) и статус государства наибольшего благоприятствования США (в 1975 году)[283].

Западные дипломаты думали, что увидели в антироссийских автократах Бухареста зародыши нового Тито: стабильного, надежного и более заинтересованного в местной власти, чем в завоевании мира. По крайней мере, в каком-то смысле они были правы. Тито и Чаушеску, как и Kадар и неосталинистское руководство ГДР, успешно обошли подводные камни шестидесятых годов. Каждый по-своему, они утвердил власть и контроль над своей страной, сохраняя при этом, по крайней мере, модус вивенди[284] с Москвой. Коммунистическим лидерам в Варшаве и Праге это не удалось.

Мирное завершение польской смуты в 1956 году имело свою цену. Одновременно с ослаблением режима для католических учреждений и писателей во времена Гомулки, оппозицию внутри партии сурово подавляли. Польская объединенная рабочая партия оставалась глубоко консервативной, хотя ей и удалось избежать жестоких чисток в сталинские годы. Партийная верхушка, которая боялась повторения волнений 1956 года, рассматривала любую критику своей политики как прямую угрозу своей властной монополии. Результатом стало глубокое разочарование среди «ревизионистских» интеллектуалов не только по поводу режима в целом, но и по поводу упущенной возможности повернуть в другом направлении, незавершенного дела польского октября.

Летом 1964 года двое студентов-выпускников Варшавского университета Яцек Куронь и Кароль Модзелевский написали научную работу, которая критиковала политическую и экономическую систему Польской Народной Республики. Их диссертация была образцово марксистской и по тональности, и по содержанию, но это не стало помехой для их исключению из партии и Союза социалистической молодежи, а также к тому, что в официальных кругах их работу раскритиковали за распространение антипартийной пропаганды. В ответ они опубликовали Открытое письмо партии, направленное в партийный комитет Варшавского университета в марте 1965 года. В письме авторы описали бюрократический, диктаторский режим, глухой к интересам кого-либо, кроме господствующей элиты, которую он обслуживал, его бездарное руководство бедным рабочим населением и запрет любой критики и несогласия. Единственной надеждой Польши, по заключению Куроня и Модзелевского, была настоящая революция, которая опиралась бы на рабочие советы, свободу прессы, и ликвидировала политическую полицию.

На следующий день после представления своего письма эти двое были арестованы и обвинены в пропаганде свержения государства. 19 июля 1965 года они были приговорены к тюремному заключению на срок три и три с половиной года соответственно. Власть особенно зацепила безупречно марксистская философия их критики, эффективное использование общественных данных для обоснования скудных экономических результатов страны и их призыв к рабочей революции, которая должна была свергнуть действующую бюрократическую диктатуру.

Главной целью партии было предупредить именно то сочетание интеллектуальной оценки и пролетарских действий, к которому призвало письмо Куроня-Модзелевского. Дело Куроня-Модзелевского вызвало эмоциональную реакцию в университете. Тайный суд над двумя студентами стал сенсацией, которая повлекла требования не только выпустить их на свободу, но и опубликовать письмо и исследование, на котором оно основывалось. За них вступились уважаемые ученые. В следующем году Лешек Колаковский, профессор истории Варшавского университета, выступил перед студентами Института истории по случаю десятой годовщины пленарного заседания польской партии в октябре 1956 года. Польский октябрь был утраченной возможностью, пояснил он. Десять лет спустя Польша стала страной блата, неэффективности и цензуры. Коммунисты потеряли связь со страной, а репрессии против Куроня, Модзелевского и инакомыслия, которое они представляли, были признаком упадка Партии и страны.

Колаковского сразу же исключили из партии как «буржуазного либерала», хотя его коллеги из Варшавского университета отважно отстаивали его марксистскую репутацию, которая получила международное признание. Двадцать два выдающихся польских коммунистических писателя и интеллектуала затем написали в Центральный комитет письмо, защищая «товарища Колаковского» «как представителя» свободной и подлинной социалистической культуры и демократии». Они, в свою очередь, были исключены из партии. К весне 1967 года неуклюжее польское руководство, разгневанное критикой со стороны своих левых, преуспело в создании подлинной интеллектуальной оппозиции; и Варшавский университет стал центром студенческого протеста во имя свободы слова и, в частности, защиты их преследуемых преподавателей.

Вопрос о свободе слова в Варшавском университете получил новый поворот в январе 1968 года. С конца ноября 1967 года университетский театр давал постановку «Dziady»[285] по произведению Адама Мицкевича, польского национального поэта. Написанная в 1832 году, но опасно современная по своему изображению мятежников девятнадцатого века, борющихся против угнетения, пьеса привлекла живую и явно заинтересованную аудиторию. В конце января коммунистические власти объявили, что пьесу придется снять. После последнего выступления сотни студентов прошли маршем к памятнику Мицкевичу в польской столице, осуждая цензуру и требуя «свободного театра». Двое из студентов, Хенрик Шлайфер и Адам Михник, рассказали о том, что происходило, варшавскому корреспонденту «Le Monde», а его репортаж вышел на радио «Свободная Европа». Михника и его друга немедленно исключили из университета.

Это вызвало волну студенческих петиций польскому парламенту, сочувственные резолюции варшавского отделения польского Союза писателей и выступления Колаковского и других ведущих профессоров и писателей в защиту студентов. Один писатель публично выступил против коммунистической культурной политики как «диктатуры немых». 8 марта студенческий митинг в Варшавском университете против исключения Михника и Шлайфера жестоко разогнала полиция. Через три дня после этого студенческие демонстрации прошли по всей стране, а в Варшавском университете началась забастовка. Неосталинистские круги внутри партии начали зловеще говорить о потере партией контроля, некоторые из них даже предупреждали Москву об опасности «ревизионизма» в чехословацком стиле.

Режим Гомулки дал решительный отпор. Забастовка и дальнейшие демонстрации были подавлены очень жестко — настолько, что один член Политбюро и двое влиятельных министров в знак протеста подали в отставку. Еще тридцати четырех студентов и шестерых профессоров (в том числе и Колаковского) выгнали из Варшавского университета. Затем, после разгрома Пражской весны в соседней Чехословакии (см. ниже), власти арестовали организаторов протестов и петиций против советского вторжения и привлекли их к суду. В ходе длительной серии судебных процессов, проходивших с сентября 1968 по май 1969 года, студенты и другие интеллектуалы из Варшавы, Кракова и Лодзи были приговорены к срокам от шести месяцев до трех лет за «участие в подпольных организациях», «распространение антигосударственных публикаций» и другие преступления. Самые суровые приговоры были вынесены Адаму Михнику, Яну Литинскому и Барбаре Торинчук, которые принимали активное участие в первых студенческих протестах.

Непропорционально большое количество арестованных, исключенных и посаженых в тюрьмы студентов и профессоров в Польше в 1967-1969 годах были евреями, и это не было совпадением. С тех пор как Гомулка вернулся к власти в 1956 году, консервативное (неосталинистское) крыло польской партии искало повода отменить даже ту незначительную либерализацию, которую он ввел. Под руководством Мечислава Мочара, министра внутренних дел, эта внутрипартийная оппозиция объединилась на почве антисемитизма.

Со смерти Сталина до 1967 года антисемитизм, хотя и был распространен в Восточной Европе и в самом Советском Союзе, держался в стороне от официальной коммунистической риторики. После войны большинство выживших евреев Восточной Европы уехали на запад или в Израиль. Из тех, кто остался, многие бежали, если могли, в ходе преследований в последние годы жизни Сталина. Все еще оставались значительные общины евреев в Польше и Венгрии; но большинство из них не были практикующими евреями и, как правило, вообще не считали себя евреями. Те, кто родились после войны, часто даже не знали, кем были, — их родители предпочитали об этом молчать.[286]

Коммунисты-евреи, которых до сих пор было много, особенно в Польше (некоторые из них занимали политические посты, другие учились в университетах или имели другую работу, которая требовала высокой квалификации), были в основном безразличны к своему еврейскому происхождению. Некоторые из них наивно предполагали, что их безразличие разделяют и другие поляки. Но они представляли собой соблазнительную мишень для любого, кто хотел добраться до власти внутри Партии и заработать себе славу на пустой демагогии.[287] Не хватало только повода, и Шестидневная война в июне 1967 года между Израилем и его арабскими соседями, предоставила его. Советская поддержка арабского дела узаконила громкую критику Израиля, сионизма — и евреев.

Поэтому в речи 19 июня 1967 года Гомулка, осудив тех, кто поддержал Израиль в недавнем конфликте, беззастенчиво уравнял своих оппонентов-евреев и Еврейское государство: «Я хочу заявить, что мы не собираемся стоять на пути в польских граждан еврейской национальности, если они хотят вернуться в Израиль. Наша позиция заключается в том, что каждый польский гражданин может иметь только одну родину — Польскую Народную Республику. Пусть все, кто чувствует, что эти слова касаются их, независимо от их национальности, сделают соответствующие выводы. Нам в нашей стране не нужна пятая колонна». Определение евреев как пятой колонны Польши транслировалось по радио и на телевидении, его услышали миллионы поляков. Что это означало, ни у кого не вызывало сомнений.

Выражал ли Гомулка свои собственные взгляды; искал ли козлов отпущения за политические неудачи последнего десятилетия; или просто предвидел усилия Мочара сместить его и решил обойти своих противников-сталинистов с фланга, было не ясно. Но последствия его решения были драматичными. Польские власти обрушили поток предубеждений против евреев: по всей Польше, но особенно в партии и в академических учреждениях. Партийные аппаратчики распространяли слухи о том, что экономические недостатки и другие проблемы — дело рук коммунистов-евреев. Были открыто проведены различия между «хорошими» коммунистами, которые заботились о польских национальных интересах, и другими (евреями), чьи истинные цели были в другом месте.

В 1968 году родители и другие родственники арестованных или исключенных студентов-евреев были сами уволены с официальных или академических должностей. Прокуроры обращали особое внимание на имена и происхождение студентов и профессоров, которые представали перед судом; этот подход был известен со времени процесса Сланского и остальных процессов 1950-х годов, но в коммунистической Польше такое происходило впервые. В разгар антисемитского безумия газеты определяли евреев по критериям, взятым непосредственно из нюрнбергских законов, что, возможно, неудивительно, учитывая присутствие бывших польских фашистов среди сталинистского крыла правящей партии.

Теперь евреям было предложено покинуть страну. Многие сделали это в унизительных условиях и с большими личными издержками. Из оставшихся в Польше 30 000 евреев около 20 000 уехали в течение 1968-69 годов. Осталось только несколько тысяч, в основном старые и молодые — в частности Михник и другие студенты, которые теперь отбывали свои тюремные сроки. От этого переворота выиграл Мочар и его сторонники, которые заняли партийные и правительственные должности, освобожденные их предшественниками-евреями. Зато в проигрыше, кроме польских евреев, оказались образовательные учреждения страны, которые утратили многих из своих лучших ученых и преподавателей, в том числе Колаковского — сам он не был евреем, но был женат на еврейке. Гомулка, который слишком поздно понял, каких демонов выпустил, был отстраннен от должности два года спустя. Польша на много лет приобрела за рубежом репутацию страны, которая преследует свое еврейское меньшинство.

Относительная легкость, с которой польские руководители смогли изолировать и уничтожить недовольных студентов, была связана с тем, что им удалось отделить интеллектуалов и их жалобы от остальной страны — в этой стратегии антисемитизм, конечно, сыграл им на руку. Возможно, определенная ответственность за это лежала и на самих студентах — самыми активными в протестах и демонстрациях, особенно в Варшавском университете, были привилегированные сыновья и дочери польской коммунистической номенклатуры, и их больше всего беспокоили проблемы свободы слова и политических прав. Как быстро заметили их враги-неосталинисты, варшавская диссидентская интеллигенция обращала мало внимания на проблемы рабочего населения, связанные с хлебом насущным. В свою очередь, польскому населению в основном были глубоко безразличны преследования, как евреев, так и студентов, а особенно студентов-евреев.

Два года спустя, в 1970 году, когда правительство подняло цены на продукты питания на 30%, а рабочие верфи в Гданьске вышли на забастовку в знак протеста, бумеранг трагически, хотя и непреднамеренно, вернулся — никто за них не вступился. Если польские рабочие и интеллектуалы хотели бросить вызов партии, они должны были преодолеть взаимное равнодушие и заключить политический союз. Этот урок был хорошо усвоен и в свое время применен с историческим эффектом, прежде всего самими Адамом Михником и Яцеком Куронем. Это изменило ход истории.

В этом отношении, по крайней мере, 1968 год в Польше имел один положительный результат, хотя и отложенный. Чего нельзя было сказать о соседней Чехословакии.

В начале 1960-х годов Чехословакия находилась в гибридном состоянии, застряв посреди неудобного перехода от национального сталинизма к реформаторскому коммунизму. Показательные процессы и чистки 1950-х поздно докатились до Праги, так что по сравнению с другими странами именно в Чехословакии их влияние было наиболее ощутимым и длительным. Старая сталинистская элита не менялась — не было чешского Гомулки или Кадара. Старая гвардия режима никуда не делась. Для расследования процессов Сланского и других были сформированы две следственные комиссии, одна из которых работала в 1955-1957 годах, а вторая — в 1962-1963. Задачей обеих комиссий было каким-то образом признать недавние преступления режима, одновременно не допустив ослабления контроля над настоящим.

В краткосрочной перспективе эта цель была достигнута. Жертвы сталинских процессов были освобождены и реабилитированы — во многих случаях по указанию тех же политиков, судей, прокуроров и следователей, которые их осудили. Бывшим узникам возвращали партийный билет, какие-то деньги, купоны (например, на машину), а в некоторых случаях — даже конфискованные квартиры. Их женам и детям снова позволили работать и учиться в школе. Но, несмотря на это фактическое признание несправедливостей прошлого, партия оставалась незыблемой, а ее руководители, которые работали еще при Сталине, — при должностях.

Подобно лидеру французских коммунистов Морису Торезу, первый секретарь Антонин Новотны много лет ждал, чтобы убедиться, в какую сторону дует ветер, прежде чем последовать примеру Хрущева и осудить советского диктатора. Чехословакия пережила апогей сталинского террора так недавно и так болезненно, что партийная верхушка не хотела рисковать, признавая «ошибки», чтобы возможные последствия этого не превзошли волнения 1956 года в Польше или даже Венгрии. Поэтому десталинизацию в Чехословакии умышленно откладывали как можно дольше — даже памятник Сталину на склонах с видом на Прагу, а также его уменьшенную копию в словацкой столице Братиславе не трогали до октября 1962 года.[288]

Последствия коммунистической социальной революции сказались на Чехословакии больше, чем в других странах, — в значительной степени потому, что, как мы помним, в отличие от остальных государств, которые оказались под советской властью, это была действительно развитая буржуазная страна. Главными жертвами сталинского террора в Чехословакии были интеллектуалы, обычно из среднего класса и в основном евреи. Другие слои чехословацкого общества пострадали не так сильно. Социальные лифты для рабочего класса — или, точнее, социальные спуски для всех остальных — были характерной чертой 1950-х годов на чешских и словацких землях. Процент детей из рабочего класса в учреждениях общего высшего образования в Чехословакии вырос от 10% в 1938 году до 31% — в 1956-м, а в 1963-м составил почти 40%. Распределение доходов в Чехословакии к началу шестидесятых годов было самым эгалитарным в Советской Европе.

Таким образом, коммунистическое руководство действительно продвинуло Чехословакию к «полному социализму», как было провозглашено в новой Конституции 1960 года. Впрочем за это достижение пришлось заплатить таким упадком, который даже по советским меркам был неприемлемым. Отсюда и решение партийных властей, принятое на XII съезде партии в декабре 1962 года, «адаптировать национальную экономику» к продвинутой стадии социалистического развития страны — то есть принять неизбежное и позволить минимум несоциалистических реформ, чтобы оживить стагнирующую экономику. Однако изменения, предложенные Ота Шиком и другими экономистами по партийным реформам, такие как увязка премии для рабочих с долей прибыли завода, а не с выполнением официальных планов или норм, не нравились сторонникам жесткой линии партии и были окончательно одобрены только на ХІІІ съезде через четыре года.

К тому времени, как руководство и опасалось, сочетание публичных реабилитаций, осторожного признания ошибок Сталина и перспектива хотя бы незначительных экономических реформ, сделали гораздо более серьезной критику мертвой хватки, которой партия душила общественную жизнь. Возможно, экономическим реформам, начатым в 1963 году, радовались и не все обычные рабочие; но среди интеллектуалов перспектива ослабления сталинских оков вызвала лавину критики, надежд и ожиданий.

Так, конференция писателей в Либлице в 1963 году была посвящена Францу Кафке. До сих пор это была запретная тема: отчасти потому, что Кафка был пражским евреем, писавшим по-немецки, и, таким образом, напоминал об утраченной истории Богемии; но главным образом из-за проницательного предчувствия во многих произведениях Кафки логики тоталитарного правления. Поэтому разрешение обсуждать Кафку, казалось, предвещало гораздо более широкую либерализацию общественных дебатов: от обсуждения запрещенных писателей до упоминания убитых лидеров был небольшой шаг. В апреле 1963 года Ладислав Новомеский, реабилитированный словацкий писатель, открыто и с восхищением упомянул на Словацком писательском конгрессе своего «товарища и друга» Клементиса, жертву процесса Сланского. Желание говорить — говорить о прошлом — теперь выходило на передний план, хотя все еще приходилось подбирать осторожные формулировки в духе «ревизионизма». Когда молодой романист Милан Кундера опубликовал статью в пражском культурном журнале «Literárni Noviny» в июне 1963 года, его осторожная критика ограничивалась сталинскими «отклонениями» в чешской литературе и потребностью сказать об этом правду.

Относительно либеральные настроения тех лет были запоздалым чешским отголоском хрущевской оттепели. Несмотря на то, что после брежневского переворота настроения в Москве изменились, художественный ренессанс в Чехословакии продолжал развиваться, чему препятствовали лишь спорадическая цензура и давление. Для иностранцев самым очевидным свидетельством было появление большого числа новых фильмов, в которых осторожно поднимались темы, которые еще несколько лет назад были запрещены: лента «Поезда под пристальным наблюдением» (1966) режиссера Иржи Менцеля осторожно развенчивала фундаментальный коммунистический миф о антинацистском сопротивлении во времена Второй мировой войны. Сценарий этого фильма был написан в соавторстве с Йозефом Шкворецким (автором «Трусов» — романа на аналогичную,еще робко очерченную тему, благодаря которому несколькими годами ранее он заработал себе репутацию). Но драматурги, поэты и романисты — многие из которых, том числе и Кундера, в эти годы стали сценаристами — сыграли еще более важную роль.

В 1966 году Людвик Вацулик опубликовал «Топор», рассказ с вымышленным сюжетом, в основу которого легли коммунистические идеалы его отца и последующее разочарование сына. В 1967 году другой писатель, Ладислав Мнячко, опубликовал едкую критику Новотны и партийной номенклатуры, слабо замаскированную в форме романа, под прозрачным названием «Вкус власти». В том же году сам Кундера опубликовал «Шутку», нео-экзистенциалистский автобиографический роман сталинского поколения в Чехословакии. Те годы, известные под названием «эпоха построения социализма», теперь стали легитимной темой для интеллектуального осуждения, поэтому на IV съезде чехословацких писателей, летом 1967 года Кундера, Вацулик, поэт и драматург Павел Когоут и молодой драматург Вацлав Гавел раскритиковали тогдашнюю коммунистическую верхушку за моральное и материальное опустошение, которое она вызвала. Они призвали вернуться к литературному и культурному наследию Чехословакии и к тому, чтобы страна вновь заняла свое «нормальное» место в центре свободной Европы.

Завуалированная критика тогдашней чехословацкой верхушки всем была очевидна; как теперь известно, власть в Кремле уже тогда следила за ситуацией в Праге с определенным беспокойством: Брежнев давно относился к Чехословакии как к наименее идеологически надежному члену Варшавского договора. Именно потому, что они знали это, стареющие сталинисты в Пражском граде так долго пытались держать оборону. Если они и не дали решительного отпора интеллектуальной оппозиции, которая появилась в 1967 году, то не потому, что не хотели. Но их сдерживали два фактора: необходимость продолжения недавно начатых экономических реформ, которые подразумевали определенную степень открытости и терпимости к несогласным мнениям по венгерскому образцу; и возникающие трудности в Словакии.

Чехо-Словакия (как ее первоначально называли) всегда была неспокойным и неуравновешенным государством. Словацкое меньшинство на юге и востоке страны было беднее и более сельским, чем чехи на северо-западе. После освобождения из-под власти Австро-Венгрии в 1918 году словаки стали бедными родственниками в многоэтнической межвоенной Чехословакии, к которым в Праге не всегда относились хорошо. Таким образом, многие словацкие политические лидеры приветствовали распад страны в 1939 году и создание при поддержке нацистов «независимого» марионеточного государства со столицей в Братиславе. Кандидатов от коммунистов на послевоенных выборах поддержало городское и преимущественно социал-демократическое чешское население Богемии и Моравии, тогда как словаки-католики относились к ним равнодушно или враждебно.

Все равно Словакия неплохо справлялась при коммунизме. Словацкие интеллектуалы стали жертвами коммунистических чисток, обвиненные в буржуазном национализме или антикоммунистическом заговоре (или и том, и другом). А незначительное количество словацких евреев, которые пережили войну, пострадали так же, как и чешские. Но «буржуазных националистов», коммунистов, евреев и интеллектуалов в Словакии было меньше, и они были гораздо более изолированы от остального общества. Большинство словаков были бедны и работали в сельской местности. Для них быстрая урбанизация и индустриализация первого послевоенного десятилетия принесли реальные выгоды. В отличие от чехов, они совсем не жаловались на изменения.

Однако настроение в словацком регионе страны резко изменилось после 1960 года. Новая «социалистическая» конституция оставляла еще меньше пространства для местной инициативы или мысли, чем ее предшественница, а автономия, которую Словакия получила во время послевоенного восстановления, была отменена. На словаках сильнее отразилась стагнация экономики (к 1964 году темпы роста Чехословакии были самыми медленными в блоке), которая сильнее, чем где-либо еще, ударила по тяжелой промышленности центральной Словакии.

В январе 1967 года Новотны должен был начать экономические реформы, которые уже давно советовали его однопартийцы. Предложения реформаторов-экономистов относительно децентрализации принятия решений и расширения местной автономии с радостью восприняли в Братиславе, хотя некоторые из этих реформ, такие как привязка премий к прибыли, вряд ли могли рассчитывать на поддержку со стороны неквалифицированных рабочих малоэффективных словацких заводов. Но интуиция подсказывала Новотны не поддаваться на такое ослабление партийного контроля; вместо этого он призвал к пересмотру предложенных изменений, чтобы укрепить институты центрального планирования. Такие действия не только саботировали предложения Шика и других партийных экономистов, но и еще более отчуждали словацких граждан. Словацкие коммунисты начали говорить о необходимости федерализации и о трудностях сотрудничества со стареющими коммунистическими аппаратчиками в Праге. Вторя давним жалобам словацких строительных рабочих, учителей и продавцов магазинов, они чувствовали себя ущемленными и проигнорированными чешским большинством. Говорили о давно забытых довоенных унижениях, а также о сталинских чистках словацких коммунистов.

Тем временем, впервые за много лет, появились намеки на проблемы совершенно другого порядка. 31 октября 1967 года группа студентов Пражского технического университета организовала уличную демонстрацию в районе Страхов, в знак протеста против отключения электричества в своих общежитиях. Однако их призывы «Больше света!» были правильно истолкованы как выходящие за рамки местных бытовых трудностей. «События в Страхове», как их позже окрестили, были быстро и жестоко подавлены полицией. Но они еще больше обострили тогдашнюю атмосферу, поскольку свидетельствовали о том, что коммунистическое государство не было защищено от настроений западного студенчества.

Новотны, как и Гомулка в Польше, не знал, как ответить на эти вызовы. Поскольку варианта с антисемитизмом он не имел, то обратился к Брежневу, чтобы тот помог ему разобраться с местными оппонентами. И прилетев в Прагу в декабре 1967 года, советский лидер дал ему довольно туманный совет — действовать так, как чехословацкий президент считал нужным: «Это твое дело». Коллеги Новотны воспользовались возможностью: 5 января 1968 года Центральный Комитет Коммунистической партии Чехословакии избрал нового Первого секретаря — Александра Дубчека.

Преемник Новотны был молодым (ему было 47, и он был на 16 лет моложе), из реформаторского крыла партии и, самое главное, словаком. Он возглавлял словацкую Компартию в предыдущие три года и многим казался надежным компромиссным кандидатом: опытный коммунист-аппаратчик, который поддержал бы реформы и мог унять словацкое недовольство. Первые шаги Дубчека, казалось, подтвердили это: через месяц после его назначения партийное руководство безоговорочно одобрило приостановленную программу экономических реформ. Довольно бесхитростная манера Дубчека особенно нравилась молодежи, в то время как его бесспорная лояльность партии и «социализму» на какое-то время успокоила Кремль и других иностранных коммунистических лидеров, которые с тревогой наблюдали за происходящим.

Если намерения Дубчека были неясны наблюдателям, то это, вероятно, потому, что он сам был далек от того, чтобы точно знать, куда идти. Поначалу эта двусмысленность работала в его пользу, так как разные фракции боролись за его поддержку и предлагали помощь. Публичные митинги, которые состоялись в течение недель после его избрания, требовали положить конец цензуре, позволить большую свободу прессы и провести настоящее расследование чисток в 1950-х и причастности старой гвардии из окружения Новотны (который оставался на посту президента даже после того, как был отстранен от партийного руководства). На волне народного энтузиазма Дубчек поддержал призыв к ослаблению цензуры и начал чистку сторонников Новотны в партии и чешской армии.

22 марта Новотны неохотно подал в отставку, а через неделю его должность занял генерал Людвик Свобода. Еще через пять дней Центральный Комитет принял «Программу действий», которая призывала к равному статусу и автономии для Словакии, реабилитации жертв прошлого и «демократизации» политической и экономической систем. Отныне партия официально поддерживала то, что в программе называли «уникальным экспериментом демократического коммунизма» — «социализм с человеческим лицом», как он стал известен в народе. Через определенный промежуток времени (в документе говорилось о десятилетнем переходном периоде) Коммунистическая партия Чехословакии собиралась позволить появление других партий, с которыми бы она соревновалась на настоящих выборах. Вряд ли это были оригинальные идеи, но публично озвученные официальными органами правящей коммунистической партии, они вызвали политическое землетрясение. Началась Пражская весна.

События весны и лета 1968 года в Чехословакии основывались на трех ошибочных суждениях того времени. Первым заблуждением, которое приобрело популярность в стране после прихода Дубчека к власти и особенно после публикации «Программы действий», было то, что обсуждаемые свободы и реформы могли быть воплощены в рамках «социалистического» (то есть коммунистического) проекта. Оглядываясь назад, было бы ошибкой предполагать, что студенты, писатели и партийные реформаторы 1968 года «действительно» пытались заменить коммунизм на либеральный капитализм, или что их поддержка «социализма с человеческим лицом» была лишь декларативной хитростью или привычкой. Наоборот, идея существования «третьего пути», демократического социализма, совместимого со свободными институтами и уважением индивидуальных свобод и коллективных целей, завладела воображение чешских студентов не меньше, чем венгерских экономистов.

Различие, которое теперь проводили между дискредитированным сталинизмом поколения Новотны и обновленным идеализмом эпохи Дубчека, находило широкую поддержку — даже, или особенно, среди членов Партии[289]. Как утверждал Йиржи Пеликан в предисловии к третьему отчету о чешском политическом эксперименте (который он готовил по приказу Дубчека в 1968 году, но был вынужден скрывать после его отставки), «Коммунистическая партия получила невероятную популярность и престиж, люди стихийно поддерживали социализм». Возможно, это и было небольшое преувеличение тогдашних общественных настроений, но недалекое от истины. Это, со своей стороны, подпитывало вторую иллюзию.

Если люди верили в то, что партия способна спасти социализм от его истории, то и партийная верхушка начала верить, что они смогут это сделать, не потеряв контроль над страной. Новое правительство во главе с Олдржихом Черником было создано 18 апреля и, поощряемое огромными публичными демонстрациями любви и поддержки (особенно в ходе традиционных первомайских праздников), оно ослабило практически все формальные меры контроля за публичным выражением мнений. 26 июня была официально отменена цензура прессы и средств массовой информации. В тот же день было объявлено, что Чехословакия должна стать по-настоящему федеративным государством, состоящим из Чешской Социалистической республики и Словацкой Социалистической республики (это была единственная реформа Дубчека которая пережила последующие репрессии и стала законом 28 октября 1968 года).

Но, позволив полную свободу слова, коммунистическая верхушка теперь вынуждена была всячески придерживаться логики своих действий. Зачем ждать десять лет, чтобы провести свободные и открытые выборы? Зачем хранить официальный контроль над СМИ и держать их в государственной собственности теперь, когда цензуру отменили. 27 июня «Literárny Listy» и другие чешские издания опубликовали манифест Людвика Вацулика «Две тысячи слов», адресованный «рабочим, крестьянам, чиновникам, художникам, ученым и техническим специалистам». В нем содержался призыв к воссозданию политических партий, формированию комитетов граждан для защиты и продвижения дела реформ и другим предложениям относительно инициатив, которые бы привели к изменениям вне партийного контроля. Вацулик предупреждал: победы в бою еще не добыто, партийные реакционеры будут бороться за то, чтобы сохранить свои привилегии и даже поговаривали о «вмешательстве внешних сил в наше развитие». Народ должен оказать поддержку реформаторам среди самих коммунистов, заставив их двигаться вперед еще быстрее.

Дубчек отверг манифест Вацулика и его утверждение, что коммунисты должны отказаться от монополии на власть. Как убежденный коммунист он не собирался одобрять такое фундаментальное качественное изменение («буржуазный плюрализм»), да и в любом случае не видел в этом никакой необходимости. Для Дубчека партия была единственным возможным инструментом радикальных изменений, если речь шла о сохранении ключевых атрибутов социалистической системы. Чем больше популярность партии, тем больше изменений она могла бы безопасно внедрить. Но манифест Вацулика четко объяснял, что популярность и авторитет партии зависят от ее готовности осуществлять изменения, которые в итоге и устранят ее от власти. Линия разлома между коммунистическим государством и открытым обществом стала полностью очевидной.

И это, в свою очередь, привлекло внимание нации летом 1968 года к третьей иллюзии, самой опасной из всех. Убежденность Дубчека в том, что он может удержать Москву на расстоянии, что ему удастся убедить своих советских товарищей в том, что им нечего бояться событий в Чехословакии. Действительно, у них есть все, чтобы извлечь выгоду из вновь обретенной популярности Чехословацкой коммунистической партии и обновленной веры в возрожденный социалистический проект. Если Дубчек допустил этот смертельный просчет, то прежде всего потому, что чешские реформаторы принципиально неверно истолковали урок 1956 года. Ошибкой Имре Надя, по их мнению, был его выход из Варшавского договора и декларация нейтралитета Венгрии. До тех пор, пока Чехословакия будет оставаться членом Варшавского договора и недвусмысленно поддерживать союз с Москвой, Леонид Брежнев и его коллеги, несомненно, оставят их в покое.

Но в 1968 году Советский Союз беспокоился не столько из-за военной безопасности, как за утрату монополии на власть со стороны партии. Еще 21 марта на заседании советского Политбюро Первый секретарь ЦК Компартии Украины Петр Шелест пожаловался на пагубный пример Чехословакии: слухи из Праги оказывали негативное влияние на настроения среди молодых украинцев, сообщил он. Польские и восточногерманские лидеры сделали аналогичные замечания своим советским коллегам на встрече в Дрездене в том же месяце (Гомулку, котором и у себя дома хватало проблем, особенно разозлила критика со стороны Праги польского поворота к антисемитизму). Без ведома Праги глава КГБ Юрий Андропов уже говорил о возможной необходимости «конкретных военных мер». А в апреле советский министр обороны Андрей Гречко получил тайный приказ разработать возможный план военной операции в Чехословакии, первая версия которого получила название «Операция «Дунай»».

С каждым шагом в сторону либерализации в Праге беспокойство в Москве росло. Дубчек, наверное, был об этом осведомлен: 4-5 мая он и другие чешские коммунисты приехали в Москву с визитом и получили от других руководителей Восточного блока список жалоб на развитие событий в Чехословакии. Но пока Дубчек продолжал настаивать, что у партии все под контролем и что, несмотря на всю свободу слова в Чехословакии, не могло быть и речи о том, чтобы страна отказалась от своих братских обязательств, надежность чешской армии вызывала сомнения, а нецензурованая чешская пресса публиковала советских диссидентов. Российские студенты, которые приезжали в Прагу, теперь могли читать и слышать людей и взгляды, которые дома давно были запрещены. Прага становилась окном на Запад.

К июлю 1968 года Москва пришла к выводу, что события в Праге вышли из-под контроля партии — и, возможно, так оно и было. На встрече в Москве 14 июля партийных лидеров из СССР, Польши, Восточной Германии, Болгарии и Венгрии — но не самих чехов — было решено направить братское письмо Чехословацкой партии с предупреждением об опасности контрреволюции и перечислением мер, которые необходимо предпринять: «Ситуация в Чехословакии ставит под угрозу общие жизненные интересы других социалистических стран». Две недели спустя советский и чешский лидеры встретились на чехословацко-советской границе, в Чиерни-над-Тисой, и Дубчек еще раз попытался убедить Брежнева в том, что Коммунистическая партия не ставит под угрозу свои позиции, проводя реформы, а фактически укрепляет свою общественную поддержку.

Советского лидера это не просто не убедило; он стал все более скептически относиться к перспективам Дубчека. Варшавский договор объявил о предстоящих маневрах вблизи чешской границы. На совещании стран Варшавского договора в Братиславе 3 августа (в котором румынский лидер Чаушеску отказался участвовать) Брежнев выдвинул на обсуждение Доктрину, которую с тех пор связывали с его именем: «Каждая Компартия свободна применять в своей стране принципы марксизма-ленинизма и социализма, но она не вольна отступать от этих принципов, если хочет оставаться Коммунистической партией... Ослабление любой из этих связей в мировой системе социализма непосредственно влияет на все социалистические страны, поэтому они не могут за этим равнодушно наблюдать».

Эта декларация, которая была несколько завуалированным утверждением о праве Кремля действовать превентивно, чтобы предотвратить угрозу для социализма в любой социалистической стране, могла бы заставить Дубчека задуматься. Но он мало что мог сделать, и поэтому продолжал настаивать на том, что его внутренние реформы не представляли угрозы для социалистической системы. 13 августа, во время телефонного разговора со скептически настроенным Брежневым, Дубчек подробно разъяснял, что он пытался усмирить критику Советского Союза в народе, но «эту проблему невозможно решить, просто отдав распоряжение». Если бы он знал, что пятеро его коллег из чехословацкого Президиума 3 августа тайно передали русским письмо, в котором говорилось о неминуемой угрозе коммунистическому порядку в Чехословакии и содержалась просьба о военном вмешательстве, он, возможно, чувствовал бы себя иначе.[290]

Советское решение о вторжении в Чехословакию официально было принято только 18 августа. Казалось, что Брежнев медлил, интуитивно чувствуя, что, какой бы легкой ни была победа, ее последствия могут оказаться неприятными. Но альтернативы у него не было. Советские лидеры ожидали, что на ХІV съезде Компартии Чехословакии произойдет окончательный переворот в пользу реформаторского крыла партии, и теперь уже действительно боялись заразительного примера, который Чехия показывала странам-соседям. Как выразился Гречко, когда информировал советских военных руководителей о решении относительно ввода войск, «вторжение состоится, даже если это приведет к третьей мировой войне». Но советские лидеры очень хорошо знали, что такой опасности не существовало, и не только потому, что Вашингтон по горло погряз во Вьетнаме. Всего пять недель назад Вашингтон и Москва подписали Договор о нераспространении ядерного оружия; США не стали бы ставить под угрозу такие достижения ради нескольких миллионов введенных в заблуждение чехов. Итак, 21 августа 1968 года 500 000 военнослужащих стран Варшавского договора из Польши, Венгрии, Болгарии, РДР и Советского Союза вошли в Чехословакию.[291]

Вторжение встретило некоторое пассивное сопротивление и довольно много уличных протестов, особенно в Праге; но по настоятельной просьбе чешского правительства оно не встретило открытого сопротивления. Недружественный прием был источником некоторого удивления для советского руководства, которое ожидало, что их танки встретят широкую поддержку. Дубчек и его коллеги были арестованы и доставлены в Москву, где их заставили подписать документ об отказе от части их программы и согласии на советскую оккупацию их страны. Однако Кремль вынужден был признать, что реформаторы пользуются поддержкой чешского и словацкого народов, и позволить им сохранить формальное руководство своей страной, по крайней мере, на данный момент. Было явно неосмотрительно поступать иначе.

Подавление пражских реформ, получившее название «нормализации», началось почти сразу. Предстоящий съезд партии был отменен, была вновь введена цензура, и все разговоры о реализации Программы действий прекратились. Советское руководство склонялось к введению в Праге военной диктатуры. Этот вариант поддерживали не только Андропов и Шелест, но и, что показательно, Вальтер Ульбрихт в ГДР, Тодор Живков в Болгарии и Гомулка в Польше. Однако Брежнев решил оставить Дубчека при власти еще на несколько месяцев, федерализовать страну (чтобы разделить словаков, чье главное требование было выполнено, и более радикальных чехов), а также посмотреть, как будут развиваться события — на всякий случай оставив войска Варшавского договора на территории Чехословакии.

Время от времени проходили студенческие демонстрации в защиту реформы, а в промышленных городах Богемии и Моравии ненадолго появились рабочие советы по венгерскому образцу 1956 года (на пике развития, в январе 1969 года, эти советы заявляли, что представляют одну шестую рабочих страны, хотя в Словакии они все еще были очень слабы). А еще было самоубийство Яна Палаха, 20-летнего студента Карлова университета, который совершил акт самосожжения на лестнице Национального музея на Вацлавской площади в Праге в знак протеста против советской оккупации и ее последствий. После этого Палах прожил еще три дня, умерев от ожогов 19 января 1969 года. Его похороны 25 января стали поводом для национального траура — по Палаху и по утраченной Чехословакией демократии.

В следующий раз, когда сторонники демократии вышли на улицы (после того как Чехословакия победила СССР в хоккейном матче[292], Кремль воспользовался случаем, чтобы отстранить Дубчека и назначить на его место (17 апреля 1969 года) одного из его бывших сподвижников, Густава Гусака. Как словак и бывшая жертва репрессий (в сталинские годы он сидел за «национализм») Гусак был идеальной кандидатурой для того, чтобы очистить страну от реформаторской ереси и не вызвать при этом обвинений в возврате к сталинизму. Дальнейшие репрессии были не такими очевидными, как когда-то, но очень эффективными. От публичных процессов воздержались, но Коммунистическую партию Чехословакии на протяжении двух лет очистили от всех «ненадежных» элементов (90% исключенных из нее были чехами). С теми мужчинами и женщинами, которые активно принимали участие или были ключевыми фигурами Пражской весны, провели «беседу» и попросили подписать признания, в которых они отрекались от своих действий и осуждали реформы Дубчека. Большинство согласились. Те, кто отказывались, теряли работу и становились общественными изгоями вместе со своими семьями и детьми. Наибольшую категорию пострадавших, независимо от того, были ли они в партии, составляли те, кто в последние годы был на виду: журналисты, телеведущие, публицисты, романисты, драматурги, кинорежиссеры или студенческие лидеры[293].

Выявление и устранение этих интеллектуалов осуществляли бюрократы низшего звена, полицейские и партийные чиновники — чаще всего те, кто работали вместе с ними. Их целью было добиться мелких признаний — не столько для того, чтобы обвинить своих жертв, сколько для того, чтобы унизить их и таким образом обеспечить их сотрудничество в подчинении себе беспокойного общества. Распространилось сообщение о том, что в 1968 году страна пережила массовый психоз, что лжепророки воспользовались последовавшей «истерией» и что нацию необходимо решительно направить на правильный путь: подтолкнуть пряником потребительских товаров и кнутом повсеместного надзора.

Конечно, всегда существовала скрытая угроза насилия, а то, что к нему редко прибегали, лишь усиливало ощущение коллективного унижения. Снова, как в 1938 и 1948 годах, Чехословакия становилась соучастницей собственного поражения. К 1972 году — когда поэтов и драматургов заставляли чистить котлы и мыть окна, преподаватели университетов клали кирпичи, а их мятежные студенты оказались на улице, полицейские досье были полны «признаниями», а коммунисты-реформаторы были запуганы или бежали из страны[294] — «порядок», по словам блестящего, горького эссе одной из жертв нормализации, был «восстановлен».

По всему коммунистическому блоку прокатилась волна протестов. 25 августа 1968 года среди демонстрантов на Красной площади, протестовавших против оккупации Чехословакии, были Павел Литвинов (внук министра иностранных дел Сталина) и Лариса Даниэль (жена заключенного в тюрьму советского писателя). Подразделениям восточноевропейских армий, которые принимали участие в чехословацком вторжении, сказали, что они защищают страну от западногерманских и американских оккупантов. Некоторые из них пришлось позже потихоньку вывести, а их благонадежность — в частности, венгерских частей, дислоцированных в Словакии — вызывала серьезные сомнения. В Польше, как мы помним, пражские репрессии не только вызвали студенческие протесты, но и создали для власти повод, чтобы их подавить. В апреле 1969 года в латвийской столице Риге еврейский студент Илья Рипс[295] поджег себя, чтобы привлечь внимание к судьбе Дубчека. Отношение самих чехов и словаков, до сих пор считавшихся наиболее пророссийскими нациями в Советском блоке, теперь безвозвратно изменилось на угрюмое молчание.

Но с этим было легко справиться. Кремль высказал свою точку зрения — братские социалистические государства обладают лишь ограниченным суверенитетом и что любое нарушение монополии партии на власть может спровоцировать военное вмешательство. Непопулярность в своей стране или за рубежом была невысокой ценой, которую надо было заплатить за дальнейшую стабильность. После 1968 года безопасность советской зоны была прочно подкреплена признанием готовности Москвы прибегнуть к силе в случае необходимости. Но никогда больше — и это был истинный урок 1968 года, сначала для чехов, но со временем и для всех остальных — никогда больше нельзя будет утверждать, что коммунизм зиждется на народном согласии, или легитимности реформированной партии, или даже на уроках истории.

В Праге уничтожение реформаторского движения оставило особенно горький привкус. Многие из самых ретивых «чистильщиков» только несколько месяцев назад были среди страстных сторонников Дубчека. «Только после Пражской весны 1968 года, — писал Зденек Млынарж, один из ведущих реформаторов Коммунистической партии, — стало очевидно, кто есть кто». Очевидная легкость, с которой сначала Дубчек, потом партия, а в итоге все общество, казалось, прогнулись перед советскими властителями и их местными приспешниками, была не просто унизительной (в Чехословакии проводились неприятные параллели с Венгрией двадцатилетней давности). Она бросала тень сомнений на идеалы и надежды самой реформаторской эпохи.

Размышляя через много лет в своих воспоминаниях о 21 августа 1968 года, когда войска Красной армии ворвались на заседание чешской партийной верхушки и за каждым членом Политбюро выстроился солдат, Млынарж вспоминал, что «в такую минуту социализм становится последним, что тебя волнует. Но одновременно ты осознаешь, что он каким-то образом напрямую связан с автоматическим оружием, которое направлено тебе в спину». Именно эта связь стала окончательным поворотом в истории коммунизма даже в большей степени, чем венгерская трагедия 1956 года.

Иллюзия того, что коммунизм можно реформировать, что сталинизм был неправильным поворотом, ошибкой, которую еще можно исправить, что основные идеалы демократического плюрализма все еще могут быть каким-то образом совместимы со структурами марксистского коллективизма: эта иллюзия была сокрушена танками 21 августа 1968 года и никогда не восстановилась. Александр Дубчек и его Программа действий были не началом, а концом. Никогда больше радикалы или реформаторы не будут рассчитывать на то, что правящая партия осуществит их чаяния или примет их проекты. Коммунизм в Восточной Европе побрел дальше, держась на шатком альянсе иностранных кредитов и российских штыков. Гнилой каркас наконец развалился лишь в 1989 году. Но душа коммунизма умерла на двадцать лет раньше — в Праге, в августе 1968 года.

Шестидесятые везде заканчивались плохо. Завершение долгого послевоенного цикла роста и процветания развеяло риторику и проекты Новых левых; оптимистичный упор на постиндустриальном индивидуализме и бездушном качестве современной жизни вскоре будет заменен новым вниманием к рабочим местам и заработной плате.[296] На Востоке послание шестидесятых годов состояло в том, что вы больше не можете работать в рамках «системы»; на Западе не было лучшего выбора. По обе стороны железного занавеса иллюзии были отброшены в сторону. Только настоящие радикалы могли и дальше решительно оставаться в стороне от политического консенсуса — в Германии, Италии, а также в США и Латинской Америке эта непреклонность привела их к подполью, насилию и преступности.

В краткосрочной перспективе практические достижения шестидесятых годов казались довольно незначительными. Восемнадцатилетние получили право голоса: сначала в Великобритании, затем в других странах. Университеты пытались, с переменным успехом, модернизировать свои возможности и курсы и кое в чем пойти навстречу требованиям студентов. В течение следующего десятилетия доступ к разводу, абортам и контрацепции был облегчен почти повсеместно, а ограничения на сексуальное поведение — как изображаемое, так и практикуемое — в значительной степени исчезли. Согласно «Statuto dei Lavoratori» («Уставом рабочих») от мая 1970 года, итальянские рабочие получили право на защиту от несправедливого увольнения. Все эти изменения, вместе взятые, составляют основу культурных преобразований европейского общества; но их вряд ли можно было назвать «революцией», которую предрекали лозунги и действия поколения 1968 года.[297]

На самом деле эта революция с самого начала была обречена на поражение. Те же самые движения, которые якобы презирали и ненавидели «культуру потребления», с самого начала были объектом культурного потребления, отражая широко распространенное расхождение между риторикой и практикой. Те в Париже или Берлине, кто агрессивно заявлял о своем намерении «изменить мир», часто были людьми, наиболее преданными местечковым и даже телесным навязчивым идеям — предвосхищая солипсистскую[298] политику «я» следующего десятилетия — и поглощенными размышлениями о своем собственном влиянии. «Шестидесятые» стали культовым объектом еще до того, как прошло десятилетие.

Но если шестидесятые годы, казалось, наконец прошли без сожаления и имели очень ограниченное влияние на будущее, то, возможно, это было связано с тем, что изменения, которые они вызвали, были настолько всеобъемлющими, что казались естественными и к началу семидесятых годов совершенно нормальными. В начале десятилетия Европа руководилась и, казалось, существовала ради старшего поколения. Их власть, будь то в спальне, дома, на улицах, в учебных заведениях, на рабочих местах, в средствах массовой информации или политике, не подвергалась сомнению. Однако в течение десяти лет старики (Черчилль, Аденауэр, де Голль) умерли. После этого в большинстве сфер общественной жизни иерархия либо исчезла, либо же ее чаще нарушали, чем уважали. В некоторых странах — Франции, Италии — изменения были весьма кардинальными. В других, как например, в Британии, преобразования, растянулисьна годы, а их масштабы стало возможно оценить лишь впоследствии.[299]

Одним из заблуждений того времени было, что шестидесятые якобы были эпохой обостренного политической сознания. «Все» (или, по крайней мере, все, кому еще не было двадцати пяти лет, кто посещал учебное заведение и разделял радикальные идеи) выходили на улицы, выступая за определенную идею. Обесценивание мотивов, как и равнодушие последующих десятилетий, в ретроспективе создают впечатление, что десятилетие бурной политической активности потерпело поражение. Но в некотором важном смысле шестидесятые действительно были чрезвычайно значимым десятилетиям по противоположной причине: это был момент, когда европейцы с обеих частей континента начали окончательно отворачиваться от идеологической политики.

Таким образом, лозунги и проекты поколения шестидесятых не только не смогли возродить революционной традиции, языка и символики, к чему они так энергично прилагали усилия, но и в ретроспективе кажутся их лебединой песней — всем, на что они были способны. В Восточной Европе «ревизионистская» интерлюдия и ее трагическая развязка положили конец последним иллюзиям марксизма как практики. На Западе марксистские и околомарксистские теории развивались без какой-либо связи с местной реальностью, таким образом, самоустранившись от любой серьезной дискуссии в будущем. В 1945 году радикальные правые дискредитировали себя как законное средство политического самовыражения. К 1970 году радикальные левые были настроены честно подражать им. 180-летний цикл идеологической политики в Европе подходил к концу.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Рецессия: 1971-1989

XIV. Уменьшенные ожидания

Доллар — это наша валюта, но ваша проблема

Джон Коннелли, министр финансов США, 1971

Убивать может быть правильно или неправильно, но порой это необходимо

Джерри Адамс

Еще до того, как подъем 1960-х пошел на спад, уникальные условия, при которых он стало возможным, исчезли навсегда. Через три года после окончания самого процветающего десятилетия в истории человечества послевоенный экономический бум закончился. На смену «тридцати славным годам» Западной Европы пришла эпоха финансовой инфляции, замедленных темпов развития, роста безработицы и социального недовольства. Большинство радикалов шестидесятых, как и их последователи, забыли о «Революции» и вместо этого занялись поиском работы. Некоторые предпочли насильственную конфронтацию; ущерб, который они нанесли, и реакция, которую их действия вызвали у властей, привели к многочисленным нервным разговорам о «неуправляемом» состоянии западного общества. Подобные опасения оказались чрезмерными: в условиях стресса институты Западной Европы проявили большую устойчивость, чем опасались многие наблюдатели. Но о возврате к оптимизму — или иллюзиям — первых послевоенных десятилетий не могло быть и речи.

Последствия экономического спада только начинали ощущаться, когда два внешних потрясения резко остановили западноевропейскую экономику. 15 августа 1971 года президент США Ричард Никсон в одностороннем порядке объявил, что его страна отказывается от системы фиксированных валютных курсов. Доллар США, являвшийся якорем международной валютной системы со времен Бреттон-Вудса, отныне будет колебаться по отношению к другим валютам. Предпосылкой для этого решения послужило огромное бремя войны во Вьетнаме и растущий дефицит федерального бюджета США. Доллар был привязан к золотому стандарту, и в Вашингтоне рос страх, что иностранные держатели американской валюты (включая центральные банки Европы) будут стремиться обменять свои доллары на золото, истощая американские резервы.[300]

Решение о плавающем курсе доллара не было экономически нерациональным. Решив вести дорогостоящую войну на истощение на другом конце света — и платить за это заемными деньгами — США не могли рассчитывать на то, что доллар будет бесконечно поддерживать свой фиксированный и все более завышенный курс. Но такой шаг со стороны США все равно был как гром среди ясного неба. Если доллар не будет иметь фиксированного курса, то должны были плавать и европейские валюты, а в этом случае начинали шататься все тщательно выстроенные опоры послевоенной финансовой и торговой системы. Система фиксированных ставок, созданная перед концом Второй мировой войны в ожидании создания контролируемой сети национальных экономик, закончилась. Но что должно прийти взамен?

После нескольких месяцев неразберихи, двух последовательных девальваций доллара и «плавающего» британского фунта в 1972 году (с опозданием, приведшим к бесславному концу древнюю и обременительную роль стерлинга в качестве международной «резервной» валюты), конференция в Париже в марте 1973 года официально похоронила финансовые механизмы, с таким трудом созданные в Бреттон-Вудсе, и согласилась установить на его месте новую систему плавающего курса валют. Ценой этой либерализации, как и следовало ожидать, стала инфляция. После американского шага в августе 1971 года (и последующего падения стоимости доллара) европейские правительства, надеясь предотвратить ожидаемый экономический спад, осуществили ряд целенаправленно рефляционых[301] мер: позволили смягчить условия кредитования, что вызвало рост цен на внутреннем рынке и обвал национальных валют.

При нормальных обстоятельствах эта контролируемая «кейнсианская» инфляция могла бы увенчаться успехом: только в Западной Германии существовало глубоко укоренившееся историческое отвращение к самой идее ценовой инфляции. Но неопределенность, вызванная отказом Америки от деноминированной в долларах системы, способствовала росту валютных спекуляций, которые международные соглашения о режимах плавающего курса были бессильны сдержать. Это, в свою очередь, подорвало усилия отдельных правительств по манипулированию местными процентными ставками и поддержанию стоимости их национальной валюты. Валюты упали. А соответственно росла стоимость импорта: между 1971 и 1973 годами мировые цены на разные товары (кроме топлива) выросли на 70%, на продукты питания — на 100%. И именно в этой и без того нестабильной ситуации международная экономика пострадала от первого из двух нефтяных потрясений 1970-х годов.

6 октября 1973 года, в Йом-Кипур (Судный день) в еврейском календаре, Египет и Сирия напали на Израиль. В течение двадцати четырех часов крупнейшие арабские страны — экспортеры нефти объявили о своем намерении снизить производство нефти. Еще через десять дней они объявили эмбарго на поставки нефти в США в отместку за их поддержку Израиля и повысили цены на нефть на 70%. Война Судного дня закончилась прекращением огня между Египтом и Израилем 25 октября, но арабское недовольство в отношении поддержки Израиля со стороны Запада не иссякло. 23 декабря нефтедобывающие государства договорились о дальнейшем повышении цен на нефть. С начала 1973 года цена на нее выросла более чем вдвое.

Чтобы понять важность этих событий, особенно для Западной Европы, важно напомнить, что цены на нефть, в отличие от практически любого другого сырья, от которой зависела тогдашняя промышленная экономика, оставались почти неизменными на протяжении десятилетий экономического роста. Один баррель саудовской легкой нефти — эталонный показатель — стоил 1,93 доллара в 1955 году; в январе 1971 года он стоил всего 2,18 доллара. Учитывая умеренную инфляцию цен в те годы, это означало, что в реальном выражении нефть действительно подешевела. ОПЕК (Организация стран — экспортеров нефти), основанная в 1960 году, занимала инертную позицию и не проявляла намерения заставлять ее членов — крупнейших экспортеров использовать свои нефтяные резервы как политическое оружие. Запад привык к легкодоступному и удивительно дешевому топливу — жизненно важному компоненту за долгие годы процветания.

Насколько это жизненно важно, видно из неуклонно растущего места нефти в европейской экономике. В 1950 году на твердое топливо (в подавляющем большинстве уголь и кокс) приходилось 83% энергопотребления Западной Европы; на нефть приходилось всего 8,5%. К 1970 году эти показатели составляли 29% и 60% соответственно. Семьдесят пять процентов потребностей Италии в энергии в 1973 году удовлетворялось за счет импорта нефти; для Португалии этот показатель составлял 80%.[302] Великобритания, которая на некоторое время стала самодостаточной благодаря недавно обнаруженным запасам нефти в Северном море, начала добычу только в 1971 году. Потребительский бум конца пятидесятых — шестидесятых годов значительно усилил зависимость Европы от дешевой нефти: десятки миллионов новых машин на дорогах Западной Европы не могли ездить ни на угле, ни на электроэнергии, которую теперь генерировали, особенно во Франции, атомные электростанции.

До сих пор импортное топливо оценивалось в фиксированных долларах. Таким образом, плавающие обменные курсы и повышение цен на нефть создали беспрецедентный элемент неопределенности. В то время как цены и заработная плата неуклонно, хотя и умеренно, росли в течение предыдущих двух десятилетий — приемлемая цена за социальную гармонию в эпоху быстрого роста, — денежная инфляция сейчас взлетела. По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), уровень инфляции в некоммунистической Европе в 1961-1969 годах был устойчивым на уровне 3,1%; в 1969-1973 годах он составлял 6,4%; в 1973-1979 годах он составлял в среднем 11,9%. В пределах этой общей цифры наблюдались значительные национальные различия: в то время как уровень инфляции в Западной Германии в 1973-1979 годах составлял приемлемые 4,7%, в Швеции наблюдался уровень в два раза выше. В те годы цены во Франции росли в среднем на 10,7% в год. В Италии уровень инфляции составил в среднем 16,1%, в Испании — более 18%. Средний показатель по Великобритании составлял 15,6%, но в худший год (1975) уровень инфляции в Великобритании превысил 24% в год.

Такая сильная инфляция цен и зарплат в истории произошла не впервые. Но после стабильных ставок 1950-1960-х для большинства людей и правительств это было чем-то необычным. Еще хуже то, что инфляция семидесятых в Европе — вместе со вторым повышением цен на нефть в 1979 году, когда свержения шахиншаха в Иране вызвало панику на рынке нефти и 150-процентный рост цен в период с декабря 1979 года по май 1980 года — происходила не так, как раньше. В прошлом инфляция была связана с ростом, часто чрезмерно быстрым ростом. Великие экономические депрессии конца девятнадцатого века и 1930-х годов сопровождались дефляцией[303]: резким падением цен и заработной платы, вызванным, как казалось наблюдателям, чрезмерно жесткими валютами и хроническим занижением расходов как правительствами, так и гражданами. Но в Европе 1970-х годов общепринятая модель, казалось, больше не применялась.

Вместо этого Западная Европа начала испытывать то, что неэлегантно назвали «стагфляцией»: инфляцию заработной платы/цен и экономический спад одновременно. Сегодня это сочетание уже не кажется таким странным, как его воспринимали современники. К 1970 году великая европейская миграция избыточной сельской рабочей силы в производительную городскую промышленность закончилась; не стало «ниши», которую можно было занять, а темпы производства начали неумолимо падать. Отсутствие безработицы в ведущих промышленных экономиках Европы и в экономиках, ориентированных на сферу услуг, до сих пор было нормой: даже в 1971 году уровень безработицы в Великобритании составлял 3,6%, во Франции — только 2,6%. Но это означало, что организованные работники, привыкшие торговаться с позиции силы, теперь сталкивались с работодателями, чьи высокие доходы начинали падать.

Ссылаясь на повышенный уровень инфляции с 1971 года, представители рабочих теперь требовали бóльших зарплат и других видов компенсации, тогда как экономика, уже даже до кризиса 1973 года, проявляла признаки истощения. Реальные зарплаты начали опережать рост производительности, прибыли сокращались, новые инвестиции перестали поступать. Избыточный потенциал, порожденный активными послевоенными инвестиционными стратегиями, мог быть поглощен только инфляцией или безработицей. Благодаря ближневосточному кризису европейцы получили и то, и другое.

Депрессия 1970-х годов казалась хуже, чем была на самом деле, из-за контраста с тем, что было раньше. По историческим меркам средние темпы роста валового внутреннего продукта (ВВП) в Западной Европе в 1970-е годы не были особенно низкими. Они варьировались от 1,5% в Великобритании до 4,9% в Норвегии и, таким образом, на самом деле значительно превысили средние темпы роста в 1,3%, достигнутые Францией, Германией и Великобританией за 1913-1950 годы. Но они резко контрастировали с показателями ближайшего прошлого: с 1950-1973 годов ежегодный экономический рост Франции составлял в среднем 5%, рост в Западной Германии составлял почти 6%, и даже в Великобритании средний показатель превышал 3%. Необычными были не столько 1970-е, сколько 50-е и 60-е годы.[304]

Однако последствия были вполне ощутимыми, усугубляемыми растущей конкуренцией за экспорт со стороны новых индустриальных стран Азии и все более дорогостоящими счетами за импорт, поскольку товары (а не только нефть) дорожали. Уровень безработицы начал расти, медленно, но неумолимо. К концу десятилетия число безработных во Франции превысило 7% рабочей силы, в Италии — 8%, в Великобритании — 9%. В некоторых странах — Бельгии, Дании — уровень безработицы в семидесятые и начале восьмидесятых годов был сопоставим с тем, что наблюдался в 1930-е годы; а во Франции и Италии ситуация была еще хуже.

Одним из непосредственных результатов экономического спада стало ужесточение отношения к «иностранным» работникам всех видов. Если официальные показатели безработицы в Западной Германии (которые в 1970 году были близки к нулю) и не превышали 8% рабочей силы, несмотря на снижение спроса на промышленные товары, то лишь потому, что большинство безработных в Германии не были немцами, и, соответственно, их не охватывала официальная статистика. Например, когда Audi и BMW уволили большое количество своих сотрудников в 1974 и 1975 годах, первыми ушли «гастарбайтеры»; четверо из пяти сотрудников BMW, которые потеряли работу, не были гражданами Германии. В 1975 году Федеративная Республика навсегда закрыла свои агентства по найму в Северной Африке, Португалии, Испании и Югославии. В отчете федеральной комиссии 1977 году позицию правительства определял «базовый принцип №1»: «Германия — не страна иммигрантов. Германия — это место жительства иностранцев, которые позже добровольно вернутся домой». Через шесть лет федеральный парламент принял закон «О содействии готовности работников-иностранцев к репатриации».

Добровольно или нет, многие из них действительно вернулись «домой». В 1975 году 290 000 рабочих-иммигрантов и их семьи покинули Западную Германию и отправились в Турцию, Югославию, Грецию и Италию. В том же году 200 000 испанцев вернулись в Испанию в поисках работы; итальянских репатриантов впервые на памяти современников было больше, чем эмигрантов, так же как это вскоре должно было произойти в Греции и Португалии. К середине семидесятых годов почти треть миллиона югославских эмигрантов была вынуждена вернуться на Балканы, где их перспективы трудоустройства были не лучше, чем в Германии или Франции. Кризис рабочих мест в Северной Европе распространился и на Средиземноморье. Тем временем Франция ввела строгие ограничения на иммиграцию из Алжира и ее бывших африканских колоний, а Соединенное Королевство установило более жесткие ограничения для потенциальных иммигрантов с индийского субконтинента.

Сочетание структурной безработицы, растущих цен на нефть, инфляции и снижения экспорта привело к дефициту бюджета и кризисам платежей по всей Западной Европе. Даже Западная Германия, производственная столица континента и ведущий экспортер, не осталась в стороне. Положительное сальдо платежного баланса страны в размере 9 481 миллиона долларов в 1973 году сократилось в течение года до дефицита в 692 миллиона долларов. К этому времени национальные счета Великобритании хронически находились в дефиците — настолько, что к декабрю 1976 года появился серьезный риск дефолта по национальному долгу, и для спасения Великобритании пришлось обратиться в Международный валютный фонд. Но другим было немногим лучше. Платежный баланс Франции в 1974 году скатился в долги и не вылезал из них в течение последующих десяти лет. Италия, как и Великобритания, была вынуждена в апреле 1977 года обратиться за помощью в МВФ. Как и в случае с Великобританией, ее руководители тогда могли обвинять «международное сообщество» за непопулярные шаги во внутренней политике, которые были сделаны впоследствии.

С точки зрения кейнсианства бюджетный и платежный дефицит — собственно, как и сама инфляция — не обязательно были негативным явлением. В 1930-х они были убедительными основаниями для увеличения затрат как способа выхода из рецессии. Однако в 1970-х все западноевропейские страны уже тратили необычайно много на благосостояние, социальные и коммунальные услуги и развитие инфраструктуры. Джеймс Каллаган, британский премьер-министр от Лейбористской партии, мрачно объяснял своим коллегам: «Раньше мы думали, что можно положить конец рецессии, просто увеличив расходы... Со всей откровенностью должен сказать вам, что такого способа больше не существует». Они также не могли рассчитывать на то, что их спасет либерализация торговли, как это было после Второй мировой войны: после недавнего раунда переговоров под руководством Кеннеди в середине 1960-х годов промышленные тарифы и так уже были снижены до исторического минимума. Наоборот, теперь возникал риск роста давления изнутри страны для возврата защиты национальных производителей.

Пространство для маневра, которое имели политики в 1970-х годах, ограничивало еще одно обстоятельство. Экономический кризис, каким бы случайным и конъюнктурным ни было то, что его вызвало, совпал с более далеко идущими трансформациями, которые правительства не были в состоянии предотвратить. За одно поколение в Западной Европе состоялась «третья индустриальная революция»; тяжелая промышленность, которая лишь несколько лет назад была частью повседневной жизни, доживала последние дни. Если металлурги, шахтеры, автомеханики и рабочие заводов теряли работу, то не только из-за циклического замедления местной экономики или побочного эффекта нефтяного кризиса. Традиционная производственная экономика Западной Европы исчезала на глазах.

То, что это происходило, не вызывало сомнения, хотя западноевропейские руководители несколько лет изо всех сил старались не обращать внимания на последствия. Количество шахтеров стабильно уменьшалось с того времени, как добыча угля в Западной Европе достигла наивысшего значения в 1950-х годах: большой угольный бассейн в Самбре-и-Маас в Южной Бельгии, где в 1955 году добывали 20,5 миллиона тонн угля, в 1968 году давал только 6 миллионов тонн, а еще через десять лет — вообще незначительные объемы. В 1955-1985 годах в Бельгии исчезло 100 тысяч шахтерских рабочих мест; аналогично пострадали и различные вспомогательные профессии. Британское горное дело пережило еще большие потери, хотя и в течение более длительного времени. В 1946 году в Великобритании был 958 угольных шахт; через пять лет их осталось всего 50. Количество горняков сократилась от 718 до 43 тысяч: большинство этих рабочих мест исчезли за десять лет — с 1975 по 1985 год.

Производство стали, еще одну из основных отраслей промышленности в Европе, постигла аналогичная судьба. Дело было не в том, что спрос на сталь упал так уж резко — в отличие от угля, ее не так легко было заменить. Но по мере того, как все больше неевропейских стран вступали в промышленные ряды, конкуренция росла, цены падали, а рынок дорогостоящей европейской стали рушился. В период с 1974 по 1986 год британские сталелитейщики потеряли 166 000 рабочих мест (хотя в более поздние годы главный производитель страны British Steel Corporation впервые за более чем десятилетие вышел в плюс). Судостроение пришло в упадок по тем же причинам, производство автомобилей и текстиля — точно так же. Courtaulds, ведущее британское текстильное и химическое объединение, в 1977-1983 годах вдвое сократило штат сотрудников.

Рецессия семидесятых годов привела к ускорению сокращения рабочих мест практически в каждой традиционной отрасли. До 1973 года преобразования уже происходили в производстве угля, чугуна, стали, в машиностроении; после этого они распространились на химикаты, текстиль, бумагу и потребительские товары. Пострадали целые регионы: в период с 1973 по 1981 год британский Вест-Мидленд, родина небольших инженерных фирм и автомобильных заводов, потерял четверть рабочих мест. Промышленная зона Лотарингии на северо-востоке Франции потеряла 28% рабочих мест в обрабатывающей промышленности. Количество рабочих мест в промышленности в Люнебурге, Западная Германия, сократилось на 42% за те же годы. Когда в конце 1970-х годов туринский FIAT начал переход на роботизацию, всего за три года было потеряно 65 000 рабочих мест (из общего числа 165 000). В городе Амстердам 40% рабочей силы было занято в промышленности в 1950-х годах; четверть века спустя это касалось только каждого седьмого работника.

В прошлом социальные издержки экономических изменений в таких масштабах и такими темпами были бы болезненными, с непредсказуемыми политическими последствиями. Благодаря институтам социального государства — и, возможно, уменьшившемуся политическому энтузиазму того времени — протесты удавалось сдерживать, но они не прекращались. В 1969-1975 годах проходили гневные марши, сидячие забастовки и пикеты по всей индустриальной Западной Европе, от Испании (где в 1973-75 годах забастовки промышленности отняли 1,5 миллиона дней) до Великобритании, где две крупные забастовки шахтеров — в 1972 и 1974 годах — убедили нервное консервативное правительство в том, что, возможно, будет лучше отложить закрытие крупных шахт еще на несколько лет, даже за счет дополнительных субсидий, за которые должно платить население страны.

Шахтеры и сталевары были самыми известными и, возможно, самыми отчаянными из организованных протестующих того времени, но они не были самыми воинственными. Сокращение числа работников в старых отраслях изменило соотношение сил в профсоюзных движениях в пользу профсоюзов сферы услуг, число которых быстро росло. В Италии, несмотря на то, что старые промышленные организации, возглавляемые коммунистами, теряли своих членов, профсоюзы учителей и государственных служащих росли в размерах и становились все более энергичными. Старые профсоюзы выказывали мало сочувствия безработным: большинство из них больше всего стремились сохранить рабочие места (и свое собственное влияние) и избегали открытых столкновений. Именно напористые союзы работников сферы обслуживания — Force Ouvrière во Франции, NALGO, NUPE и ASTMS в Британии[305] — рьяно встали на защиту молодых и безработных.

Столкнувшись с беспрецедентным количеством требований к обеспечению занятости и защите заработной платы, европейские лидеры первоначально прибегли к проверенной практике прошлого. С влиятельными союзами в Британии и Франции были согласованы инфляционные зарплатные схемы; в Италии в 1975 году ввели систему переиндексации зарплат в соответствии с ценами по единой ставке. Больные отрасли промышленности, особенно сталелитейную, взяло под свою опеку государство. В Великобритании «Стальной план» 1977 года спас отрасль от банкротства, картельно изменив ее ценовую структуру и эффективно ликвидировав местную ценовую конкуренцию; во Франции обанкротившиеся сталелитейные комбинаты Лотарингии и промышленный центр страны были перегруппированы в конгломераты, регулируемые государством, и которые дотировались из Парижа. В Западной Германии федеральное правительство поощряло скорее частное укрупнение, чем государственный контроль, но это привело к аналогичной картелизации. До середины 1970-х годов один холдинг, Ruhrkohle AG, контролировал 95% добычи угля в Рурском регионе.

То, что осталось от отечественной текстильной промышленности Франции и Великобритании, было сохранено ради рабочих мест, которые она предлагала в депрессивных регионах, за счет значительных прямых субсидий на трудоустройство (оплата работодателям за то, чтобы они держали работников, в которых они не нуждались) и мер защиты от импорта из третьего мира. В Федеративной Республике боннское правительство взяло на себя обязательство покрыть 80 процентов расходов на заработную плату промышленных работников, занятых неполный рабочий день. Шведское правительство вкладывало деньги в свои убыточные, но политически значимые верфи.

В том, как правительства реагировали на экономический упадок, были определенные национальные различия. Власти Франции практиковали микроэкономические вмешательства, определяя «национальных чемпионов» в каждой отрасли и вознаграждая их контрактами, наличными и государственными гарантиями; тогда как британское Министерство финансов продолжало свою давнюю традицию макроэкономических манипуляций налогами, процентными ставками и общими субсидиями. Однако удивляет то, как мало разногласий было в политической линии. Немецкие и шведские социал-демократы, итальянские христианские демократы, французские голлисты и британские политики всех мастей поначалу инстинктивно цеплялись за послевоенный консенсус: поиск полной занятости, по возможности, компенсируя ее отсутствие повышением заработной платы для работающих, социальными трансфертами для безработных и денежными субсидиями для ослабленных работодателей как в частном, так и в государственном секторе.

Но в 1970-х годах все больше политиков убеждались, что теперь инфляция более опасна, чем высокий уровень безработицы, особенно когда человеческие и политические потери, связанные с безработицей, компенсировало государство. Инфляцию нельзя было побороть без каких-либо международных договоренностей относительно регулирования курсов обмена валют, которые могли бы заменить Бреттон-Вудскую систему, опрометчиво отброшенную Вашингтоном. Шесть членов-учредителей Европейского Экономического Сообщества ответили тем, что в 1972 году договорились ввести «валютную змею» — соглашение по установлению полуфиксированной амплитуды колебания валют в пределах 2,25% в обе стороны от согласованных ставок. Первоначально к этому компромиссу присоединились Великобритания, Ирландия и скандинавские страны, и он длился всего два года: правительства Великобритании, Ирландии и Италии — неспособные или не желающие противостоять внутреннему давлению с целью девальвации сверх установленных границ — были вынуждены выйти из соглашения и позволить своим валютам упасть. Даже французов дважды вытесняли из «змеи», в 1974 году и снова в 1976 году. Очевидно, требовалось что-то большее.

В 1978 году канцлер Западной Германии Гельмут Шмидт предложил превратить «змею» во что-то более стабильное — Европейскую валютную систему (ЕВС). Идея заключалась в том, чтобы создать сетку фиксированных двусторонних курсов обмена, связанных между собой чисто номинальной единицей измерения — экю[306], европейской валютной единицей, и полагаться на стабильность и антиинфляционные приоритеты немецкой экономики и Бундесбанка. Чтобы сохранить свое место в ЕВС, государства-члены возьмут на себя обязательства проводить строгую экономическую политику. Это была первая немецкая инициатива такого рода, и фактически она сводилась к рекомендации, чтобы, по крайней мере для Европы, немецкая марка заменила доллар в качестве базовой валюты.

Некоторые страны воздержались, в том числе Соединенное Королевство, премьер-министр которого, лейборист Джеймс Каллаган, правильно понял, что ЕВС помешает Великобритании принять рефляционную политику для решения проблемы безработицы в стране. Другие присоединились именно по этой причине. Как «solution de rigueur» (решение жесткой экономии) ЕВС действовала подобно Международному валютному фонду (или, в более поздние годы, Европейской Комиссии и евро): это обязывало правительства принимать непопулярные решения, в которых они надеялись обвинить правила и договоры, навязанные им из-за границы. На самом деле в этом и заключалось подлинное долгосрочное значение новых договоренностей. Они не просто смогли со временем изгнать демона инфляции, а достигли этого, неуклонно лишая национальные правительства собственной инициативы во внутренней политике.

Это была чрезвычайно важная перемена, которая имела более ощутимые последствия, чем тогда осознавали. В прошлом, если правительство выбирало стратегию твердой валюты, привязывая курс к золотому стандарту или понижая процентные ставки, то должно было отвечать перед своим электоратом. Но в условиях конца 1970-х годов правительство в Лондоне, Стокгольме или Риме, сталкиваясь с постоянной безработицей, падением производства или требованием повышения зарплаты из-за инфляции, могло беспомощно качнуть головой в сторону условий займа от МВФ или неуступчивости установленных внутриевропейских курсов обмена валют и снять с себя ответственность. Тактические преимущества такого подхода были очевидны, но они имели свою цену.

Если европейское государство не могло больше делать невозможное, одновременно обеспечивая полное трудоустройство, высокие реальные зарплаты и экономический рост, то неукоснительно должно было нарваться на гнев тех групп, которые чувствовали себя преданными. Как мы уже отмечали, инстинктивной реакцией политиков во всем мире было успокоить тревогу пролетариата мужского пола из числа «синих воротничков»: отчасти потому, что по ним это ударяло сильнее всего, но в основном потому, что в прошлом именно этот общественный слой был наиболее склонен к эффективным протестам. Но, как оказалось, реальное сопротивление возникло не оттуда. Оно происходило из обремененного тяжелыми налогами среднего класса, который составляли «белые воротнички», трудящиеся на государственной службе и в частном секторе, мелкие предприниматели и самозанятые, проблемы которых быстрее становились толчком к политической оппозиции.

В конце концов, больше преимуществ от современного государства благосостояния получали именно средние классы. Когда послевоенная система в 1970-х годах начала приходить в упадок, именно эти средние классы чувствовали себя не столько под угрозой, сколько обманутыми: инфляцией, субсидиями для обанкротившихся отраслей, финансируемыми за счет налогов и сокращением или ликвидацией государственных услуг для выполнения бюджетных и денежных ограничений. Как и ранее, вызванное инфляцией перераспределение ресурсов, которое было еще тяжелее из-за высокого налогообложения современного государства услуг, наиболее остро ощущалось гражданами среднего класса.

Именно средние классы также были больше всего обеспокоены проблемой "неуправляемости». Распространенный в 1970-х годах страх, что европейские демократии потеряли контроль над своей судьбой, проистекал из ряда источников. Во-первых, накопилась нервозность, спровоцированная иконоборческими восстаниями 1960-х годов; то, что казалось любопытным и даже захватывающим в атмосфере уверенности тех дней, теперь все больше и больше походило на предвестников неопределенности и анархии. Кроме того, были и другие основания для волнения, вызванные безработицей, инфляцией и кажущейся неспособностью правительств этому помочь.

Действительно, сам факт того, что европейские лидеры, казалось, потеряли контроль, сам по себе был источником общественного беспокойства, тем более, что политикам нравилось подчеркивать собственное бессилие. Денис Хили, канцлер казначейства в беспомощном лейбористском правительстве середины семидесятых, оплакивал миллиарды евродолларов, растекающихся по континенту, результат работы «безымянных людей, которым удалось накопить заоблачное количество свободных денег на еврорынках, чтобы спрятаться от правительственного контроля»». По иронии судьбы, собственная партия Хили пришла к власти в 1974 году из-за явной неспособности консерваторов унять общественное недовольство, только для того, чтобы в ближайшие годы оказаться обвиненной в аналогичном бессилии, и еще хуже.

В Британии даже мимоходом заговорили о неадекватности демократических институтов перед лицом современных кризисов, и в прессе появились некоторые спекуляции о преимуществах управления незаинтересованных внешних лиц или «корпоративных» коалиций «неполитических» экспертов. Подобно де Голлю (в мае 1968 года), некоторые высокопоставленные британские политические деятели в эти годы сочли разумным встретиться с полицейскими и военными лидерами, чтобы заручиться их поддержкой в случае общественных беспорядков. Даже в Скандинавии и Нидерландах, где легитимность представительных институтов никогда серьезно не подвергалась сомнению, беспорядок в мировой финансовой системе, очевидный развал послевоенной экономики и недовольство традиционных избирателей пошатнули легкомысленную самоуверенность послевоенного поколения.

За этими туманными муками сомнений и разочарования таилась очень реальная и, как тогда казалось, насущная угроза. С тех пор, как закончилась Вторая мировая война, Западную Европу не затрагивали гражданские конфликты, а тем более открытое насилие. По всей Восточной Европе, в европейских колониях в Азии, Африке и Южной Америке привлечение вооруженных сил приводило к человеческим жертвам. Несмотря на «холодную войну», в послевоенные десятилетия продолжалась упорная и жестокая борьба, в которой от Кореи до Конго погибли миллионы солдат и гражданских лиц. Даже в Соединенных Штатах произошло три политических убийства[307] и не один кровавый мятеж. Но Западная Европа была островком гражданского мира.

Когда европейские полицейские избивали или стреляли в гражданских лиц, последние, как правило, были иностранцами, часто темнокожими.[308] За исключением нерегулярных силовых противостояний с демонстрантами-коммунистами, правительства Западной Европы редко привлекали правоохранителей, чтобы одолеть насильственное сопротивление, а когда такое и случалось, именно они и совершали насильственные действия. По стандартам межвоенных десятилетий городские улицы Европы были на удивление безопасными — именно это часто подчеркивали те, кто сравнивал хорошо регулируемое европейское общество с безудержным и беззаботным индивидуализмом городской Америки. Что касается студенческих «бунтов» шестидесятых, то они, во всяком случае, подтвердили этот диагноз: европейская молодежь могла играть в революцию, но в основном это было шоу. «Уличные бойцы» на самом деле мало рисковали своим здоровьем.

В 1970-х ситуация внезапно ухудшилась. Как и Восточная Европа, которая после пражского вторжения задыхалась в братских объятиях партийных патриархов, Западная Европа, казалось, теряла контроль над общественным порядком. Вызов исходил не от обычных левых. Конечно, Москва была очень довольна тогдашней международной расстановкой сил: Уотергейт[309] и падение Сайгона[310] решительно ослабили позиции Америки, в то время как СССР, как крупнейший в мире производитель нефти, очень хорошо справился с кризисами на Ближнем Востоке. Но публикация на английском языке книги Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» и последовавшая за этим высылка автора из Советского Союза в феврале 1974 года, произошедшие через несколько лет массовые убийства в Камбодже и судьба вьетнамских «людей в лодках»[311] гарантировали, что иллюзий о коммунизме больше не будет.

Аналогично, за исключением нескольких незначительных эризодов, невозможно было говорить о каком-то серьезном восстановлении ультраправого движения. Итальянское неофашистское Movimento Sociale Italiano (MSI, Итальянское социалистическое движение) никогда не получало на общенациональных выборах более 6,8% голосов и в любом случае пыталось позиционировать себя как легитимная политическая партия. Националистов в Западной Германии меньше заботили такие формальности, но, как и аналогичные маргинальные националистические партии в Бельгии, Франции или Великобритании, они имели незначительную электоральную поддержку. Короче говоря, коммунизм и фашизм в их классических воплощениях не имели будущего в Западной Европе. Реальная угроза гражданскому миру исходила совсем с другого направления.

В течение 1970-х годов западноевропейское общество столкнулось с двумя серьезными вызовами. Первый из них было патологическим в том смысле, что был порожден давним недугом, хотя и в очень современной форме. В регионе Басков на севере Испании, в католическом меньшинстве Северной Ирландии, на Корсике и в других местах давние обиды вспыхнули жестким бунтом. Сложно было сказать, что для европейцев это было чем-то новым: фламандские националисты в бельгийской Фландрии и немецкоязычные «австрийцы» в итальянском Альто-Адидже (бывший Южный Тироль), долгое время возмущались своим «подчинением», прибегая к различным средствам — от граффити до демонстраций, нападений, терактов и даже голосования.

Но к 1970 году проблема Южного Тироля была решена путем создания автономного двуязычного региона, который не удовлетворил только самых радикальных критиков. И хотя фламандские националисты из партий «Фламандский блок» и «Народный союз» так и не отказались от своей конечной цели — отделиться от франкоязычной Валлонии, — экономический расцвет Фландрии в сочетании с далеко идущими законодательными изменениями, которые вводили федерализацию Бельгии, частично снизили градус их требований. Из движения обиженных и обездоленных изгоев фламандский национализм превратился в сопротивление говорящих по-голландски налогоплательщиков, которые не хотели субсидировать безработных валлонских сталеваров (см. Главу 22). Проблемы басков и католиков Северной Ирландии были совершенно иного сорта.

Страна Басков на севере Испании всегда была для Франко костью в горле: отчасти потому, что во время Гражданской войны она поддерживала республиканцев, а отчасти потому, что давнее требование басков о признании их инаковости противоречила политике централизации и самопровозглашенной роли испанского офицерского корпуса как хранителя государства. При Франко подавлялись баскские традиции, язык и культура. Вопреки собственной склонности к централизации, испанский диктатор даже предоставил Наварре (региону, чье чувство самости и обособленности даже отдаленно не приближалось к чувствам басков или каталонцев) права, привилегии и собственное законодательство только для того, чтобы дать понять баскам, что они на такое не могут даже надеяться.

Возникновение современного баскского терроризма было прямым ответом на политику Франко, хотя его представители и защитники всегда утверждали, что его корни уходят в несбывшиеся мечты их региона о независимости. ЭТА (на баскском языке «Euskadi Ta Askatasuna» — «Страна Басков и Свобода») была основана в декабре 1958 года, чтобы возглавить вооруженную борьбу за независимость басков. Со своих первых дней подпольная организация установила рабочие отношения (которые позже несколько лицемерно объясняла идеологическим родством) с подобными группами за рубежом, которые помогали ей добывать деньги, оружие, обучение, давали приют и поддержку: с группой Баадера-Майнхофа в Германии, Ирландской республиканской армией (ИРА), Организацией освобождения Палестины, а также ОАС во Франции.

Стратегия ЭТА — и ее политического союзника «Herri Batasuna» («Единство народа»), баскской сепаратистской партии, основанной в 1978 году, — заключалась в применении насилия, как инструмента в повышении цены удержания басков в Испании до политически неприемлемого уровня. Но, как и ИРА и другие аналогичные организации, ЭТА также стремилась функционировать как сообщество внутри государства. Объектами нападений активистов ЭТА, строгих католиков-морализаторов — в чем они по иронии были подобны самому Франко, — становились не только испанские полицейские (их первая жертва погибла в июне 1968 года) и умеренные баскские политики, но и символы «испанского развращения» — кино, бары, дискотеки, наркоторговцы и им подобные, которые действовали в регионе.

В последние годы эпохи Франко деятельность ЭТА была ограничена теми самыми репрессиями, которые привели к ее возникновению: к концу диктатуры, в начале 1970-х годов, четверть вооруженной полиции Испании была размещена только в стране Басков. Это не помешало ЭТА убить премьер-министра Франко (адмирала Луиса Карреро Бланко) в Мадриде 20 декабря 1973 года или убить двенадцать гражданских лиц в результате взрыва бомбы в столице девять месяцев спустя. Кроме того, казнь пяти боевиков ЭТА в сентябре 1975 года, незадолго до смерти Франко, также никак не способствовала сдерживанию деятельности группировки. Зато наступление демократии открывало новые возможности.

ЭТА и ее сторонники хотели полной независимости. То, что регион Басков получил в соответствии с конституцией Испании после Франко (см. главу 16), было Статутом автономии, утвержденным референдумом в 1979 году. Взбешенная перспективой потерять поддержку умеренных сторонников, удовлетворенных самоуправлением и правом на языковое и культурное самовыражение, ЭТА активизировала кампанию терактов и убийств. В 1979-80 годах организация убила 181 человека; в течение следующего десятилетия на ее счету приходилось в среднем 34 убийства в год. Но несмотря на незрелость испанской демократии, ЭТА и ее политические союзники не смогли конвертировать свою террористическую кампанию в политические дивиденды: их единственный успех, который заключался в том, что они спровоцировали небольшую группу ультраправых армейских офицеров захватить парламент в феврале 1981 года во имя закона, порядка и целостности государства, обернулся провалом.

Одной из причин ограниченного воздействия ЭТА, несмотря на впечатляющий масштаб и чрезвычайный публичный резонанс ее убийств, было то, что большинство басков не поддерживали ни ее цели, ни средства. Действительно, многие баски на самом деле даже не были басками. Экономические преобразования Испании в 1960-х годах и крупномасштабные миграции внутри страны и за рубежом привели к изменениям, за которыми старые националисты и их фанатичные молодые последователи просто не успевали. К середине восьмидесятых годов менее половины населения Баскского региона имели баскских родителей, а тем более баскских бабушек и дедушек. Такие люди относились к ЭТА и «Herri Batasuna» как к угрозе собственному благополучию (и косвенно — даже самму их присутствию в регионе).

По мере того как ее политический проект терял связь с социальной реальностью, ЭТА становилась все более радикальной. По словам Джоржа Сантаяны, «забыв о цели, она удвоила усилия».[312] Получая финансирование криминальным способом, ее боевики все больше были вынуждены действовать из-за рубежа, из баскских департаментов на юго-западе Франции. ЭТА выжила и до сих пор существует, время от времени убивая случайных политиков или сельских полицейских. Но она не смогла ни мобилизовать баскские настроения в поддержку политической независимости, ни заставить испанское государство признать свою правоту. Наибольший «успех» ЭТА пришел в начале 1980-х годов, когда ее действия побудили премьер-министра социалиста Фелипе Гонсалеса разрешить киллерам антитеррористической группы нелегально обосноваться на французской земле и уничтожать террористов ЭТА, двадцать шесть из которых были убиты в 1983-1987 годах. Решение Гонсалеса, о котором стало известно только много лет спустя (см. Главу 22), бросило в последствии тень на первые постфранкистские годы конституционной демократии в Испании; но в данных обстоятельствах, возможно, это была удивительно умеренная реакция.

«Временная» Ирландская республиканская армия была очень похожа на ЭТА в своих методах и в некоторых из провозглашенных целей. Точно так же, как ЭТА стремилась сделать баскские провинции неуправляемыми и тем самым обеспечить их выход из Испании, так и Ирландская республиканская армия стремилась сделать Северную Ирландию неуправляемой, изгнать британцев и объединить шесть северных провинций с остальной Ирландией. Но были и существенные различия. Поскольку независимая Ирландия уже существовала, повстанцы могли предложить своим сторонникам, по крайней мере в теории, конкретную национальную цель. С другой стороны, в Северной Ирландии существовал ряд различных сообществ, и различия между ними уходили корнями в очень давние времена.

Как и Французский Алжир, Северная Ирландия — Ольстер — была одновременно колониальным остатком и неотъемлемой частью самой метрополии. Когда Лондон наконец передал Ирландию ирландцам в 1922 году, Великобритания сохранила шесть северных графств острова на том достаточно разумном основании, что подавляющее протестантское большинство там было чрезвычайно лояльно к Великобритании и не желало, чтобы им управляли из Дублина, и было включено в полутеократическую республику, в которой доминировал католический епископат. Что бы они ни говорили публично, политические лидеры новообразованной Ирландской Республики сами были довольны тем, что отказались от присутствия компактного и значительного сообщества воинственных непокорных протестантов. Но для ирландских националистов, которые оставались в меньшинстве, такой отказ означал предательство, поэтому они под флагом ИРА продолжали требовать объединения — силой, если необходимо — с остальной частью острова.

На протяжении четырех десятилетий ситуация оставалась практически без изменений. До 1960-х официальная позиция Дублина несколько напоминала позицию Бонна: Ирландия признавал желательность национального воссоединения, но неофициально была не против отложить этот вопрос на неопределенный срок. Сменявшие друг друга британские правительства уже давно предпочитали игнорировать, насколько это возможно, непростую ситуацию, унаследованную ими в Ольстере, где протестантское большинство доминировало над местными католиками с помощью манипуляций границами избирательных округов, политического патронажа, группового давления на работодателей и монополию на занятость в ключевых сферах — на государственной службе, в сфере правосудия и, самое главное, в полиции.

Если политики в материковой части Великобритании предпочитали не знать об этих вопросах, то это было потому, что Консервативная партия зависела от своего «юнионистского» крыла (которое брало начало еще с кампании девятнадцатого века за объединение Ирландии с Великобританией), определяющего количество парламентских мандатов. Таким образом, она была привержена статус-кво, при котором Ольстер сохранялся как неотъемлемая часть Соединенного Королевства. Лейбористская партия была не менее тесно связана с влиятельными профсоюзами судостроительной и смежных отраслей промышленности Белфаста, где протестантские рабочие издавна пользовались большими привилегиями.

Как можно догадаться из последнего наблюдения, линии разделения в Северной Ирландии были удивительно запутанными. Религиозный раскол между протестантами и католиками был реальным и соответствовал общинному расколу, воспроизводимому на каждом этапе жизни: от рождения до смерти — образованием, местом жительства, заключением браков, трудоустройством и отдыхом. При этом он имел давнюю историю: воспоминания о спорах и победах XVII и XVIII веков для непосвященных могут показаться до абсурда ритуальными, но они опирались на реальные факты. Однако, несмотря на попытки ИРА вплести марксистские категории в свою риторику, разделение на католиков и протестантов никогда не было классовым в традиционном понимании. С обеих сторон были рабочие и священники, а также, в меньшей степени, землевладельцы, предприниматели и квалифицированные специалисты.

Более того, многие католики Ольстера не испытывали настоятельного желания, чтобы ими управляли из Дублина. В 1960-е годы Ирландия все еще оставалась бедной и отсталой страной, и уровень жизни на Севере, хотя и был ниже, чем в большинстве остальных районов Великобритании, все еще был значительно выше среднего по Ирландии. Даже католики считали Ольстер лучшим с экономической точки зрения вариантом. Протестанты, между тем, очень сильно отождествляли себя с Великобританией. Это чувство ни в коем случае не было встречено взаимностью остальной частью Великобритании, которая мало думала о Северной Ирландии (если вообще думала о ней). Старые отрасли промышленности Ольстера, как и в остальном Соединенном Королевстве, в конце 1960-х годов находились в состоянии упадка, и правительству в Лондоне уже было ясно, что тамошнее преимущественно протестантское рабочее сообщество имеет неопределенное будущее. Но помимо этого, справедливо будет сказать, что британские власти в течение многих десятилетий всерьез не занимались Ольстером.

ИРА превратилась в маргинальную политическую секту, объявив Ирландскую Республику незаконной из-за территориальной неполноценности, в то же время подтвердив свое «революционное» стремление создать другую Ирландию, радикальную и единую. Невнятная устаревшая риторика ИРА мало привлекала молодое поколение новобранцев (в том числе семнадцатилетнего Джерри Адамса, уроженца Белфаста, который присоединился к ней в 1965 году), которые больше интересовались действиями, чем доктриной, и которые создали свою собственную организацию, подпольную «Временную» ИРА.[313] Боевики, набранные в основном из Дерри и Белфаста, появились как раз вовремя, чтобы воспользоваться волной демонстраций за гражданские права по всему Северу. Протестующие требовали давно назревших политических и гражданских прав для католиков от правительства Ольстера в замке Стормонт, но не встречали в ответ ничего, кроме политической непримиримости и полицейских дубинок.

«Проблемы», которые должны были охватить общественную жизнь Северной Ирландии — и в некоторой степени Великобритании — в течение следующих трех десятилетий, были вызваны уличными боями в Дерри после традиционного «Марша мальчиков-подмастерьев[314]» в июле 1969 года, проведенного в ознаменование поражения якобитов и католиков 281 год назад. Столкнувшись с растущим общественным насилием и требованиями католических лидеров к Лондону вмешаться, правительство Великобритании направило британскую армию и забрало у местной полиции контроль над шестью графствами. Армия, набранная в основном на материковой части Великобритании, была явно менее пристрастной и в целом менее жестокой, чем местная полиция. Поэтому есть определенная ирония судьбы в том, что ее присутствие обеспечило вновь сформированной «Временной» ИРА ее основное требование: чтобы британские власти и их войска покинули Ольстер в качестве первого этапа на пути к воссоединению острова под ирландским правлением.

Англичане не ушли. Непонятно, как они могли уйти. В 1970-х годах разнообразные попытки построить доверие между общинами и предоставить провинции возможность самостоятельно вести свои собственные дела вызывали подозрения и непримиримость с обеих сторон. Католики, даже если им не нравились их собственные вооруженные экстремисты, имели горький опыт и не доверяли обещаниям о разделении власти и гражданском равенстве, исходящим от протестантского руководства Ольстера. Последние, всегда неохотно шедшие на реальные уступки католическому меньшинству, теперь всерьез опасались непримиримых боевиков ИРА. Без британского военного присутствия провинция еще больше погрузилась бы в открытую гражданскую войну.

Таким образом, британское правительство оказалось в ловушке. Сначала Лондон сочувственно относился к требованиям католиков, но после убийства британского солдата в феврале 1971 года правительство ввело практику интернирования без суда и следствия, и ситуация быстро ухудшилась. В январе 1972 года, в «Кровавое воскресенье», британские десантники убили тринадцать мирных жителей на улицах Дерри. В том же году 146 сотрудников сил безопасности и 321 гражданское лицо были убиты в Ольстере, и почти пять тысяч человек получили ранения. Поддерживаемая новым поколением мучеников и упрямством своих противников, «Временная» ИРА развернула кампанию, которой суждено было стать тридцатилетней, в ходе которой она осуществляла теракты, убивала и калечила солдат и мирных жителей в Северной Ирландии и в других частях Британии. Она предприняла, по крайней мере, одну попытку убить премьер-министра Великобритании[315]. Даже если британские власти и хотели уйти из Северной Ирландии (и немало избирателей из Англии, Шотландии и Уэльса их бы в этом поддержали), то не могли этого сделать. Как показал референдум, проведенный в марте 1973 года, а также более поздние опросы, абсолютное большинство жителей Северной Ирландии хотели сохранить связи с Британией.[316]

Кампания ИРА не объединила Ирландию и не заставила Британию уйти из Ольстера. Это также не дестабилизировало британскую политику, хотя убийства политиков и общественных деятелей (в частности, лорда Маунтбеттена, бывшего вице-короля Индии и крестного отца принца Уэльского) по-настоящему шокировали общественность по обе стороны Ирландского моря. Однако ирландский конфликт (который получил название «Смута») еще более омрачил и так депрессивное для британского общества десятилетие, а также способствовал распространению тезиса о «неуправляемости» и конце беззаботного оптимизма 1960-х годов. К тому моменту, когда «Временная» ИРА и протестантские военизированные группировки, появившиеся в ответ, наконец сели за стол переговоров, чтобы договориться о таких конституционных изменениях, которые британское правительство и так было готово позволить чуть ли не от самого начала, погибло 1800 человек, а у каждого пятого жителя Ольстера в ходе боевых действий был убит или ранен член семьи. На этом фоне другие «патологии» Европы 1970-х годов действительно были незначительными, хотя и способствовали распространению атмосферы беспокойства. Самозванцы «Бригады гнева»[317], которые якобы выступали от имени униженных безработных, в 1971 году разбрасывали по Лондону взрывчатку. Франкоязычные сепаратисты швейцарского кантона Юра, копируя тактику ирландцев, в 1974 году сопротивлялись принудительной интеграции территории в (немецкоязычный) кантон Берн. Толпы бунтарей в Ливерпуле, Бристоле и лондонском районе Брикстон устраивали в стычки с полицией за контроль над опасными городскими трущобами.

В том или ином проявлении все эти протесты и акции, как я уже замечал, не были политической аномалией. Даже приобретая радикальную форму, они имели знакомые цели и соответствующую тактику. Они прекратили бы свое существование, если бы им удалось чего-то достичь, — по крайней мере, так они утверждали. ЭТА, ИРА и их подражатели были террористическими организациями, но они не были иррациональными. В свое время большинство из них закончили тем, что вступили в переговоры со своими врагами в надежде хотя бы частично достичь своих целей. Но такие соображения никогда не интересовали главных героев второго жестокого вызова времени.

В большинстве стран Западной Европы теоретические построения радикалов 1960-х годов развеялись без видимых последствий. Но в двух странах они получили развитие, превратившись в агрессивный психоз. Незначительное меньшинство бывших студентов-радикалов, опьяненных собственными толкованиями марксистской диалектики, принялось «разоблачать истинное лицо» толерантности в западных демократиях. Если на капиталистический парламентский режим нажать должной мере, рассуждали они, он сбросит маску добропорядочности и покажет свое истинное лицо. А пролетариат, до сих пор «отчужденный от своих интересов» и жертва «ложного осознания» своего положения, узнает правду о своих угнетателях и займет подобающее ему место на баррикадах классового противостояния.

Такое краткое описание придает слишком большое значение террористическому подполью 1970-х годов — и в то же время слишком малое. Большинство молодых мужчин и женщин, участвовавших в нем, как бы хорошо они ни были знакомы с лексикой оправдания насилия, не сыграли большой роли в его формулировке. Они были пехотинцами терроризма. С одной стороны, особенно в Западной Германии, эмоциональная энергия, которую они вкладывали в ненависть к Федеративной Республики, имела более глубокие и более темные источники, чем устаревшие риторические упражнения радикализма XIX века. Жажда обрушить структуру безопасности и стабильности на головы поколения своих родителей была радикальным проявлением более распространенного скептицизма относительно надежности плюралистической демократии для той или иной страны. Поэтому не случайно «революционный террор» принял свою наиболее угрожающую форму в Германии и Италии.

Связь между внепарламентской политикой и откровенным насилием впервые проявилась в Германии еще в апреле 1968 года, когда четверо молодых радикалов — среди них Андреас Баадер и Гудрун Энсслин — были арестованы по подозрению в поджоге двух универмагов во Франкфурте. Два года спустя Баадер сбежал из тюрьмы в ходе вооруженного налета, спланированного и возглавляемого Ульрикой Майнхоф. Затем она и Баадер опубликовали свой «Манифест городских партизан», в котором объявили о создании «Rote Armee Fraktion» (RAF, Фракция Красной Армии), целью которой было силовое уничтожение Федеративной Республики. Аббревиатура RAF была выбрана неслучайно: точно так же, как Королевские военно-воздушные силы Великобритании (по-английски — Royal Air Force) атаковали нацистскую Германию с воздуха, так и группа Баадера-Майнхоф, как их называли в просторечии, будет бомбить и расстреливать ее преемника, чтобы подчинить его с земли.

В период между 1970 и 1978 годами RAF и ее вспомогательные ответвления сознательно избрали тактику хаотичного террора, убивая солдат, полицейских и бизнесменов, захватывали банки и похищали ведущих политиков. В дополнение к убийству 28 человек и ранению еще 93 в ходе взрывов и перестрелок в эти годы, они захватили 162 заложника и совершили более 30 ограблений банков — частично для финансирования своей организации, частично чтобы напоминать о своем существовании. В первые годы они также атаковали базы американской армии в Западной Германии, убив и ранив несколько солдат, особенно в конце весны 1972 года.

В свой пиковый 1977 год RAF похитили и впоследствии казнили Ганса Мартина Шлейера, председателя Daimler Benz и президента Западногерманской федерации промышленности, а также убили генерального прокурора Западной Германии Зигфрида Бубака и главу Dresdner Bank Юргена Понто. Но это была их лебединая песня. Уже в мае 1976 года Майнхоф (задержанная в 1972 году) была найдена мертвой в своей тюремной камере в Штутгарте. Она, по-видимому, повесилась, хотя ходили слухи, что она была казнена государством. Баадер, схваченный во время перестрелки во Франкфурте в 1972 году, находился в тюрьме, отбывая пожизненное заключение за убийство, когда его нашли мертвым в камере 18 октября 1977 года, в тот же день, что и Гудрун Энсслин, другую заключенную террористку. Их подпольная организация существовала и в 1980-х годах, хотя и была не такой мощной: в августе 1981 года она пыталась взорвать штаб-квартиру ВВС США в Рамштайне в Западной Германии, а в следующем месяце «Команда Гудрун Энсслин» предприняла неудачную попытку покушения на главнокомандующего сил США в Европе.

Поскольку у немецкого террористического подполья не было четко определенной цели, его достижения можно измерить только степенью его успеха в разрушении общественной жизни Германии и подрыве институтов республики. В этом оно явно потерпело неудачу. Наиболее отчетливой репрессивной правительственной акцией того времени было принятие «Berufsverbot[318]» в 1972 году социал-демократическим правительством Вилли Брандта. Этот декрет запрещал принимать на государственную службу любого, кто занимался политической деятельностью, которая противоречила Конституции, и, очевидно, имел целью держать сторонников левого и правого политического радикализма подальше от ответственных должностей. В культуре, которой и так был присущ сверхъестественно развитый гражданский конформизм, это, безусловно, вызывало опасения по поводу цензуры; но это вряд ли можно было считать началом диктатуры, как боялись — и, с другой стороны, надеялись — критики режима.

Ни левым террористам, ни, очевидно, возрождающимся неонацистам (ответственным, в частности, за убийство 13 и ранения 220 человек во время теракта на мюнхенском празднике «Октоберфест» в 1980 году) не удалось дестабилизировать Республику, хотя они и спровоцировали неосторожные разговоры в консервативных политических кругах о необходимости ограничения гражданских свобод и обеспечения «Порядка». Гораздо большее беспокойство вызывали сочувствие к идеям группы Баадера-Майнхофа среди законопослушных интеллектуалов и ученых[319].

Одной из причин, почему террористы вызвали в местных литературных и художественных кругах сочувствие, была ностальгия по утраченному прошлому Германии. Они нередко считали, что Германия была дважды «лишена наследства»: нацистами, которые лишили немцев респектабельного, «годного к применению» прошлого, и Федеративной Республикой, которой американские надзиратели навязали искаженное восприятие себя. По словам кинорежиссера Ганса-Юргена Зиберберга, нация «была лишена духовного наследия, духовно обворована. Мы живем в стране без Родины». Это отчетливо националистический окрас немецкого леворадикального терроризма, который считал своими мишенями американских оккупантов, многонациональные корпорации и капиталистический строй, находил отклик среди других людей, как и утверждение террористов о том, что именно немцы были жертвами чужих манипуляций и интересов.

В те же годы появилось множество фильмов, книг, телевизионных программ и публичных комментариев о проблемной истории и идентичности страны. Точно так же, как Фракция Красной Армии утверждала, что борется с «фашизмом» — так сказать, по доверенности, — так и интеллектуалы Западной Германии, левые и правые, боролись за контроль над истинным наследием Германии. Коллега Зиберберга, кинорежиссер Эдгар Рейц, снял чрезвычайно популярный шестнадцатичасовой телевизионный мини-сериал «Хаймат: немецкая хроника[320]». В истории семьи из горного массива Гунсрюк в Райнланд-Пфальце прослеживалась современная история Германии с конца Первой мировой войны до тогдашних времен. В фильме Райца межвоенные годы представали в особом свете любви и нежных воспоминаний; даже времена нацистов не бросали тень на счастливые воспоминания о лучших временах. С другой стороны, американизированный мир послевоенной Федеративной Республики представлен с гневным, ледяным презрением. Его материалистическое пренебрежение национальными ценностями и разрушение памяти и преемственности изображены как жестокое надругательство над человеческими ценностями и сообществом. Как и в «Замужестве Марии Браун» Фассбиндера, главная героиня — также Мария — символизирует Германию-жертву; но «Хаймат» совершенно явно испытывает ностальгию и даже ксенофобию в своем презрении к иностранным ценностям и тоске по потерянной душе «глубинной Германии».

Рейц, как и Зиберберг и другие, не скрывал своего презрительного отношения к американскому телесериалу «Холокост», который впервые показали по немецкому телевидению в 1979 году. Если о немецком прошлом, каким бы мучительным оно ни было, и нужно было снимать кино, то создавать эти экранизации должны были немцы, а не кто-то другой. «Самый радикальный процесс экспроприации, — писал Рейц, — это экспроприация истории. Американцы украли нашу историю с помощью «Холокоста». Применение «коммерческой эстетики» к прошлому Германии было американским способом контроля над ним. Борьба немецких режиссеров и художников против американского «китча» была частью борьбы против американского капитализма.

Рейц и Фассбиндер были в числе режиссеров фильма «Германия осенью» — коллажа документальных лент, коротких фрагментов и интервью 1978 года, в которых говорилось о событиях осени 1977 года, в частности о похищении и убийстве Ганса Мартина Шлейера и последующем самоубийстве Энслин и Баадера. Фильм примечателен не столько выражением сочувствия к террористам, сколько тем, как это подано. Благодаря продуманному монтажу получается, что Третий рейх и Федеративная Республика становятся похожими, как брат и сестра. «Капитализм», «система прибыли» и национал-социализм изображены одинаково достойными порицания, при этом террористы превращаются в участников современного сопротивления, борющихся против политических репрессий.

Чтобы изобразить Западную Германию как полицейское государство, родственную с нацизмом во всем, кроме пока еще не проявленной способности к репрессиям и насилию, в «Германии осенью», как и в других тогдашних немецких фильмах, понадобился незаурядный кинематографический талант. Хорст Малер, полураскаявшийся террорист, который тогда еще сидел в тюрьме, на камеру объясняет, что появление внепарламентской оппозиции в 1967 году было «антифашистской революцией», которой не случилось в 1945-ом. Поэтому реальная борьба с немецкими демонами нацизма происходила в молодом немецком радикальном подполье, хоть и с привлечением методов, чрезвычайно близких к нацизму. Этот парадокс Малер не вспоминает.

Скрытая релятивизация нацизма в «Германии осенью» становилась уже вполне явной в интеллектуальных апологиях антикапиталистического террора. Как объяснял философ Детлеф Хартманн в 1985 году, «Мы можем извлечь уроки из очевидной связи денег, технологий и уничтожения в Новом порядке нацистского империализма, чтобы приподнять завесу, покрывающую цивилизованную технологию уничтожения Нового порядка Бреттон-Вудса».

Именно это обобщение — что общие черты нацизма и капиталистической демократии важнее их отличия и что немцы стали жертвами и того, и другого, — помогло объяснить особую нечувствительность немецких левых радикалов к вопросу о евреях.

5 сентября 1972 года палестинская организация «Черный сентябрь» во время мюнхенской Олимпиады напала на израильскую команду и убила одиннадцать спортсменов, а также одного немецкого полицейского. Убийцам почти стопроцентно помогали немецкие левые радикалы (хотя интересной чертой тогдашнего немецкого политического экстремизма было то, что и правые радикалы также были бы очень рады предложить свои услуги). О связи между палестинскими организациями и европейскими террористическими группировками уже и так было известно — Энслин, Баадер и Майнхоф — все «обучались» в одно время с палестинскими партизанами, наряду с басками, итальянцами, ирландскими республиканцами и другими. Но только немцы прилагали дополнительные усилия: когда четверо террористов (двое немцев и двое арабов) в июне 1976 года захватили самолет авиакомпании «Эйр Франс» и полетели на нем в Энтеббе, в Уганде, именно немцы позаботились о том, чтобы установить, кто из пассажиров был евреем, и отделить их от других.

Если такие действия, в точности похожие на отбор евреев немцами в другое время и при других обстоятельствах, и не смогли окончательно дискредитировать банду Баадера-Майнхофа в глазах их сторонников, то это потому, что их позицию (если не методы) в обществе широко разделяли: жертвами теперь были немцы, а не евреи; тогда как источником зла — американский капитализм, а не немецкий национал-социализм. «Военные преступления» теперь совершали американцы — например, в отношении вьетнамцев. В Западной Германии, возник «новый патриотизм», и иронично, что Баадер, Майнхоф и их друзья, чье яростное восстание изначально было направлено против самодовольства поколения их родителей, оказались поглощены отголосками того же националистического наследия. Не стоит удивляться, что Хорcт Малер, один из уцелевших основателей левого терроризма в Западной Германии, три десятилетия спустя оказался в крайне правом политическом спектре.

По внешним признакам тогдашний итальянский терроризм не сильно отличался от немецкого. Он также опирался на псевдомарксистскую риторику шестидесятых, а большинство его лидеров получили политическое образование на университетских баррикадах. Главная подпольная левая террористическая организация, так называемые «Brigate Rosse» («Красные бригады»), впервые стала известна общественности в октябре 1970 года, когда раздавала листовки, на которых были прописаны цели, близкие к целям Фракции Красной Армии. Как и Баадер, Майнгоф и другие, лидеры «Красных бригад» были молодыми (самому известному из них, Ренато Курчо, в 1970 году исполнилось лишь 29 лет), преимущественно бывшими студентами, посвятившие себя вооруженной подпольной борьбе ради самой борьбы.

Но были и некоторые важные отличия. С самого начала итальянские левые террористы уделяли гораздо больше внимания своим отношениям с «рабочими»; и действительно, в некоторых промышленных городах на севере, в частности в Милане, у ультралевых маргиналов действительно было небольшое число последователей. В отличие от немецких террористов, которые группировались вокруг небольшого преступного ядра, итальянские левые радикалы были распространены от легальных политических партий до маленьких группировок вооруженных бандитов; к тому же члены и цели этих групп в значительной степени пересекались.

Эти группы и секты в миниатюре воспроизвели бурную историю основных европейских левых. В 1970-х годах после каждого теракта ответственность за него брала на себя никому не известная организация, которая часто возникала, отделившись от тех, что уже существовали. Вокруг самих террористов вращалось множество полуподпольных движений и журналов, чьи убедительные «теоретические» высказывания служили идеологическим прикрытием террористической тактики. Названия этих групп, организаций, сетей, изданий и движений напоминали некую пародию: кроме «Красных бригад», были еще Lotta Continua («Борьба продолжается»), Potere Operaio («Сила рабочих»), Prima Linea («Передовая») и Autonomia Operaia («Рабочая автономия»); Avanguardia Operaia («Рабочий авангард»), Nuclei Armati Proletari («Ядро вооруженного пролетариата») и Nuclei Armati Rivoluzionari («Ядро вооруженных революционеров»); Formazione Comuniste Combattenti («Формирование борцов-коммунистов»), Unione Comunisti Combattenti («Союз борцов-коммунистов»), Potere Proletario Armato («Сила вооруженного пролетариата») и многие другие.

Если, глядя на этот список, кажется, что он продиктован только отчаянным желанием раздуть общественное и революционное значение нескольких тысяч бывших студентов и их последователей, последних отчаявшихся представителей рабочих движений, то не стоит недооценивать усилия, которые они прилагали, чтобы привлечь к себе внимание. Курчо, его подруга Мара Кагол и их друзья, возможно, и жили в воображаемой романтической сказке про бандитов-революционеров, но вред они наносили вполне настоящий. В течение 1970-1981 годов в Италии не проходило и года без убийств, увечий, похищений, покушений и разнообразных проявлений публичной жестокости. В течение десятилетия жертвами роковых покушений стали три политика, девять судей, шестьдесят пять полицейских и еще около трехсот других лиц.

В первые годы своего существования «Красные бригады» и другие группировки ограничивались тем, что похищали людей, и время от времени расстреливали директоров заводов и мелких предпринимателей — «капиталистических холопов», «servi del padrone» («псов хозяев»), — чем демонстрировали свой интерес к прямой демократии в трудовых отношениях. Но к середине 1970-х, чтобы «сорвать маски» с буржуазной добропорядочности, спровоцировать государство на жестокие репрессии и таким образом создать раскол в обществе, они перешли к политическим убийствам: сначала — политиков правого крыла, потом — полицейских, журналистов и государственных прокуроров.

До 1978 года «Красным бригадам» не удавалось спровоцировать желаемую ответную реакцию, несмотря на растущее число нападений в течение предыдущего года. Затем, 16 марта 1978 года, они похитили свою самую выдающуюся жертву: Альдо Моро, лидера партии христианских демократов, бывшего премьер-министра и министра иностранных дел. Моро был в заложниках в течение двух месяцев; поддержанный коммунистами и большей частью своей собственной партии, премьер-министр христианских демократов Джулио Андреотти отказался даже рассмотреть требование похитителей об освобождении «политических заключенных» в обмен на жизнь Моро. Несмотря на единодушное осуждение со стороны всех политических сил и призывы Папы Римского и Генерального секретаря ООН, террористы не уступили. 10 мая тело Альдо Моро было найдено в машине, вызывающе припаркованной на улице в центре Рима.

Дело Моро, безусловно, было свидетельством несостоятельности итальянского государства — министр внутренних дел подал в отставку на следующий день после того, как было найдено тело. После восьми лет лихорадочного антитеррористического законодательства и общенациональных поисков, полиция явно не смогла сломить террористическое подполье.[321] А успешное совершение «Красными бригадами» политического убийства в самом сердце государства имело значительный резонанс. Теперь всем стало ясно, что Италия столкнулась с реальным вызовом своему политическому порядку: менее чем через две недели после обнаружения трупа Моро «Красные бригады» убили руководителя антитеррористического отряда в Генуе. А в октябре 1978 года они убили генерального директора по уголовным делам Министерства юстиции в Риме. Еще через две недели «Formazione Comuniste Combattenti» убили высокопоставленного государственного прокурора.

Однако масштаб вызова, который террористы бросили государству, становился бременем для самих боевиков. Итальянская Компартия твердо и недвусмысленно встала на защиту государственных институтов, четко заявив о том, что и так почти всем уже было понятно: а именно, каковы бы ни были их корни в народных движениях шестидесятых годов, террористы семидесятых годов вышли за рамки радикальной политики. Они были обыкновенными преступниками и заслуживали соответствующее наказание. Как и те, кто обеспечивал им идеологическое прикрытие, и не только: в апреле 1979 года преподаватель Падуанского университета Тони Негри вместе с другими лидерами «Autonomia Operaia» был арестован по подозрению в подготовке вооруженного мятежа против государства.

Негри и его сторонники настаивали (и продолжают настаивать) на том, что радикальных «автономистов», ни тайных, ни вооруженных, не следует путать с незаконными тайными обществами, и что политическое решение пойти за ними представляет собой именно отступление от «буржуазного порядка», которое Красные бригады предсказывали и стремились вызвать. Но сам Негри потворствовал в Падуанском университете жестоким нападениям на преподавателей и администраторов, которые были недалеки от террористических актов. Лозунги «массового беззакония», «постоянной гражданской войны» и необходимости организации «военной» борьбы против буржуазного государства широко декларировались в респектабельных академических кругах, включая собственную статью Негри «Россо». Через год после похищения и убийства Моро сам Негри написал в честь «уничтожения противника»: «Боль моего противника не влияет на меня: пролетарское правосудие обладает производительной силой самоутверждения и способностью к логическому убеждению».[322]

Конечно, мысль о том, что политическое насилие может иметь «продуктивную способность самоутверждения», не была новой в современной итальянской истории. То, о чем говорил Негри и что воплощали «Красные бригады» и им подобные, было той самой «очистительной силой насилия», которую превозносили фашисты. И в Германии, и в Италии ненависть крайне левых к «буржуазному государству» привела их обратно к «пролетарскому» насилию антидемократических правых. К 1980 году цели и методы левых и правых террористов в Италии стали неразличимы. Действительно, «Красные бригады» и их последователи ни в коем случае не были ответственны за все насилие, совершенные во времена итальянских anni di piombo («свинцовых лет»)[323]. В эти годы вновь проявились правые антиреспубликанские заговорщики, и совершили самое страшное преступление века — взрыв на железнодорожном вокзале Болоньи в августе 1980 года, убив 85 и ранив еще 200 человек; на Юге мафия также перешла к стратегии более агрессивного террора в своей борьбе против судей, полицейских и местных политиков.

Слабость демократических институтов, о которой говорили и которую углубляли появление неофашистского террора и возрождения мафиозной преступности, левые террористы воспринимали как признак собственного успеха — и, похоже, были правы. Обе крайности политического спектра стремились дестабилизировать государство, сделав нормальную общественную жизнь невыносимо опасной — с той разницей, что крайне правые могли рассчитывать на некоторую защиту и сотрудничество со стороны тех самых правоохранительных сил, которые они стремились подорвать. По приказу теневых праворадикальных конспиративных сетей, которые достигали даже высших звеньев полиции, банковского сектора и правящей Христианско-демократической партии, были совершены убийства судей, прокуроров и журналистов.[324]

То, что демократия и верховенство права в Италии смогли пережить эти годы, не стоит недооценивать. Особенно в период с 1977 по 1982 год, когда страна находилась в осаде бессистемного экстремистского насилия со стороны ультралевых, ультраправых и профессионального криминалитета. Именно в эти годы мафия и другие преступные группировки убивали начальников полиции, политиков, прокуроров, судей и журналистов, иногда с полной безнаказанностью. Наибольшую угрозу составляли именно правые радикалы — лучше организованы и более приближенные к сердцевине государства, зато «красные» террористы больше будоражили общественное воображение. Отчасти это было потому, что, как и «Фракция Красной Армии» в Германии, они пользовались тем, что радикальным идеям широко симпатизировали местные. Официальные коммунисты правильно расценили это присвоение революционного наследия в качестве главного актива террористов, а также проявлением опасности, которую они представляли для репутации традиционных левых сил.

Сами местные коммунисты не знали, что «Красные бригады», «Фракция Красной Армии» — как и подобные им по своим целям, но не такие успешные «Cellules communists combattantes» в Бельгии, «Action Directe» во Франции и другие, еще более мелкие организации в других странах — частично финансировались деньгами, предоставляемыми советскими спецслужбами. Эти деньги не были частью какой-то продуманной стратегии; их скорее раздавали по общему принципу: враги наших врагов, пусть даже смехотворные и незначимые, — все равно наши друзья. Но в этом случае такие меры имели противоположный эффект: неоспоримым достижением левого терроризма в тогдашней Западной Европе было то, как он тщательно вычистил остатки революционных иллюзий из массового политического сознания.

Все основные политические организации левых, особенно коммунисты, были вынуждены дистанцироваться и держаться подальше от насилия любого рода. Частично это стало интуитивным ответом на те опасности, которые террор создавал для них, собственно, как и для всех других: представители профсоюзов и других традиционных рабочих движений также были жертвами подпольных организаций, к тому же последние относились к ним с особым презрением. А еще потому, что «свинцовые семидесятые» служили напоминанием каждому, какими уязвимыми на самом деле могут быть либеральные демократии — в пьянящей атмосфере шестидесятых этот урок время от времени забывали. В конце концов годы неудавшейся революции в сердце Западной Европы не поляризовали общество, как того ожидали террористы, а скорее объединили политиков всех мастей в безопасном пространстве политического центра.

С интеллектуальной точки зрения семидесятые были наиболее удручающим десятилетием ХХ века. В определенной степени это связано с описанными в этом разделе обстоятельствами: острый и продолжительный экономический упадок, который сопровождался распространением политического насилия, вызвал мысли о том, что «золотые времена» Европы в прошлом и, наверное, еще долго не вернутся. Большинство молодых людей теперь были озабочены не столько тем, чтобы изменить мир, как тем, чтобы найти работу: на смену увлечению общими целями пришла сосредоточенность на собственных потребностях. В уже не таком безопасном мире достижение собственных интересов преобладало над борьбой за общее благо.

Нет никаких сомнений в том, что эта перемена в настроении была также реакцией на пьянящую снисходительность предыдущего десятилетия. Европейцы, которые только недавно наслаждались непрерывным и никогда не виданным потоком энергии и новаторства в музыке, моде, кино и искусстве, и теперь могли на досуге порассуждать о цене своего недавнего веселья. Казалось, что быстро устарел не столько идеализм шестидесятых годов, сколько невинность тех дней: чувство, что все, что можно вообразить, можно сделать; что всем, что может быть сделано, можно обладать; и что проступок — моральный, политический, юридический, эстетический — по своей сути привлекателен и продуктивен. В то время как шестидесятые обозначились наивной, самоуверенной верой в то, что все, что происходит — ново, а все новое — важно, семидесятые стали эпохой цинизма, утраченных иллюзий и сниженных ожиданий.

Бездарные времена, писал Альбер Камю в «Падении», порождают голословных пророков. Семидесятые были на них очень урожайными. Это была эпоха, угнетающе осознающая, что пришла после больших надежд и амбициозных идей недавнего прошлого, и не могла предложить ничего, кроме бездушных и неубедительных повторений прошлых идей. Это была, вполне осознанно, эпоха «пост-всего», а ее будущие перспективы казались туманными. Как отметил тогда американский социолог Дэниел Белл, «использование префикса «пост-" означает смысл жизни в промежуточные времена». Этот термин употребляли для обозначения реального мира — «поствоенного», «постимперского», а совсем недавно «постиндустриального», — даже если оставалось непонятным, что могло быть дальше. Но если этот префикс применяли к интеллектуальным категориям (например, в словах «постмарксистский», «постструктуралистский» и, наверное, в наиболее размытом по значению «постмодернистский»), он лишь подчеркивал неуверенность и без того непонятного времени.

Культура шестидесятых была рациональной. Несмотря на легкие наркотики и утопические гулянки, ее общественные идеи, как и музыка, вращались в знакомой и логичной системе координат, только несколько более «расширенной». Она была удивительно ориентированной на сообщества: считалось, что студенты, так же как и «рабочие», «крестьяне», «негры» и другие сообщества, имеют общие интересы и связи, благодаря которым они поддерживают между собой особые отношения, и, хотя и в этом случае речь шла об отношениях противостояния — с остальной частью общества. Замыслы шестидесятых, пусть были они иллюзорны, предполагали взаимосвязь между личностью и классом, классом и обществом, обществом и государством; это было привычным по форме, если не по содержанию, теоретикам и практикам на протяжении всего предыдущего столетия.

Культура семидесятых обратилась не к коллективу, а к личности. Точно так же, как антропология вытеснила философию как дисциплину шестидесятых годов, теперь ее место заняла психология. В течение шестидесятых понятие «ложного сознания» широко использовалось молодыми марксистами для объяснения неспособности рабочих (и не только их) освободиться от отождествления с капиталистическими интересами. В извращенном виде эта идея сформировала, как мы видели, основную предпосылку левого терроризма. Но в менее политизированных кругах она приобрела необычное продолжение: применив основные марксистские термины к фрейдистским предметам, самозваные «постфрейдисты» теперь настаивали на необходимости освобождения не общественных классов, а совокупности индивидуальных субъектов.

В Западной Европе и Северной Америке появились теоретики освобождения, целью которых было освободить человеческие существа не от навязанных обществом оков, а от собственноручно созданных иллюзий. Сексуальную вариацию этой идеи — о том, что общественное и сексуальное порабощение неразрывно связано — в определенных кругах в конце 1960-х уже воспринимали как прописную истину. Но Герберт Маркузе или Вильгельм Райх оставались верными последователями и Фрейда, и Маркса, стремясь к коллективным преобразованиям путем личного освобождения. С другой стороны, последователи Жака Лакана или теоретики феминизма, вроде Кейт Миллетт и Энн Леклерк, хотели большего и меньшего одновременно. Их мало интересовали традиционные проекты социальной революции (которые феминистки правильно связывали с политическими движениями, возглавляемыми в первую очередь мужчинами). Вместо этого они стремились подорвать само определение человеческой личности, на которое эти движения когда-то опирались.

Такое мышление основывалось на двух предположениях, весьма распространенных и популярных в интеллектуальном сообществе того времени. Во-первых, власть основывалась не на контроле над природными и человеческими ресурсами, как предполагало большинство общественных мыслителей со времен Просвещения, а на монополии на знания: знания о мире природы; знания об общественной сфере; знания о себе; и, прежде всего, знания о том, как само знание производится и легитимируется. Сохранение власти в этом случае основывалось на способности тех, кто контролирует знания, поддерживать этот контроль, подавляя подрывные «знания».

В то время такой подход к толкованию положения человека вполне правильно связывали с работами Мишеля Фуко[325]. Но при всем своем мракобесии Фуко в глубине души был рационалистом. Его ранние наработки довольно точно воспроизводили авторитетное утверждение Маркса о том, что, для освобождения рабочих от оков капитализма, надо заменить своекорыстный рассказ о буржуазном обществе, который отвечал только его интересам, другой версией истории и экономики. Другими словами, знания господ надо было заменить знанием революционеров; или, выражаясь языком Антонио Грамши, столь модным за несколько лет до того, нужно было бороться с «гегемонией» правящего класса.

Второе предположение, которое даже глубже укоренилось в интеллектуальных течениях, пошло значительно дальше. Оно заключалось не только в заманчивом утверждении о необходимости разрушения старых истин, а и в критике возможности существования истины как таковой. Любое поведение, мнение, знания — именно потому, что они имеют социальное происхождение, а значит, служат определенным политическим целям, — надо воспринимать критически. Сама идея о том, что суждения или оценки могут быть независимы от человека которому они принадлежат, стала рассматриваться в определенных кругах как проявление предвзятой (и скрыто консервативной) социальной позиции.

Поэтому в принципе можно было опровергнуть любые вариации суждений или убеждений. Даже критически настроенные интеллектуалы могли оказаться «предвзятыми». По словам французского профессора социологии Пьера Бурдье, наиболее влиятельного европейского представителя новой социологии знания, «профессорский дискурс[326]» был лишь позицией «доминирующей фракции доминирующего класса». Чего этот соблазнительно революционный подход к любому знанию и суждению не объяснял, то это как отличить, чей «дискурс» более истинный: эту проблему решали путем трактовки «истины» как социально сконструированной категории (такой подход вскоре завоевал широкую популярность). Ожидаемым следствием таких тенденций было распространение критического отношения к любой рациональной социальной аргументации. Французский философ Жан-Франсуа Лиотар, который в своем эссе 1979 года «Постмодернистская ситуация» прекрасно резюмировал «воздух времени», достаточно четко сформулировал эту мысль: «Я определяю постмодерн как недоверие к метанарративам[327]».

Глубинным и обычно непризнанным источником происхождения этих преимущественно французских интеллектуальных течений была, как не раз случалось в предыдущие десятилетия, Германия. Итальянский писатель Элио Витторини как-то заметил, что со времен Наполеона Франция была непроницаемой для любого зарубежного влияния, кроме влияния немецкой романтической философии; и то, что соответствовало действительности в 1957 году, когда он это писал, оказалось не менее правомерным два десятилетия спустя. В то время как гуманистические чувства более раннего поколения были обращены к Марксу и Гегелю, сомневающиеся в себе семидесятые годы были соблазнены более мрачным направлением немецкой мысли. Радикальный скептицизм Мишеля Фуко был в значительной степени адаптацией Ницше. Другие влиятельные французские авторы, в частности литературный критик Жак Деррида, вместо этого обратились к Мартину Хайдеггеру за его критикой человеческого бытия и, как это стали называть, «деконструкции», когнитивной человеческой сущности и текстуального материала.

Для ученых-специалистов по Хайдеггеру или его немецкому современнику Карлу Шмитту (чей историцистский реализм привлекал внимание студентов, изучающих международные дела) этот интерес был более чем немного странным. И Хайдеггер, и Шмитт, в конце концов, отождествлялись с нацизмом — Хайдеггер совершенно недвусмысленно благодаря тому, что принял академическую должность под эгидой нацистов. Но восстановление заинтересованности в критике оптимистичных предположений относительно прогресса, к сомнению в основе просвещенного рационализма и его политических и идейных продуктов, стало неким мостиком между критиками модернизма и технического прогресса начала ХХ века, и разочарованными скептиками «постмодернистской эпохи», а также позволило Хайдеггеру и другим избавиться от тени, которую бросали на них их давние связи.

К тому времени, когда немецкая философия — через парижскую социальную мысль — проникла в английскую культурную критику, ее исконно сложный словарь достиг уровня выразительной непрозрачности, которая оказалась непреодолимо привлекательной для нового поколения студентов и их преподавателей. Младшие преподаватели, набранные для укомплектования расширенных университетов того времени, сами в большинстве случаев были выпускниками шестидесятых годов, воспитанными на моде и дебатах тех лет. Но в то время как европейские университеты предыдущего десятилетия были заняты грандиозными теориями различного рода — общества, государства, языка, истории, революции, — следующее поколение было прежде всего занято Теорией как таковой. На смену традиционным четко разделенным между собой дисциплинам, которые несколько лет назад все еще преобладали во всех, даже радикальных, научных диспутах, пришли семинары по «Культурной теории» или «Общей теории». «Сложность» стала мерилом интеллектуальной серьезности. В полной разочарования заметке о наследии «Идеи 1968 года» французские писатели Люк Ферри и Ален Рено язвительно заключают, что «величайшим достижением мыслителей шестидесятых годов было убедить свою аудиторию, что непостижимость — это признак величия».

Уже имея разогретую публику в лице студентов университетов, новые звездные теоретики, такие как Лакан и Деррида, возвысили причуды и парадоксы языка до уровня полноценной философии, бесконечно гибкого инструмента для текстуальных и политических толкований. В заведениях вроде Центра современных культурных исследований в Бирмингемском университете новые теоретические подходы постепенно смешались со старыми. Марксизм освободили от обременительной рудиментарной связи с экономическими категориями и политическими институтами и превратили в разновидность культурной критики. То, что революционный пролетариат почему-то не желал бороться с капиталистической буржуазией, уже никому не мешало. Как отмечал в 1976 году ведущий британский культуролог Стюарт Холл, «на смену тезису об «исчезновении класса как такового» пришло намного более сложное и более дифференцированное осознание того, как различные классовые группировки и слои выбирают различные варианты и модели поведения, учитывая определяющие социально-экономические обстоятельства».

В последующие годы Холл и сам признавал, что его Центр «на тот момент уделял слишком большое внимание этим сложным теоретическим вопросам». Но на самом деле это нарциссическое мракобесие было очень характерно для своего времени, его отрыв от повседневной реальности бессознательно свидетельствовал об истощении интеллектуальной традиции. Более того, это ни в коем случае не было единственным симптомом культурного истощения в эти годы. Даже искрометная оригинальность французского кино 1960-х годов превратилась в застенчивый артистизм. В 1974 году Жак Риветт, остроумный и оригинальный режиссер таких лент, как «Париж принадлежит нам» (1960) и «Монахиня» (1966), снял кинофильм «Селин и Жюли совсем заврались». Бессюжетная 193-минутная лента, которая была стилизованной пародией на французскую «новую волну», поставила точку в той эпохе. Художественное теоретизирование вытесняло искусство.

Если одним направлением в наследии шестидесятых была претензия на высокую культуру, то другим его отражением — твердая броня всезнающего цинизма. На смену сравнительной невинности рок-н-ролла появлялись поп-группы, которые знали, как работать со средствами массовой информации и делали музыку, которая была дешевой пародией стиля, созданного их предшественниками. Подобно бульварным романам и таблоидам, которые пользовались с массовой грамотностью ради коммерческой выгоды, панк-рок, возникший в семидесятых, наживался на рынке поп-музыки. Подавая себя как «альтернативную музыку», на самом деле он паразитировал на традиционной культуре, часто обращаясь к образам насилия и радикальным формулировкам с корыстной целью.

Откровенно политизированные тексты песен панк-рок-групп, лучшим примером которых является хит Sex Pistols «Anarchy in the UK» 1976 года, соответствовали тогдашним депрессивным настроениям. Но политика панк-групп была такой же одномерной, как и их музыка, которая часто ограничивалась тремя аккордами, монотонным ритмом и достигала эффекта лишь благодаря громкости. Как и «Фракция Красной Армии», Sex Pistols и другие панк-рок группы стремились в первую очередь шокировать. Даже их вызывающий внешний вид и манера подавались с иронией и некой насмешкой: «Помните шестидесятые? — будто спрашивали они. — Что же, нравится вам или нет, мы — то, что от них осталось». Теперь музыкальная революция заключалась в гневных песнях, осуждающих «гегемонию», а за их фальшивым политическим содержанием скрывалось все большее опустошение музыкальной формы.

Несмотря на фальшь политики и музыки панков, цинизм их поколения был настоящим и честным. Они были озлобленными и в основном бездарными радикальными представителями все большего круга тех, кто ощущал неуважение к прошлому, к авторитету, к общественным деятелям и общественным делам. Это презрение к помпезности и традициям в своем наиболее остроумном проявлении воплотилась в плеяде разочарованных молодых британских политических сатириков, которые появились почти два десятилетия назад, в частности в виде комедийного сценического ревю «Beyond the Fringe» («За гранью»); передачи BBC «That Was the Week That Was» («Это было на прошедшей неделе»), которая шла поздно ночью, и еженедельника «Private Eye» («Частный детектив»).

Используя быстро растущую телевизионную аудиторию и неуклонное отступление государственной цензуры, комик-группа Monty Python, а также их последователи и подражатели создали смесь пародии, непристойных уличных шуток и едкой политической сатиры — в последний раз такое сочетание появлялось в острых политических рисунках карикатуристов ХІХ века Гиллрея и Крукшенка. Тесная взаимосвязь между рок-музыкой и новым бурлеском хорошо проиллюстрирована в финансовой поддержке двух фильмов Monty Python: «Монти Пайтон и святой Грааль» (1974) и «Жизнь Брайана» (1979) — они спонсировались Pink Floyd, Led Zeppelin и Джорджем Харрисоном из The Beatles.

Недостаток уважения к публичным лицам предоставлял богатый материал для еженедельных телепередач вроде «Spitting Image»(«Точная копия») или «Bebête Show» во Франции, в которых над ведущими политиками регулярно так издевались, как несколько лет назад даже невозможно было себе представить (а в США невозможно и до сих пор). Сатирики и политические комики заменили писателей и художников в роли интеллектуальных героев времени. Когда в начале 1980-х французских студентов спросили, кем из известных личностей они восхищаются больше всего, старшие были шокированы тем, что покойного Жан-Поля Сартра заменил Колюш — языкатый (порой до неприличия) телекомик, который воспользовался своей популярностью, чтобы заявить о желании баллотироваться в президенты Франции.

Впрочем, те же государственные телеканалы, которые показывали острые и непочтительные пародии на популярную мещанскую культуру, также подбрасывали юмористам немало материала. Наверное, самым известным объектом насмешки был песенный конкурс «Евровидения» — ежегодное шоу, которое впервые показали по телевидению в 1970 году. Коммерческое мероприятие, представленное как празднование новой технологии одновременной телевизионной передачи в несколько стран, к середине семидесятых годов шоу привлекло сотни миллионов зрителей. «Евровидение», в котором второстепенные эстрадные певцы и артисты-однодневки со всего континента исполняли посредственные и неоригинальные композиции, а потом почти всегда погружались в неизвестность, из которой и появились на краткий миг, было настолько поразительно банальным по своему замыслу и воплощению, что даже не поддавалось пародии. Через пятнадцать лет оно вышло из моды. Но именно поэтому оно и предвещало что-то новое.

Энтузиазм, с которым конкурс песни «Евровидение» продвигал и прославлял безнадежно старомодный формат и поток исполнителей-бездарей, отражал рост ностальгической культуры, в которой сочетались тоска и разочарование. Если панк, постмодерн и пародия были одним ответом на беспорядки разочарованного десятилетия, то «ретро» было другим. В одежде и музыке (и зданиях) соблазн переработать старые стили, смешивая и сочетая их с небольшой уверенностью в себе, заменил инновации. Семидесятые годы, смутное время, когда люди задавали себе вопросы, смотрели назад, а не вперед. Эпоха Водолея осталась в памяти, как время имитаций.

XV. Политика в новом ключе

Я сделала аборт.

Симона де Бовуар (и 342 другие женщины), 5 апреля 1971 года

В пределах максимум одного поколения Французская и Итальянская коммунистические партии или оборвут связи с Москвой, или скатятся в небытие.

Денис Хили (1957)

С этим Договором не теряется ничего, что и так давно не было проиграно.

Канцлер Вилли Брандт, август 1970 года

Когда два государства стремятся установить лучшие отношения, они часто достигают наивысшей общей банальности.

Тимоти Гартон Эш

В 1970-х годах политический ландшафт Западной Европы начал разрушаться и распадаться на куски. После завершения Первой мировой войны традиционная политика делилась на две политические «семьи» — левую и правую, которые, со своей стороны, состояли из «умеренных» и «радикалов». С 1945 года обе стороны еще больше приблизились друг к другу, но тенденция в целом не изменилась. Спектр политических опций, которые имели европейские избиратели в 1970 году, был аналогичен тому, что и у их дедушек и бабушек.

Живучесть европейских политических партий объяснялась удивительным постоянством в экологии электората. Выбор между лейбористами и консерваторами в Великобритании или между социал-демократами и христианскими демократами в Западной Германии больше не обусловливался глубокими разногласиями в том или ином вопросе, и тем более не убеждениями относительно «стиля жизни», как это стали называть. В большинстве стран политический выбор отражал древние электоральные традиции, которые переходили из поколения в поколение и, скорее определялись классом, религией и местом происхождения избирателя, чем партийной программой. Мужчины и женщины голосовали так, как голосовали их родители, в зависимости от того, где они жили, где работали, и сколько зарабатывали.

Но под поверхностью этого кажущегося постоянства в политической социологии европейских избирателей происходил тектонический сдвиг. Монолитный голос белого рабочего класса мужского пола — основной избирательной базы коммунистов и социалистов во всех странах — затрещал и раскололся. Во многом таким же образом на «идеально-типичного» консервативного избирателя — пожилую прихожанку местной церкви — тоже уже нельзя было рассчитывать, как на безусловный голос в поддержку христианско-демократических или консервативных партий. Эти партии продолжали существовать, но большинство населения уже не голосовало в соответствии с избирательной традицией. Почему?

Во-первых, социальная и географическая мобильность в течение послевоенных десятилетий почти до неузнаваемости размыла привычные социальные категории. Блок христианских избирателей в сельских районах западной Франции или небольших городах Венето, промышленных зонах южной Бельгии или северной Англии, теперь был расколот и раздроблен. Мужчины и женщины уже жили не там, где родились, и работали не там, где их родители. Не удивительно, что и на мир они смотрели совершенно иначе, а эти изменения, хоть и не сразу, но начали сказываться на их политических предпочтениях.

Во-вторых, процветание и социальные реформы шестидесятых и начала семидесятых годов фактически исчерпали программы и концепции традиционных партий. Сам их успех лишил политиков, как умеренных левых, так и правых надежной повестки дня, особенно после череды либеральных реформ шестидесятых годов. Институты самого государства не подвергались сомнению, как и общие цели экономической политики. Оставалось лишь наладить трудовые отношения, принять законодательство о борьбе с дискриминацией в сфере жилья и занятости, расширить образовательные учреждения и тому подобное: серьезное общественное дело, но вряд ли оно станет предметом серьезных политических дебатов.

В-третьих, теперь политические предпочтения могли иметь другие проявления. Мигрантов из этнических меньшинств, которым в среде белых европейских рабочих сообществ часто были не рады, не всегда приглашали в местные политические и трудовые организации, и это сказывалось на их политических взглядах. И, наконец, расхождения во взглядах между поколениями в шестидесятых ввели в общественное обсуждение проблемы, совершенно незнакомые старой политической культуре. "Новым левым», возможно, не хватало программы, но тем для обсуждения было хоть отбавляй. Во-первых, возникли новые категории избирателей. Увлечение темами секса и сексуальности естественным образом привело к появлению сексуальной политики; женщины и гомосексуалы, которые для традиционных радикальных партий были второстепенными и невидимыми соответственно, теперь предстали как законные исторические субъекты, которые имели свои права и требования. В центре внимания также оказалась молодежь и ее стремления, особенно после того, как во многих странах возраст, с которого можно принимать участие в голосовании, снизили до восемнадцати лет.

Процветание того времени способствовало переключению внимания людей с производства на потребление, с предметов первой необходимости на качество жизни. В разгар шестидесятых мало кто был озабочен моральными дилеммами процветания: те, кого оно коснулось, были слишком заняты, наслаждаясь плодами своего успеха. Но через несколько лет многие, особенно среди образованной молодежи Северо-Западной Европы, стали считать коммерциализованность и материальное благополучие пятидесятых и шестидесятых обременительным наследием, которое состояло из китчевых товаров и фальшивых ценностей. Цена современности начинала казаться слишком высокой, по крайней мере тем, кто получал от нее основные преимущества; они тосковали по «потерянным мирам» своих родителей и дедушек.

Политизация этих культурных недовольств, как правило, была работой активистов, знакомых с тактикой более традиционных партий, в которых когда-то были вовлечены они сами или их семьи. Поэтому политическая логика в целом не изменилась: суть политики заключалась в том, чтобы мобилизовать единомышленников вокруг законодательной программы, которую должно было принять государство. Что отличалось, так это принцип, по которому происходило сплочение. До сих пор в Европе избирательные сообщества формировались благодаря общим интересам больших групп избирателей, которых объединял класс, вид занятости, а также общий унаследованный и зачастую довольно абстрактный набор принципов и целей. Политические подходы весили меньше, чем политическая приверженность.

Но в 1970-х на первый план вышли именно подходы. Начали возникать партии и движения «одного вопроса», которые объединяли очень разных людей по узконаправленным проблемам, иногда причудливым. Удивительно успешная британская Кампания за настоящий эль (английская аббревиатура — CAMRA) — наглядный пример такого движения. Основанная в 1971 году с целью протеста против газированного, однотипного пива «лагер», эта кампания, которую представляли выходцы из среднего класса, опиралась на неомарксистскую идею о том, что массовые производители-монополисты захватили традиционное пивоварение, чтобы использовать любителей пива для получения прибыли, забивая вкусовые рецепторы потребителей усилителями вкуса.

Соединив в своей программе экономический анализ, заботу об окружающей среде, эстетическую проблематику и просто ностальгические настроения, CAMRA стала одним из первых среди многих гражданских сообществ, объединенных вокруг одной проблемы, а также первой ласточкой новой моды на дорогую «аутентичность[328]» среди зажиточного буржуазного среднего класса и богемы.

Но его слегка архаичное очарование, не говоря уже о диспропорции между интенсивностью участия его активистов и прохладным объектом их страсти, делало это конкретное движение с одним вопросом несколько вычурным.

Но не было ничего причудливого или удивительного в других политических сетях с одним вопросом, большинство из которых, таких как CAMRA, были организованы средним классом и отстаивали его интересы. В Скандинавии в начале 1970-х возник ряд протестных партий, в частности Финская аграрная партия (позднее — партия «Истинные финны»), датская Партия прогресса под руководством Моргенса Глиструпа и норвежская Партия прогресса, которую возглавлял Андерс Ланге. Все они горячо и на первых порах категорически отстаивали уменьшение налогов — название, под которым в 1973 году была основана норвежская партия, звучала как «Партия Андерса Ланге за резкое снижение налогов, цен и роли государства», а программа состояла из одного листа, на котором повторялись требования из названия.

Скандинавский опыт все же был уникальным: нигде больше налоги не были столь высокими, а государственные услуги такими всеобъемлющими, и ни одна другая партия одного вопроса нигде больше не получила такого успеха, как партия Глиструпа, которая на датских общенациональных выборах в 1973 году получила 15,9% голосов. Но партии, которые выступали против налогов, не были чем-то новым. Их образцом был «Союз защиты торговцев и ремесленников» (UDCA) Пьера Пужада, основанный в 1953 году для защиты мелких владельцев магазинов от налогов и супермаркетов, и получивший 12% голосов на французских выборах 1956 года. Но движение Пужада был кратковременным. Большинство протестных партий, которые возникли после 1970 года, оказались живучими — норвежская Партия прогресса получила свой лучший результат (15,3%) через четверть века, в 1997 году.

Антиналоговые партии, как и аграрные протестные партии межвоенной Европы, были в основном реактивно-негативными — они выступали против нежелательных изменений и требовали от государства прежде всего, чтобы оно сняло то, что они считали необоснованным налоговым бременем. Другие движения по отдельным вопросам предъявляли более позитивные требования к государству, закону или институтам. К проблематике, которой они занимались, принадлежали такие разноплановые вопросы, как реформа тюрем и психиатрических больниц, доступ к образованию и медицинским услугам, безопасность продуктов питания, коммунальных услуг, улучшение городских условий и доступ к культурным ресурсам. Все они были «против консенсуса» в своем нежелании ограничивать свою поддержку каким-либо одним традиционным политическим электоратом, и в своей готовности — при необходимости — рассмотреть альтернативные способы обнародования своих проблем.

Три новые политические группировки — женское движение, движение за окружающую среду и движение за мир — заслуживают особого внимания, учитывая их масштаб и их долгосрочное влияние. По очевидным причинам женское движение было самым разветвленным. Кроме тех интересов, которые они разделяли с мужчинами, женщины имели свои собственные, которые только начинали входить в повестку дня европейского законотворчества: уход за детьми, равенство оплаты труда, разводы, аборты, контрацепция, домашнее насилие.

К ним следует добавить внимание, уделяемое более радикальными женскими группами к правам гомосексуалистов (и лесбиянок), и растущую озабоченность феминисток порнографией. Последний вопрос хорошо иллюстрирует новую нравственную географию политики: сексуально откровенную литературу и кинематограф лишь недавно и не полностью освободили от контроля цензуры благодаря совместным усилиям старых либералов и новых левых. Но не прошло и десяти лет, как они снова стали объектом критики, на этот раз со стороны женских групп и сообществ, часто под руководством коалиции радикальных феминисток и традиционных консерваторов, которые объединялись вокруг этого единственного вопроса.

Женские движения в Европе изначально совмещали в себе разнообразные цели, которые между собой пересекались. В 1950 году четверть западногерманских замужних женщин ходили на работу и зарабатывали деньги; по состоянию на 1970 год таких уже была половина; из полутора миллионов тех, кто между 1972 и 1980 годами присоединился в ряды рабочей силы, 1,25 миллиона были женщинами. К середине 1990-х годов женщины составляли более 40% всей (официально зарегистрированной) рабочей силы в каждой европейской стране, за исключением Португалии и Италии. Многие из новых работающих женщин работали неполный рабочий день или на канцелярских должностях начального уровня, где они не имели права на получение всех льгот. Гибкость работы на неполный рабочий день устраивала многих работающих матерей, но в стесненных экономических условиях семидесятых это не компенсировало низкую заработную плату и отсутствие гарантий занятости. Поэтому равенство оплаты труда и создание яслей и детских садов сразу же стали главными требованиями большинства западноевропейских женщин, которые имели работу, и с тех пор остаются на переднем крае.

Женщины, которые работали (или не работали) все чаще искали помощь в уходе за детьми; но это не обязательно означало, что они сами хотели иметь больше детей. Действительно, с ростом благосостояния и увеличением времени, проведенного за работой вне дома, они хотели бы иметь их меньше — или, по крайней мере, иметь в этом вопросе права голоса. Спрос на доступ к информации о контрацепции и контрацептивах возрос в первые годы двадцатого века, но он набрал обороты в течение десятилетия после пика бэби-бума. Французская Ассоциация матерей, основанная в 1956 году, требовала права на контрацепцию. Через четыре года ее дело продолжило Французское движение за планирование семьи — изменение названий ярко свидетельствовало об изменении подходов.

Когда в либеральные шестидесятые стали громче звучать требования относительно сексуальной свободы в разных ее проявлениях, законы, которые регулировали контрацепцию, почти везде ослабили (за исключением некоторых стран Восточной Европы вроде Румынии, где государственные стратегии рождаемости и дальше держали ее под запретом). К началу 1970-х контрацептивы уже были в свободном доступе во всей Западной Европе, хотя и не в отдаленных сельских районах или регионах где католические власти имели моральное влияние на местное население. Однако даже в больших и малых городах именно женщины среднего класса больше всего пользовались новой свободой; для многих замужних женщин из рабочего класса и абсолютного большинства незамужних основным способом контроля рождаемости оставалось то, что и раньше, — аборт.

Поэтому неудивительно, что требование реформы законов об абортах стало лейтмотивом новой женской политики — редкой точки пересечения, где политика радикального феминизма столкнулась с потребностями каждой аполитичной женщины. Как мы видели, в Великобритании аборты были декриминализированы в 1967 году. Но во многих других местах это все еще считалось преступлением: в Италии за это полагалось пятилетнее тюремное заключение. Но легальные или нет, аборты были частью жизненного опыта миллионов женщин — в крохотной Латвии в 1973 году на 34 тысячи живых новорожденных приходилось 60 тысяч абортов. И там, где аборты были незаконными, риски, которые они влекли за собой, как юридические, так и медицинские, объединяли женщин любого класса, возраста и политической принадлежности.

5 апреля 1971 года французский еженедельник «Le Nouvel Observateur» опубликовал петицию, подписанную 343 женщинами, в которой они заявили, что все они сделали аборты и, таким образом, нарушили закон, и потребовали пересмотра уголовного кодекса. Все подписавшие были хорошо известны, а некоторые из них — писатели Симона де Бовуар и Франсуаза Саган, актрисы Катрин Денев, Жанна Моро и Мари-Франс Пизье, адвокаты и политические активисты Иветт Руди и Жизель Халими — действительно очень хорошо известны. И к ним присоединились малоизвестные, но воинственные активистки из феминистских движений, возникших после 1968 года. Хотя в прошлом году более трехсот женщин были признаны виновными в преступлении, связанном с абортом, правительство предусмотрительно запретило преследовать в судебном порядке лиц, подписавших открытое письмо.

Петиция была организована «Движением за освобождение женщин» (MLF), основанным в прошлом году; политический ажиотаж, вызванный их действиями, побудил Халими и де Бовуар создать «Шуазир» («Избирать»), политическую организацию, которая имела целью положить конец запрету абортов. В январе 1973 года на пресс-конференции президент Франции Жорж Помпиду признал, что французское законодательство отстало от эволюции общественного мнения. Ничего другого ему, по сути, и не оставалось: в течение 1972-1973 годов более 35 тысяч французских женщин съездили в Британию, чтобы легально сделать аборт. Преемник Помпиду, Валери Жискар д'Эстен, поручил своему министру здравоохранения Симоне Вейль представить парламенту обновленный законопроект, и 17 января 1975 года Национальное собрание легализовало аборты (в течение первых десяти недель беременности) во Франции.

Пример Франции был внимательно изучен женщинами по всей Западной Европе. В Италии новообразованное «Итальянское движение за освобождение женщин» объединило усилия с небольшой Радикальной партией, чтобы собрать 800 000 подписей под петицией об изменении закона об абортах, поддержанной маршем 50 000 женщин в Риме в апреле 1976 года. Через три года после введения в 1975 году давно ожидаемого нового «Семейного кодекса», который был принят вместо фашистского, итальянский парламент 29 мая 1978 года — через три недели после обнаружения тела Альдо Моро — легализовал аборты.

Это решение было косвенно подтверждено на национальном референдуме в мае 1981 года, когда итальянские избиратели отклонили как предложение о дальнейшем ослаблении существующих ограничений на легальный аборт, так и предложение о его криминализации, предложенное недавно сформированным «Движением за жизнь».

В Испании французская стратегия была еще большим примером для подражания — особенно учитывая силы, высвободившиеся после падения старого режима. Первая феминистическая демонстрация в Испании состоялась в январе 1976 года, когда после смерти Франко не прошло и двух месяцев. Еще через два года перестали считать преступлением супружескую измену, а контрацепцию легализовали. В 1979 году тысяча женщин, включая видных общественных деятелей, подписали публичное заявление, в котором заявили о том, что они нарушили закон, сделав аборт, — напоминание о том, что в Испании при правлении Франко был один из самых высоких в Европе показателей незаконных абортов, сопоставимых с показателями в Восточной Европе, и обусловленных тем же авторитарным неодобрением всех форм контроля над рождаемостью. Но даже в послефранкистской Испании сохранилось сильное сопротивление реформе законодательства в отношении абортов; когда парламент в мае 1985 года наконец одобрил закон, разрешающий аборты, разрешение распространялось только на случаи изнасилования, патологий плода или же те, когда жизнь матери находилась под угрозой.

Вместе с правом на развод, победа в борьбе за право на аборт была главным достижением женских политических групп тех лет. В результате личная ситуация миллионов женщин неоценимо улучшилась. Доступность абортов в сочетании с эффективными и доступными противозачаточными средствами не только улучшила жизненные возможности для многих женщин, особенно бедных, но и предоставила женщинам, которые работали, возможность откладывать рождение первого ребенка до беспрецедентно позднего возраста. Результатом стало неуклонное сокращение числа рождающихся детей. Уровень рождаемости в Испании на одну женщину снизился почти на 60% в период с 1960 по 1996 год; Италия, Западная Германия и Нидерланды были близки к этому. В течение нескольких лет реформ семидесятых годов ни в одной западноевропейской стране, кроме Ирландии, не было рождаемости, достаточной для замены предыдущего поколения. В Великобритании ежегодный коэффициент рождаемости снизился за три десятилетия после 1960 года с 2,71 ребенка на женщину до 1,84; во Франции с 2,73 до 1,73. Замужние женщины все чаще рожали только одного ребенка или не рожали вообще, и если бы не рождение вне брака, цифры были бы еще ниже: до конца 1980-х годов вне брака в Австрии ежегодно рождалось 24% всех детей, в Великобритании — 28%, во Франции — 29%, в Швеции — 52%.

С замедлением экономики и ростом эмансипации женщин менялась и европейская демография, и для государства благосостояния в последующие годы это не предвещало ничего хорошего. Социальные изменения, вызванные женским движением, однако, не нашли отражения в самой политике. Не возникло ни одной «женской партии», способной отобрать голоса и добиться избрания своих представителей. Женщины по-прежнему составляют меньшинство в национальных законодательных органах и правительствах.

Левые оказалась в целом более открытыми к избранию женщин, чем правые (но не везде — и в Бельгии, и во Франции правоцентристские христианские партии в течение многих лет чаще, чем их конкуренты-социалисты, выдвигали женщин), но наиболее точным критерием для прогнозирования перспектив женщин в общественной жизни была не идеология, а география. Между 1975 и 1990 годами количество женщин в финском парламенте выросло с 23 до 39%; в Швеции — с 21 до 38%; в Норвегии — с 16 до 36%, а в Дании — с 16 до 33%. Южнее, в парламентах Италии и Португалии, в 1990 году женщины занимали лишь одну из двенадцати депутатских должностей. В Палате общин Великобритании они составляли 7% от общего числа; во французской Национальной ассамблее — всего 6%.

Защитники окружающей среды, как мужчины, так и женщины, добились значительно большего успеха в воплощении своих стремлений в предвыборную политику. В определенном смысле «экологизм» (неологизм, возникший в тридцатые годы) действительно был новым явлением: коллективным выражением опасений среднего класса по поводу атомных электростанций и стремительной урбанизации, автомагистралей и загрязнения окружающей среды. Но европейское движение за окружающую среду никогда бы не стало таким успешным, если бы было только приложением к шестидесятым, а его представителями были состоятельные луддиты[329], которые наряжались в изношенную одежду из натуральных тканей и собирались на демонстрации по выходным, маневрируя между своими устремлениями и интересами. Стремление к более «естественному» миру и поиск личной политики «аутентичности» имели глубокие корни с обеих сторон идеологического разделения, которое можно было отследить еще до романтиков и их ужаса перед опустошениями, присущими раннему индустриализму. К началу двадцатого века как у левых, так и у правых появились свои велосипедные клубы, вегетарианские рестораны, кружки любителей пеших прогулок и природы, вроде «Wandervogel[330]», по-разному связанных с социалистическими или националистическими мечтами об освобождении и возвращении к давним временам.

Немецкая ностальгия по уникальным немецким пейзажам, горам и рекам Гарца и Пфальца; французская националистическая мечта о крестьянской идиллии «глубинной Франции», которой не коснулись космополитические города; английская пасторальная мечта о гармонии прошлого и будущего, о потерянном Иерусалиме Блейка[331] — все они имели больше общего, чем признавал любой из тех, кто их исповедовал. И хотя левые на протяжении многих десятилетий увлеченно наблюдали, как коммунистическая «производительность» стремилась опередить западную, в 1970-х годах голоса из обоих политических лагерей начали высказывать определенное беспокойство относительно общих потерь, которые вызывали прогресс, производительность и «современность[332]».

Таким образом, современная экологическая революция была двойным благом: она обозначала разрыв с бездушными панацеями недавнего прошлого и одновременно проникала корнями в глубокое прошлое, которого уже не помнили, но от которого веяло давней надеждой. Движение за окружающую среду (как и за мир) часто вызывало подъем национализма — или регионализма, — но с человеческим лицом. Организация Alternativen, которая действовала в Западном Берлине, или австрийские протестующие против атомной энергетики, которые в 1978 году выиграли референдум, запрещающий правительству ввести в эксплуатацию атомную электростанцию в Цвентендорфе, никогда бы не назвали себя националистами или даже патриотами. Но их гнев, прежде всего против загрязнения местной окружающей среды (и относительное безразличие к аналогичному загрязнению, которое происходило еще где-либо), свидетельствовал об обратном. Подход «моя хата с краю», свойственный зарождающемуся зеленому движению, роднил его с предшественниками.

Поэтому не было ничего необычного в энтузиазме, с которым стареющий португальский диктатор Антониу Салазар проводил в жизнь те же меры экологического контроля, которые были навязаны их демократическим правительствам радикалами после 68 года в Вене или Амстердаме. Не доверяя «материализму» и полный решимости сдерживать двадцатый век, Салазар был, по-своему, подлинным энтузиастом экологических целей, достигаемых в его случае простым способом поддержания своих соотечественников в состоянии беспрецедентного экономического упадка. Он, безусловно, одобрил бы достижения французских протестующих, которые в 1971 году заблокировали строительство военной базы в Ларзаке, на высокогорных плато в Центральной Франции. Символическое значение Ларзака, чьи девственные пастбища защитила от Французского государства горстка борцов за окружающую среду, было чрезвычайным, и не только для Франции: это была волнующая победа не столько для местных овец, сколько для их точно не местных пастухов, многие из которых были молодыми радикалами, которые только что приехали из Парижа или Лиона, чтобы превратиться в фермеров на диких просторах «глубинной Франции». Линия боевых действий кардинально передвинулась, по крайней мере, в Западной Европе.

Конечно, в Восточной Европе доктрина неограниченного производства сырья, и отсутствие любого голоса внутри против официального правительства, отдавала окружающую среду на растерзание государственных загрязнителей любого толка. В то время как внутренняя оппозиция австрийскому правительству могла заставить его отказаться от атомной энергетики, ее коммунистические соседи не чувствовали никаких угрызений совести по поводу строительству атомных реакторов в Чехословакии, масштабных проектов плотин на нижнем Дунае, в Чехословакии и Венгрии, или постоянного увеличения производства и загрязнения в Новой Гуте — польском металлургическом центре. Но, несмотря на все эти обстоятельства, моральные и человеческие потери от неудержимого промышленного загрязнения и экологического упадка в Восточном блоке не прошли незамеченными.

Так, циничное равнодушие режима Гусака в Праге, который пришел к власти после 1968 года, в частности его готовность сеять хаос вдоль общей границы по Дунаю в погоне за производимыми внутри страны киловаттами, вызывало все большее сопротивление среди обычно политически спокойных венгров. Хотя еще недавно это казалось неправдоподобным, проект плотин Габчиково — Надьмарош стал поводом для мощного внутреннего сопротивления внутри самого режима в Будапеште, а также большим препятствием для отношений между двумя «братскими» соседями.[333]

В Чехословакии давняя неприязнь к технологической современности перешла к новому поколению интеллектуалов — через работы философов, особенно Яна Паточки и Вацлава Белоградского; последний после 1970 года работал в эмиграции в Италии, а его неохайдеггерианские размышления в его собственной стране читали в самиздате. Читатели с обеих сторон «железного занавеса» благодаря наследию Франкфуртской школы[334], в частности труду Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера[335] «Диалектика Просвещения», который вышел в 1944 году, уже были знакомы с мнением о том, что цена попыток покорить и властвовать над природой ради целей человека (проект Просвещения) может оказаться слишком высокой. Их рассуждения в хайдеггерианском духе (они предполагали, что сам коммунизм был противоправным западным изобретением с привкусом самоуверенной иллюзии бесконечного материального прогресса) стали основой интеллектуальной оппозиции, которая сформировалась в семидесятых и соединила этическое несогласие и беспокойство относительно окружающей среды.

Со временем совместная экологическая платформа стала мостиком между новыми формами протеста на Востоке и Западе. Но в условиях ранних семидесятых ни одна сторона еще почти ничего не знала (а в случае Захода и не интересовалась) о взглядах и проблемах их современников с той стороны «железного занавеса». Западноевропейские борцы за окружающую среду были слишком заняты построением своей собственной электоральной базы, чтобы обращать внимание на международную политику, за исключением тех аспектов, которыми она задевала единственный предмет их внимания. В этом, однако, они были удивительно успешны.

В 1973 году первые «экологические» кандидаты приняли участие в местных выборах во Франции и Британии — в том же году, когда в Западной Германии был основан Фермерский конгресс, предшественник Партии зеленых. Подпитываемое первым нефтяным кризисом, западногерманское экологическое движение быстро вошло в политический мейнстрим. Начиная с сидячих забастовок, маршей протеста и гражданских инициатив, в начале десятилетия «зеленые» — поддерживаемые по-разному фермерами, защитниками окружающей среды, пацифистами и городскими сквоттерами (нелегальными жителями заброшенных домов) — продвинулись к 1979 году до того, чтобы обеспечить свое представительство в местных парламентах двух немецких земель. Через четыре года, после второго нефтяного кризиса, их поддержка на федеральных выборах 1983 года выросла с 568 тысяч голосов до 2 миллионов 165 тысяч (что составляло 5,6% голосов), поэтому «зеленые» впервые прошли в федеральный парламент, где получили 27 мандатов. К 1985 году они вошли в состав важного регионального правительства земли Гессен в коалиции с СДП (а региональное Министерство охраны окружающей среды и энергетики возглавил молодой политик от «зеленых» Йошка Фишер).

Успех немецких зеленых не был немедленно повторен в других местах, хотя со временем австрийские и особенно французские партии показали вполне приличный результат. Возможно, западные немцы все же были необычны. В эти годы у них росло отвращение к самим источникам их собственного послевоенного возрождения: между 1966 и 1981 годами доля населения, благосклонно смотревшего на «технологию» и ее достижения, стремительно упала с 72 до 30%. Западногерманские «зеленые» также выиграли от немецкой системы пропорционального представительства, при которой даже совсем небольшие партии могли пробиться в региональные и федеральные парламенты. Хотя подобная система в Италии мало способствовала успехам экологических партий: в 1987 году итальянские зеленые завоевали меньше миллиона голосов и 13 мест из 630 в парламенте. В Бельгии две экологические партии (одна франкоязычная, другая фламандская) также получали все лучшие результаты: с 4,8% голосов в 1981 году, когда они впервые приняли участие в выборах, их поддержка постоянно росла и в 1987 году превысила 7,1%. Зато в Британии избирательная система была устроена таким образом, чтобы чинить препятствия маленьким или маргинальным партиям, и именно так и было.

В Скандинавии на перспективы таких партий, как защитники окружающей среды (или пацифисты, или феминистки), накладывали ограничения сходства в программах других политических группировок — зачем «тратить» голос ради «зеленых», когда социал-демократические или аграрные партии претендовали на отстаивание аналогичных вопросов? Экологическое движение в Норвегии, например, было так же широко распространено, как и в Германии — еще в 1970 году планы лейбористского правительства эксплуатировать крупнейший водопад Северной Европы, в Мардоле, за Полярным кругом, для гидроэлектростанций, вызвали широкое национальное возмущение и побудили к возникновению экологической политики в Норвегии. Но ни дело Мардолы, ни последующие протесты в связи с перспективой строительства атомных электростанций, никогда не выливались в отдельное политическое движение: протесты — и компромиссы — обсуждались внутри правящего большинства.

«Зеленые» имели немного лучший результат в Швеции, где они наконец вошли в парламент в 1988 году, и в Финляндии, где отдельные экологи сначала победили на выборах в 1987 году, а только в следующем году, создали Ассоциацию зеленых — партию, сосредоточенную на проблемах окружающей среды. Пожалуй, не удивительно, что финские «зеленые» имели гораздо большую поддержку на зажиточном, городском, юге страны, чем в бедных сельских центральных и северных частях. Однако Финляндия и Швеция были исключениями: пацифисты, феминистки, борцы за окружающую среду, инвалиды и другие монотематические активисты были так уверены в общей поддержке своих требований со стороны культурной среды, что могли позволить себе отколоться от мейнстрима и рискнуть разделить своих сторонников, не ставя под угрозу ни правительственное большинство, ни реализацию собственных целей.

Как мы видели, монотематические партии часто появлялись в результате кризиса, скандала или непопулярного проекта: к примеру, в Австрии борцы за окружающую среду своим подъемом — по крайней мере в той степени, в которой они превратились в национальную силу, — были обязаны острому противостоянию с властью относительно планов строительства гидроэлектростанции в заболоченном лесу в Хайнбурга в Восточной Австрии. Дело зеленых получило мощный импульс в результате последовавшей конфронтации между коалиционным правительством во главе с социалистами и активистами-экологами: и хотя правительство впоследствии отступило, инцидент привел к резкому росту поддержки зеленых со стороны разочарованных избирателей-социалистов, особенно среди интеллектуалов и либеральных профессионалов.

Распространение партий и программ с одним вопросом и их неуклонное внедрение в основную общественную жизнь сказалось, в частности, на традиционных организациях левых. Коммунистические партии в Западной Европе, подорванные неуклонной эрозией их пролетарского электората и дискредитированные вторжением в Чехословакию, были наиболее уязвимы. Во главе французской Компартии стояли почти неисправимые сталинисты, которые никогда по-настоящему не дистанцировались от событий 1956 года, тем более от событий 1968 года. Консервативная и подозрительная в отношении любой темы или лица, которые она не могла подчинить и контролировать, партия не прекращала терять голоса во время каждых выборов: после послевоенного пика в 28% в 1946 году, ее поддержка снизилась до 18,6% в 1977-м, а потом стремительно упала до менее чем 10% на выборах в 1980-х годах.

У итальянских коммунистов дела обстояли значительно лучше. В то время, как французская коммунистическая верхушка была почти без исключения посредственной и непривлекательной, о чем свидетельствовало рабское подражание во всем советскому примеру, Итальянской коммунистической партии везло на умных и даже харизматичных лидеров, от Пальмиро Тольятти до Энрико Берлингуэра (секретаря партии с 1972 года до своей ранней смерти в возрасте 62 лет в 1984-м). Обе партии, как и остальные коммунистических организаций, критически зависели от советского финансирования: за 1971-1990 годов французские коммунисты получили от советских спецслужб 50 миллионов долларов, а итальянские — 47 миллионов[336]. Но итальянцы, по крайней мере, выражали публичное несогласие с вопиющими действиями Советов, в том числе с вторжением в Чехословакию.

Относительная автономия итальянских коммунистов была дополнена решением Берлингуэра в 1973 году посвятить деятельность партии защите итальянской демократии, даже если это означало отказ от ее прямой оппозиции христианским демократам: это был так называемый «исторический компромисс». Этот сдвиг отчасти был вызван шоком от государственного переворота 1973 года в Чили[337], который убедил Берлингуэра и других коммунистических интеллектуалов в том, что, даже если коммунисты получат парламентское большинство, им никогда не позволят — американцы или их союзники в итальянских военных, деловых и церковных кругах — сформировать собственное правительство. Но это также была реакция, как мы видели в предыдущей главе, на вполне реальную угрозу самой итальянской демократии со стороны террористов справа и слева, для которых Коммунистическая партия была таким же врагом, как и итальянское государство.

Эти изменения принесли временные электоральные дивиденды. Электорат коммунистов в Италии неуклонно рос — с 6,7 миллиона голосов на выборах 1958 года до 9 миллионов в 1972 году и достиг пика четыре года спустя, на выборах в июне 1976 года, когда ИКП собрала 12,6 миллиона голосов и 228 мест в парламенте. Набрав 34,4% голосов, она отстала всего на четыре процентных пункта и 34 места от правящих христианских демократов, что является беспрецедентным показателем для западной коммунистической партии. ИКП предприняла убедительную попытку представить себя «системной» партией, возможно, даже (как опасались Генри Киссинджер[338] и многие иностранные наблюдатели) альтернативным правительством в ожидании.[339]

Обновленный подход итальянской партии и гораздо менее убедительные попытки французской Компартии повторить ее успех (хотя и не идеи) получили название «еврокоммунизма». Термин возник в ноябре 1975 года на встрече итальянских, французских и испанских коммунистов, а в официальный оборот его ввел генеральный секретарь испанских коммунистов Сантьяго Каррильо в своем эссе 1977 года «Еврокоммунизм и государство». Испанская партия только теперь появилась в публичном пространстве после десятилетий подполья, а ее лидеры стремились засвидетельствовать свою преданность демократии. Как и их итальянские товарищи, они понимали, что наилучшим образом достичь этого они могут, сохраняя дистанцию — как от современного Советского Союза, так и, что было гораздо важнее, от их общего ленинского прошлого.

На короткое время «еврокоммунизм» оказался привлекательным, хотя и не столько для избирателей, как для интеллектуалов и ученых, которые ошибочно приняли за политическое возрождение марксизма то, что на самом деле было выражением доктринального истощения. Если западные коммунисты хотели преодолеть бремя истории и перепрограммировать себя как одно из левых демократических движений (или главное такое движение), им нужно было отказаться не только от «диктатуры пролетариата» и других риторических догм. Им также необходимо было публично отказаться от своей связи с самим советским коммунизмом, а этого не смогли сделать даже Берлингуэр и Каррильо.

Таким образом, еврокоммунизм представлял собой противоречие, несмотря на искренние усилия его представителей. Подчинение Москве было, как всегда и предполагал Ленин, главной отличительной чертой любой коммунистической партии. До исчезновения самого Советского Союза коммунистические партии Западной Европы были прикованы к нему — если не в своих собственных глазах, то, несомненно, во мнении избирателей. В Италии, где ИКП однозначно преуспела в том, чтобы утвердиться в определенных регионах в качестве естественной партии (местного) управления, коммунисты удержали значительное число голосов, хотя никогда больше не достигали высот своих успехов 1976 года. Но в других странах устойчивый спад еврокоммунизма продолжался почти непрерывно. Его создатели, испанские коммунисты, в 1982 году получили лишь 4% голосов.

По иронии судьбы, Леонид Брежнев в Москве фактически благословил усилия еврокоммунистов по обеспечению своей электоральной базы, путем дистанцирования от него. Этот шаг, побочный продукт проводимой тогда стратегии разрядки международной напряженности, мало чем помог коммунистическим кандидатам в реформаторы. Но затем, несмотря на всю поддержку, которую они продолжали оказывать, наличными и натурой, советские лидеры потеряли интерес к западным коммунистическим партиям, которые имели ограниченное политическое влияние и, казалось, вряд ли придут к власти в обозримом будущем. Однако социал-демократы, особенно занимающие влиятельные посты, — это другое дело. И социал-демократы в Германии, которая оставалась горнилом разделенного континента, составляли особый интерес.

В 1969 году Западногерманская социал-демократическая партия (СДПГ), возглавляемая Вилли Брандтом, получила большинство на федеральных выборах и вступила в коалицию со Свободной демократической партией, вытеснив консервативных христианских демократов в оппозицию впервые с момента основания Федеративной Республики. Брандт уже три года занимал пост министра иностранных дел в Большой коалиции Кизингера, и там, в тесном сотрудничестве с главой его штаба по планированию политики Эгоном Баром, он начал формулировать новый поворот во внешней политике Германии, новый подход к отношениям Германии с Советским блоком — Ostpolitik — «Новую восточную политику».

До сих пор во внешней политике Западной Германии доминировало мнение Аденауэра о том, что Новая Республика, прочно связанная с Западом через Западноевропейский союз, Европейское экономическое сообщество и НАТО, должна быть непоколебима в своем отказе признать Германскую Демократическую Республику (ГДР) на востоке. Утверждая, что только ФРГ представляет Германию, Аденауэр также отказался признавать государства, имеющие дипломатические отношения с ГДР, за исключением Советского Союза. Его преемник, Людвиг Эрхард, открыл торговые представительства в Бухаресте, Софии, Варшаве и Будапеште; но первое реальное нарушение принципа произошло только в 1967 году, когда по инициативе Брандта Бонн установил дипломатические отношения с Румынией, а год спустя — с Югославией.

Аденауэр всегда настаивал на том, что разделение Германии и нерешенные пограничные вопросы на Востоке должны быть урегулированы до того, как в Центральной Европе произойдет любая деэскалация или отвод войск. Но Соединенные Штаты, отказавшись опротестовать возведение Берлинской стены в 1961 году, продемонстрировали, что не собираются воевать ради сохранения открытого Берлина и, как подтвердил президент Линдон Джонсон в октябре 1966 года, Америка больше не позволит, чтобы ее внешняя политика была заложницей принципа будущего воссоединения Германии. Послание было ясным: вместо того, чтобы настаивать на разрешении «немецкой проблемы» в качестве предварительного условия для разрядки, новое поколение немецких дипломатов должно коренным образом пересмотреть свои приоритеты ради достижения своих целей.

Если Вилли Брандт и был готов рискнуть нарушить условности западногерманской политики, то в значительной степени из-за своего опыта на посту мэра Западного Берлина. Действительно, не случайно одними из самых ярых сторонников Ostpolitik во всех ее формах были бывшие мэры Берлина — сам Брандт, будущий президент Республики Рихард фон Вайцзекер и Ганс-Йохен Фогель, преемник Брандта во главе СДПГ. Для этих людей было очевидно, что западные союзники не пойдут на неоправданный риск, чтобы преодолеть разделение Европы — эта мысль получила очередное подтверждение, когда Запад вяло отреагировал на вторжение стран Варшавского договора в Чехословакию. Если западные немцы хотели выйти из центральноевропейского тупика, им пришлось бы сделать это самим, напрямую взаимодействуя с властями на Востоке.

Всегда помня об этих соображениях, Брандт и Бар разработали свой подход к востоку, чтобы добиться того, что Барр назвал «Wandel durch Annäherung» — изменения через сближение. Они стремились преодолеть «последствия Ялты» путем налаживания множества контактов — дипломатических, институциональных, человеческих; а соответственно — «нормализовать» отношения между двумя Германиями и внутри Европы, не вызывая беспокойства в своей стране и за рубежом. В характерной смене риторики Брандт незаметно отверг настояния Западной Германии на незаконности ГДР и бескомпромиссное требование о воссоединении. С тех пор Бонн продолжал подтверждать фундаментальное единство немецкого народа, но в то же время признавал несомненный факт существования Восточной Германии — «Одна немецкая нация, два немецких государства»[340].

В период между 1970 и 1974 годами Брандт и его министр иностранных дел Вальтер Шеель из Свободной демократической партии согласовали и подписали ряд важных дипломатических соглашений: договор с Москвой и Варшавой в 1970 году, в которых признавалось фактическое существование и нерушимость послевоенных границ внутри Германии, и между Германией и Польшей, а также создавал перспективу для новых отношений между Германией и ее восточными соседями «на основе нынешней политической ситуации в Европе»; четырехстороннее соглашение по Берлину в 1971 году, по которому Москва соглашалась не проводить в нем никаких изменений в одностороннем порядке и способствовать трансграничному движению, а после этого — ратифицированный Бундестагом в 1973 году Основной договор с ГДР, в котором Бонн, продолжая давать автоматическое гражданство любому жителю ГДР, который смог пробраться на запад, отказался от своей давней претензии относительно позиционирования себя как единственного легитимного представителя всех немцев; договор с Прагой 1973 года и обмен «постоянными представителями» из ГДР в мае 1974 года.

За эти достижения, а также после трогательного паломничества в Варшаву, где он встал на колени, отдавая дань памяти жертвам Варшавского гетто, Вилли Брандт получил Нобелевскую премию мира. Дома его также ожидали лавры: на выборах 1972 года его СДП впервые получила такую поддержку, которая позволила ей стать самой многочисленной партией федерального парламента. Несмотря на то, что Бонн долгое время настаивал на том, что окончательное урегулирование границ не было достигнуто, что ялтинские разделения не имели юридического статуса и что юридическая фикция о преемственности границ Германии декабря 1937 года должна быть сохранена, Брандт был очень популярен у себя дома в Германии.[341] И не только на Западе: во время своего путешествия в 1970 году в город Эрфурт, первого визита западногерманского лидера в Восточную Германию, Брандта встретили восторженные толпы.

После того как из-за шпионского скандала[342] в 1974 году Брандт был вынужден оставить должность, его преемники в Канцелярии — социалист Гельмут Шмидт и христианский демократ Гельмут Коль — все время придерживались основной линии Ostpolitik. Они отстаивали ее не только публично, но и через многочисленные связи с ГДР, официальные и неформальные, которые были призваны способствовать контактам между людьми, налаживать отношения, смягчать страхи западногерманского реваншизма и в целом «нормализовать» отношения Бонна с его восточными соседями, смирившись с тем, что, по словам Брандта, которые он сказал после подписания Московского договора, по которому признавались послевоенные границы Германии, «этим договором мы не теряем ничего, что и так давно не было проиграно».

Если основатели Новой восточной политики хотели добиться успеха в реализации своих целей, то должны считаться с интересами трех разных групп. Западные европейцы требовали заверения, что Германия не разворачивалась на восток. Первой реакцией президента Франции Жоржа Помпиду на Московский было обнадеживающее предложение Великобритании — британское членство в Европейском сообществе теперь привлекало тем, что давало противовес менее податливой Германии. В конце концов, французов успокоили обещания Германии еще теснее связать Федеративную Республику с западноевропейскими учреждениями (как преемники Помпиду будут успокоены приверженностью Германии единой европейской валюте после объединения Германии два десятилетия спустя). Но и в Париже, и в Вашингтоне еще долго помнили высказывания министра финансов Гельмута Шмидта, — относительно «мира, который изменяется» и в котором «традиционные категории Востока и Запада» теряют смысл.

Второй группой интересов были немцы с обеих сторон разделительной линии. Для многих из них Ostpolitik Брандта принесла реальные дивиденды. Контакты и связи между двумя Германиями росли, как на дрожжах. В 1969 году с Запада на Восток Германии было сделано всего полмиллиона телефонных звонков. Двадцать лет спустя их насчитывалось около сорока миллионов. Телефонные контакты между двумя половинами Берлина, практически неизвестные в 1970 году, достигли уровня десяти миллионов звонков в год к 1988 году. К середине восьмидесятых большинство восточных немцев имели практически неограниченный доступ к западногерманскому телевидению. Восточногерманские власти даже зашли так далеко, что проложили кабель в «долину невежества» вокруг Дрездена (называемую так из-за местных топографических препятствий для сигналов западногерманского телевидения), в надежде, что если восточные немцы смогут смотреть западногерманское телевидение дома, они не почувствуют необходимости эмигрировать. Эти и другие договоренности, включая воссоединение семей и освобождение на Запад политических заключенных, сделали честь Ostpolitik и отразили растущую уверенность коммунистов в западногерманской политике «стабильности» и «отсутствия сюрпризов».

Руководители Восточной Германии имели серьезные основания радоваться такому развитию событий. В сентябре 1973 года Организация Объединенных Наций признала Восточную и Западную Германию суверенными государствами и приняла их в свои ряды; в течение года Германскую Демократическую Республику официально признали около восьмидесяти стран, в том числе и США. По иронии судьбы, в отличие от Бонна, лидеры самой ГДР перестали говорить о «Германии» и начали вместо этого все увереннее говорить о ГДР как об отдельном, легитимном и самостоятельном немецком государстве, которое имеет корни, как они настаивали, не в «хороших» немцах, которые были против фашистов, а в земле и наследии Пруссии. В то время как в конституции ГДР 1968 года говорилось о приверженности объединению на основе демократии и социализма, эта фраза отсутствует в измененной конституции 1974 года, замененной клятвой оставаться «навсегда и бесповоротно в союзе с СССР».

Существовали также более непосредственные и корыстные основания для официального интереса ГДР к Ostpolitik. С 1963 года ГДР «продавала» политических заключенных Бонну за наличные, сумма зависела от «ценности» и квалификации кандидата. К 1977 году, чтобы добиться освобождения заключенного из восточногерманских тюрем, Бонн платил около 96 000 марок за одного человека. Среди дипломатических достижений новой политики была институционализация трансграничного воссоединения семей: за это власти ГДР взимали дополнительные 4500 марок с человека (выгодная сделка — в 1983 году румынский диктатор Чаушеску взимал 8000 марок с Бонна за человека, чтобы позволить этническим немцам покинуть Румынию). По некоторым подсчетам, общая сумма, которую Бонн выплатил ГДР в обмен на освобождение 34 тысяч заключенных, воссоединение 2 тысяч детей со своими родителями и «урегулирования» 250 тысяч дел в отношении воссоединения семей до 1989 года, составляла 3 миллиарда дойчмарок.[343]

Одним из непредвиденных последствий этих событий стало фактическое исчезновение «объединения» из немецкой политической повестки дня. Бесспорно, тема объединения разделенной страны оставалась, по выражению Брандта, Lebenslüge («самообманом») Федеративной Республики. Но к середине 1980-х годов, за несколько лет до того, как оно произошло, объединение больше не будоражило общественного мнения. Опросы, проведенные в пятидесятых и шестидесятых годах, показывали, что до 45% населения Западной Германии считали объединение «самым важным» вопросом дня; с середины семидесятых годов этот показатель никогда не превышал 1%.

Третьим действующим лицом, интересы которого Бонн должен был учитывать в связи со своей новой политикой, был, конечно, Советский Союз. От первых переговоров Вилли Брандта с Брежневым в 1970 году и вплоть до визита Горбачева в Бонн почти двадцать лет спустя, все планы Западной Германии по «нормализации» на Востоке согласовывали с Москвой, и все об этом знали. По словам Гельмута Шмидта, «конечно, германо-советские отношения были в центре Новой восточной политики». На самом деле, после того как Западная Германия и русские пришли к соглашению относительно утверждения новых польских границ (из уважения к давнему европейскому обычаю, мнения поляков не спросили), и Бонн согласился признать страны народной демократии, западные немцы и советы нашли много точек соприкосновения.

Когда в мае 1973 года Леонид Брежнев посетил Бонн (со стороны советского лидера партии такой визит проходил впервые), он и Гельмут Шмидт даже смогли обменяться общими теплыми воспоминаниями о военных временах; Шмидт тогда удачно вспомнил, что он «днем воевал за Германию, а ночью лелеял тайные надежды относительно поражения Гитлера». Вилли Брандт, который от начала до конца действительно противостоял Третьему Рейху, в своих мемуарах холодно замечает, что, «когда происходит обмен военными воспоминаниями, правда и вымысел стоят очень близко». Но если воспоминания, возможно, и были выдумкой, то общие интересы — вполне реальными.

СССР в течение многих лет настаивал на официальном признании своих послевоенных завоеваний и новых границ Европы, предпочтительно на официальной мирной конференции. Западные союзники, особенно США, долгое время не желали выходить за рамки фактического признания статус-кво, в частности, до решения «немецкого вопроса». Но теперь, когда сами немцы заигрывали со своими восточными соседями, позиция Запада должна была измениться. Надежды советских руководителей вот-вот должны были осуществиться. В рамках своей амбициозной стратегии разрядки в отношениях с СССР и Китаем, президент Ричард Никсон и Генри Киссинджер, советник по вопросам национальной безопасности, были более открыты к переговорам с Москвой, чем их предшественники, и, пожалуй, меньше беспокоились о характере советского режима. Как объяснял Киссинджер Комитету иностранных дел Сената США 19 сентября 1974 года, международная разрядка не должна зависеть от внутренних преобразований в Советском Союзе. Так, в декабре 1971 года министры стран НАТО встретились в Брюсселе и в принципе договорились принять участие в Конференции по европейской безопасности. Не прошло и года, как в столице Финляндии Хельсинки состоялась подготовительная сессия, а в июле 1973 года, вновь в Хельсинки, открылось официальное Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе. В нем приняли участие тридцать пять стран (в том числе США и Канада); отказалась лишь Албания. В течение последующих двух лет участники Хельсинкской конференции разработали конвенции, проекты соглашений, предложили меры укрепления доверия для улучшения отношений между Востоком и Западом и многое другое. В августе 1975 года Хельсинкские соглашения были единогласно одобрены и подписаны.

На первый взгляд казалось, что Советский Союз очень выиграл от этих сделок. В Заключительном акте в соответствии с Принципом I было согласовано, что «государства-участники будут уважать суверенное равенство и своеобразие друг друга, а также все права, присущие их суверенитету и охватываемое им, в частности, право каждого государства на правовое равенство и территориальную целостность». Более того, в Принципе VI государства-участники обязывались «воздерживаться от любого вмешательства, прямого или косвенного, индивидуального или коллективного, во внутренние и внешние дела, относящиеся к внутренней компетенции другого государства-участника независимо от их взаимных отношений».

Брежнев и его коллеги не могли бы желать большего. Дело было не только в том, что политическое деление в послевоенной Европе получило официальное и публичное признание, суверенитет и территориальную целостность ГДР и других режимов-сателлитов приняли на официальном уровне; западные государства впервые отреклись от любого вооруженного вмешательства или угрозы такого вмешательства против другого государства-участника». Безусловно, шансы на то, что НАТО или США когда-либо действительно вторгнутся в Советский Блок, уже давно были ничтожны: действительно, единственной страной, которая фактически участвовала в таком вооруженном вмешательстве после 1948 года, был сам Советский Союз... дважды.

Но то, что эти пункты Хельсинских соглашений, в частности Принцип IV, который провозглашал, что «государства-участники будут уважать территориальную целостность каждого из государств-участников», считались настолько значимыми, свидетельствовало о хронической неуверенности Москвы в собственной безопасности. Благодаря соглашениям с Западной Германией и Хельсинским соглашениям, которые постфактум подтвердили Потсдамские договоренности, Советский Союз наконец достиг своих целей и мог спокойно выдохнуть. Зато западные участники Совещания, казалось, мало что получили, кроме неоспоримых формальных пунктов — относительно общественного, культурного и экономического сотрудничества и обменов, добросовестной кооперации ради решения нерешенных и будущих споров и тому подобное.

В то же время так называемая «третья корзина» Хельсинкских положений содержала перечень прав не просто государств, но также личности и народов, собранный под Принципами VII («Уважение прав человека и фундаментальных свобод, в частности свободы мысли, совести, религии и вероисповедания») и VIII («Равные права и самоопределение народов»). Большинство политических лидеров, которые подписались под этими пунктами, мало на них обращали внимания. С обеих сторон «железного занавеса» в целом решили, что это дипломатические реверансы, показуха для общественности, да и в любом случае проконтролировать их соблюдение было невозможно: согласно Принципам IV и VI никто не имел права вмешиваться во внутренние дела государств-подписантов извне. Как горько заметил один тогдашний чешский интеллектуал, Хельсинки на самом деле было повторением принципа «Cuius Regio, Eius Religio[344]»: в пределах своих границ правителям снова предоставляли разрешение обращаться со своими гражданами, как им заблагорассудится. Однако такая оценка оказалась ошибочной. Большинство протоколов и принципов Хельсинкских соглашений 1975 года лишь создавали рамки для действующих международных договоренностей. Но Принцип VII не только обязывал государств-участников «уважать права человека и фундаментальные свободы, включая свободу мысли, совести, религии и вероисповедания всех людей независимо от расы, пола, языка общения или религии». Он также заставлял все тридцать пять государств «продвигать и поощрять эффективную реализацию гражданских, политических, экономических, культурных и других прав и свобод» и «признавать и уважать свободу личности исповедовать и практиковать, отдельно или совместно с другими, религию или веру, действуя согласно установкам ее собственной совести».

Из этого многословного и, казалось, беззубого перечня прав и обязательств родилось Хельсинкское правозащитное движение. В течение года после того, как советские лидеры получили свое долгожданное соглашение по итогам международной конференции, они столкнулись со все большим ростом количества и, в конце концов, неконтролируемым распространением обществ, клубов, сетей, хартий и отдельных лиц, которые требовали, чтобы их правительство «всего лишь» следовал букве той самой сделки, чтобы — как предписано Заключительным актом — они «выполняли свои обязательства, изложенные в международных декларациях и соглашениях по этой тематике». Брежнев был прав, рассчитывая, что Генри Киссинджер и его упрямые преемники серьезно воспримут положения о невмешательстве; но ему (как, впрочем, и Киссинджеру) никогда не приходило в голову, что другие могут воспринять не менее серьезно более утопические пункты.[345]

Сначала советская власть, так же как и власть в других восточноевропейских сателлитах, бесспорно, могла легко подавить любой голос, поданный в защиту индивидуальных или коллективных прав: в 1977 году лидеров Украинского Хельсинского союза арестовали и приговорили к заключению на сроки от трех до пятнадцати лет. Но сам акцент, который коммунистические лидеры делали на «Хельсинки» как источнике международной легитимности своих режимов, теперь будет преследовать их: ссылаясь на собственные недавние обязательства Москвы, критики (внутри страны и за рубежом) теперь могли оказывать общественное давление на советские режимы. Против такого рода оппозиции жестокие репрессии были не просто неэффективны, но, насколько это было известно общественности, обречены на провал. Леонид Брежнев и его окружение подорвались на динамите собственного цинизма, случайно создав трещину в собственном щите. Вопреки всем ожиданиям эффект от этого оказался летальным.

XVI. Переходные времена

Оглядываясь назад, можно сказать, что нашей самой большой ошибкой было то, что мы позволили выборам состояться. С этого момента началась наше поражение.

Отела Сарайва де Карвалью

Испания — это проблема, Европа — это решение.

Хосе Ортега-и-Гассет

Европа — это не только материальные результаты, это дух. Европа — это состояние души.

Жак Делор

В Северной Европе внутренние и международные перемены происходили на фоне вездесущих отношений между великими державами и разделения континента на Восток и Запад. Но в европейском Средиземноморье преобладали местные проблемы. К началу 1970-х Испания, Португалия и Греция находились на периферии Европы не только в географическом смысле. Хотя эти три страны согласно разделу «холодной войны» принадлежали к «Западу» (Португалия и Греция являлись членами НАТО), во всем остальном они очень отличались. Их экономики, критически зависимые от денежных переводов избыточной рабочей силы, которая нашла работу за рубежом, и расширения туристического сектора, были подобны экономикам стран, расположенных на южной окраине Европы — Югославии или Турции. А уровень жизни в Южной Испании, как и в значительной части Португалии и Греции, соответствовал уровню жизни в Восточной Европе и некоторых странах развивающегося мира.

Во главе всех трех стран в начале 1970-х годов стояли авторитарные лидеры скорее южноамериканского, чем западноевропейского образца; политические преобразования послевоенных десятилетий, казалось, по большей части прошли мимо них. В Португалии, где с 1931 по 1970 год правил Антониу Салазар, и в Испании, где генерал Франко в 1936 году совершил военный переворот и безраздельно правил с 1939 года вплоть до своей смерти в 1975-м, застыли иерархии, сохранившиеся из другой эпохи. В Греции военная клика свергла короля и парламент в 1967 году; с тех пор страной управляла хунта полковников. Призрак их нестабильного прошлого угнетающе витал над бесперспективным будущим всех трех стран.

Недавнюю историю Греции, так же как и Испании, сильно омрачала гражданская война. В послевоенные годы Коммунистическая партия Греции (КПГ) терроризировала подвластные ей селения, сея страх и ассоциируя левых радикалов, в представлении греков, с репрессиями и насилием. После того как в октябре 1949 года коммунисты прекратили борьбу, настала очередь левых страдать от постоянных репрессий. Партизаны военного времени (в том числе многие из тех, кто в прежние годы воевал против немцев) были вынуждены на десятилетия уехать за границу. Тем, кто остался, вместе со своими детьми и даже внуками, было запрещено работать в государственном секторе вплоть до семидесятых годов. Коммунистов долго держали в заключении в печально известной тюрьме на острове Макронисос и обращались с ними с нескрываемой жестокостью.

Хотя казалось, что политические противоречия в Греции очень хорошо укладываются в категории «холодной войны», там всегда четко преобладали местные проблемы. В марте 1949 года, на пике противостояния между Тито и Сталиным, промосковски настроенная КПГ опубликовала радиообращение (из Бухареста), в котором одобрила требования о создании независимой Македонии. Поощряя территориальную раздробленность Югославии, это должно было ослабить Тито, но не возымело такого эффекта. Вместо этого на целое поколение было подорвано доверие к греческому коммунизму внутри страны, так как считалось, что победа коммунистов приведет к автономии македонского севера с его славянскими и албанскими меньшинствами, а затем к распаду греческого государства.

Если это имело такое большое значение, то только потому, что греческий национализм был особенно шатким, даже по региональным стандартам. Будучи постоянно настороже из-за конфликта с их прежней имперской метрополией — Турцией, в состоянии войны с Албанией с 1940 года (вопрос, который до 1945 года оставался нерешенным) и не желая признать даже сам факт существования большого славянского сообщества вдоль их границ с Югославией и Болгарией, греческие консервативные послевоенные политики уверенно отдали предпочтение порядку и стабильности перед демократией и послевоенным примирением. Сочетая старые греческие проблемы с новыми международными разногласиями, греческий король, его армия и его министры позиционировали себя перед Западом как наиболее надежные союзники в нестабильном регионе.

Они были хорошо вознаграждены за свою преданность. В феврале 1947 года Парижский договор обязал Италию уступить острова Додеканес Афинам. Греция была основным получателем американской помощи, как после провозглашения «Доктрины Трумэна[346]», так и в соответствии с Планом Маршалла. Страна была принята в НАТО в 1952 году, и вооруженные силы Греции были счастливы получить щедрую практическую помощь в планировании и обеспечении безопасности. Позже роль армии действительно оказалась ключевой. Сначала Британия надеялась оставить освобожденной Греции в наследство надлежащим образом реформированную неполитизированную армию и современную полицию; но в условиях того времени и того места это оказалось невозможным. Зато после восьми лет войны греческая армия стала бескомпромиссно антикоммунистической, роялистскою и недемократической, а ее преданность НАТО и американским партнерам оказалась значительно крепче, чем любые обязательства перед политическими институтами или законы собственного государства.

Действительно, греческие офицеры, как и традиционный испанский офицерский корпус, считали себя хранителями нации и ее целостности, а не эфемерные конституционные документы, которые они поклялись защищать. В послевоенной политической жизни Греции армия сразу начала играть активную роль: на общенациональных выборах в начале 1950-х годов главой победившей партии «Греческое объединение» был маршал Александрос Папагос, командующий правительственными войсками в Гражданской войне. До 1963 года военные охотно оказывали поддержку Константиносу Караманлису, который привел переименованную партию «Греческое объединение» (теперь — «Национальный радикальный союз») к победе на выборах в 1956, 1958 и 1961 годах, хотя после последнего и самого большого успеха партии его заподозрили в масштабных избирательных фальсификациях.

Караманлис сам не был идеологически антикоммунистом и даже не был особенно близок к вооруженным силам. Но то, что он родился в греческой Македонии и был убежденным славянофобом, сыграло свою роль. Православный, крестьянского происхождения, Караманлис был истинно провинциальным и консервативным националистом — образцовым представителем своей страны и надежным партнером в глазах и американских дипломатов, и греческих офицеров, который не проявлял никакого желания устанавливать гражданский надзор над вооруженными силами, или очень пристально расследовать слухи о антипарламентских политических сетях и заговорах в высших эшелонах власти, которые распространялись все активнее. При Караманлисе Греция оставалась стабильной, хотя экономически застойной и в значительной степени коррумпированной.

В мае 1963 года на левого депутата парламента, доктора Григориса Ламбракиса было совершено нападение, когда тот выступал в Салониках на мирной демонстрации. Он скончался через пять дней, а его смерть создала для левых политического мученика, тогда как старательное уклонение властей от расследования обстоятельств убийства Ламбракиса подпитывало распространение подозрений. Шесть месяцев спустя Караманлис с небольшим отрывом проиграл выборы «Союзу центра» Георгиоса Папандреу — центристской партии, которую поддерживал городской средний класс страны, становившийся все многочисленнее. В следующем году, во время еще одних выборов, партия Папандреу и его союзников показала еще лучший результат, получив абсолютное большинство голосов и увеличив свою долю с 42 до 52,7%.

Новое парламентское большинство потребовало расследования фальсификаций на выборах 1961 года, и между парламентом и молодым королем Константином начала нарастать напряженность. Консервативные политические предпочтения короля ни для кого не были тайной, и на него все сильнее давили правые, чтобы отправить Папандреу в отставку, который, в конце концов, подал в отставку сам. Его преемниками были несколько временных премьер-министров, ни один из которых не смог сформировать стабильного парламентского большинства. Отношения между парламентом и королевским двором еще более обострились, когда группу армейских офицеров либерального уклона обвинили в сговоре с сыном Георгиоса Папандреу, Андреасом. В марте 1967 года двадцать одного из них отдали под трибунал.

К тому времени от парламентского правительства в Греции осталась одна только название. Консерваторы и армейские офицеры мрачно предупреждали о росте влияния коммунистов в стране. Король не хотел сотрудничать с «Союзом центра», который имел большинство и которого он обвинял в зависимости от голосов ультралевых, тогда как оппозиционный «Национальный радикальный союз» отказывался поддержать многочисленные попытки установить «техническое» правительство. Наконец в апреле 1967 года сам «Национальный радикальный союз» сформировал правительство меньшинства, которое проработало ровно столько, чтобы король успел распустить парламент и объявить новые выборы.

Народное разочарование парламентским тупиком и широко распространенное мнение о том, что король сыграл неприемлемо пристрастную роль, наводили на мысль о том, что предстоящие выборы приведут к дальнейшему отклонению влево. Используя это оправдание — «коммунистическую угрозу», настойчиво упоминаемую в Греции с 1949 года, — и указывая на несомненную неадекватность демократических институтов Греции и некомпетентность ее политического класса, группа правых офицеров захватила власть 21 апреля.

Под руководством полковника Георгиоса Пападопулоса на улицы Афин и других греческих городов хлынули танки и десантники. Были арестованы политики, журналисты, профсоюзные активисты и другие общественные деятели. Военные захватили контроль над всеми стратегическими объектами и провозгласили себя спасителями нации. «Демократия, — объясняли они, — окажется в подвешенном состоянии». Король Константин пассивно и без энтузиазма, согласился и привел заговорщиков к присяге. Восемь месяцев спустя, после нерешительной попытки «контрпереворота», Константин и его семья бежали в Рим. Дома за ним никто не скучал. Хунта назначила регента а Пападопулос стал премьер-министром.

Жестокие и авторитарные, Пападопулос и его окружение уволили почти тысячу государственных служащих, бросили за решетку или выслали из страны политиков левого крыла и центра, и закрыли Грецию для мира на семь душных лет. Доходя до смешного в своем сопротивлении всему современному, полковники подвергали цензуре прессу, объявили вне закона забастовки и запретили поп-музыку вместе с мини-юбками. Они также запретили изучение социологии, русского и болгарского языков в дополнение к Софоклу, Еврипиду и Аристофану. «Популистские» по стилю, но патерналистские по сути, они были одержимы внешним видом. При режиме полковников были запрещены длинные волосы. Униформу дворцовой стражи и других церемониальных служащих заменили на крикливые «традиционные» греческие костюмы.

Последствия греческого переворота были неоднозначны для экономики. Туризм не пострадал: на смену политически сознательным путешественникам, которые бойкотировали режим полковников, радостно приехали туристы, которых привлекали дешевые курорты, хотя и с множеством гнетущих правил. Иностранные инвестиции, которые в Греции начались примерно за десятилетие до переворота, и устойчивый рост ВНП — в среднем на 6% в год с 1964 года — не были затронуты политическими событиями. Как и в Испании, низкая заработная плата (сдерживаемая подавлением всех протестов трудящихся) и режим, основанный на «законе и порядке», создавали благоприятные условия для иностранного капитала. Хунта даже получила первоначально широкую поддержку в сельских округах, из которых в основном происходили полковники, особенно после того, как они списали все долги крестьян в 1968 году.

Автаркические инстинкты полковников благоприятствовали возвращению к устоявшимся национальным привычкам импортозамещения, когда неэффективные местные производители изготавливали низкокачественную продукцию и были защищены от внешней конкуренции. Это неизбежно должно было в конечном итоге привести военный режим в конфликт с городским средним классом страны. А полковники, которые даже по неприхотливым стандартам своего общественного слоя были посредственностью, не могли ничего предложить на будущее: ни проекта интеграции Греции в новое Европейское сообщество, которое расширялась, ни стратегии по возвращению к гражданской власти.[347]

Тем более, что режим, который в своей стране был достаточно стабилен, на международной арене становился все более изолированным: в декабре 1969 года Совет Европы единогласно проголосовала за исключение Греции; через два месяца ЕЭС прервала все переговоры с хунтой. Режим полковников держался на одной только силе. Поэтому было вполне ожидаемо, что диктатура потерпит фиаско из-за неудачной попытки применить силу за пределами своих границ для урегулирования древней кипрской проблемы.

Остров Кипр, часть Османской империи с 1571 года, с 1878 года находился под властью Британии и в начале Первой мировой войны был аннексирован в одностороннем порядке. Несмотря на то, что Кипр был расположен на крайнем востоке Средиземноморья, недалеко от турецкой Анатолии и далеко от материковой Греции или других отдаленных греческих островов, Кипр, тем не менее, имел грекоязычное восточно-православное большинство, которое все больше требовало объединения с Греческим государством. Турецкое меньшинство, составлявшее около 18% населения острова, по понятным причинам, противилось любым подобным договоренностям и имело в этом твердую поддержку официальной Анкары. Судьба Кипра, оказавшегося между британскими усилиями избавиться от беспокойного имперского наследства и давней враждебностью между греками и турками, оставалась неясной и нерешенной на протяжении пятидесятых годов.

Получив отказ в «энозисе[348]» — союзе с Грецией, — большинство греко-киприотского островного руководства несколько неохотно решилось на независимость, которую Великобритания предоставила в 1960 году, оставив за собой только некоторые транзитные права и стратегически важную авиабазу. Новой Республикой Кипр, суверенитет и Конституцию которой гарантировали Великобритания, Турция и Греция, по греко-турецкой «партнерской» договоренности руководил президент архиепископ Макариос, который некогда находился в эмиграции в Лондоне, как жестокий террорист, а теперь стал уважаемым представителем «умеренных» греко-киприотских амбиций.

Тем временем греческая и турецкая общины острова жили бок о бок во взаимных подозрениях и тревогах, перемежавшихся внезапными вспышками насилия. Правительства в Афинах и Анкаре позиционировали себя как защитников своих соотечественников, и время от времени грозили вмешательством. Но благоразумие, а также давление со стороны международного сообщества все же их сдерживали, даже тогда, когда из-за нападения в 1963 году на турок-киприотов, в следующем году на остров был направлен миротворческий контингент вооруженных сил ООН. Несмотря на практически абсолютную монополию греков-киприотов на работу в государственном секторе и властном аппарате (очень похожую на то, как протестантское большинство устраняло католиков от привилегий и власти в Ольстере) или, возможно, благодаря этому, ситуация на Кипре казалась стабильной. Но если Кипр больше не был «кризисом», то он в значительной степени оставался «проблемой».

Поэтому в 1973 году, когда афинские студенты (сначала Школы права, потом Политехнического университета) впервые поставили полковников в неловкое положение, публично выступив против их правления, ответ военных состоял в том, чтобы отвлечь их внимание и попытаться укрепить общественную поддержку, подтвердив претензии Греции на Кипр. Генерал Иоаннидис, «сторонник жесткой линии», который сменил Пападопулоса на посту лидера хунты, после демонстраций в Политехническом институте, вступил в сговор с Георгиосом Гривасом и другими греко-кипрскими националистами, чтобы свергнуть Макариоса и «воссоединить» остров с Грецией. 15 июля 1974 года отряды кипрской национальной гвардии, вместе со специально отобранными греческими офицерами, совершили нападение на президентский дворец, свергли Макариоса (который сбежал за границу) и установили марионеточное правительство в ожидании прямого подчинения Афинам.

Однако после такого поворота событий турецкое правительство объявило о своем намерении вторгнуться на Кипр, чтобы защитить интересы турецко-кипрской общины, и незамедлительно сделало это 20 июля. В течение недели две пятых острова оказались в руках турок. Неспособная ни предотвратить, ни отреагировать на этот шаг значительно превосходящих турецких сил, хунта оказалась беспомощной: в один прекрасный день она отдала приказ о полной мобилизации, а на следующий отменила ее. Столкнувшись с широко распространенным общественным гневом по поводу этого национального унижения, греческие диктаторы сами обратились к стареющему Караманлису и пригласили его вернуться домой из ссылки в Париже. К 24 июля бывший премьер-министр вернулся в Афины и начал возвращение страны к гражданскому правлению.

Переход был осуществлен с поразительной легкостью. Партия Караманлиса «Новая демократия» одержала победу на выборах в ноябре 1974 года, а через три года повторила свой успех. Новая конституция была одобрена в июне 1975 года, хотя оппозиционные партии первоначально протестовали против расширения полномочий, предоставленных президенту республики (должность, которую с 1980 года занимал сам Караманлис). С неожиданной быстротой внутренняя политика Греции приобрела знакомый европейский профиль, разделившись примерно поровну на правоцентристскую («Новая демократия») и левоцентристскую («Всегреческое социалистическое движение» под руководством сына покойного Георгиоса Папандреу Андреаса, который получил образование в США).

Плавность возвращения Греции к демократии была отчасти обусловлена умением разрывать связи с собственным прошлым и в то же время создавать впечатление опытной компетентности и преемственности. Вместо того чтобы восстановить свой дискредитированный «Союз Центра», он создал новую партию. Он провел референдум по дискредитированной монархии в декабре 1974 года, и когда 69,2% избирателей проголосовали за ее отмену, под его руководством была установлена республика. Чтобы избежать отчуждения от армии, он сопротивлялся призывам к чистке армии, предпочитая вместо этого вводить досрочную отставку для более скомпрометированных старших офицеров, награждая и продвигая лоялистов.[349]

Когда с монархией было покончено, а армия обезврежена, Караманлис должен был что-то сделать с незакрытым кипрским вопросом. Ни он, ни его преемники не имели никакого намерения снова поднимать вопрос «энозиса», но публично игнорировать присутствие на острове Турции они тоже не могли, даже после того, как в декабре 1974 года туда вернулся Макариос. Символическим шагом, который вызвал широкое одобрение как левых, так и правых, Караманлис вывел Грецию из военной организации НАТО на следующие шесть лет в знак протеста против поведения другого члена НАТО. Отношения между Грецией и Турцией вошли в замороженное состояние, отмеченное тем, что турецкое меньшинство в одностороннем порядке провозгласило в феврале 1975 года Турецкое Федеративное Государство Северного Кипра (которое признала только Турция), а также дипломатическими трениями, которые время от времени вспыхивали в связи с территориальными претензиями в восточной части бассейна Эгейского моря.

Кипр стал объектом международной озабоченности, поскольку дипломатам и юристам ООН предстояло провести бесплодные десятилетия, безуспешно пытаясь урегулировать разногласия на острове. Тем временем благодаря этому греческие политики освободились от ответственности за ситуацию на Кипре (хотя из-за внутриполитических факторов они и в дальнейшем были вынуждены постоянно интересоваться его судьбой) и могли обратиться к более перспективным делам. Менее чем через год после падения полковников, в июне 1975 года, правительство Афин официально подало заявку на вступление в ЕЭС. 1 января 1981 года Греция стала полноправным членом Сообщества, что позже многие в Брюсселе стали считать досадной победой надежды над здравым смыслом.

В отличие от Греции, Португалия в своей недавней истории не знала даже самой рудиментарной демократии. Авторитарное правление Салазара было своеобразным и намеренно реакционным даже по стандартам, преобладавшим, когда он впервые пришел к власти в 1932 году — действительно, в своем сочетании жесткого клерикализма, корпоративных институтов и отсталости сельских районов Португалия довольно сильно напоминала Австрию после 1934 года. Как и можно было ожидать, послевоенная Португалия пользовалась благосклонностью отошедших от дел французов, ностальгирующих по вишистской Франции — Шарль Моррас, опальный лидер движения «Аксьон Франсэз» («Французское действие») очень восхищался Салазаром и переписывался с ним до его смерти в 1952 году.[350]

Общий уровень жизни в Португалии при Салазаре был больше присущ тогдашней Африке, чем континентальной Европе: ежегодный доход на душу населения составлял лишь 160 долларов (для сравнения — в Турции он составил 219 долларов, в США — 1453). Богатые были действительно очень богатыми, уровень смертности среди младенцев был самым высоким в Европе, а 32% населения не умели читать и писать. Салазара, экономиста, который несколько лет преподавал в Университете Коимбры, не волновала отсталость Португалии. Наоборот, он считал ее основой стабильности: когда ему сказали, что на португальских территориях в Анголе нашли нефть, он сказал лишь одно: «Жаль».

Подобно румынскому диктатору Чаушеску, Салазар был одержим идеей избежать долгов и добросовестно сбалансировал каждый годовой бюджет. Фанатично меркантильный, он накопил на удивление крупные золотые запасы, которые старался не тратить ни на инвестиции, ни на импорт. В результате его страна оказалась в нищете, большая часть населения работала на небольших семейных фермах на севере страны и в латифундиях дальше на юге. Не имея местного капитала, доступного для финансирования отечественной промышленности, и явно не желая иностранных инвесторов, Португалия в значительной степени зависела от экспорта или реэкспорта сырьевых товаров, в том числе своего собственного населения.

Вплоть до своей смерти в 1970 году Салазар с гордостью хвастался тем, что не только уберег Португалию от разрушительных войн века, но и провел свою страну между Сциллой хищнического рыночного капитализма и Харибдой государственного социализма. На самом же деле он успешно подверг свое население худшим проявлениям и того, и другого: материальная неравенство и эксплуатация ради наживы в Португалии проявились наиболее отчетливо среди всех европейских стран, а лиссабонское авторитарное правительство тем временем подавляло любую независимую мысль и инициативу. В 1969 году только 18% взрослого населения имели право участвовать в выборах.

В отсутствие внутренней оппозиции единственное сопротивление Салазару исходило от военных, единственного независимого учреждения страны. Португальским военным плохо платили — вместо того, чтобы тратить скудные ресурсы на заработную плату, Салазар активно поощрял неимущих армейских офицеров вступать в брак с женщинами, которые происходили из состоятельных буржуазных семейств. Но до 1961 года, несмотря на две неудачные и легко подавленные попытки военного переворота в 1947 и 1958 годах, режим мог рассчитывать, по крайней мере, на их пассивную поддержку. Младшие офицеры армии или флота, ориентированные на реформы, влачили жалкое существование от удушья, которое их окружало, но им не хватало союзников или же народной поддержки, на которую они могли бы опереться.

Все это изменилось в 1961 году, когда Дели силой аннексировал Гоа, португальскую территорию на материковой Индии, а в Анголе, португальской колонии в Африке, началось вооруженное восстание. Потеря Гоа была национальным позором, но восстание в Африке принесло еще более серьезные угрозы. Большие африканские «провинции» Португалии, как их называли, охватывали Анголу, Гвинею-Бисау, острова Кабо-Верде в Западной Африке, а также Мозамбик на юго-востоке. Из них Ангола, в которой проживали почти полмиллиона европейцев при общей численности населения менее шести миллионов человек, была, безусловно, самой важной. Его неиспользованные материальные богатства — железо, алмазы и недавно открытая на морском шельфе нефть — привели к тому, что Салазар неохотно разрешил иностранные инвестиции (в частности, американской компании Gulf Oil), и в течение шестидесятых годов Ангола стала приобретать все большее экономическое значение для самой Португалии.

Эта территория также была охвачена открытым восстанием. Чтобы подавить растущее ангольское националистическое движение, Лиссабон в 1967 году ввел стратегию «борьбы с повстанцами», основанную на переселении населения в большие контролируемые деревни: к 1974 году было переселено более миллиона крестьян. Этот план не смог достичь цели, хотя и имел длительные пагубные последствия для ангольского общества и сельской экономики. Тем не менее, действия правительства все больше отталкивали военных, которые были призваны обеспечить его выполнение: как безденежных офицеров, которые присоединились к колониальной армии ради того, чтобы подняться по социальной лестнице, так и равнодушных призывников, отправленных за границу для подавления мятежников.

Ангольские повстанцы были разделены на различные группировки, так что португальская армия, по крайней мере некоторое время, могла их сдерживать. В Мозамбике, где 60 тысяч португальских солдат были заняты тем, что защищали европейское население численностью около 100 тысяч человек, или в Гвинее или Кабо-Верде, где харизматичный Амилкар Кабрал связал более 30 000 португальских военнослужащих в бесперспективной партизанской войне против десяти тысяч повстанцев, ситуация становилась невыносимой. По состоянию на начало 1970-х годов африканские войны высасывали половину годового бюджета беднейшей страны Европы. Каждый четвертый португалец призывного возраста был принужден служить в Африке; после 1967 года обязательный срок службы составлял минимум четыре года. К 1973 году там погибло 11 тысяч португальцев — такой уровень смертности в пересчете на душу населения был значительно выше, чем потери армии США в разгар Вьетнамской войны.

Защита Португалией своих колониальных владений была дорогостоящей, кровавой и все более безнадежной; вооруженные силы знали это лучше, чем кто-либо другой. У них были и другие причины испытывать разочарование. Чтобы обезопасить свою власть и отвлечь внимание населения от заморских проблем страны, Марселу Каэтану, наследник Салазара, ослабил кредитные ограничения, набрал долгов за границей, и поощрял наплыв импорта. В 1970-73 годах, дополнительно подпитываемая денежными переводами португальцев, работающих за рубежом, страна пережила краткий потребительский бум. Но вскоре за этим последовал резкий рост инфляции, вызванный нефтяным кризисом. Заработная плата в государственном секторе начала сильно отставать от цен.

Впервые за много лет Португалию потрясли забастовки. Жители трущобных столичных пригородов — многие из них недавно переехали из обедневшего региона Алентежу — страдали не только от хронической бедности, но и от созерцания нового и роскошного богатства в соседнем Лиссабоне. Армия все больше противилась своему участию в «грязных войнах» в далеких краях от имени непопулярного правительства, представленного технократами, которых никто не выбирал, и ее недовольство теперь находило широкий отклик дома. Недовольство младших офицеров и их семей, неспособных существовать на и без того низкую заработную плату, еще более сниженную инфляцией, теперь разделяло подрастающее поколение бизнесменов, разочарованных некомпетентностью своих правителей и понимавших, что будущее их страны лежит в Европе, а не в Африке.[351]

25 апреля 1974 года офицеры и члены Движения вооруженных сил (Movimento das Forcas Armadas — MFA) отстранили от власти Каэтану и его окружение, и провозгласили временное правительство, целями которого были демократизация, деколонизация и экономические реформы. Переворот почти не вызвал сопротивления, а руководителям старого режима позволили вылететь в эмиграцию: сначала на Мадейру, а оттуда — в Бразилию. Главой хунты назначили генерала Антониу де Спинола, бывшего заместителя начальника штаба португальской армии и губернатора Гвинеи с 1968 по 1972 год. Тайная полиция была упразднена, все политические заключенные были освобождены, свобода прессы была восстановлена, а лидеры социалистической и коммунистической партий Португалии вернулись из изгнания, их организации впервые за почти полвека смогли существовать легально.

Революция повсюду была чрезвычайно популярна. Спинола ввел центристов и социалистов в свой временный кабинет, а в июле публично объявил о намерении предложить африканским колониям полное самоопределение. Не прошло и года, как все колонии получили независимость, а Индонезия установила контроль над португальским Восточным Тимором. Деколонизация проходила несколько хаотично — партизаны в Гвинее и Мозамбике проигнорировали требование Спинолы сначала сложить оружие, а Ангола скатилась к гражданской войне, — но с точки зрения Португалии преимуществом было то, что все произошло быстро. Кроме того, после отступления армии и ожесточенных столкновений в столице Анголы Луанде ускорился процесс возвращения в Португалию около 750 тысяч европейцев. Многие из них поселились в более консервативных северных регионах страны и в будущем сыграли важную политическую роль.

Эти стремительные изменения обеспокоили Спинолу, чьи консервативные инстинкты противоречили все более радикальным проектам его молодых коллег, и в сентябре 1974 года он подал в отставку. В течение следующих четырнадцати месяцев Португалия, казалось, двигалась к полномасштабной социальной революции. При энергичной поддержке MFA и бескомпромиссно ленинистской коммунистической партии (ПКП) Алвару Куньяла были национализированы банки и основные отрасли промышленности, а также осуществлена масштабная аграрная реформа — в частности, в Алентежу регионе Южной Португалии, где выращивали зерновые культуры и где большинство хозяйств все еще принадлежали крупным землевладельцам, которые нередко сами туда не наведывались.

Национализация была популярна в городах, а аграрная реформа, которая, по сути, была коллективизацией земли, на юге сначала двигалась за счет «спонтанных» захватов и присвоений участков местными арендаторами и работниками, подстрекаемыми коммунистами и их союзниками. Коммунисты находились в особенно выгодном положении, пользуясь заслуженной репутацией наиболее организованных и эффективных подпольных борцов против старого режима. Но та же практика в центре и на севере страны, где земля уже была разделена на тысячи небольших семейных владений, вызвала решительное сопротивление. Сельская, полная маленьких городков Северная Португалия была (и есть) глубоко католической: в 1972 году на каждые пятьсот душ там приходился один священник; для южной и центральной Португалии эта цифра составляла 1 до 4500, а на дальше юге еще меньше. Таким образом, антиклерикальные планы коллективизации коммунистов и крестьянских лидеров столкнулись с сильной и яростной оппозицией в густонаселенных северных регионах.

По сути, португальские революционеры 1974 года повторяли ошибку аграрных радикалов Испанской республики в тридцатых годах: стремясь навязать коллективистскую земельную реформу, основанную на социальных условиях юга, частным и более эффективным мелким землевладельцам севера, они обратили последних против них. На выборах в Учредительное собрание в апреле 1975 года коммунисты получили всего 12,5% голосов. Правые партии центра справились лучше, но главным победителем стала Португальская социалистическая партия, которую за два года до того в эмиграции основал Мариу Суареш. Он провел очень успешную кампанию под девизом «Социализму — да! Диктатуре — нет!» и получил 38% голосов.

MFA и коммунисты были недовольны итогами голосования, и Куньял открыто признал, что, если парламентский путь к власти будет заблокирован, возможно, придется избрать альтернативный путь. Итальянскому журналисту в июне 1975 года он объяснил: «Возможность такой демократии, как в Западной Европе, у нас исключена. Португалия не будет страной с демократическими свободами и монополиями. Она этого не позволит». С апреля по ноябрь напряженность росла. Иностранные комментаторы предупреждали о готовящемся коммунистическом перевороте, а союзники Португалии по НАТО и западноевропейские торговые партнеры обещали помощь и поддержку, если страна откажется от марксистской революции.

В конце года ситуация достигла апогея. 8 ноября Учредительное собрание в Лиссабоне было осаждено рабочими-строителями, и в течение двух недель ходили слухи о неминуемой «Лиссабонской коммуне» и даже гражданской войне между севером и югом. 25 ноября группы радикально настроенных солдат предприняли попытку государственного переворота. Сначала они имели молчаливую поддержку ПКП, но когда стало очевидно, что большая часть вооруженных сил и даже некоторые левые офицеры против восстания, даже Куньял отступился. Как позже признали некоторые руководители MFA, итоги выборов в апреле 1975 года заранее дискредитировали цели революционных офицеров: левые могли бы добиться парламентской демократии или революционного «переходного периода», но не того и другого одновременно.

В феврале 1976 года португальские военные, все еще эффективно контролировавшие страну почти через два года после государственного переворота, официально передали власть гражданским властям. Страна должна была управляться в соответствии с Конституцией, утвержденной в апреле 1976 года и которая продолжала отражать риторику и амбиции политических настроений 74 года, обязывая Португалию «перейти к социализму путем создания условий для демократического осуществления власти рабочими классами». На выборах в законодательные органы в том же месяце социалисты снова заняли первое место, хотя и с несколько меньшим количеством голосов, и Мариу Суареш сформировал первое почти за полвека демократически избранное правительство Португалии.

Перспективы португальской демократии оставались туманными — Вилли Брандт тогда был всего лишь одним из многих сочувствующих наблюдателей, которые видели в Соареше еще одного Керенского[352], — случайную ширму для недемократических сил, которые устранят его при первой возможности. Но Соареш выжил — и даже больше. Вооруженные силы остались в казармах, а роль их политически активного крыла все уменьшалась. Зато популярность коммунистов выросла: в 1976 году они получили уже 14,6% голосов, а еще через три года — 19%, по мере упадка экономики и разочарования умеренной политикой Суареша левым крылом его партии, которому он обещал скорое уничтожение капитализма в социалистической Португалии, но ценой отказа от их революционных амбиций.

В 1977 году парламент принял закон об аграрной реформе, который подтвердил недавнюю коллективизацию земли, но только на Юге, и наложил ограничения на объем земли, которую можно было изъять у действующих собственников. Этот шаг нивелировал риск аграрного конфликта и реакции со стороны консерваторов, но мало помог в быстром урегулировании экономического беспорядка, который достался в наследство демократической Португалии. Оставшись без дешевого сырья, которое поставляли бывшие колонии (и рынка, который они обеспечивали для ее неконкурентоспособного экспорта), без возможности, как раньше, поставлять в Западную Европу неквалифицированную рабочую силу и ограниченная требованиями МВФ сбалансировать бюджет и проводить жесткую финансовую политику, Португалия годами страдала от безработицы и недостаточного потребления.

Армия не полностью сошла со сцены: согласно Конституции 1976 года Революционный совет, который состоял из невыбранных представителей вооруженных сил, оставлял за собой право вето, и на протяжении 1980 года отклонил двадцать три законопроекта, в частности план правоцентристского правительства денационализировать государственные банки. Но он не возражал, когда парламент в течение последующих двух лет пересмотрел Конституцию (в 1982 году распустив и сам Революционный совет) и потихоньку убрал из оригинального текста антикапиталистический акцент.

На протяжении последующих двадцати лет у власти чередовались социалисты и их оппоненты — социал-демократы-центристы под руководством Анибала Каваку Силвы. Сам Мариу Суареш, который давно оставил антикапиталистическую риторику, заступил на пост президента страны в 1986 году — том самом году, когда Португалия стала членом Европейского сообщества. По западноевропейским стандартам, страна оставалась чрезвычайно бедной — сказывалась наследие Салазара. Но вопреки всем ожиданиям, Португалия избежала и «Белого» и «Красного террора». Коммунисты, хотя и были популярными в сельской местности юга и промышленных пригородах Лиссабона, оставались непреклонно жесткими при стареющем Куньяле, который держался у руля до 1992 года. Но их влияние постоянно уменьшалось. Репатриированным колонистам так и не удалось сформировать крайне правую партию озлобленных националистов. В сложившихся обстоятельствах появление демократической Португалии было очень значительным достижением.

Посетителю, пересекающему границу Франции с Испанией, скажем, в 1970 году, пропасть, разделяющая две стороны Пиренеев, казалась огромной. Тридцатилетнее правление Франко подчеркнуло социальную отсталость и культурную изоляцию, в которой Испания томилась на протяжении большей части последних двух столетий, и его авторитарный режим, казалось, еще больше расходился с современной европейской политической культурой, чем это было в начале. На первый взгляд шестидесятые годы, казалось, прошли мимо Испании: суровая цензура, жесткое соблюдение законов, регламентирующих, как одеваться и вести себя в обществе, повсеместная полиция и драконовские наказания политических критиков свидетельствовали о том, что этот край застыл во времени, а его исторический часы остановились в 1939 году.

Однако при ближайшем рассмотрении Испания — или, по крайней мере, северная Испания и города — менялись довольно быстро. Франко был жестким и по-настоящему реакционным диктатором, но, в отличие от своего соседа Салазара, он также был экономическим реалистом. В 1959 году Испания отбросила устаревшие подходы предыдущих двух десятилетий и, по настоянию министров — членов католического светского ордена «Opus Dei», приняла План национальной стабилизации, который должен был преодолеть хроническую испанский инфляцию и открыть страну для торговли и инвестиций. Первые результаты внедрения Плана были мучительными: девальвация, сокращение бюджета, замораживание кредитов и суровые и бескомпромиссные зарплатные ограничения снизили инфляцию, но заставили десятки тысяч испанцев уехать из страны в поисках заработка.

Но частный сектор, до сих пор сдерживаемый корпоративными правилами и давней политикой импортозамещения, был свободнее в расширении. Тарифы снизились, Испания присоединилась к Всемирному банку, Международному валютному фонду и Генеральному соглашению по тарифам и торговле, а также стала ассоциированным членом ОЭСР (в 1962 году Франко даже подал заявку на вступление в ЕЭС, которое было отклонено). Время, которое Франко выбрал для новой экономической политики, был благоприятным. В начале европейского послевоенного бума испанская внутренняя экономика была защищена от конкуренции, но вовремя начала открываться для внешней торговли. Начиная с 1961 года, ВНП начал стабильно расти. Процент рабочей силы, занятой на земле — один работник из двух в 1950 году — резко сократился, поскольку сельские рабочие с Юга и Запада переехали на север, чтобы работать на фабриках и в растущей туристической сфере и торговле: к 1971 году только один испанец из пяти остался в сельском хозяйстве. Уже к середине шестидесятых годов Испания перестала квалифицироваться как «развивающаяся страна» в соответствии с критериями ООН.

«Экономическое чудо» Франко не следует преувеличивать. Испания не была обременена остатками империи и, таким образом, не несла никаких экономических или социальных издержек деколонизации. Большая часть иностранной наличности, поступавшей в страну в шестидесятые годы, поступала не от экспорта товаров испанского производства, а от денежных переводов испанских рабочих-эмигрантов или отдыхающих из Северной Европы: короче говоря, экономическая модернизация Испании была в значительной степени побочным продуктом процветания других стран. За пределами Барселоны, Коста-Бравы, части Страны Басков и (в меньшей степени) Мадрида транспорт, образование, медицинская инфраструктура страны, а также сфера услуг до сих пор оставляли желать лучшего. Даже в 1973 году доход на душу населения в стране в целом все еще был ниже, чем в Ирландии, и составлял менее половины среднего показателя по ЕЭС.

Тем не менее социальные последствия даже ограниченной экономической модернизации были значительными. В то время, когда еще не существовало телевидения, Испания, возможно, и была отгорожена от культурных изменений, которые произошли в шестидесятые годы в других странах, но экономические диспропорции и разрушения, вызванные Планом стабилизации, вызвали широкое недовольство трудящихся. С конца шестидесятых годов и до смерти Франко забастовки, локауты, демонстрации и требования о заключении коллективных договоров и представительстве профсоюзов, стали неотъемлемой частью испанской жизни. Режим был непреклонен относительно каких-либо политических уступок, но не мог позволить себе демонстрировать свой слишком репрессивный характер тогда, когда в страну приезжало так много иностранцев: в 1966 году Испанию посетили 17,3 миллиона туристов, а за год до смерти Франко эта цифра выросла до 34 миллионов.

Испанские власти также не могли отказаться от сотрудничества и навыков растущей городской рабочей силы. Таким образом, они были вынуждены признать фактическое возникновение рабочего движения, сосредоточенного преимущественно в Каталонии и среди предприятий тяжелой промышленности Баскского региона. Вместе с неофициальным профсоюзами, основанными работниками государственного и банковского секторов и другими «белыми воротничками», которых становилось все больше, эта полуподпольная сеть представителей рабочих и наемных работников на момент смерти Франко имела за плечами почти десять лет опыта и деятельности.

Однако протест трудящихся в Испании был твердо ограничен вопросами хлеба и масла. К своим последним годам режим Франко — довольно похожий на режим Яноша Кадара в Венгрии — опирался не на открытые и жестокие репрессии, а скорее на что-то вроде принудительного пассивного общественного согласия. Студенты-бунтовщики, которые с 1956 года добивались большей самостоятельности кампусов и ослабления морального кодекса и иных ограничений, получили определенную свободу протестов и самоорганизации, но в строго определенных пределах; они даже могли рассчитывать на некоторую поддержку со стороны критиков режима внутри страны — в частности католиков-реформаторов и разочарованных «социальных фалангистов». Но все активные выражения сочувствия или сотрудничества в разных секторах — например, с бастующими шахтерами — были строго запрещены.[353] То же самое относилось и к взрослым критикам режима.

На самом деле любую политическую мысль нужно было держать под замком, а независимые политические партии были запрещены. До 1967 года страна не имела даже конституции, а имеющиеся права и процедуры в основном служили декорациями для западных партнеров Испании. Франко, как официальный «регент» монархии с вакантным местом короля, назначил молодого Хуана Карлоса, внука последнего короля Испании, своим будущим преемником, но для большинства наблюдателей вопрос монархии играл в испанской политике незначительную роль. Даже Церковь, все еще играющая важную роль в повседневной жизни многих испанцев, имела лишь ограниченную роль в государственной политике.

Традиционная роль Испании как оплота христианской цивилизации в мире материализма и атеизма была аксиомой, которую дети изучали в первых классах. Но саму католическую церковь (в отличие от «тайных монахов» — реформаторов из «Opus Dei») держали подальше от реальной власти, что разительно отличалось от духа «национального католицизма» в стиле Крестовых походов, что был присущ первому десятилетию режима.[354] В июне 1968 года, преклонившись перед современной реальностью, Франко впервые признал принцип свободы вероисповедания, позволив испанцам открыто совершать богослужения в церкви по своему выбору. Но к тому времени сама религия вступала в длительный период упадка: в стране, которая в начале шестидесятых могла похвастаться более чем 8000 семинаристами, двенадцать лет спустя их было менее 2000. В период с 1966 по 1975 год треть всех испанских иезуитов покинула Орден.

Военных также держали на безопасном расстоянии. Придя к власти в результате военного переворота, Франко очень хорошо понимал риски настраивания против себя военной касты, унаследовавшей чрезмерно развитое чувство ответственности за сохранение испанского государства и его традиционных ценностей. На протяжении всех послевоенных лет испанскую армию баловали и преувеличивали ее заслуги. Ее победу в Гражданской войне ежегодно отмечали на улицах крупнейших городов, а ее потери были демонстративно увековечены в монументальной Долине павших, строительство которой было завершено в сентябре 1959 года. Чины и награды множились: к моменту падения режима было 300 генералов, а их соотношение к офицерам других званий составляло 1:11, что было самым высоким показателем в Европе. В 1967 году Институциональный закон государства возложил на вооруженные силы официальную ответственность за обеспечение единства и территориальной целостности нации и защиту «институциональной системы».

Однако на практике вооруженные силы стали излишними. Франко десятилетиями оберегал свои вооруженные силы от любых иностранных или колониальных войн. В отличие от французской или португальской армий, они не потерпели унизительных поражений или вынужденных отступлений. Испания не сталкивалась с военными угрозами, а ее внутренней безопасностью занимались полиция, жандармы и специальные подразделения, сформированные для борьбы с террористами — реальными и воображаемыми. Армия, чья роль свелась к церемониальной, стала осторожной; ее традиционный консерватизм все чаще проявлялся в поддержке восстановления монархии, и по иронии судьбы эта связь оказалась благоприятной для демократических преобразований в стране.

Делами страны управлял избранный круг юристов, католических профессоров и государственных служащих, многие из которых имели личные интересы в частных компаниях, для которых своей деятельностью они создавали благоприятные условия. Но, поскольку формально политическая оппозиция была запрещена, именно из этих же правящих кругов, а не среди интеллигенции, ведущие светила которой остались в изгнании, придут идеи реформ, вызванные разочарованием в неэффективности управления, критикой из-за рубежа или примером Второго Ватиканского собора.

Франко умер 20 ноября 1975 года в возрасте 82 лет[355]. До конца отказываясь рассмотреть вопрос о какой-либо серьезной либерализации или передаче власти, он уже изжил себя даже для своих собственных сторонников, многие из которых сочувствовали демонстрантам, которые в начале года потребовали отмены ограничений для прессы и политических ассоциаций. Переход к демократии, таким образом, осуществлялся усилиями собственных министров и назначенцев Франко, что помогает объяснить его скорость и успех. На начальных этапах выхода Испании из франкизма традиционные силы демократических преобразований в Испании — либералы, социалисты, коммунисты, профсоюзы — играли подчиненную роль.

Через два дня после смерти Франко на престол взошел Хуан Карлос. Первое время, чтобы заверить армию, что внезапного разрыва с прошлым не будет, он оставил у власти старое правительство во главе с Карлосом Ариасом Наварро, последним премьер-министром Франко. Но в апреле 1976 года Ариас навлек на себя королевскую немилость, когда он подавил недавно сформированную Демократическую коалицию, коалицию все еще несанкционированных левых партий, и арестовал ее лидеров. В течение двух месяцев король назначил на место Ариаса одного из своих министров, Адольфо Суареса Гонсалеса.

Сорокачетырехлетний Суарес был типичным технократом эпохи позднего Франко; в течение одного года он даже служил главой фалангистского Национального движения самого каудильо[356]. Суарес оказался удивительно проницательным выбором. Он сформировал новую политическую партию, Союз демократического центра (СДЦ), и принялся убеждать действующую франкистскую ассамблею провести общенациональный референдум по политической реформе — по сути, одобрить введение всеобщего избирательного права и двухпалатный парламент. Сбитая с толку кем-то, кого они считали своим, франкистская старая гвардия согласилась — и 15 декабря 1976 года состоялся референдум, на котором более 94% проголосовали «за».

В феврале 1977 года Суарес санкционировал восстановление Испанской социалистической партии (ИСРП)[357], старейшей политической организации страны, которую теперь возглавлял молодой Фелипе Гонсалес Маркес из Севильи, с ранней молодости — активный участник подпольного движения. Одновременно с этим были легализованы профсоюзы, которые также получили право на забастовку. Первого апреля Суарес запретил и распустил Национальное движение, которое он сам когда-то возглавлял. Еще через неделю легализовал Испанскую коммунистическую партию, которую возглавлял Сантьяго Каррильо, и которая обязалась (чем кардинально отличалась от португальских товарищей) действовать в рамках перехода к парламентской демократии.

В июне 1977 года были проведены выборы для формирования Учредительного собрания с задачей написания новой Конституции. По результатам выборов, которые проходили в Испании впервые с 1936 года, СДЦ Суареса, получил 165 мест в парламенте. Следующая по результату партия, ИСРП Гонсалеса, смогла получить только 121 место, а остальные претенденты вместе взяли лишь 67 мандатов[358]. Во многих смыслах это был наилучший возможный результат: победа Суареса заверила консерваторов (многие из которых голосовали за него), что резкого поворота влево не будет, тогда как отсутствие четкого большинства обязывало его работать с депутатами левого крыла, которые разделяли ответственность за новую конституцию.

Эта Конституция (как и ожидалось, ее приняли на втором референдуме в декабре 1978 года) была в большинстве отношений вполне традиционной. Испания должна была стать парламентской монархией; не должно было быть официальной религии (хотя в качестве продуманной уступки Церкви католицизм был признан «социальным фактом»); избирательный возраст был снижен до восемнадцати лет; и смертная казнь была отменена. Но, совершив серьезный разрыв с недавним прошлым, Ассамблея включила в новые законы Испании право на автономию для исторических регионов страны, в частности Каталонии и Страны Басков.

Статья вторая Конституции подтверждала «неразрывное единство Испанского государства, общей и неделимой родины всех испанцев», но также признавала и гарантировала «право на автономию для национальностей и регионов, которые были ее частью, и солидарность между ними». Последующие статуты об автономии признавали давний факт языкового разнообразия и региональных различий в рамках Испанского государства, которое до сих пор было ультрацентрализованным. Они также признали непропорциональную демографии значимость Каталонии, и глубину автономистских настроений, как в Стране Басков, так и в Каталонии. Но то, что было даровано одним испанцам, вряд ли можно было утаить от других. В течение четырех лет Испания должна была быть разделена на семнадцать самоуправляющихся регионов, каждый со своим флагом и столицей. Не только каталонцы и баски, но и галисийцы, андалузцы, канарцы, валенсийцы, наваррцы и многие другие должны были быть признаны самобытными и самостоятельными.[359]

Однако в соответствии с новой конституцией Мадрид сохранил ответственность за оборону, правосудие и иностранные дела, что являлось неприемлемым компромиссом, особенно для баскских националистов. Как мы видели, ЭТА намеренно активизировала свою кампанию насилия и убийств в те месяцы, когда обсуждалась новая конституция. Объектами ее нападений были полицейские и солдаты — так ЭТА надеялась спровоцировать правительство на обратную реакцию и сорвать демократический процесс, который все больше грозил ослабить платформу экстремистов.

В 1981 году они могли достичь успеха. 29 января, когда экономическое недовольство достигло апогея (об этом речь пойдет ниже), а Каталония, Страна Басков, Галисия и Андалусия начали сепаратистские эксперименты по самоуправлению, его собственная партия, возмущенная не столько поражениями, сколько достижениями и автократическим стилем руководства, заставила Суареса уйти в отставку. Прежде чем другой политик СДЦ, Кальво Сотело, успел занять его место, в баскских провинциях разразилась всеобщая забастовка. Критикам с правого фланга казалось, что Испания неуправляема и находится на грани распада.

23 февраля полковник-лейтенант Антонио Техеро Молина из Гражданской гвардии захватил парламент. Сговорившись с ним, генерал Хайме Миланс дель Боск, командующий военным округом Валенсии, объявил чрезвычайное положение и призвал короля распустить кортесы и создать военное правительство. Хотя с позиции сегодняшнего дня действия Техеро и Миланса дель Боска кажутся театральными и неуклюжими, несомненно, традиции и прецеденты были на их стороне. Более того, сам парламент, или различные политические партии и их сторонники, мало что могли сделать, чтобы заблокировать военный переворот, а кому симпатизировала сама армия, было вообще непонятно.[360]

Результат этих событий и ход дальнейшей истории Испании определил король Хуан Карлос I. Он наотрез отказался выполнять требования заговорщиков и выступил по телевидению с речью, в которой категорически встал на защиту Конституции и недвусмысленно идентифицировал себя и монархию с новым демократическим большинством страны. Обе стороны, вероятно, были одинаково удивлены мужеством молодого короля, который до этого жил в тени своего назначения покойным диктатором; но теперь его судьба была безвозвратно связана с парламентским правлением. Не имея учреждения или символа, вокруг которого можно было бы сплотить свои силы, большинство полицейских, военных и других людей, ностальгирующих по старому режиму, отказались от мечтаний о восстании или реставрации и вместо этого ограничились поддержкой Народного альянса Мануэля Фраги, недавно созданной партии, целью которой была борьба с «самыми опасными врагами Испании: коммунизмом и сепаратизмом», но в рамках закона.

Дискредитация, которую Техеро [361]навлек на свое «дело», первоначально предоставила кортесам возможность сократить военный бюджет и принять давно запоздавший законопроект, легализующий разводы. Но большинство СДЦ все чаще оказывалось зажатым между клерикалистами и националистическими правыми, которые были недовольны скоростью перемен, обеспокоены региональной автономией и оскорблены ослаблением общественной морали новой Испании, и новыми напористыми социалистическими левыми, открытыми для компромисса по конституционным вопросам, но радикально настроенные в отношении рабочего движения и роста безработицы в стране.

Как и в Португалии, политические преобразования происходили в сложный экономический период. Ответственными за это в значительной мере были последние правительства франкистской эпохи, которые в 1970-1976 годах пытались завоевать популярность, увеличивая государственные расходы и количество рабочих мест в государственном секторе, предоставляя льготы на оплату электроэнергии, сдерживая цены, несмотря на рост зарплат, и уделяя мало внимания долгосрочной перспективе. К 1977 году начали проявляться последствия такой халатности: в июне того года, когда происходили общенациональные выборы, инфляция составляла 26% в год, государственная казна (и так давно истощена регрессивным налоговым режимом Франко) опустела, а безработица вступила в длинную восходящую кривую. В период с 1973 по 1982 год страна потеряла, по оценкам, 1,8 миллиона рабочих мест.[362]

Как и в недолговечной Республике 1930-х годов, Испания строила демократию в условиях экономического спада, и было много разговоров о том, что страна идет по пути Аргентины, где индексируемые зарплаты и субсидируемые правительством цены вырождались в гиперинфляцию. То, что этого удалось избежать, большая заслуга сторон, подписавших так называемые пакты Монклоа в октябре 1977 года, первые из ряда договоренностей, согласованных между политиками, представителями работников и работодателями, в которых они утвердили решение начать широкие реформы — девальвацию валюты, разработку доходной политики, контроль над правительственными расходами и структурные реформы в раздутом и расточительному государственном секторе.

Пакты Монклоа и дальнейшие договоренности (последнее соглашение было подписано в 1984 году) не творили чудес. Отчасти благодаря второму нефтяному шоку кризис платежного баланса страны неуклонно усугублялся; многие мелкие фирмы закрылись, а безработица и одновременно инфляция росли, спровоцировав волну забастовок, а также ожесточенные расколы внутри левых профсоюзов и Коммунистической партии, не желающей продолжать разделять ответственность за социальные издержки демократического перехода. Но без Договоров эти разногласия и их социальные последствия почти наверняка были бы еще более серьезными.

На выборах в октябре 1982 года, в разгар экономических трудностей, Социалистическая партия получила абсолютное большинство в парламенте, а Фелипе Гонсалес занял пост премьер-министра, который он будет занимать в течение следующих четырнадцати лет. Демократы-центристы СДЦ Суареса, возглавлявшие переход от франкизма, были практически исключены из парламента, получив всего два места. Коммунистическая партия получила четыре мандата: это было позорное поражение, которое повлекло отставку Сантьяго Каррильо. Отныне испанская политика должна была следовать образцу остальной Западной Европы, сгруппировавшись вокруг левоцентристского и правоцентристского, в данном случае Народного альянса Фраги (переименованного в Народную партию в 1989 году), который получил неожиданные 26,5% голосов.

Кампания Социалистической партии опиралась на популистскую и антикапиталистическую программу, а среди ее обещаний были сохранение рабочих мест и зарплат рабочих и выход Испании из НАТО. Впрочем, оказавшись у власти, Гонсалес продолжил политику жесткой экономии, начал модернизацию (а позже — прогрессивную приватизацию) испанской промышленности и услуг, а в 1986 году победил многих своих сторонников на референдуме относительно членства в НАТО, которое он теперь поддерживал.[363]

Такие изменения направления не способствовали взаимопониманию Гонсалеса с традиционными социалистами, чью партию он теперь вел прочь от ее давней марксистской миссии.[364] Но для политика, которого в основном поддерживали мужчины и женщины слишком молодые, чтобы помнить Гражданскую войну, и открыто заявленная цель которого заключалась в преодолении отсталости, старые идейные левые были частью проблемы, а не решения. По мнению Гонсалеса, будущее Испании было не в социализме, а в Европе. 1 января 1986 года Испания вместе с Португалией стали полноправными членами Европейского сообщества.

Переход европейского Средиземноморья к демократии был наиболее удивительным и неожиданным поворотом этой эпохи. В начале 1980-х годов в Испании, Португалии и Греции не только состоялось мирное превращение в парламентскую демократию — во всех трех странах местные социалистические партии, за несколько лет до того подпольные и демонстративно антикапиталистические организации, теперь стали главной политической силой, которая, стояла на центристских позициях. Режимы Салазара и Франко исчезли не только из властных кабинетов, но и из памяти, тогда как новое поколение политиков соревновались за благосклонность молодого, «современного» электората.

На это было несколько причин. Одна, о которой мы уже упоминали, состояла в том, что, в Испании сильно отставало политическое государство, а не общество в целом. Экономическое развитие последнего десятилетия правления Франко и вызванная им широкомасштабная социальная и географическая мобильность означали, что повседневная жизнь и ожидания в Испании изменились гораздо больше, чем предполагали сторонние наблюдатели, которые все еще смотрели на страну через призму 1936-56 годов. Молодым людям в Средиземноморской Европе не составляло труда адаптироваться к социальным порядкам, давно знакомым дальше на север; действительно, они уже делали это и до политических революций. Им не терпелось избавиться от ограничений предыдущей эпохи, и они не скрывали скепсиса относительно политической риторики левых или правых, а старые привязанности их не интересовали. Посетители Лиссабона или Мадрида в постпереходные годы неизменно удивлялись отсутствием каких-либо упоминаний о недавнем прошлом, будь то в политике или культуре.[365]

То, что 1930-е вскоре должны были потерять актуальность, пророчески изобразил Ален Рене в «Война закончилась» — печальном элегическом фильме 1966 года. В нем испанский коммунист-эмигрант тайно приезжает из Парижа в Мадрид, отважно провозит революционную литературу и планы «рабочего восстания», которое, как он знает, никогда не произойдет. «Разве вы не понимаете? — пытается он объяснить своим партийным руководителям в Париже, которые мечтают о возрождении надежд 1936 года. — Испания стала лирическим прибежищем левых, мифом ветеранов прошлых войн. Тем временем в Испанию ежегодно приезжают в отпуск 14 миллионов туристов. Реальность мира против нас». Неслучайно сценарий к фильму написал Хорхе Семпрун, который на протяжении многих лет сам был активным испанским коммунистом, пока не вышел из партии, разочарованный ее ностальгической зашореностью.

К началу восьмидесятых нежелание молодых испанцев зацикливаться на недавнем прошлом не вызывало сомнений и проявлялось, в частности, демонстративном отказе от старых норм общественного поведения: в речи, в одежде и особенно в сексуальных нравах. Популярные фильмы Педро Альмодовара предлагают своего рода сознательную инверсию пятидесяти лет затхлого авторитарного правления, упражнение в новых контркультурных условностях. Эти ленты содержат хитрый экзистенциальный поворот выбранной тематики, а говорится в них обычно о смущенных молодых женщинах в сексуально наэлектризованной обстановке. В кинофильме «Пепи, Люси, Бом и остальные девушки» (1980), который вышел лишь через три года после первых демократических выборов в стране, персонажи многозначительно смеются над «общими эрекциями[366]» и «войной эротизма, которая нас поглощает».

Тем более иронично, что эти изменения стали возможными не благодаря культурным или политическим радикалам и новаторам, а благодаря консервативным государственным деятелям, которые сами происходили из старого режима. Константинос Караманлис, Антониу де Спинола и Адольфо Суарес — как и Михаил Горбачев несколько лет спустя — были характерными продуктами системы, которую они помогли демонтировать. Правда, Караманлис был в изгнании во время правления полковников; но он был ярым узколобым националистом, как и все остальные, и, кроме того, он нес прямую ответственность за фальсификацию выборов в Греции 1961 года, которые сыграли столь важную роль в дискредитации послевоенной системы и приведении армии к власти.

Но этим людям доверяли их избиратели. Именно это и позволило им демонтировать те авторитарные институты, которым они когда-то верно служили. Им на смену пришли социалисты — Суареш, Гонсалес, Папандреу, — которые убедительно заверили своих сторонников в непоколебимом радикализме, проводя при этом умеренную и часто непопулярную экономическую политику, навязанную им обстоятельствами. По словам одного известного испанского эксперта, ради преобразований «франкисты должны были притвориться, что они никогда не были франкистами, а левые конъюнктурщики — что они все еще привержены левым принципам».

Таким образом, обстоятельства времени заставили многих буквально за один день отречься от давних принципов и позиций. Знакомый душок благоразумно нарушенных обещаний и удобно измененных воспоминаний, которым в те годы пропиталась общественная жизнь Средиземноморья, в определенной степени объясняет скепсис и аполитичность, присущие новому поколению во всех трех странах. Но тех, кто верно и неотступно продолжал исполнять старые обязанности, от коммунистов до фалангистов, события выталкивали на обочину. Постоянство не могла заменить актуальности.

В конце концов, Испания, Португалия и Греция смогли почти без усилий вернуться на «Запад», несмотря на их добровольную политическую изоляцию, потому что их внешняя политика всегда была совместимой — даже согласованной с политикой государств НАТО или ЕЭС. Институты холодной войны, не говоря уже об общем антикоммунизме, способствовали расширению связей и сотрудничества между плюралистическими демократиями и военными или клерикалистскими диктатурами. После многих лет встреч, переговоров, планирования или просто улаживания различных дел с невыборными лидерами стран Средиземноморья, северные американцы и западные европейцы давно перестали громко возмущаться внутренней ситуацией в Мадриде, Афинах и Лиссабоне.

Для большинства наблюдателей, в том числе многих критиков внутри этих стран, неприглядные режимы Южной Европы были не столько морально несостоятельными, сколько институционально устаревшими. И, конечно, их экономика в основных отношениях была похожа на экономику других западных стран и уже хорошо интегрирована в международные рынки денег, товаров и рабочей силы. Даже Португалия Салазара была узнаваемой частью международной системы капитализма — хотя и не без проблем. Образованный средний класс, особенно в Испании, в своих стремлениях равнялся на менеджеров, бизнесменов, инженеров, политиков и государственных служащих из Франции, Италии или Британии не меньше, чем в моде. Несмотря на всю отсталость, общества европейского Средиземноморья уже принадлежали к миру, к которому теперь стремились присоединиться на равных условиях, и отход от авторитаризма только способствовал этому процессу. Их элиты, которые ранее решительно смотрели в прошлое, теперь развернули взгляд на север. Оказалось, что география победила историю.

Между 1973 и 1986 годами Европейское сообщество пережило один из своих периодических всплесков активности и экспансии, то, что один историк назвал «последовательностью нерегулярных больших взрывов». Президент Франции Жорж Помпиду, которого смерть де Голля освободила от давления неодобрения со стороны патрона, и который, как мы помним, был весьма обеспокоен стратегическими последствиями Новой восточной политики Вилли Брандта, четко дал понять, что он будет приветствовать членство Великобритании в Европейском сообществе. В январе 1972 года в Брюсселе Сообщество одобрило присоединение к нему Британии, Ирландии, Дании и Норвегии, которое вступило в силу через год.

Успешная заявка на членство Британии стала результатом работы премьер-министра консерватора Эдварда Хита, единственного британского политического лидера со времен Второй мировой войны, который недвусмысленно и горячо поддерживал то, чтобы связать судьбу своей страны с ее континентальными соседями. Когда Лейбористская партия в 1974 году вернулась к власти и провела референдум по членству Британии в Сообществе, население проголосовало «за» в соотношении 17,3 миллиона против 8,4 миллиона. Но даже Хит не мог заставить британцев, а особенно англичан, «чувствовать себя» европейцами, и значительная часть избирателей как справа, так и слева, продолжали сомневаться в преимуществах бытия «в Европе». Тем временем норвежцы были абсолютно убеждены, что им лучше быть отдельно: на референдуме в сентябре 1972 года 54% населения страны отвергли членство в Европейском сообществе и избрали взамен ограниченное соглашение о свободной торговле с Сообществом. Двадцать два года спустя это решение было подтверждено во время голосования с почти идентичными результатами[367].

Членство Британии в Сообществе в более поздние годы оказалось неоднозначным — премьер-министр Маргарет Тэтчер высказывалась против новых проектов все более тесного союза и требовала, чтобы Британии возместили ее «переплату» в общий бюджет. Но в семидесятые годы у Лондона были свои собственные проблемы, и, несмотря на инфляционное влияние членства, он был рад стать частью торговой зоны, которая в настоящее время обеспечивает треть внутренних инвестиций Великобритании. Первые прямые выборы в новый Европейский парламент были проведены в 1979 году — до этого членов европейского законодательного органа, заседавших в Страсбурге, выбирали соответствующие национальные законодательные органы, — но не вызвали большого интереса у населения. В Великобритании явка была предсказуемо низкой, всего 31,6%; но тогда она не была особенно высокой в других местах — во Франции только трое из пяти избирателей потрудились проголосовать, в Нидерландах еще меньше.

Присоединение трех стран «северного фланга» к ЕС было относительно беспроблемным, как для новичков, так и для старых членов. Ирландия была бедной, но крошечной, в то время как Дания и Великобритания были богатыми и, следовательно, вносили в общий бюджет больше, чем получали. Как и следующий раунд расширения за счет богатых стран в 1995 году, когда Австрия, Швеция и Финляндия присоединились к тому, что к тому времени было Европейским союзом, новые участники пополнили казну и влияние расширяющегося сообщества, незначительно увеличив его расходы и не конкурируя в чувствительных областях с существующими членами. Другое дело — новоприбывшие с Юга.

Греция, как и Ирландия, была маленькой и бедной, и ее сельское хозяйство не представляло угрозы для французских фермеров. Поэтому, несмотря на некоторые институциональные препятствия (к примеру, православная церковь имела официальный и влиятельный статус, а гражданские браки были запрещены до 1992 года) против ее вступления, который, в частности, отстаивал президент Франции Жискар д'Эстен, мощных аргументов не было. Но когда речь зашла о Португалии и (особенно) Испании, французы оказали ожесточенное сопротивление. Вино, оливковое масло, фрукты и другие фермерские продукты гораздо дешевле производить и продавать на юге Пиренеев; если бы Испания и Португалия присоединились к общему европейскому рынку на равных условиях, иберийские фермеры могли бы составить французским производителям мощную конкуренцию.

Поэтому Португалии и Испании понадобилось девять лет, чтобы вступить в Европейское сообщество, тогда как заявку Греции удовлетворили менее чем за шесть. За это время имидж Франции среди населения этих стран, обычно положительный на Иберийском полуострове, стремительно ухудшился: к 1983 году, когда две трети острых раундов переговоров уже было позади, только 39% испанцев «положительно относились к Франции — неблагоприятное начало их совместного будущего. Отчасти проблема заключалась в том, что вступление средиземноморских государств в Европейский союз тянуло за собой не только компенсацию для Парижа в виде дальнейшего увеличения дотаций французским фермерам из бюджета Сообщества. Испания, Португалия и Греция вместе добавили Сообществу 58 миллионов населения, большая часть которого была бедной, а значит, могла претендовать на различные программы и льготы из фондов Брюсселя.[368]

Действительно, после расширения за счет трех бедных аграрных стран общая сельскохозяйственная политика получила новое тяжелое бремя, а Франция перестала быть ее главным бенефициаром. После всевозможных кропотливых переговоров и соглашений французам компенсировали их «потери». Соответственно, новые члены получили компенсацию за собственные неудобства и за долгий «переходный период», который Франция смогла навязать, прежде чем разрешить им экспорт в Европу на равных условиях. «Интегрированные средиземноморские программы», которые, по сути, были программами региональных субсидий, получили Испания и Португалия после их вступления в европейское сообщество в 1986 году, но грекам в 1981 году этого не предлагали. Благодаря угрозам вывести Грецию из Сообщества в случае отказа Андреас Папандреу добился распространения программ и на Грецию!

Именно в эти годы Европейское сообщество приобрело свой нелестный имидж своего рода институционализированного рынка скота, на котором страны заключают политические союзы за материальное вознаграждение. И награда была реальной. Испанцы и португальцы неплохо заработали на «Европе» (хотя и не так хорошо, как Франция), испанские переговорщики стали особенно искусными в продвижении и обеспечении финансовых интересов страны. Но больше всего выиграли именно Афины: несмотря на то, что в восьмидесятые Греция сначала отставала от остального Сообщества (а в 1990 году вместо Португалии стала самым бедным ее членом), она получила много преимуществ от членства.

На самом деле, это было потому, что Греция была настолько бедна — к 1990 году половина беднейших регионов Европейского сообщества были греческими, — она так преуспела. Для Афин членство в ЕС стало вторым Планом Маршалла: только за 1985-1989 годы Греция получила 7,9 миллиарда долларов из фондов ЕС, что пропорционально населению больше, чем любая другая страна. Пока в очереди не было других бедных стран, главные государства-плательщики Сообщества, в том числе Западная Германия, могли осилить такую степень щедрости перераспределения — цену согласия Греции с решениями Сообщества. Но после дорогостоящего объединения Германии и с перспективой создания нового пула неимущих государств-кандидатов из Восточной Европы прецедент щедрости, что имел место в годы присоединения средиземноморских стран, окажется обременительным и спорным.

Чем больше оно росло, тем труднее становилось управлять Европейским сообществом. Требование единогласия в межправительственном Совете министров приводило к бесконечным дебатам. На принятие решений могли уйти годы — для того чтобы в кабинетах Совета родилась одна директива по определению и регламентации минеральной воды, понадобилось одиннадцать лет. Надо было что-то делать. Уже давно существовало единодушное мнение, что европейский «проект» требует формулировки цели и вливания энергии: конференция в Гааге, которая состоялась в 1969 году, была первой из ряда встреч, призванных «перезапустить» Европу, а личная дружба между президентом Франции д'Эстеном и канцлером Германии Шмидтом в 1975-1981 годах благоприятствовала такой повестке дня.

Но было легче продвигаться за счет негативной экономической интеграции — снятия тарифов и торговых ограничений, субсидирования неблагополучных регионов и секторов — чем договариваться о целенаправленных критериях, требующих позитивных политических действий. Причина была достаточно проста. До тех пор, пока будет достаточно наличных средств, экономическое сотрудничество может быть представлено как чистая выгода для всех сторон; в то время как любое политическое движение в направлении европейской интеграции или координации косвенно угрожает национальной экономике и ограничивает внутреннюю политическую инициативу. Только когда могущественные лидеры доминирующих государств по своим собственным причинам согласятся работать вместе для достижения какой-то общей цели, могут произойти изменения.

Таким образом, именно Вилли Брандт и Жорж Помпиду запустили первую систему валютной координации, «валютную змею»; Гельмут Шмидт и Жискар д'Эстен развили ее в Европейскую валютную систему (ЕВС); а Гельмут Коль и Франсуа Миттеран, их преемники, стали вдохновителями Маастрихтского договора 1992 года, который дал рождение Европейскому Союзу. Именно д'Эстен и Шмидт также изобрели «дипломатию на высшем уровне» как способ обойти препятствия громоздкой наднациональной бюрократии в Брюсселе — еще одно напоминание о том, что, как и в прошлом, франко-германское сотрудничество было необходимым условием для объединения Западной Европы.

Толчком для франко-германских действий в 1970-х было экономические беспокойство. Европейская экономика росла в лучшем случае медленно, инфляция была хронической, а неуверенность, которую породил коллапс Бреттон-Вудской системы, означала, что курсы валют неустойчивы и непредсказуемы. «Валютная змея», ЕВС и экю были не лучшими решениями из-за своего регионального характера, постепенно заменяя доллар немецкой маркой в качестве стабильной валюты для европейских банкиров и рынков. Несколько лет спустя замена национальных валют евро, несмотря на все ее разрушительные символические последствия, стала логичным следующим шагом. Таким образом, окончательное появление единой европейской валюты стало результатом прагматичных ответов на экономические проблемы, а не шагами продуманной стратегии на пути к заранее определенной европейской цели.

Тем не менее, убедив многих наблюдателей — особенно до сих пор скептически настроенных социал-демократов — в том, что экономическое восстановление и процветание больше не могут быть достигнуты только усилиями на национальном уровне, успешное валютное сотрудничество западноевропейских государств послужило неожиданным шагом к другим формам коллективных действий. Поскольку ни одна влиятельная группа интересов не высказывала принципиального возражения, главы государств и правительств Сообщества в 1983 году подписали Торжественную декларацию, в которой обязались в будущем основать Европейский Союз. Точные очертания такого Союза позднее были определены во время переговоров относительно Единого европейского акта (ЕЕА), который был принят Европейским советом в декабре 1985 года и вступил в силу в июле 1987 года.

ЕЕА стал первым значимым пересмотром первоначального Римского договора. Статья первая довольно четко провозглашала, что «европейское сообщество и европейское политическое сотрудничество должны поставить себе цель совместно содействовать достижению конкретного прогресса в вопросе европейского единства». И заменив «Сообщество» на «Союз» лидеры двенадцати государств-членов сделали решающий принципиальный шаг вперед. Но подписавшие стороны избежали или отложили все действительно спорные дела, особенно растущее бремя сельскохозяйственного бюджета Союза. Они также осторожно обходили досадное отсутствие какой-либо общей европейской политики в области обороны и иностранных дел. В разгар новой «холодной войны» 1980-х годов и накануне решающих событий, которые разворачивались в нескольких десятках километров восточнее, государства — члены Европейского Союза были решительно сосредоточены на внутренних вопросах, прежде всего на совместном рынке, который охватывал более 300 миллионов человек.

Они согласились целенаправленно продвигаться в сторону по-настоящему единого рынка товаров и рабочей силы (который был создан в 1992 году) и принять систему «голосования квалифицированным большинством» в процессе принятия решений в Союзе. Под «квалифицированным» имеется в виду, что большие страны (в частности Великобритания и Франция) настаивали, что будут сохранять право блокировать предложения, которые сочтут вредными для их национальных интересов. Это были реальные изменения, и их можно было согласовать, ведь к единому рынку одобрительно относились все, от Маргарет Тэтчер до «Зеленых», хотя и по совершенно разным причинам. Эти изменения способствовали и предвосхищали подлинную экономическую интеграцию следующего десятилетия.

Отход от системы национальных вето в Европейском совете был неизбежным, поскольку решение должно было принимать все более громоздкое сообщество государств, которое всего за тринадцать лет увеличилось вдвое, и уже ожидало заявки на членство от Швеции, Австрии и других кандидатов. Чем больше их становилось, тем более привлекательным — и определенным образом «неизбежным» — становился будущий Европейский Союз для тех, кто еще не вошел в него. Однако для граждан государств-членов важнейшей чертой тогдашнего Европейского Союза было не то, каким образом им руководили (в этом вопросе большинство его населения оставались сущими невеждами), как и проекты более тесной интеграции со стороны его лидеров, а количество денег, которое проходило через его казну, и то, как эти деньги распределялись.

Первоначальный Римский договор предусматривал только одну инстанцию, которая имела четкую задачу определять регионы в пределах государств-членов, которые нуждались в помощи, а затем выделять им средства Сообщества — через Европейский инвестиционный банк, образованный по настоянию Италии. Но поколение спустя региональные расходы в форме денежных субсидий, прямой помощи, стартовых фондов и других инвестиционных стимулов стали ведущим источником расширения бюджета в Брюсселе и, безусловно, самым влиятельным рычагом в распоряжении Сообщества.

Причиной этого было сочетание региональной политики внутри отдельных государств-членов и рост экономических разногласий между самими государствами. В первые послевоенные годы европейские государства оставались унитарными, управляемыми из центра. Местному многообразию или традициям в них придавали мало значения. Наличие местной власти в регионах признала только новая итальянская Конституция 1948 года; и даже то ограниченное местное самоуправление, которое она провозглашала, существовало на протяжении четверти века только на бумаге. Но именно тогда, когда местные требования автономии стали серьезным фактором во внутренних политических расчетах во всей Европе, Европейское сообщество из собственных соображений внедрило систему региональных фондов, начало которой положил в 1975 году Европейский фонд регионального развития (ЕФРР).

С точки зрения брюссельских бюрократов ЕФРР и другие, так называемые, структурные фонды имели две цели. Одна заключалась в решении проблемы экономической отсталости и неравенства внутри Сообщества, где, как очень четко провозглашал Единый европейский акт, все еще доминировала послевоенная культура «роста». С каждой новой волной расширения появлялись новые неравенства, которые требовали внимания и компенсирования ради успеха экономической интеграции. Итальянский Юг больше не был, как когда-то, единственной зоной бедности — большая часть Ирландии; части Великобритании (Северная Ирландия, Уэльс, Шотландия, Север и Запад Англии); большинство регионов Греции и Португалии; Южная, Центральная и Северо-Западная Испания — все они были бедны и нуждались в значительных субсидиях и перераспределении центральной помощи, чтобы иметь возможность когда-нибудь сравняться с другими.

В 1982 году, если средний доход в Европейском сообществе взять за 100, в Дании, ее самом богатом члене, он составлял 126, в Греции — лишь 44. До 1989 года ВВП на душу населения в Дании все еще был вдвое выше, чем в Португалии (в США разница между богатыми и бедными штатами составляла только две трети). И это были средние показатели по странам — региональные различия были еще более глубокими. Даже в богатых странах были регионы, которые могли претендовать на помощь: когда в середине 1990-х годов Швеция и Финляндия присоединились к Союзу, их арктические регионы, малонаселенные и полностью зависимые от грантов на содержание и других субсидий от Стокгольма и Хельсинки, теперь тоже могли претендовать на помощь Брюсселя. Чтобы исправить географические и рыночные деформации, которые привели к зависимости испанской Галисии или шведского Вастерботтена, агентства в Брюсселе выделили большие суммы денег, принося несомненные местные выгоды, но также создавая дорогостоящие, громоздкие и иногда коррумпированные местные бюрократические структуры в рамках этого процесса.

Вторым мотивом чрезвычайно дорогостоящих проектов регионального финансирования в Европе (под конец века различные «структурные» фонды в целом съедали 35% всех расходов ЕС) было предоставление Европейской комиссии в Брюсселе возможности обойти несговорчивые центральные правительства и напрямую сотрудничать с региональными группами интересов внутри государств-членов. Эта стратегия оказалась очень успешной. С конца 1960-х годов регионалистские настроения росли (в некоторых случаях возрождались) повсюду. Активисты организации «Quondam» в 1968 году, подменяя любовь к региону политической догмой, пытались возродить и использовать в Юго-Западной Франции старый окситанский язык. Как и их единомышленники-активисты в Бретани, они нашли общий язык с каталонскими и баскскими сепаратистами, шотландскими и фламандскими националистами, североитальянскими сторонниками отделения и многими другими, и все они выражали общее возмущение «неправильным управлением» из Мадрида, или Парижа, или Лондона, или Рима.

Новая политика в регионах касалась многих перекрывающих друг друга подкатегорий — исторических, языковых, религиозных; стремления к автономии, самоуправлению или даже полной национальной независимости, — но в целом разделенных на богатые провинции, возмущенные необходимостью субсидировать бедные регионы своей страны, и исторически неблагополучные или недавно деиндустриализованные зоны, недовольные тем, что ими пренебрегают безответственные национальные политики. К первой категории принадлежали Каталония, Ломбардия, бельгийская Фландрия, западногерманский Баден-Вюртемберг или Бавария и регион Рона-Альпы в Юго-Восточной Франции (который к 1990 году вместе с Иль-де-Франс обеспечивал почти 40% ВВП Франции). Вторую категорию представляли Андалусия, большая часть Шотландии, франкоязычная Валлония и многие другие.

Обе категории могли выиграть от европейской региональной политики. Богатые регионы типа Каталонии или Баден-Вюртемберга открыли офисы в Брюсселе и научились лоббировать свои интересы. Например, для того, чтобы получить инвестиции или чтобы политика большого Сообщества предоставляла преимущества местным, а не национальным институтам. Политические представители регионов, которым повезло меньше, так же быстро научились добывать гранты и помощь из Брюсселя: это давало им возможность увеличивать свою популярность на местах — и соответственно оказывать давление на уступающую власть в Дублине или Лондоне, чтобы они поощряли и даже дополняли щедроты Брюсселя. Такое положение дел устраивало всех: из европейских сокровищниц могли течь миллионы на поддержку туризма на малонаселенном западе Ирландии или на налоговое стимулирование, чтобы привлечь внимание инвесторов к регионам хронической безработицы в Лотарингии или Глазго. Но получатели этих выгод становились верными «европейцами», лишь когда осознавали собственный интерес. Ирландия благодаря этому заменила или обновила большую часть устаревшей транспортной инфраструктуры и канализации, и среди бедных периферийных государств-членов так делала не только она.[369]

Единый европейский акт расширил полномочия Сообщества во многих сферах (в частности в защите окружающей среды, рынке труда, местных проектах исследований и развития), в которых ЕС ранее не участвовал, и все это повлекло за собой распределение брюссельских средств непосредственно местным агентствам. Эта громоздкая «регионализация» Европы была забюрократизированной и дорогостоящей. Возьмем один крошечный пример, которых можно насчитать сотни: итальянский регион Альто-Адидже/Южный Тироль, расположенный на северной границе страны с Австрией, был официально классифицирован Брюсселем в 1975 году как «горный» (неоспоримое утверждение); тринадцать лет спустя он был официально объявлен более чем на 90% «сельским» (не менее очевидная для любого случайного путешественника характеристика) или — на брюссельском жаргоне — «целевой зоной 5-b». В этом двойном качестве Альто-Адидже в настоящее время имеет право на получение средств на охрану окружающей среды; субсидий на поддержку сельского хозяйства; субсидий на улучшение профессиональной подготовки; субсидий на поощрение традиционных ремесел; и субсидий на улучшение условий жизни в целях сохранения населения.

Соответственно, в период с 1993 по 1999 год крошечный Альто-Адидже получил в общей сложности 96 миллионов экю (по курсу 2005 года это была бы примерно такая же сумма в евро). В так называемый «Третий период» европейского структурного финансирования, запланированный на 2000-2006 годы, в распоряжение провинции должно было быть выделено еще 57 миллионов евро. В соответствии с «Целью 2» эти деньги должны быть потрачены только в интересах 83 000 жителей, проживающих «исключительно» в горных или «сельских» зонах. С 1990 года один отдел местного правительства в Больцано, столице провинции, был посвящен исключительно обучению местных жителей, как извлечь выгоду из «Европы» и европейских ресурсов. С 1995 года провинция также имеет офис в Брюсселе (совместно с соседней итальянской провинцией Трентино и австрийским регионом Тироль). Официальный веб-сайт провинции Больцано (доступен на итальянском, немецком, английском, французском и ладино, диалекте швейцарско-романского языка) и является горячо проевропейским — еще бы.

В результате в Южном Тироле и других местах интеграция континента «снизу вверх», как настаивали сторонники такой политики, казалось, действительно была успешной, пусть и дорогой. Когда в 1985 году был основан «Совет [позже Ассамблея] европейских регионов», ее членами уже были 107 регионов, а позже присоединилось еще больше. Нáчало действительно формироваться что-то на вроде объединенной Европы. Регионализм, бывший когда-то делом горстки ностальгических фольклористов, теперь предлагался в качестве альтернативной, «субнациональной» идентичности: вытеснение самой нации и тем более легитимное, что оно пришло с официальным одобрением из Брюсселя и даже — хотя и с явно меньшим энтузиазмом — из национальных столиц.

Жители этого все более разобщенного Сообщества, граждане которого теперь исповедовали многочисленные избирательные симпатии, имеющие различный культурный резонанс и повседневную значимость, были, возможно, менее однозначно «итальянцами», «британцами» или «испанцами», чем в прошлые десятилетия; но от этого они не обязательно чувствовали себя более «европейскими», несмотря на неуклонное распространение «европейских» ярлыков, выборов и институтов. Бурное увеличение количества учреждений, средств массовой информации, институтов, представителей и фондов дало много пользы, но не завоевало большой любви. Одной из причин, возможно, было само обилие официальных источников распределения и контроля за управлением европейской щедростью: и без того сложный механизм современного государственного управления, его министерства, комиссии и управления, теперь был удвоен и даже утроен сверху (Брюссель) и снизу (провинция или регион).

Следствием была не только бюрократия невиданных масштабов, но и коррупция, которую стимулировал и поощрял сам объем доступного финансирования, значительная часть которого была связана с преувеличением или даже изобретением местных потребностей, и таким образом, создавала немало условий для коррупционных злоупотреблений на местах. Такие нарушения оставались невидимыми для брюссельских бюрократов, но они угрожали дискредитацией всей инициативы в глазах даже тех, кто ею пользовался. В те годы собственные достижения «Европы», что и так страдала от восприятия ее как политики, которую творят далекие государственные служащие, которых никто не выбирал, и обильных слухов о том, как политики наживаются и греют руки, обернулись против нее.

Знакомые недостатки местной политики — клиентоориентированность, коррупция, манипуляции, — которые, как считалось, преодолели более управляемые национальные государства, теперь вновь проявились уже в континентальном масштабе. Общественная ответственность за случающиеся время от времени «евроскандалы» была предусмотрительно переложена национальными политиками на плечи невидимого класса неизбираемых «еврократов», плохая репутация которых не имела политической цены. В то же время раздувающийся бюджет Сообщества защищался его получателями и адвокатами во имя межнациональной «гармонизации» или законной компенсации (и подпитывался за счет, казалось бы, бездонных средств Сообщества).

Другими словами, «Европа» начинала представлять значительный «моральный риск», как злорадно настаивали ее придирчивые критики, в частности в Великобритании. Процесс преодоления разобщенности континента чисто техническими средствами, который длился десятилетиями, казался явно политическим и одновременно не имел обоснованной легитимности традиционного политического проекта, который воплощает избранный и известный политический класс. Поскольку у «Европы» была особая цель, ее экономическая стратегия все еще основывалась на расчетах и амбициях 1950-х. Что же касается ее политики, то уверенный и навязчивый тон выступлений Европейской комиссии — как и авторитетность и открытые чековые книжки, с которыми европейские эксперты появлялись в отдаленных регионах, — выдавали стиль управления, прочно укоренившийся в период расцвета социал-демократии в начале шестидесятых годов.

Несмотря на все их похвальные усилия преодолеть недостатки национального политического проектирования, мужчины и женщины, которые строили «Европу» в семидесятых и восьмидесятых годах, все еще были на удивление провинциальными. Их величайшее транснациональное достижение того времени — Шенгенское соглашение, подписанное в июне 1985 года, — красноречивый и показательный пример этого. В соответствии с условиями этого соглашения Франция, Западная Германия и страны Бенилюкса согласились демонтировать свои общие границы и ввести общий режим паспортного контроля. Отныне было легко перебраться из Германии во Францию, точно так же, как уже давно было нетрудно перемещаться, скажем, между Бельгией и Голландией.

Но странам, подписавшим Шенгенское соглашение пришлось взять на себя обязательства по обеспечению более строгого таможенного и визового режима между собой и странами, которые не принадлежали к Шенгенской зоне. Если французы, например, собирались открыть границы для любого, кто въезжал из Германии, они должны быть быть увереными, что сами немцы применили самые требовательные критерии для въезда на их пропускных пунктах. Таким образом, открывая внутренние границы между некоторыми государствами-членами ЕС, Соглашение решительно укрепило внешние границы, отделяющие их от посторонних. Цивилизованные европейцы действительно могли преодолевать границы, но «варваров» надо было бескомпромиссно держать за их пределами.

XVII. Новый реализм

Такого понятия, как Общество, не существует. Есть индивидуальные личности, и есть семьи.

Маргарет Тэтчер

Французы начинают понимать, что именно бизнес создает богатство, определяет наш уровень жизни и определяет наше место в глобальных рейтингах.

Франсуа Миттеран

В конце эксперимента Миттерана французским левым, казалось, больше чем когда-либо не хватало идей, надежд и поддержки.

Дональд Сассун

Каждой политически значимой революции предшествуют изменения в интеллектуальном ландшафте. Европейские потрясения 1980-х годов не были исключением. Экономический кризис начала семидесятых годов подорвал оптимизм послевоенных десятилетий Западной Европы, расколол традиционные политические партии и выдвинул незнакомые вопросы в центр общественных дебатов. Способ политического мышления с обеих сторон «железного занавеса» решительно отходил от незыблемых идейных обычаев, которые существовали десятилетиями, — и с неожиданной скоростью находил новые. К лучшему или к худшему, рождался новый реализм.

Первой жертвой изменения настроений стал консенсус, который до сих пор охватывал послевоенное государство вместе с неокейнсианской экономикой, которая обеспечивала его интеллектуальные опоры. К концу 1970-х годов европейское государство всеобщего благосостояния начало подсчитывать цену своего собственного успеха. Послевоенное поколение бэби-бумеров входило в средний возраст, а правительственная статистика уже предупреждала о цене его содержание на пенсии: эта проблема становилась еще ближе на бюджетном горизонте благодаря повсеместному снижению пенсионного возраста. Например, среди западногерманских мужчин в возрасте 60-64 года в 1960 году 72% работали на полную ставку; двадцать лет спустя в этой возрастной категории все еще работали лишь 44% мужчин. В Нидерландах их количество уменьшилось с 81 до 58%.

В течение нескольких лет крупнейшее по численности поколение в истории Европы перестанет вносить налоги в национальную казну, и начнет извлекать из нее гигантские суммы — будь то в форме гарантированных государством пенсий или, косвенно, но с аналогичными последствиями, создавая увеличенное давление на государственное обеспечение медицинских и социальных услуг. Более того, это поколение имело лучшие в истории условия жизни, поэтому можно было с большой долей вероятности ожидать, что оно проживет дольше. И к этой проблеме теперь добавилась растущая стоимость выплаты пособий по безработице, которая к 1980 году стала большой статьей бюджета во всех западноевропейских государствах.

Эти широко распространенные опасения не были необоснованными. Послевоенные государства благосостояния опирались на два неписаных предположения, что экономический рост и создание рабочих мест (а значит, и государственные доходы) будут держаться на высоком уровне 1950-1960-х годов, и что рождаемость значительно превысит смертность, что, со своей стороны, будет обеспечивать постоянное появление новых налогоплательщиков, которые будут платить пенсии своим родителям, а также бабушкам и дедушкам. Теперь оба предположения оказались под вопросом, но просчет относительно демографической ситуации был более серьезным. По состоянию на начало 1980-х в Западной Европе рождаемость на уровне 2,1 ребенка на одну женщину поддерживалась или была выше только в Греции и Ирландии. В Западной Германии она составляла всего 1,4 ребенка на одну женщину. В Италии уровень рождаемости был еще ниже: в то время как в 1950 году 26,1% итальянцев были моложе 14 лет, к 1980 году эта цифра уменьшилась до 20%. К 1990 году таких стало только 15%[370].

Тогда в процветающей Западной Европе казалось, что в течение двух десятилетий вокруг не будет достаточно людей, чтобы оплачивать счета, — и казалось, виновато было само процветание, вместе с надежными контрацептивами и растущим числом женщин, работающих вне дома.[371] В результате тот, кто мог платить, должен был платить еще больше. В некоторых странах (в частности во Франции) цена пенсий и государственного страхования уже стала тяжелым бременем для работодателей, а во времена хронически высокой безработицы это уже было серьезным обстоятельством. В то же время прямая нагрузка на государственную казну создавала более насущную проблему: в процентах от ВВП государственный долг к середине 1980-х годов достиг беспрецедентно высокого уровня (в случае Италии — 85%). В Швеции в 1977 году треть национального продукта съедали социальные расходы; покрыть эту бюджетную нагрузку можно было лишь через дефицит или же увеличив налоги для тех групп, — трудоустроенных рабочих, государственных служащих и высококвалифицированных специалистов, от которых до того времени зависел социал-демократический консенсус. С 1930-х годов государственная политика опиралась на «кейнсианский» консенсус, который никто вообще не ставил под сомнение. Согласно его логике экономическое планирование, дефицитное финансирование и полное трудоустройство были взаимодополняющими и, по своей сути, желательными явлениями. Критики такого подхода приводили два типа аргументов. Один заключался в том, что массив социального обеспечения и услуг, к которому привыкли западные европейцы, просто невозможно было оказывать дальше.

Второй аргумент, с особой настойчивостью выдвигаемый в Великобритании, где национальная экономика переходила от кризиса к кризису на протяжении большей части послевоенных десятилетий, заключался в том, что независимо от того, устойчиво оно или нет, государственное вмешательство было препятствием для экономического роста.

Государство, настаивали эти критики, должно быть удалено как можно дальше от рынка товаров и услуг. Оно не должно владеть средствами производства, оно не должно распределять ресурсы, оно не должно осуществлять или поощрять монополии, и оно не должно устанавливать цены или уровень дохода. По мнению этих «неолибералов», большинство услуг, предоставляемых в настоящее время государством, — страхование, жилье, пенсии, здравоохранение и образование — могли бы более эффективно предоставляться частным сектором, при этом граждане платили бы за них из своих доходов, которые больше не направлялись бы в государственную казну. По мнению одного из ведущих представителей либерализма свободного рынка, австрийского экономиста Фридриха Хайека, даже лучшие государства не могут эффективно обрабатывать данные и переводить их в хорошую политику: самим актом получения экономической информации они искажают ее.

Это были не новые идеи. Предыдущее поколение кейнсианских либералов, воспитанных на доктринах свободного рынка неоклассической экономики, считали их основной панацеей. В более поздние времена они были известны знатокам работ Хайека и его американского последователя Милтона Фридмана. Но после Депрессии 1930-х годов и бума спроса в 1950-1960-е такие взгляды обычно отвергали (по крайней мере, в Европе) как политически близорукие и экономически устаревшие. Впрочем, с 1973 года теоретики свободного рынка опять громко и уверенно заявили о себе, обвиняя «большое правительство», и «мертвую хватку» налогообложения и планирования, которой оно сдерживало национальные энергию и инициативу, в хроническом экономическом упадке и сопутствующих проблемах. Во многих странах их риторические приемы были достаточно убедительными для молодых избирателей, которые не помнили пагубных последствий таких подходов, когда они впервые овладели умами за пятьдесят лет до того. Но только в Великобритании политические последователи Хайека и Фридмана смогли захватить контроль над государственной политикой и осуществить радикальные преобразования в политической культуре страны.

Немалая ирония заключается в том, что из всех стран это произошло именно в Британии, поскольку экономика Великобритании, хотя и сильно зарегулированная, была, наверное, наименее «плановой» среди всех стран Европы. Правительство постоянно манипулировало ценовыми механизмами и финансовыми «сигналами»; но единственным идеологически обусловленным аспектом британской экономической жизни были национализации, впервые проведенные лейбористским правительством после 1945 года. И хотя вопрос о «государственной собственности на средства производства, распределения и обмена» (пункт IV Конституции 1918 года, подготовленной Лейбористской партией) был сохранен в качестве партийной политики, мало кто из лидеров лейбористов считал его не просто формальностью.

Британское государство благосостояния опиралось не на экономический «коллективизм», а на универсальные социальные институты страны, которые были тесно связаны с реформационными усилиями либеральных современников Кейнса начала ХХ века. Что имело значение для большинства британских избирателей, как левых, так и правых, так это не экономическое планирование или государственная собственность, а бесплатная медицина, бесплатное государственное образование и субсидированный общественный транспорт. Эти услуги были не очень хорошими — стоимость управления государством всеобщего благосостояния в Великобритании была на самом деле ниже, чем в других странах, из-за недостаточного финансирования услуг, неадекватных государственных пенсий и плохого обеспечения жильем), — но все воспринимали их как свое право. Как бы сильно неолиберальные критики не осуждали эти социальные блага как неэффективные и низкокачественные, они оставались политически неприкосновенными.

Современная Консервативная партия, от Уинстона Черчилля до Эдварда Хита, приняла британский «общественный договор» почти с такой же готовностью, как и кейнсианские «социалисты»-лейбористы, и на протяжении многих лет воплощала его с центристской позиции (в конце концов, именно Черчилль еще в марте 1943 года отметил, что «для любого общества нет лучшей инвестиции, чем вкладывать молоко в младенцев»). Когда в 1970 году Эдвард Хит собрал в Селсдон-парке, под Лондоном, группу сторонников свободного рынка, чтобы обсудить экономические стратегии для будущего консервативного правительства, то навлек на себя шквал насмешливого порицания за короткое, но совершенно двусмысленное заигрывание с их вполне умеренными предложениями. Его обвинили в том, что в джунглях экономики он пытается вернуться к неандертальскому примитивизму, поэтому «человек из Селсдона» быстро дал задний ход.

Причина того, что британский политический консенсус в последующее десятилетие потерпел фиаско, заключалась не в идеологическом противостоянии, а в том, что правительства всех мастей так и не смогли определить и внедрить успешную экономическую стратегию. И лейбористы, и консерваторы исходили из тех соображений, что британские экономические проблемы — это следствие хронического недостатка инвестиций, управленческой неэффективности и повсеместных конфликтов на рынке труда из-за зарплаты и разграничения должностных обязанностей, и пытались заменить анархию британских промышленных отношений на плановый консенсус по скандинавской или немецкой модели — «политику цен и доходов», как его называли в Британии, которой был присущ практичный минимализм.

Они потерпели неудачу. Лейбористская партия не смогла навести порядок в производственных отношениях, потому что ее спонсоры из промышленных профсоюзов отдавали предпочтение спорам между работниками и работодателями в стиле XIX века (из которых они, очень вероятно, вышли бы победителями), перед подписанными в результате переговоров на Даунинг-стрит контрактами, которые на много лет связали бы им руки. Консерваторы, особенно правительство Эдварда Хита 1970-1974 годов, добились еще меньшего успеха, во многом благодаря хорошо обоснованным, исторически укоренившимся подозрениям в определенных слоях британского рабочего класса — прежде всего шахтеров — в отношении любого компромисса с министерствами тори. Поэтому когда Хит в 1973 году предложил закрыть ряд неэффективных угольных шахт и попытался установить законные ограничения на возможность профсоюзов начинать трудовые споры (за несколько лет до того Лейбористская партия сначала предложила такой шаг, а потом отозвала свое предложение), его правительство парализовала волна забастовок. Когда же для того, чтобы, по его словам, определить, «кто управляет страной», он назначил выборы, то с небольшим отрывом проиграл Гарольду Уилсону, который благоразумно решил самостоятельно держать оборону.

Только под руководством преемника Уилсона, премьера-лейбориста Джеймса Каллагана, который возглавлял правительство в 1976-1979 годах, начала формироваться новая политика. Движимый отчаянием и условиями кредита МВФ, Каллаган и его канцлер казначейства Денис Хили отступили от незыблемых фундаментальных подходов послевоенных правительств. Они приступили к программе реструктуризации, в которой признавалась неизбежность определенного уровня безработицы; уменьшили социальные выплаты и расходы на оплату труда за счет защиты квалифицированных работников, допуская при этом появление неблагополучной глубинки и незащищенных, не состоящих в профсоюзах работников, занятых неполный рабочий день; намеревались контролировать и сокращать инфляцию и государственные расходы даже ценой экономических трудностей и замедления роста.

Ни одна из этих целей не была открыто провозглашена. Лейбористское правительство до конца настаивало, что останется верным своим базовым ценностям и защите институтов государства благосостояния, даже когда начало тщательно спланированное отступление, пытаясь хитростью осуществить те реформы, которые его предшественники не смогли протащить в законодательство. Эта стратегия не сработала: лейбористы лишь растеряли своих сторонников и в то же время не получили никакого признания заслуг. До августа 1977 года, отчасти благодаря глубокому сокращению государственных расходов лейбористским правительством, число безработных в Великобритании превысило 1,6 миллиона и продолжало расти. В следующем году, в британскую «Зиму недовольства» 1978/79 года, крупные профсоюзы провели серию гневных, скоординированных забастовок против своего «собственного» правительства: мусор остался неубранным, мертвые остались непогребенными.[372]

Казалось, что премьер-министр Джеймс Каллаган потерял связь с реальностью: в ответ на вопрос журналиста о росте недовольства среди рабочих он беззаботно заявил, что нет никаких оснований для волнения, из-за чего появился известный газетный заголовок «Кризис? Какой кризис?», а Каллаган проиграл на выборах, которые он был вынужден провести следующей весной. Иронично, что Лейбористская партия была вынуждена сражаться на исторических выборах 1979 года, утверждая, что ее радикальное отступление от экономических традиций не привело к общественному кризису (тогда как именно это и произошло). А Консервативная партия вновь оказалась у власти под предводительством энергичной женщины, которая убеждала, что для британских недугов требует именно радикальные меры.

Маргарет Тэтчер, на первый взгляд, не была вероятным кандидатом на ту революционную роль, которую ей предстояло сыграть. Она родилась в Грэнтеме, сонном провинциальном городке в Линкольншире, в семье протестантов-методистов, которые имели продуктовую лавку. Она всегда была консерватором: ее отец заседал в местном городском совете как консерватор; молодая Маргарет Робертс (как ее тогда звали) получила стипендию в Оксфорде, где она изучала химию, и стала президентом Консервативного общества университета. В 1950 году в возрасте 25 лет она была самым молодым кандидатом, которая (безуспешно) баллотировалась на парламентских выборах от Консервативной партии. Будучи по профессии химиком, а позже налоговым юристом, она впервые вошла в парламент в 1959 году, завоевав место в твердо консервативном округе Финчли, который она представляла, пока не перешла в Палату лордов в 1992 году.

Прежде чем Маргарет Тэтчер успешно победила более опытных консерваторов в борьбе за партийное лидерство в 1975 году, ее лучше знали в Британии как министра образования в консервативном правительстве Хита, которая отменила бесплатное молоко в британских школах для того, чтобы выполнить задачи по сокращению государственного бюджета; за это решение (которое она приняла с тяжелым сердцем, и которое стало первым предвестником ее будущего развития как политика) она получила прозвище «Маргарет Тэтчер — похитительница молока»[373].

Тем не менее, этот явно неблагоприятный общественный имидж не стал препятствием для продвижения — готовность Маргарет Тэтчер прибегать к непопулярным шагам и смотреть в глаза неприятностям не только не причинила ей вреда среди коллег, но и, возможно, даже была частью ее привлекательности.

И она, несомненно, была привлекательна. На самом деле удивительно широкий круг матерых государственных деятелей в Европе и Соединенных Штатах признавались (хотя и в частных разговорах), что считают миссис Тэтчер довольно сексуальной. Франсуа Миттеран, который кое-что знал о таких вещах, однажды сказал, что у Тэтчер «глаза Калигулы, а губы Мэрилин Монро». Она могла угрожать и запугивать с меньшей жалостью, чем любой британский политик со времен Черчилля, но она также соблазняла. С 1979 по 1990 год Маргарет Тэтчер запугивала, устрашала — и соблазняла — британский электорат на политическую революцию.

«Тэтчеризм» означал разные вещи: снижение налогов, свободный рынок, свободное предпринимательство, приватизацию отраслей промышленности и услуг, «викторианские ценности», патриотизм, «индивидуализм». Некоторые из них — те, что касались экономической политики, — были развитием идей, которые уже существовали и в консервативных, и в лейбористских кругах. Другие, особенно «моральные» темы, были более популярны среди сторонников Консервативной партии в сельских округах, чем среди избирателей в целом. Но они появились на волне негативной реакции на либертарианство шестидесятых годов и понравились многим поклонникам миссис Тэтчер из рабочего и низшего среднего класса: мужчинам и женщинам, которые никогда не чувствовали себя по-настоящему комфортно в компании прогрессивной интеллигенции, которая доминировала в общественных делах в эти годы.

Но больше всего на свете тэтчеризм олицетворял «привкус твердого правительства». К концу семидесятых годов было много тревожных дебатов о предполагаемой «неуправляемости» Британии, широко распространенном мнении, что политический класс потерял контроль не только над экономической политикой, но и над рабочими местами и даже над улицами. Лейбористская партия, традиционно уязвимая для обвинений в том, что на нее нельзя было рассчитывать в управлении экономикой, теперь, после «Зимы недовольства», была уязвима для обвинений в том, что она даже не способна управлять государством. Во время кампании 1979 года тори прекрасно сыграли не только на требованиях строгой экономической и денежной политики, но и на очевидном запросе населения на сильных и уверенных лидеров.

Первая победа Маргарет Тэтчер на выборах не была особенно примечательной по историческим меркам. Действительно, под руководством г-жи Тэтчер Консервативная партия никогда на самом деле не набирала много голосов. Она не столько выигрывала выборы, сколько наблюдала, как лейбористы проигрывают их, поскольку многие их избирателей отдавали голоса либеральным кандидатам или же вообще не участвовали в выборах. В этом свете радикальная программа Маргарет Тэтчер, и ее решимость довести ее до конца, могут показаться несоразмерными ее национальному мандату, что является неожиданным и даже рискованным разрывом с давней британской традицией управления как можно ближе к политическому центру.

Но постфактум кажется очевидным, что именно этому Маргарет Тэтчер и обязана своим успехом. Отказ уйти в отставку даже тогда, когда ее денежная политика явно не давала результатов (тем консерваторам, которые в октябре 1980 года умоляли ее дать обратный ход, она ответила: «Если хотите, то вы и разворачивайтесь. Леди не пятятся»); благосклонное воспринятие титула «железной леди», которым ее наградил СССР[374]; очевидное удовольствие, которое она получала от того, что вступает в бой и побеждает оппонентов, от аргентинской военной хунты в Фолклендской войне[375] до лидера профсоюза шахтеров Артура Скаргилла; сумочка, которой она агрессивно замахивалась на лидеров стран Европейского сообщества, требуя «вернуть наши деньги», — все это свидетельствует о том, что она точно понимала, что ее главным политическим оружием было и само упрямство и твердый отказ идти на компромисс, который так возмущал ее критиков. Как показывал каждый опрос общественного мнения, даже те, кому не нравилась политика Тэтчер, часто признавали определенное невольное восхищение этой женщиной. Британцами снова правили.

Действительно, несмотря на все ее разговоры о личности и рынке, Маргарет Тэтчер руководила замечательным и несколько обескураживающим возрождением британского государства. В администрировании она была инстинктивным централизатором. Чтобы обеспечить реализацию ее приказов по всей стране, она сократила полномочия и бюджеты местных органов власти (Закон о местном самоуправлении 1986 года ликвидировал столичные округа Великобритании, вернув их полномочия в Лондон), в то время, как остальная Европа занималась крупномасштабной децентрализацией власти. Направление образовательной политики и экономического планирования в регионах стало компетенцией отделов центрального правительства под прямым политическим контролем, тогда как привычное пространство для маневра самих правительственных министерств все больше ограничивал премьер-министр. Что же касается премьера, то она гораздо больше зависела от маленького круга друзей и советников, чем от традиционного элитного корпуса высших государственных служащих.

Маргарет Тэтчер интуитивно (и правильно) подозревала последних, как и их коллег из образовательного и правового истеблишмента, в том, что им ближе старый патернализм за государственный счет. В сложных условностях классовой политики Великобритании Маргарет Тэтчер — выскочка из низшего среднего класса, питающая слабость к бизнесменам-нуворишам, — не очень нравилась почтенной правящей элите страны, и она с процентами возвращала им это чувство. Старшие тори были шокированы ее циничным пренебрежением к традициям и древним обычаям: на пике приватизационной лихорадки бывший премьер-министр Гарольд Макмиллан обвинил ее в том, что она продает «фамильное серебро». Ее предшественник Эдвард Хит, который однажды гневно назвал широко разрекламированные предприятия коррумпированного британского бизнесмена «неприемлемым лицом капитализма», испытывал отвращение как к Тэтчер, так и к ее политике. Ей было на это глубоко наплевать.

Революция Тэтчер укрепила государство, развила рынок и принялась разрушать связи, которые когда-то связывали их вместе. Она навсегда лишила британские профсоюзы той власти, которую они когда-то имели, проведя законы, ограничивавшие права их лидеров по организации забастовок, а затем обеспечив их соблюдение в судах. В очень символическом противостоянии 1984-1985 годов, выдвинув вооруженное государство против обреченного сообщества промышленных пролетариев, она подавила жестокую и отчаянную попытку Национального горного союза противостоять решению правительства закрыть неэффективные шахты и прекращению субсидий для угольной промышленности.

Шахтерское сопротивление было плохо организованным и не имело шансов на победу, а забастовка длилась скорее от отчаяния, чем из расчета. Но то, что Маргарет Тэтчер победила там, где проиграл Эдвард Хит (и где следующие лидеры-лейбористы уклонились от борьбы), чрезвычайно усилило ее власть — так же как и провальная попытка Временной ИРА совершить на нее покушение в разгар забастовки. Тэтчер, как и всем лучшим революционерам, повезло с ее врагами. Они позволяли ей утверждать, что только она говорит от имени отчаявшихся, замученных чрезмерным регулированием «маленьких людей», которых она освобождала от десятилетий гнета корыстных интересов, и паразитов, которые наживались на льготах, предоставленных за счет налогоплательщиков.

Нет никаких сомнений в том, что экономические показатели Великобритании действительно улучшились за годы правления Тэтчер после первоначального спада в 1979-81 годах. Благодаря реорганизации неэффективных компаний, повышению конкуренции и ущемлению профсоюзов производительность предприятий и доходы стремительно возросли. Казна была пополнена (на разовой основе) за счет поступлений от продажи активов, находящихся в национальной собственности. Это не было частью первоначальной программы Тэтчер в 1979 году, и приватизация как таковая не была идеологически мотивированой идеей — в конце концов, именно Лейбористская партия продала долю государства в «Бритиш петролеум» в 1976 году (по предложению МВФ). Но к 1983 году и политические, и финансовые преимущества от ликвидации активов, которые были в собственности государства или под его управлением, заставили госпожу премьер-министра объявить национальный аукцион продолжительностью в десять лет, таким образом «освободив» и производителей, и потребителей.

Все (или почти все) оказалось в списке на продажу. В первом раунде были приватизированы более мелкие фирмы и подразделения, в основном в обрабатывающей промышленности, в которых государство имело частичный или контрольный пакет акций. После них настала очередь тех монополий, которые до того времени считали «естественными» — вроде телекоммуникационных сетей, энергетических услуг и авиационного транспорта, начиная с продажи British Telecom в 1984 году. Правительство также продало большую часть послевоенной жилой недвижимости — сначала тем, кто на то время в ней жил, но в конечном итоге всем желающим. В течение 1984-1991 годов треть всех приватизированных активов в мире (по стоимости) приходился только на продажи в Великобритании.

Несмотря на этот очевидный демонтаж государственного сектора, доля ВВП, которую поглощали государственные расходы, несмотря на обещания Тэтчер «снять государство с народной шеи», в 1988 году оставалась практически такой же (41,7%), как и десять лет назад (42,5%). Так произошло потому, что консервативному правительству пришлось выплачивать беспрецедентные суммы в виде пособия по безработице. «Скандально» высокое количество безработных (1,6 миллиона), которое так ударило по репутации правительства Каллагана в 1977 году, в 1985-м превратилось в 3,25 миллиона и на протяжении всего времени, которое миссис Тэтчер находилась у власти, оставалось одним из самых высоких в Европе.

Многие из тех, кто потерял работу в неэффективных (и ранее субсидируемых государством) отраслях промышленности, таких как сталелитейная, угледобывающая, текстильная и судостроительная, никогда больше не найдут работу, став пожизненными иждивенцами государства. Если их бывшие работодатели, в некоторых случаях (в частности, в металлургической промышленности), превращались в доходные частные компании, то не столько благодаря чуду частной собственности, сколько потому, что правительство Маргарет Тэтчер избавило их от высоких постоянных затрат на рабочую силу, «социализировав» расходы на лишних работников в форме субсидируемой государством безработицы.

Нужно кое-что уточнить относительно приватизации некоторых государственных отраслей и услуг. На протяжении многих лет ключевые экономические активы находились в государственной собственности, одновременно инвестициям или обновлению не уделяли особого внимания. Им не хватало финансирования, качество работы не зависело ни от давления конкурентов, ни потребителей, а их руководство страдало от бюрократической инертности и политического вмешательства.[376]

Благодаря миссис Тэтчер в Британии возник гораздо больший рынок товаров, услуг и, наконец, рабочей силы. Выбора и ценового предложения стало больше (хотя на последнее понадобилось больше времени, а результат был неидеальным). Благодаря миссис Тэтчер в Британии возник гораздо больший рынок товаров, услуг и, наконец, рабочей силы. Выбора и ценового предложения стало больше (хотя на последний понадобилось больше времени, а результат был неидеальным). Когда преемник Тэтчер Джон Мейджор вывел Британию за пределы «социального положения» Договора о Европейском Союзе, Жак Делор обвинил его в том, что он превратил Соединенное Королевство в «рай для иностранных инвестиций» — сторонники политики Тэтчер обоснованно и с радостью признали бы себя виновными в таком обвинении.

Итак, с точки зрения экономики Великобритания при Тэтчер стала более эффективной. Но как общество она потерпела поражение, что повлекло длительные и катастрофические последствия. За пренебрежение коллективным владением ресурсами и их тотальное искоренение, страстным отстаиванием этики индивидуализма, которая презирала любое благо, которое нельзя было измерить количественно, Маргарет Тэтчер нанесла серьезный вред структуре британской общественной жизни. Граждане превратились в акционеров, или «заинтересованных лиц», их отношения друг к другу и к коллективу измерялись активами и требованиями, а не услугами или обязательствами. Когда все, начиная от автобусных компаний и заканчивая электроснабжением, оказалось в руках конкурирующих частных компаний, общественное пространство превратилось в рынок.

Если, как утверждала миссис Тэтчер, «такой вещи, как общество, не существует», тогда вскоре люди должны были потерять уважение к благам, которые оно давало. Так и случилось, а Британия под конец правления Тэтчер стала приобретать некоторые из самых отвратительных черт американской модели, которой так восхищалась «железная леди». Сфере услуг, которые оставались в собственности государства, не хватало финансирования, тогда как «эмансипированные» секторы экономики аккумулировали значительные средства — в том числе и лондонский Сити, где инвестиционные банкиры и биржевые брокеры хорошо заработали, когда в 1986 году произошел «большой взрыв» — дерегуляция британских финансовых рынков и их открытие международным конкурентам. Общественные места пришли в запустение. Рост мелкой преступности и правонарушений соответствовал росту доли населения, оказавшегося в условиях постоянной нищеты. Частное богатство, как это часто бывает, сопровождалось общественным убожеством.[377]

Но возможности Маргарет Тэтчер были не безграничны. Ее типичный избиратель — его карикатурно изображали как риэлтора из восточного пригорода Лондона в возрасте тридцати с лишним лет, малообразованного, но с хорошей зарплатой и материальными благами, о которых его родители могли только мечтать (домом, машиной, отпуском за границей, пачкой акций в фонде взаимных инвестиций и частной пенсионной схемой), — мог бы войти в мир тэтчеритского индивидуализма. Однако он и его семья были полностью зависимы от государства в том, что касалось предоставления жизненно необходимых услуг: бесплатного образования, практически бесплатной медицины и льготного транспорта. Поэтому когда миссис Тэтчер и ее преемник Джон Мейджор только намекнули, что могут начать приватизацию Национальной службы здравоохранения, или брать плату за государственное образование, общественная поддержка испарилась — именно среди тех слоев населения, которые были наибольшими сторонниками тэтчеризма, но, несмотря на быстро заработанные состояния, оставались очень уязвимыми.

Через пять лет после завершения правления миссис Тэтчер Джону Мэйджору действительно удалось продавить приватизацию железнодорожных услуг. Консерваторов вдохновляла перспектива новой выручки от продажи государственных активов в частную собственность; но главной их мотивацией было то, что Мейджор считал необходимым показать, что они что-то приватизируют, — на то время миссис Тэтчер распродала практически все, а приватизация была основной и главной программе Консервативной партии. Однако некомпетентность и нарушения, которыми все это сопровождалось, и последующие катастрофы, вершиной которых стала череда трагических железнодорожных аварий, которых, наверное, можно было избежать, способствовали не только поражению консервативного правительства два года спустя, но и завершению цикла приватизаций, и дискредитации постфактум наиболее радикальных проявлений самого тэтчеризма.

Среди главных жертв Маргарет Тэтчер была ее собственная Консервативная партия. Когда «железная леди» покинула ее, партия тори — «естественная» правительственная партия Британии на протяжении почти столетия, не имела ни программы, ни лидеров, ни, как многие думали, души. Кажется, что это суровый приговор для женщины, которая привела партию к трем победам подряд на выборах и практически самостоятельно правила протяжении почти двенадцати лет. Но в этом, конечно, и суть: Маргарет Тэтчер правила сама. Как говорил Фридрих Великий,[378] «пусть люди говорят, что хотят, я делаю, как хочу». Любой коллега, который расходился с ней в каком-либо важном вопросе, становился не «одним из нас», и изгонялся в небытие.

Большинство тори — современников миссис Тэтчер, уже не говоря о плеяде старших государственных деятелей внутри партии, которых она отодвинула в сторону, как только решилась, были настоящими консерваторами, которые преимущественно были в том возрасте, чтобы помнить острые политические противостояния межвоенных лет и бояться разбудить демона классовой вражды. Тэтчер была радикалкой, стремившейся к разрушению и инновациям; она презирала компромиссы. Для нее классовая борьба, соответствующим образом обновленная, была самой сутью политики. Ее решения, часто становившиеся экспромтом, были второстепенными по отношению к ее целям, а цели, в свою очередь, в значительной степени зависели от ее стиля. Тэтчеризм — это скорее о том, как править, а не о том, что именно делать. Ее бесталанные преемники-консерваторы, которых выбросило в изуродованный посттетчеровский мир, не имели ни политики, ни целей, ни стиля.

Маргарет Тэтчер, возможно, и уничтожила Консервативную партию, но ей надо отдать должное за спасение и возрождение Лейбористской партии. В краткосрочной перспективе она, конечно, разбила своих оппонентов-лейбористов; и на самом деле она не смогла бы осуществить те изменения, которые совершила, если бы не их потрясающая некомпетентность. Некоторые лидеры лейбористов в 1979 году понимали, какие проблемы перед ними стоят, но не могли ни казаться убедительными, ни поддержать своих сторонников. С приходом Тэтчер к власти британское рабочее движение вступило в десятилетие потрясений. Воинствующее профсоюзное ядро партии смотрело на мир так же, как и миссис Тэтчер, только в зеркальном отражении: Британия должна была выбирать между протекционистским, коллективистским, эгалитарным, регулирующим государством и открытыми рынками, непреодолимой конкуренцией, приватизируемыми активами и минимумом общих товаров и услуг. Благодаря «железной леди» выбор опять стал очевиден: социализм или капитализм.

Традиционные умеренные лейбористы, как и их коллеги-консерваторы, были в отчаянии. Некоторые из них, в частности Рой Дженкинс, бывший президент Европейской комиссии, вышел из партии и основал Социал-демократическую партию, которая просуществовала недолго и вскоре объединилась с либералами, вечной третьей партией Британии. Но большинство остались, хотя и с опаской. Их пессимизм имел веские основания. Под руководством Майкла Фута, хорошего интеллектуала, но бесперспективного политика, партия пошла на выборы 1983 года с бесстыдно анахроничной программой, которая обещала отменить не только тэтчеризм, но и большинство компромиссных решений, на которые пошли предыдущие лейбористские правительства. Согласно их обещаниям, Великобритания должна была сойти с международной экономической сцены и отказаться от непоколебимой преданности альянсу с США. Не должно быть никакой возни с приватизацией, открытыми рынками, «Европой» или другими инородными проектами. Находясь под защитой стен закрытой экономики, Маленькие Англичане[379] из числа левых британцев наконец-то демонстративно построят Новый Иерусалим, о котором так часто говорят их коллеги.

Один из отчаявшихся депутатов от самой Лейбористской партии лаконично и пророчески охарактеризовал избирательный манифест лейбористов в 1983 году «как самую длинную в истории записку самоубийцы». Вдохновленная своей недавней победой в Фолклендской войне, она в которой установила монополию партии на «патриотизм»[380], и в очередной раз продемонстрировав свою жажду к конфронтации, миссис Тэтчер победила на выборах 1983 года с почти рекордным отрывом. Лейбористская партия потеряла более трех миллионов избирателей и 160 мест в парламенте. Ее доля голосов упала до 27,6%, что было худшим результатом партии со времен Первой мировой войны. Хотели ли британцы того, что предлагала миссис Тэтчер, оставалось неясным (результат консерваторов не увеличился); но они точно не хотели возможной альтернативы.

Партии лейбористов понадобилось четырнадцать лет и три разных лидера, чтобы оправиться от катастрофы 1983 года. В политической плоскости партия должна была выявить и преодолеть влияние троцкистов и других «радикальных» левых активистов в некоторых ее ключевых региональных центрах (в частности в Ливерпуле). С точки зрения социологии, она должна была как-то справиться с тем, что не смогла почувствовать тревог и стремлений нового среднего класса, без поддержки которого она никогда бы снова не пришла к власти, и который количественно превосходил прежнее ядро промышленных пролетариев и работников государственного сектора — традиционную электоральную базу лейбористов (и других социал-демократических партий). В интеллектуальной плоскости лейбористские лидеры должны определиться, чего они теперь хотят достичь в политике и как говорить об этом с избирателями.

К середине девяностых годов эти цели были достигнуты, хотя бы косметически. Партия сменила свое название на «Новые лейбористы» в 1996 году, через год после того, как ее новый лидер Тони Блэр убедил своих коллег, наконец, отказаться от спорного пункта IV, обязывающего партию добиваться национализации. Когда лейбористы, наконец, вернулись к власти в 1997 году, одержав полную победу над измученной консервативной партией, о том, чтобы повернуть вспять тетчеристскую революцию, речь даже не шла. Вместо этого кампания Новых лейбористов, направленная почти исключительно на маргинальных, «мягких» консервативных избирателей, выступала против высоких налогов, коррупции и неэффективности — объектов нападок г-жи Тэтчер за поколение до этого.

Если Тони Блэр и его коллеги осторожно приоткрыли завесу над эпохой тэтчеризма, то это было не случайно. Успехи Блэра опирались непосредственно наследство миссис (теперь — леди) Тэтчер. Во-первых, благодаря ей радикальный демонтаж государственного сектора в промышленности и сфере услуг, и его замена на «приватизированную», предпринимательскую Британию, которой Блэр пел такие дифирамбы, стали нормой. Во-вторых, в этом процессе она уничтожила старую Лейбористскую партию, облегчив работу тем, кто хотел ее реформировать: Блэр просто должен был снять сливки с результатов их работы. И в-третьих, как мы помним, ее резкость и нетерпимость к несогласию и инакомыслию расколола его собственную партию и обрекла на поражение на выборах.

Выезжая на достижениях Тэтчер, Тони Блэр разделял многие ее предубеждения, хотя и не столь радикально. Как и ей, ему очень не нравился старый политический словарь. В его случае это означало, что следует избегать всех разговоров о «классе», устаревшей социальной категории, вытесненной в риторическом клише Новых лейбористов «расой» или «полом». Как и миссис Тэтчер, Блэр проявлял мало терпимости к децентрализованному принятию решений или несогласию со стороны подчиненных. Как и ей, ему нравилось окружать себя бизнесменами из частного сектора.[381] И хотя «Новые лейбористы» оставались в общих чертах приверженными «обществу», их лидерская группа блейристов относилась к «государству» с таким же внутренним предубеждением, как и большинство доктринеров-тэтчеритов.

Это и является мерилом достижений Маргарет Тэтчер. Ей удалось не только разрушить послевоенный консенсус, но и создать новый. До того как она пришла к власти, аксиомой британской публичной политики было то, что государство — это естественный источник легитимности и инициативы. На момент, когда она сходила с политической сцены, такой взгляд разделяло меньшинство, даже в глубоко связанной с государством Лейбористской партии. Впервые за два поколения роль государства стала темой для дискуссий, и все меньше голосов раздавалось в его поддержку, по крайней мере, в политическом мейнстриме. Бесспорно, были и те, кто продолжал считать, что тетчеристская революция породила хаос, и что возвращение к прямому государственному управлению услугами (если не переход производственных мощностей в собственность) все еще было желательным. Но после миссис Тэтчер такие взгляды могли иметь место, однако, за исключением главных социальных благ вроде образования и медицины, им больше не было гарантировано сочувственной аудитории.

Иногда высказывается мнение, что роль Тэтчер в этом изменении была преувеличена, что обстоятельства в любом случае подтолкнули бы Великобританию в «тэтчеровском» направлении, что послевоенный социальный пакт уже заканчивался. Возможно. Но, даже с позиции сегодняшнего дня трудно себе представить, кто, кроме госпожи Тэтчер, мог бы исполнить роль могильщика. Именно масштаб трансформации, которую она произвела, к добру или ко злу, должен быть признан величайшим достижением. Любой, кто уснул бы в Англии в 1978 году и проснулся через двадцать лет, действительно не узнал бы страну: она была совсем не похожа на старую версию себя — и заметно отличалась от остальной Европы.

Франция на протяжении этих лет также кардинально изменилась, в чем-то со схожими последствиями. Но в то время, как в Британии основные принципы послевоенного консенсуса разрушила революция правых сил, во Франции политическому застою положили конец восстановление и трансформация некоммунистических левых сил.

В течение многих лет французская политика находилась в плену параллельных, но противоположных взглядов Коммунистической партии слева и голлистов справа. Вместе со своими младшими партнерами как слева, так и справа, коммунисты и голлисты добросовестно воплотили и расширили характерную для Франции традицию политической лояльности, определяемую регионом, родом занятий и религией.

Эти жесткие рамки французской политической социологии, незыблемые с середины XIX века, зашатались под воздействием общественных и культурных тектонических сдвигов 1960-х. Левые больше не могли рассчитывать на голоса пролетарского блока. Правые уже не объединялась вокруг личности и ауры де Голля, который умер в 1970 году. А основное измерение французского политического консерватизма — то, что консервативные избиратели часто были ревностными католиками, — оказалось под вопросом из-за упадка религиозной практики в обществе: церкви французских деревень и маленьких городков утрачивали прихожан, и особенно детей прихожан, которых сманивали столичные центры.

Но одновременно происходили и более глубокие изменения. В течение 1970-х и начале 1980-х традиционное французское общество и старый образ жизни — которые с любовью по-разному называли и вспоминали как «глубинная Франция», «старая добрая Франция», «вечная Франция» — казалось, исчезали на их глазах. Модернизация сельского хозяйства 1950-х и 1960-х годов, миграция сыновей и дочерей крестьян в города, истощили и обезлюдели французскую сельскую местность. Оживление национальной экономики привело к изменению условий работы, поездок и досуга нового класса городских жителей. Дороги и железнодорожные пути, которые десятилетиями зарастали кустарниками и пылились, строили или прокладывали заново или же заменяли на практически новую сеть национальных коммуникаций. Города и городки, долгое время сохранявшиеся в убогом облике упадка и недостаточных инвестиций, становились многолюдными и энергичными.

Французы не всегда были довольны скоростью перемен. Возникли политические движения протеста против ускорения и урбанизации общественной жизни, роста городов и депопуляции сельской местности. Одно наследие шестидесятых годов — возобновившийся интерес к местным и региональным языкам и культуре — казалось, угрожало самой территориальной целостности и единству Франции. Испуганным современникам казалось, что их страна одновременно модернизируется и раскалывается на части. Но страна удержалась. В Великобритании взаимосвязь между всеобъемлющим государством и неэффективной экономикой, на которую Маргарет Тэтчер сделала такой уничижительный акцент, многим казалась очевидной. Но во Франции именно само государство, казалось, было ключом к экономическому возрождению страны. Ее управленцы были интеллектуальной элитой страны; ее планировщики считали себя классом беспристрастных государственных служащих, которых не касались кратковременные идеологические страсти и социальные взрывы в стране. Политика во Франции резко разделила нацию по вопросу о том, кто получит власть и с какими социальными целями; но по вопросу о том, как они должны использовать эту власть, существовал удивительный практический консенсус.

С 1958 по 1969 год Французским государством руководил Шарль де Голль. Оказалось, что сознательно традиционный стиль президента и его нескрываемое равнодушие к нюансам экономического планирования не препятствовали изменениям. Совсем наоборот: именно под прикрытием полуавторитарной конституции, адаптированной к требованиям харизматичного военного автократа, Франция начала революционную модернизацию, которая, среди других причин, спровоцировала протесты 1968 года; на самом деле именно неудобное сочетание старомодной патерналистской власти и дестабилизирующих общественных изменений вызвало эти протесты.

Оппоненты и критики де Голля часто указывали на «недемократический способ», которым генерал захватил и осуществлял власть («постоянный государственный переворот», по определению Франсуа Миттерана, приведенныму в листовке 1965 года), но возможности и атрибуты практически неограниченной президентской власти оказались не менее заманчивыми и для его преемников всех политических мастей. А особенности системы прямых президентских выборов отодвигали в тень выборы парламентские, которые происходили раз в пять лет, придавая особое значение личности и политическим навыкам отдельных кандидатов, вокруг которых политическим партиям волей-неволей пришлось перегруппироваться. Именно на этом фоне восходила звезда величайшего из них — Миттерана.

Как и Маргарет Тэтчер, Франсуа Миттерана невозможно было представить в той роли, которую он должен был сыграть в судьбе своей страны. Он родился в семье ревностных католиков на консервативном юго-западе Франции. Студентом в 1930-х годах изучал юриспруденцию и разделял правые взгляды, а также активно принимал участие в некоторых наиболее радикальных антидемократических движениях той эпохи. Большую часть Второй мировой войны он провел в качестве младшего служащего коллаборационистского правительства в Виши и успел переметнуться на другую сторону как раз вовремя, чтобы после войны выдавать себя за участника Сопротивления. Его парламентская и правительственная карьера в Четвертой республике прошла во многих мелких левоцентристских партиях, ни одна из которых не была связана с марксистским мейнстримом.

Даже когда он безуспешно баллотировался на пост президента в 1965 году при поддержке официальных левых партий, Миттеран ни в коем случае не был их кандидатом и старался держаться от них на расстоянии. Только в 1969 году, когда после позорного поражения на выборах 1968 года старая Социалистическая партия распалась, Миттеран начал планировать свою роль в ее возрождении. Заявка на захват власти произошла в 1971 году с появлением новой Социалистической партии под руководством Миттерана и нового поколения амбициозных парней, набранных, чтобы служить ему.

Отношения между Миттераном и остатками гордого наследия французского социализма были взаимовыгодными. Он был нужен партии: его достойный результат на президентских выборах 1965 года, когда он получил поддержку 27% зарегистрированных избирателей (в частности многих убежденных консерваторов на Востоке и Западе) и заставил де Голля соревноваться во втором туре, показал его перспективность — уже в 1967 году, на парламентских выборах, значки Миттерана и его фото продавались очень хорошо. Страна входила в новую эру телевизионной, персонализированной политики: как мрачно отметил в 1971 году Мишель Дурафур, мэр города Сент-Этьен, «Франция живет только в ожидании следующих президентских выборов». Миттеран стал козырной картой для левых.

Миттерану так же нужны были социалисты. Этот ярый оппортунист, не имея собственной организации, и ощутимо скомпрометированный компромиссами и скандалами Четвертой республики, правительства которой он представлял, использовал Социалистическую партию, чтобы представить себя человеком, преданным левым взглядам, и одновременно избавиться от обременительного доктринального багажа, которым были нагружены старые левые. Однажды он описал свою религиозную принадлежность так: «Я родился христианином и, несомненно, им и умру. Но между тем...». С аналогичным цинизмом он мог бы добавить, что является консерватором, поэтому им и умрет, но между тем умудрился стать социалистом.

Такой брак по расчету сработал лучше, чем обе стороны могли себе представить. В течение 1970-х годов, когда начинался окончательный упадок британской Лейбористской партии, французские социалисты были за шаг до своего величайшего успеха. Двумя препятствиями на пути к появлению нового левого большинства во Франции были личная харизма де Голля и страх многих избирателей, что левое правительство может оказаться под властью коммунистов. В 1970 году де Голль умер; а еще через десять лет то же самое грозило коммунистам. Если за первое Миттеран непосредственно не отвечал, то последнее, без сомнения, было его достижением.

Руководствуясь логикой необходимости и не обладая идеологической деликатностью своих предшественников, которые были настоящими социалистами, Миттеран сначала привел свою новую Социалистическую партию в союз с коммунистами; для выборов в 1972 году он сформировал с ними коалицию на основании размытой антикапиталистической «Общей программы». На момент выборов 1977 года коммунисты, доминирующая левая партия с 1945 года, отставали от социалистов Миттерана на десять процентных пунктов. Только тогда Жорж Марше, ничем не примечательный генеральный секретарь КПФ, начал осознавать ошибку, которую совершила его партия, соединив свою судьбу с судьбой молодой и энергичной партии Миттерана. Частично это решение приняли под оптимистичным объединяющим влиянием «еврокоммунизма», но было слишком поздно.

На президентских выборах 1974 года, на которых принимал участие как кандидат от объединенных левых сил, он улучшил результат 1965 года, но все же проиграл с небольшим отрывом Жискар д'Эстену. Поражение не прошло бесследно — Миттеран создал превосходную избирательную машину, превратив Социалистическую партию в всеобъемлющее движение, обращение ко всему спектру французского общества, включая католиков, женщин, фермеров и мелких лавочников, до сих пор враждебных социалистам[382]. Его собственный образ со временем смягчился: огромные плакаты, развешанные по всей Франции в рамках предвыборной кампании весной 1981 года, изображали Миттерана в мягком свете на фоне пасторального пейзажа, который некогда использовали на аналогичных билбордах для пропаганды Петэна вместе с обещанием «La Force Tranquille» — спокойной силы.

Коммунисты, тем временем, были слабы — советское вторжение в Афганистан в 1979 году стало для них острой проблемой, как и падение их рейтингов в опросах общественного мнения. Коммунистическая партия перестала быть неизменной звездой идеологического небосклона: ее престиж, как и количество голосов, которые она могла получить, уменьшался даже в промышленном «красном поясе» Парижа, где она была самой популярной с середины 1920-х годов. Тем не менее, Марше был полон решимости выставить свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах: отчасти по привычке, отчасти из гордыни, но главным образом из-за растущего осознания необходимости вырвать КПФ из отравленных объятий ее социалистических товарищей.

Во время первого тура президентских выборов 1981 года два кандидата от консерваторов — Жискар д'Эстен и молодой Жак Ширак, вместе превзошли результаты Миттерана и Марше (последний получил только 12,2% голосов). Но во втором туре, который состоялся через две недели между двумя кандидатами с наибольшим количеством голосов, Миттеран заручился поддержкой социалистов, коммунистов, борцов за окружающую среду и даже обычно не склонных к сотрудничеству троцкистов. Он более чем вдвое увеличил свой результат первого тура и победил Жискара, став первым социалистом, который возглавил европейское государство в результате прямого голосования. Он быстро распустил парламент и назначил выборы в законодательные органы, на которых его собственная партия победила как коммунистов, так и правых, получив абсолютное большинство в Национальном собрании. Социалисты полностью контролировали Францию.

Спонтанные торжества, которые сопровождали победу социалистов, были беспрецедентными. Для десятков тысяч (в основном молодых) сторонников Миттерана, которые танцевали на улицах, это был «великий вечер», канун революции, начало кардинально новой эпохи. Было бы неосторожно утверждать такое только на основании результатов выборов. Как и во время прошлых избирательных переворотов — когда в апреле 1936 года победил французский Народный фронт, с чем сразу же начали сравнивать успех Миттерана, или когда победу в 1979 году получила Маргарет Тэтчер — распределение голосов во Франции в 1971 году кардинально не изменилось. На самом деле результат Миттерана в первом туре был даже хуже, чем во время его первых попыток баллотироваться в президенты в 1965 и 1974 годах.

В этом случае свою роль сыграло то, что левые избиратели во втором туре дисциплинированно сплотились вокруг Миттерана, вместо того чтобы проявить сектантское упрямство и воздержаться от голосования, а также то, что среди сторонников правого фланга не было единства. Из тех, кто голосовал за Ширака в первом туре президентских выборов 1981 года, две недели спустя 16% отдали свои голоса Миттерану — вместо того, чтобы переизбрать уходящего президента Жискара д'Эстена, человека, которого искренне не любили сторонники голлиста Ширака. Если бы правые не разделились таким образом, не было бы ни президента Миттерана, ни абсолютной победы социалистов на последующих парламентских выборах — и не было бы «великого вечера» радикальных ожиданий.

Это стоит подчеркнуть, потому что, казалось, столько зависит от результатов выборов 1981 года. С позиции сегодняшнего дня ясно, и Миттеран это сам осознавал, что его достижения в 1981 году заключались в «нормализации» процесса чередования власти во Французской республике, создании возможности для социалистов считаться нормальной правительственной партией. Но сторонники Миттерана в 1981 году смотрели на это совершенно иначе. Их целью было не нормализовать смену власти в будущем, а захватить ее и использовать здесь и сейчас. Они приняли за чистую монету обещание своего лидера относительно радикальных изменений, его обязательство покончить не только с коррупцией и застоем лет Жискара, но и с собственно капиталистической системой. Воинственные французские социалисты, которые так долго были отстранены от власти, могли свободно помечтать о революции.

Французские левые не были у власти в течение многих десятилетий; на самом деле они никогда не имели власти, которую не ограничивали бы партнеры по коалиции, несговорчивые банкиры, кризисы валютных курсов, чрезвычайные ситуации на международной арене и ряд других оправданий, почему они не смогли построить социализм. В 1981 году казалось, что ни одно из этих обстоятельств уже не стоит на пути, и их поражению не будет оправданий. Более того, в радикальной политической культуре Франции понимание связи между государственной властью и воплощением революционных изменений было столь глубоко укоренившимся, что сам факт победы на выборах воспринимали как знак грядущей социальной конфронтации.

Как и сам Маркс, французские левые отождествляли все реальные изменения с политической революцией вообще и Великой французской революцией частности. Поэтому и с 1871-м, и даже с 1791 годом проводили яркие параллели. Ничто из того, что Миттеран сказал в ходе предвыборной кампании, не заставило наиболее преданных его последователей думать иначе. Чтобы «уничтожить» коммунистов и левое крыло собственной партии, Миттеран украл их революционные знамена. Своей предвыборной кампанией он создал определенные ожидания, и теперь все ждали, что он их выполнит.

Таким образом, годы правления Миттерана начались с амбициозной и радикальной программы: сочетание морально возвышенных и назревших социальных реформ (из которых отмена смертной казни была наиболее значительной) с фантасмагорической программой «антикапиталистического» законодательства. Были повышены зарплаты, снижен пенсионный возраст, сокращено рабочее время. Но ключевым элементом программы был беспрецедентный график национализации. За первый год работы новое социалистическое правительство премьер-министра Пьера Моруа взяло под государственный контроль, помимо прочего, тридцать шесть банков, две большие финансовые компании, пять крупнейших французских промышленных корпораций (в частности Thomson-Brandt, крупнейшего в стране производителя электронных и электрических приборов), а также группы Usinor и Sacilor, французских гигантов металлургической промышленности.

За этими шагами не стояло никакой заранее определенной экономической стратегии. Поговаривали о том, чтобы оживить замедляющуюся французскую экономику за счет вливания государственного капитала; но это не было новой идеей и не было особенно социалистической: премьер-министр Ширак еще в середине семидесятых представил аналогичные проекты роста, на которые был общественный запрос. Главная функция национализаций 1981-82 годов, как и сопровождавшего их валютного контроля, состояла в том, чтобы продемонстрировать антикапиталистические намерения нового режима; подтвердить, что выборы 1981 года действительно изменили нечто большее, чем просто состав правительства.

На самом деле всем осведомленным сразу было понятно, что, к примеру, банки в государственной собственности смогут функционировать только в том случае, если будут иметь «полную автономию в решениях и действиях», что перечеркивало бы намерения регуляции и социального перераспределения, которые приводили как первоочередные основания для их национализации. Эта прагматическая уступка иллюстрирует более широкое препятствие, с которым столкнулась «революция» Миттерана. В течение года новый режим отважно пытался показать Франции и миру свое радикальное лицо. Поначалу это было убедительно: Жак Аттали, близкий советник Миттерана, вспоминал, что американские чиновники (которые все время искали признаки таких отклонений) утверждали, что почти не видят различий между экономической политикой Франции и Советского Союза.

Но пойти по пути «социализма» означало для Франции не только установление валютного регулирования, но и целого комплекса норм, которые бы отсекли страну от ее торговых партнеров и, по сути, поставили бы экономику в условия самоизоляции. Вывести Францию с международных финансовых рынков, возможно, не было бы таким невообразимым предприятием, каким оно станет позже: в 1977 году рыночная капитализация одной только IBM была вдвое больше, чем у всей Парижской биржи. Более важное значение имело то, что такой шаг привел бы к обособлению и, возможно, даже выходу Франции из Европейского сообщества, чьи требования относительно тарифов, рынков и согласования курса валют (не говоря уже о планах относительно будущего единого рынка) и так серьезно ограничивали возможности, доступные государствам-членам.

Складывалось впечатление, что Миттеран немало об этом размышлял — чему, несомненно, способствовали признаки паники, которая распространялась в бизнес-кругах, и признаки того, что валюта, ценности и люди все в большей степени срочно перемещались за границу, что ускорило экономический кризис. 12 июня 1982 года президент принял решение о кардинальном изменении курса. Отвергнув советы своих более радикальных консультантов, Миттеран поручил своему правительству заморозить цены и зарплаты на четырехмесячный срок, урезать государственные расходы (которые в предыдущий год были щедро увеличены), повысить налоги и отдать приоритет борьбе с инфляцией (а не печатать деньги, как его призвали). По сути, это было внедрение экономической стратегии экономиста-консерватора Раймона Барра, чей «План» 1977 года, так и не воплощенный, досрочно привил бы Франции дозу тэтчеризма и прекратил любые упоминания о «французском пути к социализму».

Союзники президента по коммунистической партии и некоторые из его коллег-социалистов были глубоко шокированы. Но им не следовало удивляться. Миттеран, непревзойденный прагматик, быстро понял, что для Франции было бы немыслимо даже думать о том, чтобы выбирать между пребыванием в экономической (и политической) орбите Запада или загонять себя на сомнительный третий путь между капитализмом и коммунизмом. Превратив временную необходимость в длительное преимущество, он соответственно превратил себя в ведущего «проевропейского» политика. Франция создаст лучшее общество путем объединения Европы, а не в борьбе против нее. Франция не будет бороться против капитализма — она изобретет еще лучшую его версию.

До 1984 года Миттеран отправил в отставку четырех министров-коммунистов из своего правительства; публично заявил о преимуществах «смешанной» экономики; назначил молодого премьер-министра технократа Лорана Фабиуса; передал управление вопросами экономики, финансов и бюджета Жаку Делору[383], поручив ему стабилизировать французскую экономику; и даже в известной речи в апреле того года призвал к модернизации Франции «по-американски».

Франция поддерживала Миттерана: в 1983 году лишь 23% его избирателей-социалистов жалели о том, что он не смог «построить социализм». Поддерживали ли они его «модернизацию» так же горячо, не известно, но он таки ее осуществил. Не отказываясь явно от менее спорных из своих ранних реформ — административной децентрализации, пересмотра системы социального обеспечения, обеспечения прав женщин на рабочем месте и долгожданной реформы судебной системы — Миттеран посвятил остаток своего долгого правления дорогостоящим общественным работам сомнительного эстетического качества и полезности; восстановлению французской международной инициативы;[384]...и надзору за восстановлением в частных руках многих услуг и отраслей, которые он только недавно взял под общественный контроль. Он ушел в отставку в 1995 году после двух семилетних президентских сроков, умерев в следующем году в возрасте восьмидесяти лет.

Первоначальная попытка приватизации огромного государственного сектора Франции была предпринята консервативным парламентским большинством, которое одержало победу на выборах 1986 года. Но сменявшие друг друга правительства всех мастей преследовали одну и ту же цель — действительно, социалистические правительства последних лет правления Миттерана были, безусловно, самыми энергичными приватизаторами из всех. Первыми активами, которые были проданы в частные руки по британской модели публичных размещений акций на бирже, стали крупнейшие банки и TF1, один из трех национальных телевизионных каналов. Затем последовали государственные холдинговые компании, страховые концерны, химические и фармацевтические корпорации и гигантские нефтяные конгломераты Total и Elf.

В отличие от миссис Тэтчер и ее последователей, французы осторожно относились к продаже государственных коммунальных предприятий или «стратегических» компаний вроде автомобильной компании Renault (которую лишь недавно, в 1985 году, спас от банкротства огромный государственный грант). На рынке, как и в садоводстве, французы с недоверием относились к незапланированному росту. Они предпочитали сохранять за собой определенную возможность вмешательства, обычно оставляя часть даже приватизированных компаний под государственным контролем. Поэтому сама приватизация во Франции была четко регламентированным делом: государство следило, чтобы контрольные акции оказывались у тех компаний и предприятий, на которые оно могло положиться, и международные инвесторы по понятным причинам много лет относились к французским активам с недоверием. Тем не менее, по французским стандартам изменения были значительными, резко приведя страну в соответствие с европейскими и международными тенденциями.

Возможно, это подходящий момент, чтобы сказать что-то о волне приватизации, которая обрушилась на берега Западной Европы в 1980-х годах и должна была прокатиться по континенту в течение следующего десятилетия. Это произошло не совсем неожиданно. Как мы помним, доли British Petroleum одну за другой продавали с 1977 года. Западногерманское правительство распрощалось с химическим комбинатом компании Preussag путем публичного выпуска акций еще в 1959 году, и продало свой пакет акций в Volkswagen несколько лет спустя. Даже Австрия продала 40% своих акций в двух национализированных банках в течение 1950-х, а в 1972 году рассталась со своим внушительным пакетом в Siemens. В 1980-х произошло нечто совершенно отличное, а правительства испытывали давление в вопросе проведения этих приватизаций по двум совершенно различным причинам.

Во-первых, ускоряющееся развитие технологий, особенно в телекоммуникациях и на финансовых рынках, подрывало старые «естественные» монополии. Если правительства больше не могли использовать радиоволны или движение денег для своего собственного исключительного использования, для них было мало смысла «владеть» ими. Оставались серьезные политические или социальные аргументы в пользу того, чтобы государство сохранило часть данного сектора — скажем, общественный телеканал или почтовое отделение; но конкуренция теперь была неизбежна.

Во-вторых, к продаже государственных активов правительства подталкивала насущная экономическая потребность. Под давлением инфляции, нефтяного кризиса 1979-1980 годов, больших годовых дефицитов и роста правительственной задолженности министры финансов считали продажу государственных активов вдвойне выгодным делом. Государство могло сбросить балласт убыточных промышленных отраслей или предприятий, которые предоставляли услуги; а средства, полученные таким образом, помогали сбалансировать бюджет, по крайней мере, однократно. Даже если предприятие частично находилось в государственной собственности (государство обычно оставляло себе неприбыльные части, которые не интересовали частных покупателей), денежные поступления от продажи акций можно было направить на будущие инвестиции. По этой причине даже многие из управленцев государственного сектора, которым давно надоело то, что их прибыли используют, чтобы покрыть государственный бюджетный дефицит, были активными сторонниками таких частичных продаж.

Форма и мера государственной собственности и контроля в европейских странах существенно отличались. Государственная доля в промышленности была наименьшей в Нидерландах, Дании и Швеции, а наибольшей — в Италии, Франции, Испании и Австрии. За исключением сферы здравоохранения и социальных услуг, доля рабочей силы, которая в начале 1980-х напрямую работала на государство, колебалась от 15% в Западной Германии до 28% в Италии и почти каждого третьего в Австрии. В некоторых странах — в Австрии, Испании и Италии — государственный сектор был представлен огромными промышленными холдингами, крупнейшим из которых был IRI.

В других странах интересы государства фильтровались через Национальный инвестиционный банк и и Промышленный гарантийный фонд — как в Нидерландах — или его бельгийский аналог, Национальный инвестиционный фонд. Только сталелитейная промышленность поддерживалась самыми разнообразными способами: в Великобритании казначейство обычно списывало долги государственных компаний; во Франции правительство предоставляло займы по низким процентным ставкам и осуществляло политические вмешательства, чтобы поддержать местных производителей в условиях иностранной конкуренцией; в Западной Германии производители стали из частного сектора получали прямые денежные субсидии.

Учитывая такие национальные различия, формы приватизации в Европе, конечно, также значительно отличались. Однако в каждом случае они влекли за собой некоторый элемент дерегулирования, либерализацию рынков и внедрение новых финансовых инструментов для облегчения продажи и перепродажи акций частично или полностью приватизированных компаний. В Западной Германии, где основные экспортные отрасли (автомобилестроение, машиностроение, химические и электронные компании) уже находились в частных руках, препятствием для эффективности и конкуренции был не государственный контроль, а скорее высокие постоянные издержки и регулирование рынка труда. Приватизация в Германии, когда она началась, была в первую очередь обязанностью Treuhandgesellschaft, государственной корпорации, созданной в 1990 году для распоряжения бывшими восточногерманскими государственными предприятиями.[385]

В Италии главным камнем преткновения на пути к приватизации были корыстные интересы, но не государства, а политических партий. К примеру, христианские демократы и социалисты использовали государственный сектор и публичные холдинговые компании, чтобы вознаграждать коллег и подкупать сторонников, предоставляя им государственные контракты на неконкурентных началах и затягивая их в sottogoverno — подковерную систему власти, которая лежала в основе их господства. Однако вопреки этому мощному неблагоприятному фактору итальянский частный сектор в то время стабильно рос, особенно — производственные предприятия с менее чем сотней работников, таких в Италии было значительно больше, чем в Британии, Франции или Германии.

Уже в 1976 году Конституционный суд прекратил монополию RAI, государственных радио- и телевизионных сетей. Несколько лет спустя Alfa Romeo, на тот момент все еще работавшая под эгидой публичной холдинговой компании, была «передана» FIAT. В течение шести лет крупные холдинговые компании — IRI, INA, ENI и ENEL[386] — были преобразованы в публичные акционерные общества. Сами по себе они не представляли никакой ценности — как раз наоборот: в 1984 году IRI теряла 4,5 миллиона лир в год на каждого из своих 500 000 сотрудников. Но они могли выдавать облигации, которые можно было обменять на акции в подконтрольных им компаниях, теперь стоявшие в очереди на приватизацию.

Ситуация в странах, которые только что освободились от авторитаризма, существенно отличалась. Государственный сектор в Испании после Франко, например, фактически расширился. Государственные расходы как доля в ВНП неуклонно росли, поскольку с 1976 по 1982 год центристы в правительстве придерживались стратегии старого режима, направленной на то, чтобы избежать социальной конфронтации, просто передав обанкротившиеся частные компании государству. Вряд ли они могли поступить иначе: по разным причинам такому способу национализации отдавали предпочтение не только рабочие, но и владельцы предприятий, политики центрального правительства и региональная власть. В любом случае один из главных аргументов в пользу сокращения государственного сектора — что содержание государства благосостояния, которое он олицетворял, стоило слишком дорого — не подходил для Испании, Португалии или Греции. Там не было никакого социального государства, которое можно было бы демонтировать.

Тем не менее, даже в отсутствие социальных услуг и защиты европейского уровня государственный сектор, обремененный запущенными и убыточными отходами форсированного переходного возраста испанского капитализма, был безнадежно перегружен. Уже в 1976 году один только Национальный промышленный институт (Instituto Nacional de Industria) имел долю в 747 (в основном убыточных) промышленных компаниях и контрольный пакет в еще 379 компаниях. Если Испания хотела когда-то стать платежеспособной, приватизации и дерегуляции было не избежать. Как и во Франции, инициатором этого процесса было социалистическое правительство, которое в 1987 году ввело частные пенсионные фонды, а два года спустя отменило государственную телевизионную монополию.

В послереволюционной Португалии статья 85 Конституции и позже закон 1977 года открыто запрещали частную собственность в банковском секторе, страховании, транспортных, почтовых и телекоммуникационных услугах, производстве и поставке электроэнергии, переработке нефти и производстве оружия. В 1983 году правительство Мариу Суареша попыталось ввести некоторую гибкость, позволив частному сектору конкурировать с государством в банковском секторе и страховании, а также создавать акционерные общества в металлургической, нефтяной, химической промышленности и производстве вооружения. Однако другие защищенные отрасли еще не скоро открылись даже для ограниченной конкуренции.

Европейское Средиземноморье — как и посткоммунистическая Центральная Европа несколько лет спустя — наверное, прощалось бы с государственным контролем еще медленнее, если бы не влияние Европейского сообщества/Союза. Фиксированные валютные паритеты Европейской валютной системы после 1979 года стали ранним предохранителем — одной из причин, почему правительства Миттерана начали продавать государственные активы. Была попытка успокоить валютные рынки и таким образом удержать франк на согласованном уровне в ЕВС. Но главным рычагом давления Брюсселя были правила, разработанные для работы единого европейского рынка. Эти правила обязывали любой бизнес — как государственный, так и частный — работать по нормам открытой конкуренции внутри государств и между ними. Ни о каких преимуществах для национальных «лидеров», скрытых субсидиях или иных выгодах для компаний в государственной собственности или под государственным контролем, которые соревновались за контракт или клиентуру, не могло быть и речи.

Пусть эти правила удавалось обходить на практике, именно их существование обязывало государственные предприятия вести себя на рынке так же, как частные, поэтому поддерживать привлечения государства в их дела, по сути, не имело смысла. Реакция Италии была типичной для многих других государств Сообщества: в 1990 году страна ввела новые нормы, которые перекликались с соответствующими пунктами Единого европейского акта. Согласно этим нормам все государственные предприятия должны во всех своих коммерческих делах работать по принципу открытой и равной конкуренции — за исключением тех предприятий и инициатив, где монополия государства была «жизненно важной для выполнения возложенных на него задач». Гибкость и размытость этого пункта позволяла правительствам соответствовать европейским нормам, в то же время, не нарушая местных требований.

Несмотря на восторженные разговоры в Брюсселе (и Лондоне) об увеличении открытости и «конкурентности», европейская лихорадка приватизации в эти годы, вероятно, вызвала меньше изменений, чем обещали или ожидали ее сторонники. Критики предупреждали, что результатом будет не усиление конкуренции, а просто сосредоточение экономической власти в частной сфере вместо государственной — так и случилось. Благодаря сложным механизмам совместного владения акциями многие крупные частные фирмы во Франции, например, имитировали поведение старых публичных компаний. Они монополизировали целые отрасли и отвечали перед своими мелкими «акционерами» не больше, чем перед налогоплательщиками или потребителями, когда находились в государственном управлении.

По иронии судьбы приватизация и усиление конкуренции также не оказали непосредственного влияния на размеры самого государственного сектора. Мы уже видели, что в Британии времен Тэтчер масштабы государства фактически увеличились. В течение 1974-1990 годов (в определенной степени из-за хронической безработицы в частном секторе) доля работников, привлеченных в государственном секторе, даже возросла: с 13 до 15,1% в Германии; с 13,4 до 15,5% в Италии; с 22,2 до 30,5% в Дании. Однако большинство этих государственных служащих работали в сфере услуг, а не в производстве, — предоставляя и администрируя услуги (финансовые, образовательные, медицинские и транспортные), а не производя вещи.

Экономическая либерализация, несмотря на надежды ее теоретиков, не была предвестником ни стагнации государства благосостояния, ни его окончательного упадка. Однако она свидетельствовала о тектоническом сдвиге в распределении ресурсов и инициативы из государственного сектора в частный. Это изменение выходило далеко за пределы технического вопроса о том, кто какими владел фабриками или сколько норм существовало в той или иной отрасли. В течение почти полувека европейцы наблюдали, как государство и государственные органы играют все более заметную роль в их делах. Этот процесс стал настолько обычным явлением, что лежащая в его основе предпосылка о том, что активное государство является необходимым условием экономического роста и улучшения социальной ситуации, в значительной степени принималась как должное. Без коллективного опровержения этого предположения в последние десятилетия ХХ века ни тэтчеризм, ни кардинальный разворот Миттерана были бы невозможны.

XVIII. Сила бессильных

Марксизм — это не один из подходов к философии истории, а единственная ее версия, и отвергнуть его — значит похоронить голос Разума в истории.

Морис Мерло-Понти

Я говорю о правах, потому что только они могут позволить нам выйти из этого спектакля волшебных фонариков.

Казимеж Брандыс

Тоталитарное общество — это кривое зеркало всей современной цивилизации.

Вацлав Гавел

Давление государственной машины ничто по сравнению с давлением убедительного аргумента.

Чеслав Милош

За длительным «социал-демократическим моментом» в Западной Европе стояла не только прагматическая вера в государственный сектор или приверженность кейнсианским экономическим принципам, но и ощущение очертания эпохи, которая повлияла даже на ее потенциальных критиков и на много лет заставила их замолчать. В таком распространенном понимании недавнего прошлого Европы смешались воспоминания о Депрессии, противостояние между демократией и фашизмом, моральная легитимность государства благосостояния и — для многих людей с обеих сторон «железного занавеса» — ожидания социального прогресса. Это был Главный Сюжет двадцатого века; и когда его основополагающие постулаты зашатались и посыпались, они потянули за собой не только горстку государственных компаний, но и политическую культуру и многое другое.

Если вы ищите символический момент, когда эта трансформация была осуществлена, то самоосознание послевоенной Европы перевернулось в Париже 28 декабря 1973 года, когда на Западе впервые появилось издание Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ». В рецензии на английское издание В.Л. Уэбб написал: «Жить сегодня и не знать этого произведения, значит быть невеждой в истории и упускать определяющий элемент знания нынешней эпохи». Ирония, как признавал сам Солженицын, заключалась в том, что идея книги — о том, что «реально существующий социализм» был варварским мошенничеством, тоталитарной диктатурой, основанной на рабском труде и массовых убийствах, — вряд ли была новой.

Солженицын и сам писал об этом ранее, а кроме него об этом писали бесчисленные жертвы, те, кто выжил, очевидцы и ученые. «Архипелаг ГУЛАГ» добавил к предыдущим свидетельствам десятки страниц деталей и подробностей, но по своему моральному пафосу и эмоциональному воздействию эта работа не превосходила «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург — роман, который вышел в 1967 году. Впервые опубликованные на немецком в 1957 году мемуары Маргарет Бубер-Нойманн, в которых она рассказывает о своем опыте пребывания и в нацистских, и в советских лагерях; рассказ Вольфганга Леонгарда[387] о разбитых иллюзиях его собственных убеждений, которые вышли в свет в 1955 году; или даже ранние развенчание советского мифа Виктора Сержа[388] и Бориса Суварина[389].

Суть была в том, что эта работа появилась как раз вовремя. Идейных критиков коммунизма всегда хватало; впрочем, на протяжении многих десятилетий их влияние притуплялось потому, что в Западной Европе (как и в Восточной Европе на протяжении 1960-х), большинству хотелось видеть ложку меда, пусть и едва ощутимую, в бочке дегтя государственного социализма, который в 1917 году сначала заполонил Россию, а потом большую часть континента. «Антикоммунизм», какими бы ни были его реальные или предполагаемые мотивы, страдал от тяжелого недостатка: казалось, что он бросает вызов ходу истории и прогресса, не видит «общей картины», отрицает сущностную близость, которая роднит демократическое государство благосостояния (каким бы неадекватным оно ни было) и (каким бы запятнанным он ни был) коммунистический проект.

Вот почему противники послевоенного консенсуса были так маргинализированы. Предположить, как это сделали Хайек[390] и другие, что планы ограничения рынка для общего блага, хотя и с благими намерениями, были не только экономически неэффективными, но и, прежде всего, первым шагом на пути к крепостничеству, означало разорвать дорожную карту двадцатого века. Даже противники коммунистической диктатуры, такие как Артур Кестлер, Раймон Арон, Альбер Камю или Исайя Берлин, которые пытались настаивать на различии между социал-демократическими реформами для общего блага и партийными диктатурами, установленными во имя коллективистского мифа, казались многим из их «прогрессивных» критиков подпевалами, которые таким образом, служили партийной политической лояльности, принятой во время холодной войны.

Соответственно, они столкнулись с широко распространенным нежеланием, особенно со стороны поколения шестидесятых, отказаться от радикальной доктрины. Одно дело, — сознательно насмехаться над Сталиным, теперь уже давно умершим и в любом случае осужденным своими собственными наследниками. И совсем другое, — признать, что вина лежит не на человеке, а на системе. И пойти дальше, возложить ответственность за преступления и проступки ленинизма на сам проект радикального утопизма означало бы подорвать самые опоры современной политики. Как британский историк Эдвард Палмер Томпсон, который был кем-то вроде культовой фигуры для младшего поколения «посткоммунистических марксистов», обвинил Лешека Колаковского (который после событий 1968 года публично осудил и проклял советский коммунизм), «ваше разочарование — угроза нашей вере в социализм».

Однако к 1973 году эта вера подверглась серьезным нападкам не только со стороны критиков, но и со стороны самих событий. Когда «Архипелаг ГУЛАГ» вышел на французском языке, ежедневная коммунистическая газета «l’Humanité» отозвалась о романе неодобрительно, напомнив читателям, что, поскольку «все» уже всё знают о Сталине, любая попытка все это расшевелить может быть продиктована только «антисоветскими» мотивами. Но обвинения в «антисоветизме» звучали все менее убедительно. После советского вторжения в Прагу и дальнейших репрессий, а также рассказов о Культурной революции, которые просачивались из Китая, обвинения Солженицына, которые вдребезги разбивали коммунистический проект, казались правдой — и даже, возможно, особенно для его бывших сторонников.

Коммунизм, как становилось ясно, осквернил и разорил свое радикальное наследие. И, как вскоре показал геноцид в Камбодже и широко известная трагедия вьетнамских «людей в лодках», это не прекращалось.[391] Даже те, кто считал, что в трагедиях во Вьетнаме и Камбодже виноваты Соединенные Штаты (а таких в Западной Европе было много), и чей антиамериканизм подогревался организованным американцами убийством чилийского президента Сальвадора Альенде лишь за три месяца до выхода «Архипелага ГУЛАГ», были все менее склонны признавать, как прежде, моральное превосходство социалистического лагеря. Американский империализм действительно был плох, но другая сторона была хуже, возможно, намного хуже.

Поэтому традиционное «прогрессивное» убеждение, что критика коммунизма составляет скрытую угрозу всем целям, направленным на улучшение общества — то есть утверждение о том, что коммунизм, социализм, социал-демократия, национализация, централизованное планирование и прогрессивная социальная инженерия были частями общего политического проекта, — начало работать себе во вред. Логика была такая: если Ленин и его преемники отравили колодец социальной справедливости, это навредило всем нам. В свете истории ХХ века государство начало казаться скорее проблемой, чем решением, и не только, и даже не в первую очередь из экономических соображений. То, что начинается с централизованного планирования, заканчивается централизованными убийствами.

Это, конечно, вывод очень «интеллектуального» образца, но интеллектуалы почти сразу ощутили последствия перехода в оппозицию к государству, что вполне логично, поскольку именно интеллектуалы наиболее рьяно продвигали социальные улучшения сверху. В 1984 году чешский писатель Иржи Груша заметил: «мы [писатели] возвеличивали современное государство». По своей сути современная тирания, по наблюдению Иньяцио Силоне[392], требует сотрудничества со стороны интеллектуалов. Поэтому было вполне логично, что недовольство интеллектуалов господствующим мнением относительно прогресса вызвало дальнейшую бурю; а также уместно, что это недовольство наиболее отчетливо проявляли в Париже, где два века назад сама идея вступила в фазу интеллектуального и политического оформления.

Франция в семидесятые и восьмидесятые годы, по мнению Артура Кестлера, больше не была «зажигательным стеклом западной цивилизации», но французские мыслители все еще имели тягу к занятиям глобальными вопросами. Писатели и комментаторы в Испании, Западной Германии или Италии в эти годы были сильно озабочены местными проблемами, хотя террористическая угроза, которая их беспокоила, имела свои собственные последствия для дискредитации радикального утопизма. Британские интеллектуалы, которые никогда особо и не поддавались чарам коммунизма, были вообще равнодушны к его упадку, а следовательно, держались на расстоянии от новых настроений на континенте. Зато во Франции коммунистический проект пользовался давней и распространенной симпатией среди населения. По мере того как антикоммунизм набирал обороты во французской общественной дискуссии, чему способствовало неуклонное снижение влияния Коммунистической партии, он подпитывался местными воспоминаниями и примерами. Новое поколение французских интеллектуалов удивительно ловко отбросило марксизм, порой с неприличной поспешностью отрекаясь от своих прежних симпатий.

Отцеубийственный характер этого локального интеллектуального землетрясения очевиден. Его видимой целью был катастрофический марксистский поворот в западной мысли; но основное усилие было направлено, прежде всего, на те доминирующие фигуры послевоенной интеллектуальной жизни, во Франции и в других странах, которые заглянули за пределы Истории, поздравляя победителей и вежливо отворачивая глаза от их жертв. Сам Сартр, самый известный из тогдашних «попутчиков», еще до своей смерти потерял народную привязанность, а его творческое наследие было запятнано его оправданием сначала советского коммунизма, а затем маоизма.

Изменение климата в Париже вышло за рамки сведения счетов между поколениями заинтересованных интеллектуалов. В 1978 году на французском языке вышла книга Карла Поппера «Логика научных открытий», предвестник появления целого пласта англо-американских исследований в области философии и социальных наук, о которых местная интеллектуальная культура в течение десятилетий оставалась в полном неведении. В том же году историк Франсуа Фюре опубликовал свой новаторский труд «Толкование Французской революции», в котором он систематически разбирал «революционный катехизис», с помощью которого французов на протяжении многих десятилетий учили понимать свою страну и ее прошлое.

В этом «катехизисе», как его толкует Фюре, Французская революция была ключевым моментом современности: столкновением, которое подтолкнуло Францию к разделению на противоположные политические культуры левой и правой идеологии, определяемые классовой идентичностью антагонистов. Эта история, которая опиралась на два столпа: — либеральный оптимизм начала девятнадцатого века и марксистское видение радикальных социальных преобразований, — теперь, по мнению Фюре, рухнула на землю — не в последнюю очередь потому, что советский коммунизм, предполагаемый революционный наследник в этой нравоучительной сказке о целенаправленной радикальной трансформации, задним числом осквернил все наследие. Французская революция, по словам Фюре, была «мертва».

Политический подтекст такого тезиса, как хорошо понимал его автор, был значимым. Одно дело — говорить о недостатках марксизма как политики, которые всегда можно было списать на невезение или обстоятельства. Но если марксизм, как господствующая идея, был дискредитирован; если в Истории не было ни логики, ни необходимости, — это означало, что все сталинские преступления, все потерянные жизни и ресурсы, потраченные на трансформацию общества под руководством государства, все ошибки и провалы радикальных экспериментов ХХ века по построению утопии путем диктата, больше нельзя было «диалектически» объяснить, как ошибочные шаги в правильном направлении. Зато они становились просто тем, чем они и были: потерями, расточительством, провалом и преступлением.

Фюре и его младшие современники отвергли обращение к Истории, которое так сильно повлияло на интеллектуальный процесс в Европе с начала 1930-х годов. Они настаивали на том, что не существует «господствующей идеи», регулирующей ход человеческой деятельности, и, следовательно, нет способа оправдать государственную политику или действия, которые вызывают реальные страдания сегодня во имя мнимых выгод завтра. Из разбитых яиц получаются хорошие омлеты. Но вы не можете построить лучшее общество со сломленными людьми. Оглядываясь назад, это может показаться довольно неубедительным итогом десятилетий интенсивных теоретических и политических дебатов; но именно по этой причине это достаточно хорошо иллюстрирует масштабы изменений.

В фильме «Ночь у Мод» (1969) из серии «Сказки с моралью» режиссера Эрика Ромера, философ-коммунист и его коллега-католик довольно долго спорят о противоборствующих утверждениях: о ставке Паскаля на Бога[393] и марксистской ставке на историю. Что удивляет сегодня, то это не сам разговор, знакомый каждому, кто достаточно стар, чтобы помнить 1960-е в континентальной Европе, а серьезность, с которой он был воспринят не только главными героями на экране, но и миллионами современных зрителей. Через десять лет эта тема, если не фильм, уже была не актуальна. Обращение к Истории, чтобы оправдать неприемлемый политический выбор, начало казаться морально наивным и даже некорректным. Как заметил Камю за много лет до того, «ответственность перед Историей освобождает от ответственности перед людьми».

Новая неопределенность относительно «Истории» ознаменовала неприятное десятилетие для западноевропейских интеллектуалов, которые тревожно осознавали, что распад великих исторических схем и идей не предвещал ничего хорошего для класса болтунов, которые были наиболее ответственны за их появление, и которые теперь сами стали (как многим из них казалось) объектами унизительного безразличия. В сентябре 1986 года французский социолог Пьер Бурдье сделал красноречивую ремарку в беседе с французским журналистом: «Что касается меня, я думаю, что если сегодня и осталось великое дело, так это защита интеллектуалов».

Исайя Берлин когда-то назвал интеллектуальное самоотречение перед Историей «ужасным немецким способом избавиться от груза морального выбора». Это несколько несправедливо в отношении немцев, которые едва ли были единственными европейцами, которые смирялись перед алтарем исторической необходимости, хотя правда, что идея уходит корнями в немецкую романтическую философию. Но это указывает на возникающий вакуум в европейских политических идеях: если не осталось «благого дела»; если прогрессивное наследие ушло в прошлое; если на «Историю» или «необходимость» больше нельзя с уверенностью ссылаться в защиту действия, политики или программы; — тогда как люди должны решать великие дилеммы эпохи?

Для радикалов-тетчеристов, которые считали государственную политику продолжением частных интересов, и для которых рыночное пространство был необходимым и достаточным мерилом ценностей и результатов, это не составляло проблемы. Для европейских традиционных консерваторов, для которых мерилом добра и зла в человеческих делах оставались религиозные нормы и общественные традиции (культурное цунами 1960-х пошатнуло их, но все же не вытеснило), это также не были особенно тревожные времена. Именно прогрессивные левые, все еще доминирующие в европейских политических и культурных обменах, срочно нуждались в новом сценарии.

К своему удивлению, они нашли новый политический язык — или, скорее, очень старый, недавно заново открытый. Язык прав и свобод был прочно вписан в каждую европейскую конституцию, в частности в конституции Народных Республик. Но как способ рассуждений о политике, «разговоры о правах» были совершенно немодными в Европе в течение многих лет. После Первой мировой войны права — в частности, право на самоопределение — сыграли ключевую роль в международных дебатах по послевоенному урегулированию, и большинство заинтересованных сторон на Версальской мирной конференции довольно громко ссылались на свои права, когда пытались надавить на Великие державы. Но это были коллективные права — права наций, народов, меньшинств.

Более того, история коллективно заявленных прав была печальной. Там, где пересекались права более чем одной этнической или религиозной общины, обычно из-за взаимных территориальных претензий, было совершенно очевидно, что единственным эффективным способом установления приоритета является сила, а не закон. Права меньшинств не могли быть защищены внутри государств, равно как и права слабых государств не могли быть защищены от притязаний их более могущественных соседей. Победители 1945 года, оглядываясь на несбывшиеся надежды Версаля, пришли к выводу, что коллективным интересам лучше служило болезненное, но эффективное решение территориального перераспределения (позже это получило название «этнические чистки»). Что же касается лиц без гражданства, то в мире государств и наций их должны были считать не правовой аномалией, а отдельными жертвами преследований и несправедливости.

Таким образом, разговор о правах после 1945 года был сосредоточен на отдельных лицах. Это тоже был урок войны. Даже если люди подвергались преследованиям за их общую идентичность (евреи, цыгане, поляки и др.), страдали они каждый в отдельности. Поэтому именно отдельные личности с индивидуальными правами стали теми, кого пыталась защитить вновь созданная Организация Объединенных Наций. Разнообразные конвенции о правах человека, геноциде или социальных и экономических правах, которые стали частью международного права и договоров, все вместе давали общий ответ на ожидания общественности: они сочетали англо-американскую заботу XVIII века о индивидуальных свободах с очень свойственным для середины ХХ века акцентом на обязательствах государства обеспечить выполнение все более широкого перечня больших и малых требований — от права на жизнь до права на «правду в рекламе» и других.

Тот факт, что юридическая риторика в отношении индивидуальных прав оказалась в области реальной политики, был связан с совпадением международного Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (которое открылось в Хельсинки в том же году, когда в Париже вышел в свет «Архипелаг ГУЛАГ») с упадком марксизма. До того момента левые европейские интеллектуалы презирали разговоры о «правах»: это пренебрежение звучало в известной характеристике Маркса «так называемых прав человека» как эгоистичных и «буржуазных». В прогрессивных кругах такие понятия, как «свобода», «воля» или «права», а также другие абстрактные вещи, которые ассоциировались с «человеком вообще», воспринимали всерьез только тогда, когда перед ними стояло уточняющее прилагательное — «буржуазные», «пролетарские» или «социалистические».

Поэтому в 1969 году группа интеллектуалов левого фланга французской Объединенной социалистической партии раскритиковала собственную партию (которую в то время возглавляли Мишель Рокар и Пьер Мендес-Франс) за то, что она поддержала пражских реформаторов. Эти реформаторы, заявила она, были «добровольными жертвами мелкобуржуазных идеологий (гуманизма, свободы, справедливости, прогресса, всеобщего тайного голосования и тому подобное)». Это был не единичный случай. На протяжении 1960-х годов многие западные комментаторы левого толка, которые в целом имели вполне умеренные взгляды, избегать употребления терминов «права» или «свободы», чтобы не казаться наивными. В Восточной Европе коммунисты-реформаторы и их сторонники также избегали такой формулировки: в их случае из-за ее осквернения и обесценивания в официальной риторике.

Однако с середины 1970-х годов по всему политическому спектру Западной Европы все чаще можно было услышать речи и прочитать тексты, которые ссылались на «права человека» и «личные свободы». Как отметил один итальянский наблюдатель в 1977 году, идею и идеал «нераздельной» свободы впервые после войны обсуждали в левых кругах без «мистификации или демагогии». Это не обязательно сразу становилось частью политики. Большую часть 1980-х западноевропейские рабочие и социалистические партии довольно беспомощно барахтались, прибегая в ряде случаев к незаконному присвоению программ оппонентов для прикрытия собственной наготы. Но их новая открытость идее прав и свобод дала западноевропейским ученым и интеллектуалам доступ к меняющемуся языку политической оппозиции в Восточной Европе и способу общения через пропасть — как раз вовремя, поскольку именно к востоку от железного занавеса сейчас происходили действительно беспрецедентные и значительные изменения.

В 1975 году чешский коммунист-реформатор Зденек Млынарж написал «Открытое письмо коммунистам и социалистам Европы», в котором обращаясь прежде всего к еврокоммунистам, просил поддержки в борьбе против подавления инакомыслия в Чехословакии. Иллюзии относительно реформы коммунизма развеивались непросто. Но такие, как Млынарж, уже были в меньшинстве, а его вере и в социализм, и в его западных сторонников, уже тогда удивлялось большинство критиков коммунизма внутри Советского блока. Эти критики, которых тогда еще не называли «диссидентами» (тем, кого обозначал этот термин, он обычно не нравился), преимущественно отреклись от режима и «социалистического» языка, которым он пользовался.

После 1968 года этот язык, который заковал в железные кандалы понятие «мира», «равенства» и «братской доброй воли», звучал особенно фальшиво — особенно для активистов 1960-х, которые воспринимали его всерьез. Именно они — преимущественно студенты, ученые, журналисты, драматурги и писатели — были главными жертвами репрессий, особенно в Чехословакии, где Партия под руководством Густава Гусака («Президент забвения[394]») правильно рассчитала, что ее самая большая надежда на восстановление «порядка» заключается в задабривании недовольной общественности материальными улучшениями, энергично затыкая рот всем инакомыслящим.

Загнанные в подполье, что в чешском случае имело вполне буквальный смысл, поскольку много безработных профессоров и писателей устроились кочегарами и истопниками, противники режима вряд ли могли вести политические дебаты со своими угнетателями. Зато, отбросив марксистскую риторику и ревизионистские дискуссии предыдущих десятилетий, они повернули обстоятельства в свою пользу и погрузились в подчеркнуто «неполитические» темы. Среди таких тем, благодаря Хельсинкским соглашениям, тема «прав» была самой доступной.

Конституции всех стран Советского блока формально уделяли внимание правам и обязанностям гражданина, а ряд дополнительных и весьма конкретных прав, согласованных в Хельсинки, создали для внутренних критиков коммунизма стратегическое окно возможностей. Как отметил чешский историк Петр Питгарт, идея заключалась не в том, чтобы требовать какие-то новые права — это было бы очевидным приглашением к дальнейшим репрессиям, — а в том, чтобы добиться тех прав, которые режим признавал и которые были закреплены в законе. Таким образом «оппозиция» казалась умеренной, почти консервативной, а Партия должна была оправдываться.

Серьезное отношение к букве «социалистических» законов было больше, чем тактическим ходом для того, чтобы пристыдить лидеров коммунизма. В закрытых обществах, где политическим было все — а сама политика, соответственно, становилась невозможной, — «права» открывали путь вперед, превращались в первую брешь в завесе пессимизма, которая охватывала Восточную Европу в «безмолвные семидесятые», становились концом монополии режима на язык-как-власть. Кроме того, конституционные права людей, по самой своей сути, свидетельствуют о существовании лиц, которые предъявляют претензии друг к другу, а также к сообществу. Эти права описывают пространство между отдельными беспомощными личностями и всемогущим государством.

Движение за права («права человека»), как утверждал молодой венгерский теоретик Миклош Харасти, было признанием того, что исправить недостатки коммунизма нужно не создав лучший коммунизм, а построив — или восстановив — гражданское (то есть «буржуазное») общество. Ирония такой трансформации марксистской программы и попытки заменить социалистическое государство на буржуазное общество, не осталась незамеченной интеллектуалами в Праге или Будапеште. Но, как объяснял венгерский коллега Харасти, Михай Вайда, власть буржуазии казалась его стране, безусловно, лучше, чем «невыносимый исторический опыт тирании гражданина».

Значение усилий по восстановлению гражданского общества — туманная фраза, описывающая неопределенную цель, но широко поддерживаемую интеллектуальной оппозицией в Восточной Европе с середины семидесятых годов и далее, — заключалось в том, что они признали тщетность попыток реформировать партию-государство после 1968 года. Мало кто серьезно ожидал, что Гусак в Праге или Хонеккер в Берлине (тем более сами Советы) согласятся с логикой «дискуссий о правах» и серьезно отнесутся к своим собственным конституциям. Говорить о правах в теории буквально означало удостоверять их отсутствие на практике, напоминая наблюдателям дома и за рубежом о том, насколько несвободными на самом деле были эти общества. Новая оппозиция не привлекала коммунистической власти, а нарочно говорила «другом языке».

Для диссидентов, таких как Харасти или Адам Михник в Польше, чье эссе 1976 года «Новый эволюционизм» изложило большую часть стратегии польской оппозиции в ближайшие годы, это был радикальный отход от их юношеского увлечения марксизмом и его социально-экономическими приоритетами. Для тех, кто никогда и близко не вступал в марксистские дискуссии, как Вацлав Гавел, изменения происходили значительно легче. Сын богатого пражского бизнесмена, семья которого была обездолена коммунистическим правительством после 1948 года, Гавел не разделял юношеского революционного энтузиазма своих восторженных современников и не принимал активного участия в их реформистских усилиях до 1968 года. Отношения Гавела с коммунистическими властями всегда были антагонистическими, во многом благодаря его буржуазному происхождению, однако никогда не были политическими.

В течение семидесятых и восьмидесятых годов, когда он подвергался преследованиям, арестам и в конечном итоге был заключен в тюрьму за свою деятельность, Гавел превратился в значительную политическую фигуру. Но его «послания» оставались решительно неполитическими. Суть, настаивал он, не в том, чтобы спорить с теми, кто у власти. И даже не в том, чтобы говорить правду, хотя для режима, основанного на лжи, это было важно. Единственное, что имело смысл в обстоятельствах того времени, писал он, было «жить по правде», Все остальное было компромиссом: «Сам факт создания политической группировки заставляет начинать игру во власть, тогда как на первом месте должна быть правда».

Цель, как объяснил Гавел в эссе 1984 года, посвященном целям и тактике хрупкой интеллектуальной оппозиции Чехословакии, должна состоять в том, чтобы действовать самостоятельно, независимо от того, что режим пытается вам навязать; жить так, как будто вы действительно свободны. Как хорошо понимал Гавел, это вряд ли могло быть рецептом для большинства людей: «Наверное, в современном мире этот метод непрактичен и его сложно применить в повседневной жизни. Впрочем, лучшей альтернативы я не знаю».

Гавел не был первым, кто отстаивал такую позицию, даже в более поздние времена. Еще когда Людвик Вацулик [395] выступал на IV съезде Союза писателей Чехословакии в июне 1967 года, он также советовал подобную стратегию «как будто»-поведения своим коллегам. Мы должны, сказал он, «играть в граждан... произносить речи, будто мы взрослые и юридически независимые». Но в более оптимистичной атмосфере шестидесятых годов Вацулик и другие все еще могли надеяться на определенную уступчивость и открытость со стороны властей. К тому времени, когда Михник или Гавел выдвигали подобные аргументы, обстоятельства изменились. Смысл был не в том, чтобы советовать правительству, как править, а в том, чтобы показать нации — собственным примером, как можно жить.

В условиях семидесятых годов идея о том, что восточноевропейские интеллектуалы могли «подсказать нации», как ей следует себя вести, казалась довольно-таки амбициозной — большинство интеллектуалов были не в состоянии предложить что-либо даже друг другу, и тем более своим согражданам в целом. Интеллигенция в Венгрии и Польше особенно, была в значительной степени не осведомлена об условиях и взглядах в промышленных центрах, и еще более оторвана от мира крестьянства. Действительно, можно сказать, что благодаря коммунизму — политической системе, которая, по словам венгерских диссидентов Ивана Селеньи и Дьердя Конрада, вывела «интеллектуалов на путь классовой власти», — старое центральноевропейское различие между «интеллигенцией» и «народом» (более применимое в аристократических обществах, таких как Венгрия и Польша, чем в плебейских, таких как Чехословакия, но искусственно введенное даже там после 1948 года) всплыло в острой форме.

Первыми ликвидировали это разделение поляки. В 1976 году, после ряда забастовок в знак протеста против резкого роста цен на продукты питания, режим дал жесткий отпор: рабочих промышленных городов Урсус и Радом били и арестовывали. На этот раз Яцек Куронь с несколькими единомышленниками отреагировали совсем не так, как за несколько лет до того, когда рабочие и интеллектуалы относились к протестам друг друга со взаимным безразличием: в сентябре 1976 года они объявили о создании Комитета защиты рабочих (KOR). Целью KOR, а также Комитета защиты прав человека и гражданина, основанного несколько месяцев спустя, было обнародование посягательств на гражданские свободы трудящихся, оказание помощи в их правовой защите и формирование общего фронта. Через три года, в декабре 1979-го, идейные лидеры KOR — евреи, католики, бывшие коммунисты и не только, написали и опубликовали «Хартию прав трудящихся».

Создание — или, точнее, отстаивание независимого гражданского пространства в Польше возникло из общественного противостояния. По ту сторону границы, в Чехословакии, в еще менее благоприятных политических обстоятельствах, это было вызвано законной возможностью. В январе 1977 года группа граждан Чехословакии подписала документ (который сначала был напечатан как манифест в западногерманской газете), критикующий правительство за его неспособность соблюдать положения о правах человека, закрепленные в Чехословацкой Конституции, Заключительном акте Хельсинкского соглашения 1975 года, и пактах Организации Объединенных Наций о политических, гражданских, экономических, и культурных правах.[396]

Подписавшие этот документ (который получил название «Хартия–77») определяли себя как «свободную, неформальную и открытую ассоциацию... объединенных желанием индивидуально и совместно добиваться уважения к правам человека и гражданина в нашей стране и во всем мире». Они подчеркивали, что «Хартия–77» — не организация, она не имеет устава и постоянных органов и «не составляет основы любой оппозиционной политической деятельности». Это предостережение имело целью обозначить, что их действия находятся в рамках чехословацкого закона.

«Хартия–77» всегда была делом небольшой группы отважных людей, которые не представляли никого, кроме себя: первый документ подписали 243 человека, а в течение следующего десятилетия к ним присоединилось еще 1621 (при населении в 15 миллионов человек). Первыми представителями «Хартии» были Гавел, Иржи Гаек (министр иностранных дел в правительстве Дубчека) и пожилой Ян Паточка, известный чехословацкий философ. Все они были одиночными интеллектуалами без общественного поста или влияния, но это не помешало властям яростно отреагировать на их манифест, «антигосударственный, антисоциалистический, демагогический и оскорбительный текст». О некоторых подписантах говорили (словами, дословно заимствованными из показательных процессов в 1950-х) как о «изменниках и предателях», «верных слугах и агентах империализма», «политиках-неудачниках» и «международных авантюристах». Подписавших запугивали и в различным образом наказывали — увольняли с работы, не принимали их детей в школу, забирали водительские права, вынуждали уехать за границу и лишали гражданства, держали под арестом, судили и бросали за решетку.

Жестокое обращение с подписавшими «Хартию — 77» и мстительное преследование правительством Чехословакии нового поколения молодых музыкантов (в частности, рок-группы «The Plastic People of the Universe») побудили в апреле 1978 года создать группу поддержки «Комитет защиты несправедливо преследуемых» (VONS[397]) с целями, аналогичными целям KOR. Ответом пражского режима на это событие стал арест шести ведущих фигур в VONS, включая Гавела, и суд над ними за подрывную деятельность. В октябре 1979 года они были приговорены к тюремному заключению сроком до пяти лет.

После 1968 года все коммунистические режимы (за исключением Румынии Чаушеску) на практике действовали по примеру Венгрии Кадара. Они уже даже не притворялись, что пытаются заручиться настоящей поддержкой своих граждан. Они ожидали лишь того, чтобы люди демонстрировали внешние признаки общественного согласия. Одной из целей «Хартии», так же как VONS или KOR, было преодоление циничного равнодушия к общественным вопросам, которое формировалась у их сограждан вследствие такой политики. Гавел особо подчеркивал, что необходимо лишить режим удовольствия смотреть на то, как люди равнодушно унижаются, чтобы только не привлекать к себе внимания. В этом случае, писал он, режим сможет опереться на «форпост в каждом гражданине»: эта тема проиллюстрирована в его классическом эссе «Сила бессильных» на примере продавца овощей, который по привычке вывешивает на витрине табличку «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Некоторые проблемы, которыми занимались диссиденты-интеллектуалы, лучше других соответствовали этому стремлению преодолеть общественную апатию и страх. Одной из них была назревающая экологическая катастрофа, уже упомянутая в главе 15. В Словакии, по подсчетам правительства, в 1982 году 45% из 5500 километров рек были «опасно загрязнены». Четыре пятых колодезной воды в восточной части республики были непригодны для употребления. Причиной этого в основном стало чрезмерное использование удобрений в местных колхозах, что приводило к отравлению почвы и неурожаям — вроде тех, которые имели место в черноземных районах Советского Союза.

К началу восьмидесятых годов в северной Чехии было самое сильное загрязнение воздуха в Европе, благодаря использованию дешевого бурого угля в промышленности и производстве электроэнергии. Из 73,5 миллиарда кВт*ч электроэнергии, произведенной в регионе, 64 миллиарда были получены на электростанциях, сжигающих это высокосернистое топливо. В результате к 1983 году около 35% всех чешских лесов были мертвы или умирали, а одна треть всех чешских водоемов была слишком загрязнена даже для промышленного использования. В самой Праге правительство было вынуждено создать специальную врачебную службу, занимающуюся респираторными заболеваниями детей. Иван Клима в рассказе под названием «Рождественский заговор» описывал ощущения, когда человек оказывался на улице чешской столицы: «Темный холодный туман пах дымом, серой и раздражительностью».

При социализме именно государство загрязняло окружающую среду. Но страдало общество, и загрязнение, таким образом, было темой, которая волновала всех. Кроме того, она имела политический подтекст: защищать окружающую среду было так сложно потому, что никто не был заинтересован принимать превентивные меры. Только эффективные и последовательно применяемые официальные санкции могли бы привести к улучшению, и это должно было бы исходить от того же органа, который в первую очередь поощрял расточительство. Любой руководитель фабрики или фермы, достаточно неосторожный, чтобы рискнуть своими «квотами», применив меры по борьбе с загрязнением по собственной инициативе, попал бы в серьезную беду. Коммунистическая экономическая система была по своей сути губительна для окружающей среды, и это начинало осознавать все больше людей.[398]

Писателей и ученых по понятным причинам волновала цензура. Препятствия для публикаций или спектаклей существенно варьировались в зависимости от страны. В Чехословакии с 1969 года власть открыто закручивала гайки: кроме того, что тысячам мужчин и женщин была закрыта возможность публичных выступлений и печати, нельзя было даже упоминать очень широкий набор тем, имен и событий. Зато в Польше Католическая церковь и ее институты и газеты создавали нечто вроде полузащищенного пространства, в котором можно было пользоваться определенной степенью литературной и интеллектуальной свободы, хотя и осторожно.

Здесь, как и в Венгрии, проблема часто заключалась в самоцензуре. Чтобы обеспечить доступ к аудитории, интеллектуалы, художники или ученые всегда испытывали искушение адаптировать свои работы, урезать или замаскировать то, что они хотели сказать, в ожидании вероятных официальных возражений. Нельзя было пренебрегать профессиональными и даже материальными преимуществами такой адаптации в обществах, где культура и искусство воспринимались очень серьезно; но моральные издержки в плане самоуважения могли быть значительными. Как писал за сто пятьдесят лет до этого Гейне, чьи слова сразу узнали бы многие восточноевропейские интеллектуалы: «эти палачи мысли делают из нас преступников. Ибо автор... часто совершает детоубийство: он убивает свое собственное дитя-мысль в безумном ужасе перед разумом цензора.»

Это была одна из разновидностей частичного соучастия. Другой — внутренней эмиграцией, «такией[399]», как это называл Чеслав Милош в его «Порабощенном разуме», — было молчание. Но на тех, кто все же не молчал, нелегально распространяя свои тексты в написанных под копирку экземплярах, ждала безрадостная перспектива «почти невидимости»: их мысли и их творчество ограничивались крохотной закрытой аудиторией. Они были вынуждены в лучшем случае довольствоваться тем, что один чешский интеллектуал мрачно назвал онанистической сатисфакцией: печататься в самиздате для тех самых двух тысяч интеллектуалов, которые и сами там печатались.

Кроме того, сама по себе смелость не была гарантией качества. Нонконформизм, оппозиционность и опасность, нередко связанная с подпольным творчеством, придавали ему (особенно в глазах восторженных поклонников на Западе) ауру романтики и иногда преувеличенную значимость. Оригинальные и радикальные идеи действительно могли процветать и разрастаться на разлагающейся компостной куче Советского блока: работы Гавела и Михника — лучшие, но ни в коем случае не единственные тому примеры, «цветы зла» коммунизма.[400] Но в случае многих других текстов самиздат не означал качество. То, что ты не нравился режиму, еще не значит, что ты был талантлив.

Таким образом, репутация некоторых, даже самых известных оппозиционных интеллектуалов, пошатнулась и обесценилась, когда ее носители оказались на свободном рынке идей и мыслей. Венгр Дьёрдь Конрад, чьи довольно напыщенные эссе об «антиполитике» вызывали всеобщее восхищение в восьмидесятые годы, был одним из многих, кто исчез из поля зрения после 1989 года. Другие, такие как восточногерманская романистка Криста Вольф, хорошо понимали, что именно трудности, связанные с жизнью писателя в коммунистической стране, давали им и тему, и определенную энергию (и публичную репутацию). Это была одна из причин, почему так много интеллектуалов в коммунистических обществах скорее предпочли остаться, а не воспользоваться возможностью и эмигрировать: лучше быть преследуемым и значимым, чем свободным, но никому не нужным.

Страх стать невостребованным стоял в эти годы за другим соображением — распространенным лозунгом о необходимости «вернуться» в Европу. Как и цензура, эта проблема волновала только интеллектуалов — на самом деле больше всего о ней говорили писатели из западных провинций бывшей Габсбургской империи, где особенно остро чувствовалась отсталость и торможение развития, вызванные советскими предписаниями. Самым известным выразителем этого чувства был чешский романист и драматург Милан Кундера, который писал из эмиграции в Париже и для которого трагедия Центральной Европы (Кундера возродил этот географический термин специально, чтобы подчеркнуть свою мысль) заключалась в ее захвате чужой, азиатской диктатурой.

Самого Кундеру не очень ценили на родине, где его современники-интеллектуалы, которые (как они утверждали) выбрали отказ от эмиграции и успеха, с пренебрежением относились к его популярности. Но его общая идея нашла широкую поддержку, особенно потому, что апеллировала к западным читателям, которых обвиняли в пренебрежении и игнорировании «другого» Запада, к востоку от их стран. Эту тему в общих чертах еще в 1950-х годах обозначил Чеслав Милош, отметив, что «глава в гипотетической книге о послевоенной польской поэзии должна быть посвящена тому, как над ней иронизировали и даже издевались западноевропейские, и особенно французские, интеллектуалы».

Для Кундеры, который скептически относился к гражданским инициативам вроде «Хартии–77», положение Чехии при коммунизме было продолжением более старой проблемы национальной идентичности и судьбы в сердце Европы, где малые нации и народы всегда были под угрозой исчезновения. Цель интеллектуальной оппозиции как внутри Чехословакии, так и за ее пределами заключалась в том, чтобы донести эту проблему до международного сообщества, а не тратить время в попытках исправить московскую «византийскую» империю. Более того, Центральная Европа была «судьбой Запада в концентрированном виде». Гавел соглашался: коммунизм был темным зеркалом, которое история показывала Западу.

Поляки, вроде Михника, не употребляли термин «Центральная Европа» и не так много говорили о «возвращении в Европу»: отчасти потому, что, в отличие от чехов, они были в состоянии преследовать более близкие, достижимые цели. Это не означает, что поляки и другие нации не мечтали однажды разделить преимущества нового Европейского сообщества — обменять несостоявшийся миф о социализме на успешную сказку о «Европе» со счастливым концом. Но, как мы увидим, у них были более неотложные приоритеты.

У восточных немцев тоже были свои заботы. Один из парадоксов Ostpolitik, практикуемой Брандтом и его преемниками, заключался в том, что, переводя большие суммы в твердой валюте в Восточную Германию и осыпая ГДР признанием, вниманием и поддержкой, западногерманские чиновники непреднамеренно исключали любые шансы на внутренние изменения, включая реформу загрязненной, устаревшей индустриальной экономики Восточной Германии. «Наводя мосты», создавая города-побратимы, выражая свое уважение и дистанцируясь от западной критики режимов Восточного блока, государственные деятели Бонна создали у руководства ГДР ложное чувство стабильности и безопасности. Более того, «выкупая» политических оппонентов и заключенных, Западная Германия лишала восточногерманскую оппозицию некоторых ее самых известных диссидентов. Ни одно другое коммунистическое общество не имело западного двойника, который бы говорил с ним на одном языке. Поэтому всегда существовал соблазн уехать, а «право на передвижение» возглавляло список прав, которых требовали писатели и художники в ГДР. Но многие «внутренние» критики восточногерманского режима предпочли не отказываться ни от своей страны, ни от своих старых идей. На самом деле в конце 1970-х ГДР была единственной коммунистической страной, которая все еще могла похвастаться неформальной марксистской оппозицией, что существовала даже внутри партии. Все ее самые известные диссиденты критиковали коммунистическую власть с левых позиций — что, как ядовито заметил чешский писатель Иржи Пеликан, делало их неубедительными и неактуальными для других стран Восточной Европы.

Поэтому Рудольф Баро, которого после многих лет преследований в 1979 году депортировали на Запад, был самым известным благодаря своему эссе «Альтернатива», содержавший неприкрыто марксистский анализ «настоящего воплощенного социализма». Роберт Хавеманн[401], старый коммунист, которого в те годы отдали под суд и оштрафовали за то, что он вступился за популярного певца Вольфа Бирманна (которого выслали на Запад в 1976 году), осудил правящую партию не за злоупотребление правами, а за предательство ее идеалов и поощрение массового потребления и частной собственности на потребительские товары. Вольфганг Харих, ведущая фигура в философских кругах ГДР и давний критик «бюрократических» отклонений режима, так же горячо выступал против «иллюзий культуры потребления», видел задачу правящей партии в том, чтобы перевоспитать население.

То, что в ГДР было оппозицией коммунизму как таковому, имело тенденцию объединяться, как и в Польше, вокруг церквей. В Германии это была Bund der Evangelischen Kirchen — Федерация протестантских церквей. В этой среде язык прав и свобод был вписан в христианскую риторику и (опять же, как и в Польше) был подкреплен ассоциацией с единственным сохранившимся досоциалистическим институтом. Влияние церквей также объясняет приоритетность вопроса «мира» в диссидентских кругах Восточной Германии.

В других странах Восточной Европы к западным «пацифистам» и активистам, выступавшим за ядерное разоружение, относились с большим недоверием. Их в лучшем случае считали наивными дурачками, а скорее даже бездумными инструментами советской манипуляции.[402] Вацлав Гавел, например, рассматривал растущее западноевропейское антивоенное движение начала 1980-х годов как идеальное средство для отвлечения и нейтрализации западной интеллигенции. «Мир», настаивал он, невозможен в странах, где государство постоянно находится в состоянии войны с обществом. Мир и разоружение при сложившихся условиях оставили бы Западную Европу свободной и независимой, сохранив при этом Восточную Европу под советским контролем. Было ошибкой отделять вопрос о «мире» от требования прав и свобод. Или, как выразился Адам Михник, «условием снижения опасности войны является полное соблюдение прав человека».

Однако в Восточной Германии мирное движение имело глубокую поддержку среди населения. Несомненно, отчасти это произошло благодаря связям с Западной Германией. Но было кое-что еще. ГДР — случайное государство, не имеющее ни истории, ни идентичности, — могла бы с некоторой долей правдоподобия считать мир или, по крайней мере, «мирное сосуществование» своим истинным предназначением. Но в то же время это было, безусловно, самое милитаристское и милитаризованное из всех социалистических государств: с 1977 года в школах Восточной Германии были введено «военное обучение», а государственное молодежное движение было необычайно воинственным даже по советским стандартам. Напряженность, порожденная этим вопиющим парадоксом, нашла выход в оппозиционном движении, которое получило значительную часть своей поддержки благодаря сосредоточенности на проблеме мира и разоружения. В 1962 году восточногерманский режим ввел обязательную военную службу продолжительностью восемнадцать месяцев для всех мужчин в возрасте 18-50 лет. Но два года спустя в него была добавлена оговорка об освобождении от военной службы: те, кто хотел быть освобожденным от военной службы по моральным соображениям, могли присоединиться к Bausoldaten, альтернативному трудовому подразделению. Хотя членство в последнем могло создать проблемы в дальнейшей жизни, само его существование означало, что ГДР признала факт и законность отказа от военной службы по моральным убеждениям. К 1980 году тысячи восточногерманских мужчин прошли через Bausoldaten и представляли собой значительную потенциальную сеть борцов за мир. Поэтому, когда лютеранские пасторы в 1980 году начали предлагать поддержку и защиту первым активистам — членам движения за мир, они могли делать это в значительной степени не навлекая на себя неодобрение государства. Зарождающееся движение за мир затем распространилось из церквей в университеты, неизбежно вызвав не только призывы к разоружению, но и требование права беспрепятственно выражать эти призывы. Таким косвенным образом несогласные восточные немцы запоздало нашли способ общаться и догонять оппозицию в других частях блока.

Румынам повезло меньше. Писатель Паул Гома и семеро других румынских интеллектуалов отреагировали на появление «Хартии–77» смелым письмом поддержки, после чего все они сразу же были репрессированы. За исключением этого письма в Румынии и дальше было так же тихо, как и на протяжении трех предыдущих десятилетий. Гома был вынужден отправиться в изгнание: никто не занял его место. Ответственность за это частично лежала на Западе: даже если бы появилась румынская «Хартия–77» или местная версия польской «Солидарности» (см. главу 19), вряд ли они получили бы большую поддержку от Запада. Ни один президент США никогда не требовал от диктатора Николае Чаушеску «позволить Румынии быть Румынией».

Советский Союз предоставлял строго ограниченную свободу действий некоторым интеллектуалам — в основном видным ученым, которые всегда были привилегированной категорией. Биолог Жорес Медведев, чье разоблачение Лысенко в 1960-х годах долгое время распространялось в самиздате, сначала подвергся преследованиям, а затем был лишен гражданства. Он поселился в Великобритании в 1973 году. Но Андрей Сахаров, самый известный физик-ядерщик страны и давний критик режима, оставался на свободе — до тех пор, пока его публичная оппозиция вторжению в Афганистан в 1979 году не сделала его присутствие невыносимым. Сахарова было слишком неловко игнорировать (он был удостоен Нобелевской премии мира в 1975 году), но слишком важен, чтобы отправлять его за границу. Вместо этого он и его жена Елена Боннер были вынуждены отправиться в ссылку в закрытый город Горький.

Сахаров всегда настаивал на том, что требовал от Советского Союза взять ответственность за ошибки и преследования несогласных, однако не стремился к его развалу: с такой позицией он оказывался где-то между старшим поколением коммунистов-реформаторов и новыми центральноевропейскими диссидентами. С другими несогласными, не такими известными, которые открыто выступали против советской власти, обходились гораздо жестче. Поэтесса Наталья Горбаневская провела три года в психиатрической больнице тюремного типа, где вместе с сотнями других ей поставили диагноз «вялотекущая шизофрения». Владимир Буковский, самый знаменитый из молодых радикалов, двенадцать лет просидел в советских тюрьмах, трудовых лагерях и психушках, прежде чем международные протесты привели к его обмену в 1976 году на Луиса Корвалана[403], чилийского коммуниста.

За исключением таких эпизодических протестов ради отдельных лиц и согласованной кампании в защиту права советских евреев на эмиграцию, Запад уделял удивительно мало внимания внутренним делам СССР — гораздо меньше, чем в начале 1980-х годов, обращал внимания на внутреннюю оппозицию в Польше или Чехословакии. В 1983 году Советский Союз вышел из Всемирной психиатрической ассоциации, когда последняя — с позорным опозданием — наконец начала критиковать его злоупотребления.

Но с внешней помощью или без нее, подавляющее большинство советской интеллигенции никогда не собиралось следовать примеру, который был подан, пусть и робко, в других странах Восточной Европы. Страх, который внушили сталинские репрессии, словно пелена окутал души людей на протяжении трех десятилетий после его смерти, даже если никто не говорил об этом вслух, и почти никто, кроме самых отважных критиков, не выходил за пределы разрешенных в СССР тем и формулировок. Они вполне обоснованно предполагали, что Советский Союз — это надолго. Такие писатели, как Андрей Амальрик, чье эссе «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» впервые появилось на Западе в 1970 году, и было переиздано в расширенном виде десять лет спустя, были пророками, но их было немного. В отличие от тех марионеточных режимов, которые Советский Союз создал у своих границ, сам он в 1983 году уже существовал дольше, чем большинство его граждан могли припомнить, и казался незыблемым.

Интеллектуальная оппозиция в Центральной Европе мало что могла изменить в краткосрочной перспективе. Это никого не удивляло: новый реализм диссидентов эпохи 1970-х означал не только разочарованное понимание провала социализма, но и четкое понимание реальности власти. Более того, существовала граница того, что можно было требовать от людей: чехословацкий писатель Людвик Вацулик в своем «Эссе об отваге» убедительно утверждал, что от обычных людей, изо всех сил пытающихся справиться с повседневной жизнью, не стоит ждать слишком многого. Большинство людей жили в, своего рода, моральной «серой зоне», безопасном, хотя и удушливом пространстве, в котором энтузиазм сменялся покорностью. Активное, сопряженное с риском сопротивление властям было трудно оправдать, потому что — опять же, для большинства обычных людей — это казалось ненужным. Наибольшее, чего можно было ожидать, — это «негероические, реалистичные поступки».

Интеллектуалы разговаривали по большей части друг с другом, а не обращались к сообществу в целом: в некоторых случаях они вносили осторожные корректировки в свои прежние пылкие убеждения. Более того, они были потомками (в некоторых случаях — буквально) руководящего класса первого поколения чиновников-коммунистов: образование и привилегии передавались из поколения в поколение, особенно в Польше и Венгрии. Поэтому народные массы не пылали к ним любовью. Как и в прошлом, когда они стояли на защите режимов, которым теперь противостояли, они составляли лишь крошечную долю населения и представляли только самих себя.

Таким образом, когда Дьйордь Конрад несколько поучительно написал, что «ни один разумный человек не должен хотеть вытеснять других с позиций политической власти, чтобы занять их самому», он признавал простую истину — ни один «разумный человек» не был в состоянии там и тогда делать что-либо подобное. Именно такое осознание печальной правды жизни было фоном для настойчивости оппозиции на ненасильственных методах: не только в Чехословакии, где пассивность перед лицом власти имела давнюю историю; и не только в ГДР, где в оппозиционных кругах все влиятельнее становилась Лютеранская церковь; но и даже в Польше, где Михник и другие видели в ненасильственных способах борьбы как прагматическую, так и этическую преграду для опасных и бессмысленных «авантюр».

Достижения новой оппозиции заключались в другом. И на Востоке, и на Западе семидесятые и восьмидесятые были временем цинизма. Энергия шестидесятых развеялась, политические идеалы утратили моральную состоятельность, а приобщение к общественным делам уступило место подсчетам личной выгоды. Имитируя разговор о правах, привлекая внимание «гражданского общества» (хотя, что это точно значило, было неясно), настойчиво говоря о замалчиваемых фактах прошлого и настоящего Центральной Европы как бы бесстыдно морализируя публично, Гавел и другие строили своего рода «виртуальное» общественное пространство, чтобы заменить то, которое было разрушено коммунизмом.

Темой, на которую интеллектуалы-диссиденты не очень много говорили, была экономика. Это тоже был определенного рода реализм. Со времен Сталина экономический — или, точнее, промышленный — рост был и целью социализма, и главной мерой его успеха. Экономику, как мы помним из главы 13, предыдущее поколение интеллектуалов-реформаторов считало важным вопросом: это отражало одержимость самого коммунистического режима, а также перекликалось с предположением, которое разделяли как марксисты, так и немарксисты, что вся политика в конечном итоге связана с экономикой. В течение десятилетия ревизионизма, которое продолжалось с 1956 по 1968 год, критическое обсуждение, замаскированное под рекомендации относительно экономической реформы, ближе всего подошло к подобию разрешенной оппозиции.

Но к середине 1970-х годов любому хорошо информированному наблюдателю из Советского блока было трудно серьезно отнестись к перспективе экономических реформ изнутри, и не только потому, что язык марксистской экономики после десятилетий злоупотребления затерся до неприличия. С 1973 года экономики Восточной Европы сильно отставали даже от замедленных темпов роста Западной Европы. За исключением краткого проблеска в финансовом положении Советского Союза, вызванного ростом цен на энергоносители, экономика стран Советского блока оказалась в невыгодном положении из-за инфляции 1970-х и «глобализации» торговли и услуг в 1980-х. В 1963 году международная торговля стран Совета экономической взаимопомощи составляла 12% от общемирового объема. По состоянию на 1979 год ее доля уменьшилась до 9% и стремительно падала.[404]

Страны Советского блока не могли конкурировать с промышленными странами Запада в качестве. Кроме того, ни одна из них, за исключением самого СССР, не имела сырья, которое можно было бы продавать на Запад, поэтому они не могли тягаться даже с неразвитыми странами. Закрытая система Совета экономической взаимопомощи исключала участие в новых торговых сетях Западной Европы и Генеральном соглашении по тарифам и торговле, да и в любом случае коммунистические государства не могли адаптировать свою экономику к мировому уровню цен, не рискуя при этом нарваться на гнев внутренних потребителей (как это произошло в Польше в 1976 году).

К этому времени сокрушительным дефектом коммунистических экономик была их повсеместная неэффективность, которая основывалась на идеологии. Из-за непреклонного настаивания на важности первичного промышленного производства для «строительства социализма», Советский блок пропустил переход от экстенсивного к интенсивному производству с высокой добавленной стоимостью, которое трансформировало западные экономики в течение шестидесятых и семидесятых годов. Вместо этого он по-прежнему полагался на гораздо более раннюю модель экономической деятельности, подобной Детройту или Руру 1920-х годов или Манчестеру конца XIX века.

Чехословакия — страна с очень ограниченными ресурсами в черной металлургии — к 1981 году стала третьим по величине (на душу населения) экспортером стали в мире. ГДР вплоть до конца своего существования планировала расширять производство товаров тяжелой промышленности, которые уже устарели. Никто из тех, у кого был выбор, на самом деле не хотел покупать чешскую сталь или восточногерманские станки, кроме как по сильно субсидированным ценам: эти товары, таким образом, производились и продавались в убыток. По сути, экономика советского образца теперь имела отрицательную ценность: сырье, которое завозили или добывали из недр земли, стоило больше, чем готовая продукция, в которую оно превращалось.

Даже в тех сферах, где страны имели относительное преимущество, советская экономика накладывала свой отпечаток. Точно так же, как Венгрия была выбрана СЭВ для производства грузовиков и автобусов, так и ГДР в 1980-х годах была поставлена задача производства компьютеров. Но не только машины, произведенные в Восточной Германии, были ненадежными и устаревшими; централизованная система просто не могла производить их в достаточном количестве. К 1989 году Восточная Германия (с населением 16 миллионов человек) выпускала всего 2% от числа компьютеров, производимых в Австрии (население: 7,5 миллиона человек), тогда как производитель компьютерной техники Австрия была мелким конкурентом на мировом рынке. «Сравнительное преимущество» в данном случае, было очень относительным — ГДР тратила миллионы марок на производство ненужных товаров, которые были доступны на мировом рынке по более низкой цене и лучшего качества.

Большая часть ответственности за все это лежала на врожденных недостатках централизованного планирования. К концу 1970-х годов Госплан, центральное советское агентство экономического планирования, имел сорок департаментов по различным отраслям экономики и двадцать семь отдельных экономических министерств. Одержимость числовыми целями была печально известна до степени пародии на себя: Тимоти Гартон Эш приводит пример «Народного экономического плана для района Пренцлауэр-Берг» (в Восточном Берлине), где было объявлено, что «книжные фонды в библиотеках должны быть увеличены с 350 000 до 450 000 томов. Количество займов должно быть увеличено на 108,2%».

Системы фиксированных цен не позволяли определить реальные затраты, реагировать на потребности или адаптироваться к ограниченности ресурсов. Администраторы на всех уровнях боялись идти на риск и внедрять инновации, чтобы не сократить совокупный объем производства в краткосрочной перспективе. В любом случае они не имели для этого стимула: благодаря известной политике Брежнева о «стабильности кадров» (с 1971 года это выражение стало крылатым) они прочно держались на своих должностях, какими бы не были бездарями. Между тем, чтобы быть уверенными в том, что они будут соответствовать поставленным сверху планам, заводские мастера и менеджеры прилагали большие усилия, чтобы скрыть запасы материалов и рабочей силы от властей. Таким образом, расточительство и дефицит образовывали порочный круг.

Предсказуемый эффект такой системы состоял в том, чтобы поощрять не просто застой и неэффективность, но и постоянный цикл коррупции. Одним из парадоксов социалистического проекта является то, что отсутствие собственности, как правило, порождает больше коррупции, а не меньше. Власть, положение и привилегии нельзя купить напрямую, вместо этого они зависят от взаимоукрепляющих отношений покровительства и клиентуры. Законные права заменяются подхалимством, которое должным образом вознаграждается гарантией работы или продвижением по службе. Для достижения даже скромных и законных целей — медицинского лечения, удовлетворения материальных потребностей, получения образования — люди вынуждены обходить закон множеством мелких, но коррумпированных способов.

Это в значительной степени объясняет заметный рост цинизма в последние годы. Один красноречивый пример: тракторные заводы и производители грузовиков не заботились о том, чтобы изготовить достаточно запчастей, потому что так им было проще выполнить «норму» по производству крупных машин — вот только когда эти большие машины ломались, запчастей нельзя было найти. Официальные данные приводили лишь количество машин различного назначения, изготовленных в том или ином секторе; там не указывалось, сколько из них еще исправны. Рабочие, конечно, знали лучше.

Суть общественного договора во времена социализма саркастически отражал популярный анекдот: «Вы делаете вид, что работаете, мы делаем вид, что вам платим». Многие работники, особенно с низкой квалификацией, были заинтересованы в таком положении дел, поскольку в обмен на политическую покорность они получали социальную обеспеченность и низкий уровень давления на рабочем месте. Как с непреднамеренной иронией было указано в официальном «Малом политическом словаре» Восточной Германии, «при социализме устраняется противоречие между работой и свободным временем, типичное для капитализма».

Единственными составляющими типичной коммунистической экономики, которые по состоянию на 1980 год работали сравнительно эффективно, были высокотехнологичная оборонная промышленность и так называемая «вторая экономика» — черный рынок товаров и услуг. Значимость этой второй экономики — само существование которой нельзя было признать официально — свидетельствовала о плачевном состояние «первой». В Венгрии в начале 1980-х годов всего 84 000 кустарных предпринимателей, работающих исключительно в частном секторе, удовлетворяли почти 60% местного спроса на услуги — от прокладки труб до проституции.

Добавьте сюда частное агропроизводство вместе с государственными ресурсами (кирпичом, медным проводом, различными заготовками), которые рабочие «привлекали» для использования в собственных интересах, — и становится понятно, что коммунизм советского образца, так же как и итальянский коммунизм, ради того чтобы выжить, полагался на параллельную экономику[405].

Отношения были симбиотическими: коммунистическое государство могло поддерживать свою государственную монополию, только направляя в частную сферу всю деятельность и потребности, которые оно не могло ни отрицать, ни удовлетворять; причем вторая экономика зависела от официальной в отношении ресурсов, но прежде всего от самой неэффективности государственного сектора, который гарантировал ей рынок и искусственно повышал ее стоимость и, следовательно, ее прибыль.

Экономическая стагнация сама по себе служила постоянным опровержением претензий коммунизма на превосходство над капитализмом. И если не была стимулом для оппозиции, то, безусловно, была источником недовольства. Для большинства людей, живших при коммунизме в эпоху Брежнева, с конца шестидесятых по начало восьмидесятых, жизнь больше не определялась террором или репрессиями. Но она была серой и унылой. У взрослых было все меньше и меньше детей; они пили больше — ежегодное потребление алкогольных напитков на душу населения в Советском Союзе выросло за эти годы в четыре раза — и они умирали молодыми. Общественная архитектура в коммунистических обществах была не только эстетически непривлекательной, она была некачественной и неудобной, верным отражением ветхого авторитаризма самой системы. Как-то в разговоре с автором этих строк водитель будапештского такси заметил, махнув рукой в сторону скученных рядов серых мрачных многоэтажек, которые искажали окрестности города: «Мы в них живем. Типичное коммунистическая здание: летом — жара, зимой — холод».

Квартиры, как и многое другое в советском блоке, были дешевыми (арендная плата составляла в среднем 4% от типичного бюджета домохозяйства в СССР), потому что экономика регулировалась не ценой, а дефицитом. У этого были свои преимущества для властей — произвольное распределение дефицитных товаров помогало поддерживать лояльность, — но это несло в себе серьезный риск, который большинство коммунистических лидеров очень хорошо понимали. С тех пор как в конце шестидесятых стало очевидно, что обещание будущего «социализма» больше не срабатывает, чтобы привязать граждан к режиму, коммунистическая верхушка решила относиться к своим подданным как к потребителям и заменить (социалистическую) утопию будущего на материальный достаток настоящего.

Этот выбор был сделан вполне осознанно. Василь Биляк, чешский сторонник жесткой линии, который сыграл важную роль в приглашении Советов вторгнуться в его страну в 1968 году, в речи к Идеологической комиссии его партии в октябре 1970 года отметил следующее: «В 1948 году в витринах магазинов висели плакаты, на которых было изображено, как будет выглядеть социализм, и люди это воспринимали. Тогда был другой исторический период и другие ощущения. Сегодня мы не можем повесить плакаты с изображением будущего социализма, но сегодня витрины магазинов должны быть полны товаров, чтобы мы могли показать, что движемся к социализму и что он здесь есть».

Другими словами, план состоял в том, чтобы поощрять потребительство как мерило успеха социализма. Это было не то же самое, что и знаменитые «кухонные дебаты» Хрущева с Никсоном в 1959 году, когда тот заверил американского вице-президента, что коммунизм в ближайшем будущем перегонит капитализм. Биляк, как и Кадар в Венгрии, таких иллюзий не имел. Его удовлетворяло то, что коммунизм был бледным подобием капитализма, пока предлагаемые товары радовали потребителей. Руководитель ГДР Эрих Хонеккер, который в 1971 году сменил во главе партии Вальтера Ульбрихта, аналогичным образом попытался создать для граждан Восточной Германии скромную версию «чуда», которое произошло в Западной Германии в 1950-х годах.

Некоторое время эта стратегия была сравнительно успешной. Уровень жизни в Чехословакии, Венгрии и Польше в 1970-х годах вырос, по крайней мере, если измерять розничным потреблением. Количество машин и телевизоров — знаковых товаров индивидуального длительного потребления той эпохи — постоянно росло: в Польше в течение 1975-1989 лет количество автомобилей в частной собственности в расчете на душу населения увеличилось в четыре раза. Под конец 1980-х на каждые десять человек в Венгрии приходилось четыре телевизора; в Чехословакии была похожая ситуация. Если покупатели были готовы смириться с плохим качеством, скучным дизайном и малым выбором, обычно они могли найти то, что им было нужно, в государственных магазинах или в «частном» секторе. Однако в Советском Союзе такие «дополнительные» товары достать было сложнее — да и стоили они сравнительно дороже.

То же касалось предметов первой необходимости. В марте 1979 года покупатель в Вашингтоне должен был работать 12,5 часов, чтобы заработать на общую «корзину» основных продуктов (сосиски, молоко, яйца, картофель, овощи, чай, пиво и прочее). Подобная корзина в Лондоне стоила бы 21,4 часа, а в Москве — 42,3 часа, несмотря на большие субсидии.[406] Более того, советскому или восточноевропейскому потребителю пришлось потратить гораздо больше времени на поиск и покупку продуктов питания и других товаров. Измеряемая временем и усилиями, а не в рублях, кронах или форинтах, жизнь при коммунизме была дорогой и утомительной.

Проблема с определением коммунизма по его успеху в удовлетворении частных потребителей заключалась в том, что вся экономика была ориентирована, как отмечалось выше, на массовое производство промышленного оборудования и сырья. За исключением продовольствия, коммунистические экономики не производили то, что хотели потребители (и насчет еды они были не очень эффективны — Советский Союз давно стал чистым импортером зерна, утроив свой импорт продовольствия с 1970 по 1982 год). Единственным способом обойти это препятствие был импорт потребительских товаров из-за рубежа, но за них нужно было платить твердой валютой. Последняя могла быть приобретена только за счет экспорта: но, за исключением советской нефти, мировой рынок практически не имел нужды в советской продукции, разве что по очень заниженным ценам, и то не всегда. Поэтому на практике единственный способ пополнения полок на Востоке заключался в заимствовании денег на Западе.

Запад, конечно, был рад услужить. МВФ, Всемирный банк и частные банкиры были рады кредитовать страны советского блока: Красная Армия была надежной гарантией стабильности, а коммунистические чиновники для убедительности искажали объемы производства и ресурсы своих стран.[407] Только в течение 1970-х годов задолженность Чехословакии в твердой валюте выросла в двенадцать раз. Задолженность Польши в твердой валюте увеличилась примерно на 3000%, поскольку первый секретарь Герек и его коллеги скупали субсидированные западные товары, ввели новые дорогостоящие программы социального страхования для крестьян и заморозили цены на продукты питания на уровне 1965 года.

Как только заимствования выросли до таких уровней, их стало трудно сдерживать. Когда Герек в 1976 году повысил цены на продукты питания, это вызвало гневные протесты, которые заставили режим отступить и продолжить брать в долг: в течение 1977-1980 годов треть внешнего долга страны шла на субсидирование внутреннего потребления. Экономисты-коммунисты в Праге советовали постепенно отходить от субсидий и вводить «настоящие» цены, но их политические руководители боялись социальных последствий такого шага и вместо этого предпочитали увеличивать свои долги. Как и в межвоенные годы, слабые маленькие государства Восточной Европы вновь занимали капитал на Западе, чтобы финансировать свои изолированные экономики и избегать трудных решений.

Миклош Немет, последний коммунистический премьер-министр Венгрии, должен был признать это несколько лет спустя. Заем в размере миллиарда дойчмарок, который Бонн предоставил в октябре 1987 года и который западногерманские политики представили как вклад в венгерскую экономическую «реформу», в действительности использовали так: «Две трети от него мы потратили на проценты по прошлым кредитам, а остальное — на импорт потребительских товаров, чтобы смягчить эффект экономического кризиса». По состоянию на 1986 год официальный дефицит Венгрии по текущему счету составил 1,4 миллиарда долларов в год. Между 1971 и 1980 годами польский долг в твердой валюте увеличился с 1 до 20,5 миллиарда, и это был еще не конец. По своим собственным подсчетам, ГДР в последние годы тратила более 60% своего годового дохода от экспорта только на то, чтобы покрыть проценты по своим долгам Запада (на которые и так была щедрая скидка). Югославия, всегда являвшаяся излюбленным клиентом (с 1950 по 1964 год США покрывали три пятых годового дефицита Белграда), получала щедрые займы и резервные механизмы на основе официальных данных, которые не имели ничего общего с реальностью.

Общий долг Восточной Европы в твердой валюте, который в 1971 году составил 6,1 миллиарда долларов, вырос до 66,1 миллиарда долларов в 1980 году. К 1988 году он составил 95,6 миллиарда долларов. Эта цифра не включала в Румынию, где Чаушеску выплатил внешние долги своей страны, переложив их на плечи своих многострадальных граждан; и она могла бы быть еще выше, если бы не определенная свобода ценообразования, введенная в Венгрии в 1970-х. Но послание было ясным: коммунистическая система жила не только на одолженные деньги, но и на одолженное время. Рано или поздно придется провести болезненные и социально разрушительные экономические преобразования.

Позже Маркус Вольф, восточногерманский шпион, будет утверждать, что в конце 1970-х он уже пришел к выводу, что ГДР «не сработает», и он точно был не единственный, кто так думал. Экономисты вроде венгра Тамаша Бауэра и его польского современника Лешека Бальцеровича прекрасно знали о том, каким хрупким стал коммунистический карточный домик. Но пока его поддерживали капиталисты, коммунизм мог держаться. Эпоха застоя Леонида Брежнева (как ее назвал Михаил Горбачев) питала немало иллюзий, и не только в своей стране. В 1978 году, когда Всемирный банк в своем отчете определил, что на самом деле в ГДР уровень жизни выше, чем в Великобритании, князь Потемкин точно улыбнулся из могилы.

Но коммунисты поняли то, что упустили банкиры Запада. Экономическая реформа в Советском блоке не просто была отложена. О ней речь не шла вообще. Как предсказал Амальрик в своем эссе «Доживет ли СССР до 1984 года?» коммунистическая элита «считала режим меньшим злом, чем мучительный процесс его изменения». Экономические реформы, даже самые локальные и микроэффективные, будут иметь немедленные политические последствия. Экономическая система социализма не была независимой сферой — она была прочно встроена в политический режим.

Неслучайно во главе всех восточноевропейских стран-сателлитов стояли пожилые консервативные оппортунисты. В новую эпоху реализма Эдвард Герек в Варшаве (1913 года рождения), Густав Гусак в Праге (1913 года рождения), Эрих Хонекер в Берлине (1912 года рождения), Янош Кадар в Будапеште (1912 года рождения) и Тодор Живков в Софии (1911 года рождения) — не говоря уже о Энвере Ходжи в Тиране (1908 года рождения) и Иосифе Броз Тито в Белграде (1892 года рождения) — были величайшими реалистами. Как и Леонид Брежнев (родился в 1906 году, имел семь орденов Ленина, был четырехкратным Героем Советского Союза, лауреатом Ленинской премии мира, генеральным секретарем и, с 1977 года, главой государства), эти люди состарились по-старому. Их мало что могло побудить рубить сук, на котором они сидели. Они твердо намеревались умереть в своих постелях.[408]

Тот факт, что «реальный существующий социализм» был нежизнеспособным и дискредитированным, сам по себе не определял его судьбу. В своей речи о присуждении Нобелевской премии 1971 года (произнесенной в его отсутствие) Александр Солженицын вдохновенно утверждал, что «как только ложь будет рассеяна, нагота насилия откроется во всей своей отвратительности, и тогда насилие, ставшее дряхлым, рухнет». Но это было не совсем так. Нагота советского насилия уже давно была раскрыта — и будет раскрыта еще раз во время катастрофического вторжения в Афганистан в 1979 году, — и ложь о коммунизме постепенно рассеивалась и развенчивалась в течение нескольких лет после 1968 года.

Но система еще не рухнула. Уникальный вклад Ленина в европейскую историю заключался в том, чтобы захватить центробежное политическое наследие европейского радикализма и направить его к власти через новаторскую систему монополизированного контроля, решительно собранную и насильно удерживаемую в одном месте. Коммунистическая система могла бесконечно подгнивать на периферии, но инициатива ее окончательного краха могла исходить только из центра. В истории конца коммунизма удивительный расцвет оппозиции нового типа в Праге или в Варшаве был лишь концом начала. Однако появление нового типа руководства в самой Москве должно было стать началом конца.

XIX. Конец старого строя

Так больше жить нельзя.

Михаил Горбачев (своей жене, март 1985 года)

Самое опасное время для плохого правительства — это когда оно начинает само себя реформировать.

Алексис де Токвиль

Мы не имеем намерения навредить ГДР или дестабилизировать ее.

Генрих Винделен, западногерманский министр по межгерманским отношениям

История свидетельствует, что обстоятельства порой вынуждали коммунистов вести себя рационально и соглашаться на компромиссы.

Адам Михник

Люди, ваше правительство вернулось к вам.

Вацлав Гавел, инаугурационная речь, 1 января 1990 года

Традиционная версия истории окончательного упадка коммунизма начинается с Польши. 16 октября 1978 года Кароль Войтыла, краковский кардинал, был избран Папой Римским под именем Иоанна Павла II. Он стал первым поляком, который занял такую высокую должность. Его избрание вызвало беспрецедентные для тех времен ожидания. Кое-кто в Католической церкви считал его вероятным радикалом: он был молод (ему было всего пятьдесят восемь, когда он стал папой в 1978 году, а архиепископом краковским — в тридцать с небольшим), но уже принимал участие во Втором Ватиканском соборе. Этому энергичному и харизматичному мужчине суждено было завершить работу понтификов Иоанна XXIII и Павла VI и привести Церковь в новую эпоху. Он был пастором, а не чиновником курии.

Консервативные католики утешались репутацией Войтылы, которую он заслужил за непоколебимую теологическую твердость и моральную и политическую категоричность, порожденный его опытом в качестве священника и прелата при коммунизме. Это был человек, который, несмотря на всю свою репутацию «папы идей», открытого для интеллектуального обмена и научных дискуссий, не пошел бы на компромисс с врагами Церкви. Последствия радикальных реформ Иоанна XXIII отбили его первоначальный энтузиазм в отношении перемен. Ко времени своего избрания он уже был как административным, так и доктринальным консерватором.

Польское происхождение Карола Войтылы и трагические ранние годы его жизни в определенной степени объясняют необыкновенную силу его убеждений и особый характер его папства. Он потерял мать, когда ему было восемь (а три года спустя — и своего единственного старшего брата Эдмунда; единственный близкий родственник, который остался жив, его отец, погиб на войне, когда ему было девятнадцать лет). После смерти матери отец отвез его в святилище Девы Марии в Кальварии-Зебжидовской, а в более поздние годы он часто совершал туда паломничества. Зебжидовска, как и Ченстохова, — важное место культа Девы Марии в современной Польше. Уже в возрасте пятнадцати лет Войтыла был председателем братства Марии в Вадовицах, его родном городе, что уже тогда свидетельствовало о его приверженности к культу Девы Марии (что в конечном счете объясняло то особое внимание, которое он уделял вопросам брака и аборта).

Видение христианства новым папой основывалось на особом мессианском стиле польского католицизма. В современной Польше он видел не только боевой восточный фронт истинной Веры, но страну и людей, избранных служить образцом и мечом Церкви в борьбе, как против восточного атеизма, так и против западного материализма.[409] Это, а также то, что он долго служил в Кракове, в изоляции от западных теологических и политических течений, по-видимому, объясняет его склонность исповедовать несколько ограниченное и тревожное польское видение христианства.

Но одновременно это объясняет неистовую поддержку, которую он имел в своей родной стране. С самого начала папа порвал с космополитическим согласием своих предшественников в отношении современности, секуляризма и компромисса. Его мировое турне, которое довершали тщательно продуманные выступления на больших стадионах в сопровождении громадных распятий и световых, звуковых и театрализованных спецэффектов, осуществлялось как определенная миссия. Это был Большой Папа, который нес себя и свою Веру в мир: в Бразилию, Мексику, США и Филиппины; в Италию, Францию и Испанию; но прежде всего — в саму Польшу.

Отказавшись от осторожной «остполитики» своих предшественников, 2 июня 1979 года Иоанн Павел II прибыл в Варшаву в свое первое из трех выдающихся «паломничеств» в коммунистическую Польшу. Его встретили огромные, восхищенные толпы. Его присутствие подтвердило и усилило влияние Католической церкви в Польше; но папа стремился не просто поддержать пассивное прозябание христианства при коммунизме. К некоторому дискомфорту своих собственных епископов, он начал открыто предостерегать католиков в Польше и повсюду в Восточной Европе от любого компромисса с марксизмом, и предлагать свою Церковь не просто как тихое убежище, но как альтернативный полюс морального и социального авторитета.

Как хорошо понимали коммунисты Польши, такое изменение позиции Католической Церкви — от компромисса к сопротивлению — могло оказать дестабилизирующее воздействие, бросив открытый вызов монополии Партии на власть. Отчасти это было потому, что абсолютное большинство поляков оставалась ревностными католиками; в значительной мере — благодаря фигуре самого Войтылы. Но власти мало что могли поделать: если бы папе запретили приезжать в Польшу или выступать, это только увеличило бы его популярность и еще больше оттолкнуло от них миллионы его поклонников. Даже после введения военного положения, когда Папа вернулся в Польшу в июне 1983 года и говорил со своими «соотечественниками» в соборе Святого Иоанна в Варшаве об их «разочаровании и унижении, их страданиях и потере свободы», коммунистические лидеры могли только стоять и слушать. «Польша, — говорил он, обращаясь к сконфуженному генералу Ярузельскому в речи, которую транслировали по телевидению, — должна занять подобающее ей место среди европейских государств между Востоком и Западом».

У Папы римского, как однажды заметил Сталин, нет дивизий. Но Бог не всегда на стороне больших батальонов: то, чего не хватало Иоанну Павлу II в солдатах, он восполнял наглядностью — и своевременностью. Польша в 1978 году уже стояла на пороге социальных потрясений. Со времени рабочих протестов в 1970 и 1976 годах, вызванных резким ростом цен на продукты питания, первый секретарь Эдвард Герек прилагал большие усилия, чтобы предотвратить народное недовольство — в основном, как мы видели, путем крупных заимствований за рубежом и использования кредитов для снабжения поляков субсидируемым продовольствием и другими потребительскими товарами. Но эта стратегия проваливалась.

Благодаря появлению Комитета обороны рабочих Яцека Куроня интеллектуалы-оппозиционеры и рабочие лидеры теперь сотрудничали гораздо лучше, чем прежде. В ответ на осторожное появление «свободных» (то есть незаконных) профсоюзов в ряде промышленных и портовых городов, начиная с Катовиц и Гданьска, лидеры КОР подготовили в декабре 1979 года «Хартию прав рабочих»: в ней, в частности, они требовали права на независимые, непартийные профсоюзы и право на забастовку. Предсказуемой реакцией властей был арест интеллектуальных активистов и увольнение провинившихся рабочих, в том числе неизвестного тогда электрика Леха Валенсы и четырнадцати других сотрудников «Электромонтажа» в Гданьске.

Неизвестно, продолжало бы расти полуподпольное движение за рабочие права. Его лидеры, безусловно, были ободрены недавним визитом Папы и их ощущением, что режим не захочет нанести жесткий ответный удар из-за страха международного неодобрения. Но их движение был лишь маленьким и неорганизованным кружком активистов. Их массовую поддержку спровоцировало то, что Коммунистическая партия попыталась в третий раз за десять лет решить экономические проблемы, объявив 1 июля 1980 года о повышении цен на мясо.

На следующий день после этого объявления КОР провозгласил себя «забастовочным информационным агентством». В течение следующих трех недель забастовки протеста распространились с тракторного завода Ursus (место протестов 1976 года) во все крупные промышленные города страны, достигнув 2 августа Гданьска и его верфи имени Ленина. Судостроители захватили контроль над верфью и основали неофициальный профсоюз «Солидарность» во главе с Валенсой, который 14 августа 1980 года перелез через забор верфи и возглавил национальное забастовочное движение.

Когда инстинктивная реакция властей — арестовать «зачинщиков» и изолировать бастующих — не дала результатов, они решили выиграть время и разделить своих противников. Политбюро пошло на невиданный шаг и направило своих представителей в Гданьск, чтобы провести переговоры с «умеренными» лидерами рабочих, тогда как Куроня, Адама Михника и других лидеров КОР временно задержали для допросов. Но другие интеллектуалы — историк Бронислав Геремек и католический юрист Тадеуш Мазовецкий — приехали в Гданьск, чтобы помочь вести переговоры, а сами забастовщики требовали, чтобы их представляли те, кого они сами выберут, в частности Валенса, который приобретал всё большую популярность.

Режим был вынужден уступить. 1 сентября полиция отпустила всех задержанных, которые до сих пор находились под стражей, а через две недели польский Государственный Совет официально принял главное требование забастовщиков — право на формирование и регистрацию свободных профсоюзов. За восемь недель неформальная сеть забастовочных комитетов и стихийных профсоюзов, которые тогда образовались по всей Польше, объединилась в единую организацию, существование которой власти больше не могла притворно не замечать: 10 ноября 1980 года «Солидарность» стала первым официально зарегистрированным профсоюзом в коммунистической стране с десятью миллионами зарегистрированных членов. На ее учредительном национальном Конгрессе в сентябре следующего года Валенсу избрали президентом.

С ноября 1980 года по декабрь 1981 года Польша жила в возбужденном, неспокойном, подвешенном состоянии. Советники Валенсы — помня о прошлых ошибках и опасаясь спровоцировать ответную реакцию со стороны униженного коммунистического руководства — призывали к осторожности. Это была революция, которая должна сама установить свои пределы. Хорошо помня 1956 и 1968 годы, Яцек Куронь подчеркивал свою неизменную приверженность «социалистической системе» и повторял, что «Солидарность» признает «руководящую роль партии»: никто не хотел дать властям в Варшаве или в Москве повод вывести на улицы танки.

До определенного момента такие самостоятельно установленные ограничения работали. Откровенно политические вопросы — разоружение или внешняя политика — были исключены из общественной повестки дня «Солидарности». Вместо этого она сосредоточилась на определенной стратегии КОР вокруг «действенного общества»: перестраивала связи с Католической церковью (что особенно интересовало Адама Михника, который был решительно намерен побороть традиционный антиклерикализм польских левых и образовать союз с католической верхушкой, которая недавно активизировалась); основывала местные союзы и заводские советы; требовала самоорганизации и социальных прав на рабочем месте (это требование было дословно заимствовано из Конвенции Международной организации труда в Женеве).

Но при коммунизме даже такая осторожная «неполитическая» тактика неизбежно сталкивалась с нежеланием партии уступать кому-либо реальную власть или автономию. Более того, экономика продолжала рушиться: производительность труда в промышленности упала в течение 1981 года, пока недавно вступившие в профсоюзы польские рабочие проводили собрания, акции протеста и забастовки, чтобы выдвинуть свои требования. С точки зрения Варшавы, а особенно Москвы, страна выходила из-под контроля режима. Она также подавала плохой пример соседям. Несмотря на все усилия ее осторожных лидеров, «Солидарность» была обречена пробудить призраки Будапешта и Праги.

В феврале 1981 года генерал Войцех Ярузельский пересел из кресла министра обороны в кресло премьера, сменив ныне опального Герека. В октябре он сменил Станислава Каню на посту партийного секретаря. Уверенный в поддержке армии и в том, что советское руководство поощряет решительные действия по прекращению выхода Польши из-под контроля, он быстро принял меры, чтобы положить конец ситуации, которая, как понимали обе стороны, не могла продолжаться бесконечно. 13 декабря 1981 года — как раз в то время, когда в Женеве шли советско-американские переговоры по ядерному разоружению, — Ярузельский объявил в Польше военное положение, якобы для предотвращения советского вмешательства. Лидеры и советники «Солидарности» были заключены в тюрьму (хотя сам профсоюз официально был запрещен только в следующем году, после чего он ушел в подполье) [410].

Если смотреть на события после 1989 года, появление «Солидарности» кажется первым выстрелом в последней битве против коммунизма. Но польскую «революцию» 1980-1981 годов лучше толковать как апогей рабочих протестов, которые начались в 1970 году против репрессивного и неумелого партийного руководства экономикой. Циничная некомпетентность, карьеризм и загубленные жизни; рост цен, протесты, забастовки и репрессии; спонтанное появление независимых профсоюзов и активное участие интеллектуалов-диссидентов; сочувствие и поддержка Католической церкви — все это были знаковые этапы возрождения гражданского общества, трогательно изображенные Анджеем Вайдой в лентах «Человек из мрамора» (1977) и «Человек из железа» (1981), поучительных киноисториях о преданных иллюзиях и надежде на возрождения пост-коммунистической Польши.

Но это все. Сами по себе эти события и явления не предвещали упадка коммунистической власти. Как продолжали убеждать Михник, Куронь и другие, и до введения военного положения и после, возможно, коммунизм и прогнивал изнутри и снизу, но его нельзя было свергнуть. Как убедительно показала история, открытое противостояние привело бы к катастрофическим последствиям. Да, военное положение (которое оставалось в силе до июля 1983 года) и последующее «состояние войны» были признанием определенного рода неудачи со стороны властей — ни одно другое коммунистическое государство никогда не было вынуждено пойти на такие меры, и сам Михник назвал это «катастрофой для тоталитарного государства» (в то же время признавая, что это было серьезным «ударом для независимого общества»). Но коммунизм был связан с властью, а власть находилась не в Варшаве, а в Москве. События в Польше были волнующим прологом к повествованию о крахе коммунизма, но они остались второстепенным событием. Главное действие происходило не там.

Подавление оппозиции в Польше еще больше углубило постепенное охлаждение отношений между Востоком и Западом, которое началось в конце 1970-х. «Вторую холодную войну», как ее стали называть, не следует преувеличивать: хотя в какой-то момент и Леонид Брежнев, и Рональд Рейган обвиняли друг друга в том, что они замышляют и даже планируют ядерную войну, ни у Советского Союза, ни у США не было таких намерений.[411] Заключив Хельсинкские соглашения, и Москва, и Вашингтон считали, что «холодная война» завершилась в их пользу. На самом деле ситуация в Европе устраивала обе великие державы, а США вели себя тогда скорее как царская Россия в десятилетия после поражения Наполеона в 1815 году: т.е. как своего рода континентальный полицейский, присутствие которого гарантировало, что не будет дальнейшего нарушения статус-кво неуправляемой революционной властью.

Однако отношения между Востоком и Западом действительно ухудшались. На советское вторжение в Афганистан в декабре 1979 года, которое было осуществлено по инициативе министра иностранных дел Андрея Громыко, США отреагировали бойкотированием Олимпийских игр, которые должны были состояться в 1980 году в Москве. Советский блок сделал реверанс в ответ, проигнорировав Олимпиаду в Лос-Анджелесе в 1984 году. Кроме того, вторжение убедило западных лидеров, что их решение расположить 108 новых баллистических ракет PershingII и 464 крылатые ракеты в Западной Европе, принятое на саммите НАТО за две недели до того, было мудрым — собственно, то был шаг в ответ на размещение в Украине нового поколения ракет средней дальности «Пионер». Казалось, что новая гонка вооружений набирает обороты.

Никто, а меньше всего — лидеры Западной Европы, чьи страны пострадали бы первыми в случае ядерных бомбардировок, не имел иллюзий относительно ценности ядерных ракет. Как военные инструменты это оружие было однозначно бесполезным — в отличие от штыков, на них можно было разве что сидеть. Впрочем, ядерный арсенал действовал как средство сдерживания — если вашего противника можно было убедить, что арсенал в конечном итоге могут пустить в ход. В любом случае другого способа защитить Западную Европу от Варшавского пакта, который в начале 1980-х годов мог похвастаться пятьюдесятью с лишним пехотными и бронетанковыми дивизиями, 16 тысячами танков, 26 тысячами единиц военной техники и 4 тысячами единиц боевых самолетов, не было.

Вот почему премьер-министры Британии (и Маргарет Тэтчер, и ее предшественник Джеймс Каллаган), канцлеры Западной Германии и лидеры Бельгии, Италии и Нидерландов одинаково приветствовали новые боевые ракеты и дали разрешение на их размещение на своей территории. Особый энтузиазм проявил президент Франции Франсуа Миттеран, который вдруг воспылал симпатией к Западному альянсу: в январе 1983 года, в пылкой речи перед Бундестагом, которая несколько удивила депутатов, он убеждал Западную Германию, что ей просто необходимо держаться твердой позиции и принять новейшие американские ракеты.[412]

«Новая» холодная война» вновь открыла ужасные перспективы, которые выходили за пределы воображения, для всего, что стояло на кону, — или для намерений всех участников. В Западной Европе возродилось антиядерное мирное движение, усиленное за счет нового поколения «зеленых» активистов. В Великобритании решительная группа английских феминисток, борцов за окружающую среду и анархистов, вместе с друзьями и родственниками, начала длительную осаду места расположения крылатых ракет — базы Воздушных сил Великобритании Гринем Коммон — к удивлению ее многострадального американского гарнизона.

Самая большая оппозиция существовала в Западной Германии, где канцлер от социал-демократов Гельмут Шмидт был вынужден подать в отставку после того, как левое крыло его собственной партии проголосовало против размещения новых ракет — позже соглашение о размещении одобрил и осуществил его преемник, христианский демократ Гельмут Коль.[413] Многие немцы все еще питали иллюзию безъядерной, нейтральной зоны в Центральной Европе, а ведущие западногерманские «зеленые» и социал-демократы своими голосами поддерживали выступления в Восточной Германии против ядерного оружия. На демонстрации в Бонне в октябре 1983 года бывший канцлер Вилли Брандт призвал трехсоттысячную восторженную толпу требовать от правительства, чтобы оно в одностороннем порядке отказалось от каких-либо новых ракет. Так называемое «Крефельдское воззвание» против размещения крылатых ракет Pershing в Федеративной Республике собрало 2,7 миллиона подписей.

Ни вторжение в Афганистан, ни «состояние войны» в Польше, не вызывали даже в официальных кругах Западной Европы аналогичного беспокойства. Наоборот, первой реакцией канцлера Гельмута Шмидта на объявление военного положения в Польше в феврале 1982 года было отправить высокопоставленного личного представителя в Варшаву, чтобы способствовать «прекращению изоляции» страны.[414]

Что касается сторонников мира, то репрессии в Варшаве волновали их гораздо меньше, чем воинственная риторика, которая звучала из Вашингтона. Несмотря на то, что решение НАТО разместить новые ракеты сопровождалось предложением переговоров по ограничению оружия такого типа, казалось все более очевидным, что США при своем новом президенте приняли новую и агрессивную стратегию.

Воинственность Вашингтона в значительной степени проявлялась только на словах: когда Рональд Рейган требовал «оставить Польшу Польшей», назвал Москву «империей зла» (в марте 1983 года), он заигрывал с американской аудиторией. В конце концов, он же и начал переговоры о сокращении ядерных вооружений, и предложил отвести американские ракеты средней дальности, если бы Советы сделали то же самое. Но Соединенные Штаты действительно приступили к реализации большой программы перевооружения. В ноябре 1982 года они заявили о создании баллистической системы МХ, нарушив Договор об ограничении стратегических наступательных вооружений, а еще через пять месяцев — о запуске «Стратегической оборонной инициативы» («звездных войн»), чем вызвали протест со стороны Советского Союза на тех основаниях, что они нарушают Договор об ограничении систем противоракетной обороны 1972 года. Официальная военная помощь и тайная поддержка Афганистана и Центральной Америки постоянно расширялась. В 1985 году расходы США на оборону выросли на 6% — в мирное время это было беспрецедентное увеличение[415].

Еще в сентябре 1981 года Рейган предупреждал, что без соглашения о ядерном оружии, выполнение которого можно проверять, начнется гонка вооружений, а если она начнется, то в ней победят США. Так и произошло. Позже на развитие оборонных возможностей Америки смотрели, как на искусно созданный рычаг, который подорвал финансовые ресурсы советской системы и в итоге разрушил ее. Впрочем, такая оценка не совсем точна. Гонка вооружений, которую Советский Союз начал еще в 1974 году, была ему не по карману. Однако самого банкротства было маловато, чтобы поставить коммунизм на колени.

Вторая «холодная война» и кажущаяся воинственность США, несомненно, увеличили давление на недееспособную систему, которая уже давала трещины. Советский Союз построил военную машину, которая победила Гитлера, оккупировала половину Европы и в качестве оружия могла соперничать с Западом на протяжении сорока лет, но ужасной ценой. На пике затрат около 30-40% советских ресурсов шли на военные нужды — в четыре или пять раз больше, чем в США. Многим советским экспертам уже тогда было понятно, что страна не может нести такое бремя бесконечно. В долгосрочной перспективе экономический счет за это многолетнее военное наращивание должен быть оплачен.

Но, по крайней мере в краткосрочной перспективе, внешняя напряженность, вероятно, помогала поддерживать режим. Советский Союз, возможно, и был потемкинской деревней размером с континент — «Верхняя Вольта с ракетами» по лаконичному определению Гельмута Шмидта но, — в конце концов, у него были эти ракеты, и они придавали определенный статус и уважение их владельцам. Более того, уже не молодые советские руководители, в частности, председатель КГБ Юрий Андропов, очень серьезно относились к американской угрозе. Как и их визави в Вашингтоне, они действительно верили в то, что другая сторона рассматривает возможность ядерной войны на опережение. Жесткая линия Рейгана, и в частности его Стратегическая оборонная инициатива, сделали старое советское руководство еще менее склонным к компромиссам.

Настоящая военная дилемма, перед которой стояли советские лидеры, была не в Европе и не в Вашингтоне, а в Кабуле. Со всем уважением к запоздалой чувствительности Джимми Картера к советским стратегическим амбициям, вторжение СССР в Афганистан в 1979 году не открыло нового фронта в стратегической войне коммунизма со свободным миром. Его причиной, скорее всего, были внутренние страхи. Перепись населения СССР 1979 года выявил беспрецедентный рост населения (в основном мусульманского) советской Центральной Азии. В Казахстане и других советских республиках на границе с Афганистаном — в Туркменистане, Узбекистане и Таджикистане — количество населения с 1970 года возросло на 25%. В то время как население Украины увеличилось только на 4%, население Таджикистана выросло почти вдвое. Европейская Россия, как казалось ее лидерам, находилась под демографической угрозой со стороны своих внутренних меньшинств: как признал больной Леонид Брежнев на 26-м съезде своей партии в феврале 1981 года, все еще оставались «национальные вопросы», которые требовали решения.

Если бы оккупацией Афганистана в Кабуле удалось установить безопасный и дружественный режим, советские лидеры убили бы двух зайцев. Они бы утвердили присутствие Москвы на Ближнем Востоке, которое несколько ослабло, и одновременно послали бы «четкий сигнал» новому поколению советских мусульман, которых влекли мечты о независимости. Но Советский Союз, конечно, потерпел неудачу в Афганистане. Брежнев, Громыко и их генералы не только не усвоили уроков Вьетнама, повторив много американских ошибок; они также забыли о поражениях собственно царской России в том самом регионе восемьдесят лет назад. Зато катастрофическая попытка СССР установить марионеточный режим на незнакомой, враждебной территории вызвала непримиримое сопротивление партизан и фанатиков (моджахедов), которые получали оружие и финансовую поддержку из-за рубежа. И вместо того чтобы «решить» национальные вопросы империи, это послужило лишь их разжиганию: «марксистская» власть в Кабуле, которую поддерживал СССР, мало чем помогла увеличить влияние Москвы в исламском мире, внутри страны или вне ее.

Короче говоря, Афганистан был катастрофой для Советского Союза. То, какие трагические последствия он имел для солдат-призывников, выяснилось лишь через десять лет. К началу 1990-х годов было подсчитано, что каждый пятый ветеран афганских войн был законченным алкоголиком; в постсоветской России многие из тех, кто не смог найти постоянную работу, примкнул к ультраправым националистическим организациям. Но еще задолго до этого советские руководители и сами смогли увидеть масштаб их ошибки. Кроме человеческой и материальной цены, десятилетняя война на истощение в афганских горах стала постоянным источником стыда в глазах международного сообщества. В обозримом будущем это исключало любое дальнейшее развертывание Красной Армии за пределами ее границ: как позднее признал член Политбюро Егор Лигачев в беседе с американским журналистом Дэвидом Ремником, после Афганистана больше не могло быть и речи о применении силы в Восточной Европе.

То, что Советский Союз оказался таким чувствительным к последствиям одной — хоть и впечатляюще неудачной — неоколониальной авантюры, свидетельствует о его внутренней слабости. Но афганская катастрофа, как и цена гонки вооружений, которая набирала обороты в начале 1980-х, не смогла бы сама по себе вызвать коллапс системы. Поддерживаемая страхом, инертностью и эгоизмом стариков, которые управляли ей, «эпоха застоя» Брежнева могла продолжаться бесконечно. Ни в Советском Союзе, ни в государствах-сателлитах точно не было альтернативной силы или диссидентского движения, которые были способны ее закончить. Это мог сделать лишь коммунист. Коммунист и сделал.

Основополагающим принципом коммунистического проекта была вера в законы истории и коллективные интересы, которые всегда будут преобладать над мотивами и действиями отдельных лиц. Поэтому ирония судьбы заключалась в том, что его судьба в конечном итоге была определена судьбой отдельных людей. 10 ноября 1982 года в возрасте 76 лет Леонид Брежнев, который уже давно болел, в конце концов отошел в вечность. Его преемнику Андропову уже было 68 лет, а состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Чуть более чем через год, прежде чем он смог осуществить какие-либо из запланированных им реформ, Андропов умер. На посту генерального секретаря его сменил Константин Черненко, которому было 72 года, и у которого было такое слабое здоровье, что он едва смог закончить свою речь на похоронах Андропова в феврале 1984 года. Тринадцать месяцев спустя он также скончался.

В смерти трех старых коммунистов, последовавших буквально одна за другой, были что-то символическое: поколение партийных лидеров, которое родилось до Первой мировой войны, воочию видело зарождение большевистского Советского Союза и на чью жизнь и карьеру наложил тяжелый отпечаток Сталин, отходило. Они получили в наследство и поддерживали авторитарный, геронтократический аппарат, который заботился прежде всего о том, чтобы обеспечить собственное выживание: в мире, в котором выросли Брежнев, Андропов и Черненко, умереть в своей постели было немалым достижением. Отныне, однако, этим миром будут управлять молодые люди: не менее авторитарные, но у которых не будет иного выбора, кроме как решать проблемы коррупции, застоя и неэффективности, которые разъедали советскую систему сверху донизу.

Преемником Черненко, которого, 11 марта 1985 года назначили Генеральным секретарем Компартии, был Михаил Сергеевич Горбачев. Он родился в селе на юге Ставропольского края в 1931 году и был избран в Центральный комитет в возрасте 41 года. Теперь, всего тринадцать лет спустя, он стоял во главе Партии. Горбачев был не только на двадцать лет моложе своих советских предшественников: он также был моложе всех американских президентов вплоть до Билла Клинтона. Его стремительный взлет был поощрен и облегчен Андроповым, и многие считали его потенциальным реформатором.

Реформатором, но вряд ли радикальным. Михаил Горбачев был настоящим аппаратчиком. В партии он прошел путь от парторга крайкома КПСС Ставропольского территориально-производственного колхозно-совхозного управления до депутата Верховного Совета СССР (избран в 1970 году). Новый лидер олицетворял многие черты своего коммунистического поколения: он никогда открыто не критиковал партию или ее политику, однако находился под большим влиянием и впечатлением откровений 1956 года. Впрочем, его надежды не оправдались из-за ошибок хрущевской эпохи, репрессий и инертности брежневских десятилетий.

В этом смысле Михаил Горбачев был классическим коммунистом-реформатором; неслучайно в начале 1950-х на юридическом факультете Московского университета он близко дружил со Зденеком Млынаржем, который позже сыграл ключевую роль в Пражской весне 1968 года. Но, как и все коммунисты-реформаторы того поколения, Горбачев был прежде всего коммунистом и только потом — реформатором. Как он объяснял французской коммунистической газете «L’Humanité» в интервью в феврале 1986 года, коммунизм-ленинизм остался для него высоким и чистым идеалом. Сталинизм? «Понятие, придуманное противниками коммунизма, и широко применено для дискредитации Советского Союза и социализма в целом».[416]

Бесспорно, так сказал бы любой генсек советской партии, даже в 1986 году. Но Горбачев действительно в это верил, а реформы, которые он начал, были вполне сознательно ленинскими — или «социалистическими» — по намерениям. На самом деле не исключено, что Горбачев мог быть идеологически более убежденным, чем некоторые из его предшественников. Неслучайно, что в то время как Никита Хрущев когда-то сказал свою известную фразу о том, что если бы он был британцем, то голосовал бы за тори, любимым зарубежным государственным деятелем Горбачева был испанец Фелипе Гонсалес, и именно его версию социал-демократии советский руководитель со временем начал считать близкой к той модели, которую он внедрял.

То, что на Горбачева возлагали такие надежды, свидетельствовало об отсутствии всякой внутренней оппозиции в Советском Союзе. Только партия могла навести порядок в том беспорядке, который она создала, и, к счастью, партия избрала своим лидером человека, который имел достаточно сил и административного опыта, чтобы попробовать. Потому что Горбачев был не только нетипично образованным и начитанным для высокопоставленного советского бюрократа, но и имел характерное ленинское качество — был готов пойти на компромисс со своими идеалами, чтобы обеспечить свои цели.

Трудности, которые получил в наследство Горбачев на посту генсека КПСС, не были тайной. Он был поражен тем, что увидел во время поездок в Западную Европу в 1970-х, и поэтому собирался тут же бросить все силы на капитальный ремонт умирающей советской экономики и расторжения заколдованного круга неэффективности и коррупции в ее зыбком институциональном аппарате. Внешний долг постоянно рос, поскольку международная цена на нефть, главную статью советского экспорта, упала, после пика конца 1970-х. В 1986 году долг составил 30,7 миллиарда долларов, а в 1989-м — 54 миллиарда. Экономика, которая не росла на протяжении 1970-х, теперь фактически сокращалась: советское производство и так отставало по качеству, а теперь даже количественно перестало отвечать потребностям. Цели, произвольно установленные централизованным планированием, хронический дефицит, проблемы с поставкой и отсутствие ценовых или рыночных индикаторов, по сути, исключали любую инициативу.

Отправной точкой для «реформы» в такой системе, как уже давно поняли венгерские и другие коммунистические экономисты, была децентрализация ценообразования и принятия решений. Но это наталкивалось на почти непреодолимые препятствия. За пределами Прибалтики почти никто в Советском Союзе не имел непосредственного опыта самостоятельного ведения сельского хозяйства или рыночной экономики: как что-то сделать, установить цену или найти покупателя. Даже после принятия в 1986 году Закона об индивидуальной трудовой деятельности, разрешающего создавать ограниченное (мелкое) частное предприятие, желающих оказалось на удивление мало. Три года спустя во всем Советском Союзе было всего 300 000 предпринимателей при населении в 290 миллионов человек.

Кроме того, любой потенциальный экономист-реформатор оказывался перед дилеммой яйца и курицы. Если экономическая реформа начиналась с децентрализации принятия решений или предоставления автономии предприятиям и отмене директив сверху, то как могли производители, управленцы и предприниматели работать без рынка? Даже в краткосрочной перспективе дефицита станет не меньше, а больше, если каждый будет заботиться о региональной самодостаточности и даже о создании местной бартерной экономики. С другой стороны, нельзя было просто объявить о создании «рынка». Само это слово представляло серьезные политические риски в обществе, где «капитализм» официально осуждался и вызывал отвращение в течение десятилетий (сам Горбачев избегал любых упоминаний о рыночной экономике до конца 1987 года, и даже тогда говорил только о «социалистическом рынке»).

Реформаторский инстинкт подсказывал компромисс: поэкспериментировать с искусственным созданием нескольких привилегированных предприятий, свободных от бюрократических обременений и обеспеченных надежным снабжением сырьем и квалифицированной рабочей силой. Ожидалось, что они станут успешными и даже прибыльными моделями для других аналогичных предприятий: цель заключалась в контролируемой модернизации и постепенной адаптации к ценообразованию и производству в ответ на спрос. Но такой подход был заранее обречен в силу его основополагающего предположения, что власти могут создавать эффективные предприятия административным распоряжением.

Вливая дефицитные ресурсы в несколько пилотных сельских хозяйств, фабрик, заводов и сервисных предприятий, партия действительно могла создать временно жизнеспособные и даже номинально прибыльные единицы — но только благодаря масштабным субсидиям и перекрытию кислорода другим отраслям, которым повезло меньше. Результатом стало еще большее искажение и разочарование. Тем временем руководители сельских хозяйств и местные директора, не уверенные в том, куда дует ветер и страхуя себя от возвращения плановых требований, запасались всем, что попадалось им под руки, на случай, если опять закрутят гайки централизованного контроля.

Для консерваторов, которые критиковали Горбачева, это была знакомая история. Все советские программы реформ с 1921 года начинались одинаково, и заканчивалась по тем же причинам, начиная с Новой экономической политики Ленина. Серьезные экономические реформы требовали ослабления или отмены контроля. Но это не только сразу усугубляло проблемы, которые они пытались решить, это означало потерю контроля. А коммунизм зависел от контроля; по сути, коммунизм и был контролем: контролем над экономикой, контролем над знаниями, контролем над передвижением, мнением, людьми. Остальное было диалектикой, а диалектика, как старый коммунист объяснял молодому Хорхе Семпруну[417] в Бухенвальде, — «это искусство и умение всегда выходить сухим из воды».

Вскоре Горбачеву стало ясно: чтобы выйти сухим из воды, борясь с советской экономикой, он должен признать, что решить советскую экономическую головоломку невозможно отдельно от всего остального. Она была всего лишь симптомом более серьезной проблемы. Советским Союзом руководили люди, которые имели личную заинтересованность в политических и институциональных рычагах командной экономики; ее повсеместные мелкие нелепости и ежедневная коррупция были, собственно, источником их власти и авторитета. Для того чтобы партия могла реформировать экономику, ей сначала пришлось бы реформировать саму себя.

Это тоже вряд ли было новой идеей — периодические чистки при Ленине и его преемниках, как правило, провозглашали аналогичные цели. Но времена изменились. Советский Союз, каким бы репрессивным и отсталым он ни был, больше не был убийственной тоталитарной тиранией. Благодаря грандиозным строительным проектам Хрущева большинство советских семей уже жили в собственных квартирах. Эти квартиры были тесные, некрасивые и неудобные, однако они придавали обычным людям такую степень приватности и безопасности, какой не знали предыдущие поколения. Они уже не были на виду у доносчиков, а их соседи или родственники вряд ли сдали бы их власти. Эпоха террора для большинства людей закончилась, и, по крайней мере, для поколения Горбачева, возвращение во времена массовых арестов и партийных чисток было немыслимым.

Тогда, чтобы вырваться из мертвой хватки партийного аппарата и осуществить свои планы экономической перестройки, генеральный секретарь прибег к «гласности», то есть открытости — официальному поощрению публичных дискуссий вокруг тщательно отобранного круга тем. Сделав людей более осведомленными о грядущих переменах и повысив ожидания общественности, Горбачев создал бы рычаг, с помощью которого он и его сторонники могли бы ослабить официальную оппозицию его планам. Это тоже была старинная уловка, знакомая, в частности, царям-реформаторам. Но для Горбачева острая необходимость в официальной открытости была осознана им в результате катастрофических событий 26 апреля 1986 года.

В тот день, в 1.23 утра, взорвался один из четырех огромных графитовых реакторов на атомной электростанции в Чернобыле (Украина), выпустив в атмосферу 120 миллионов кюри радиоактивного вещества — более чем в сто раз больше, чем излучение Хиросимы и Нагасаки вместе взятых. Радиоактивное облако отнесло на северо-запад в Западную Европу и Скандинавию, вплоть до Уэльса и Швеции. По некоторым оценкам, под ее влиянием оказались пять миллионов человек. В дополнение к 30 сотрудникам экстренных служб, погибшим на месте, около 30 000 человек с тех пор умерли от осложнений, вызванных воздействием радиации из Чернобыля, в том числе более 2000 случаев рака щитовидной железы среди жителей окрестных территорий.

Чернобыль не был первой экологической катастрофой в Советском Союзе. В закрытом городе Челябинск-40, секретной исследовательской базе близ Екатеринбурга в Уральских горах, в 1957 году взорвался резервуар для ядерных отходов, сильно запачкав территорию шириной 8 км и длиной 100 км. Семьдесят шесть миллионов кубических метров радиоактивных отходов вылилось в систему рек Урала, испачкав ее на десятилетия. 10 000 человек были в конечном итоге эвакуированы, а 23 деревни снесены бульдозерами. Реактор в Челябинске относится к первому поколению советских атомных сооружений и был построен рабским трудом в 1948-51 годах.

К другим причиненным человеком природным бедствиям подобного масштаба относятся загрязнение озера Байкал, уничтожение Аральского моря, сброс в Северный Ледовитый океан и Баренцево море сотен тысяч тонн списанных атомных военных кораблей и их радиоактивного содержимого, а также загрязнения диоксидом серы площади размером с Италию вокруг Норильска, в Сибири, во время производства никеля. Эти и другие экологические катастрофы всегда были следствием равнодушия, плохого руководства и советского варварского отношения к природным ресурсам. Они были рождены культурой секретности. Взрыв в Челябинске-40 официально не признавали на протяжении многих десятилетий, несмотря на то что он произошел на расстоянии нескольких километров от большого города — того самого города, где в 1979 году несколько сотен человек умерло от сибирской язвы, которая просочилась с завода по производству биологического оружия, расположенного в центре города.

Посвященные хорошо знали о проблемах советских атомных реакторов. Два доклада КГБ, датированные 1982 и 1984 годами, предупреждали о «плохом» оборудовании (поставляемом из Югославии) и серьезных недостатках чернобыльских реакторов 3 и 4 (именно последний взорвался в 1986 году). Но так же, как эта информация хранилась в секрете (и никаких действий не предпринималось), так и первой инстинктивной реакцией руководства партии на взрыв 26 апреля было замолчать инцидент. На то время по всей стране работало четырнадцать установок такого типа, как в Чернобыле. Москва признала, что произошло что-то чрезвычайное, лишь через четыре дня после происшествия, а через две недели выдала официальное коммюнике.

Но Чернобыль нельзя было держать в секрете: международная озабоченность и несостоятельность Советов минимизировать ущерб вынудили Горбачева через две недели сначала выйти с публичным заявлением, в котором он подтвердил кое-что из того, что произошло, но не все; а затем попросить иностранную помощь и экспертов. Горбачев был вынужден признать масштаб проблем в его стране, а его соотечественники впервые осознали масштабы официальной некомпетентности и безразличия к жизни и здоровью. Бестолковость, лживость и цинизм лиц, ответственных как за катастрофу, так и за попытку ее скрыть, нельзя было считать досадным искажением советских ценностей: это и были советские ценности, как начинал понимать советский лидер.

С осени 1986 года Горбачев сменил курс. В декабре того года Андрея Сахарова, известного в мире диссидента, освободили из-под домашнего ареста в Горьком (Нижний Новгород), что стало предвестником масштабного освобождения советских политических заключенных, которое началось в следующем году. Цензуру ослабили: в 1987 году, после большой задержки, вышел роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» (через двадцать шесть лет после того, как Н. А. Суслов, идеологический комиссар партии, заявил, что его нельзя публиковать еще «два-три века»). Спецслужбам было приказано прекратить глушение иностранных радиопередач. А в январе 1987 года генеральный секретарь ЦК КПСС во время речи перед Центральным комитетом партии, которую транслировали по телевидению, решил высказаться в поддержку более широкой демократии, просто обращаясь ко всей стране через головы партийных консерваторов.

По состоянию на 1987 год, телевизор был в девяти из десяти домохозяйств, и тактика Горбачева удивление хорошо сработала. Создав публичную сферу для полуоткрытый дискуссии о проблемах страны и разрушив монополию руководящего класса на информацию, он заставлял партию последовать его примеру. А те реформаторы внутри системы, которые до сих пор не заявляли о себе, могли безопасно высказываться и поддержать его. В течение 1987-88 годов Генеральный секретарь, почти вопреки самому себе, формировал национальную коалицию за перемены.

Возникли неофициальные организации, в частности, клуб «Перестройка», основанный в 1987 году в московском Институте математики, который, в свою очередь, породил «Мемориал», члены которого посвятили свою деятельность сохранению памяти жертв сталинского прошлого. Поначалу ошеломленные самим своим существованием — в конце концов, Советский Союз все еще был однопартийной диктатурой, — они вскоре расцвели и размножились. К 1988 году Горбачева все больше начинали поддерживать за пределами партии, в частности общественность, которая получила возможность выражать собственное мнение.

Логика реформаторских целей Горбачева и его решение по-настоящему обратиться к стране, вопреки консервативным критикам внутри государственного аппарата, изменили динамику перестройки. Начав как реформатор внутри правящей партии, ее генеральный секретарь теперь все больше работал против нее или, по крайней мере, пытался обойти партийное сопротивление изменениям. В октябре 1987 года Горбачев впервые публично заговорил о сталинских преступлениях и предупредил, что, если партия не будет отстаивать реформы, она потеряет свою ведущую роль в обществе.

На партийной конференции в июне 1988 года он подтвердил свою приверженность реформам и ослаблению цензуры, и призвал к подготовке открытых (то есть соревновательных) выборов на Съезд народных депутатов в следующем году. В октябре 1988 года он понизил в должности некоторых своих ведущих оппонентов — в частности, Егора Лигачева, давнего критика, — и сам был избран Председателем Президиума Верховного Совета (то есть главой государства), сменив Андрея Громыко, последнего из динозавров. Внутри партии он все еще сталкивался с сильной оппозицией; но в целом по стране его популярность была на пике, и именно поэтому он смог продвинуться вперед — и у него действительно не было другого выбора, кроме как сделать это.[418]

Выборы в мае-июне 1989 года были первыми более-менее свободными выборами в Советском Союзе с 1918 года. Они не были многопартийными (это произошло только в 1993 году, когда Советского Союза уже не было), а их результат был определен заранее, поскольку многие мандаты могли получить только выдвиженцы от партии, а конкуренция внутри партии была запрещена. Но по итогам этих выборов на Съезд попали много независимых и критических настроенных депутатов. Заседания съезда транслировали на стомиллионную зрительскую аудиторию, а требования Сахарова и других, относительно дальнейших изменений, в частности о свержении дискредитированной партии с ее привилегированного положения — нельзя было проигнорировать даже Горбачеву, который сначала не хотел к ним прислушиваться. Монополия на власть ускользала из рук коммунистов, и в феврале при поддержке Горбачева Съезд радостно проголосовал за то, чтобы выбросить из советской Конституции ключевой пункт — статью 6, которая закрепляла за Коммунистической партией «руководящую роль»[419].

Ходу советских внутренних потрясений с 1985 по 1989 год способствовал серьезный сдвиг во внешней политике СССР при Горбачеве и его новом министре иностранных дел Эдварде Шеварднадзе. С самого начала Горбачев ясно дал понять, что он намерен облегчить бремя СССР, по крайней мере в том, что касается его самых обременительных военных обязательств. В течение месяца после прихода к власти он прекратил развертывание советских ракет и продолжил начать без предварительных условий переговоры по ядерным силам, начав с предложения о том, чтобы обе сверхдержавы вдвое сократили свои стратегические арсеналы. К маю 1986 года, после удивительно успешной встречи на высшем уровне с Рейганом в Женеве (первой из пяти таких встреч), Горбачев согласился разрешить исключить американские «передовые системы» из переговоров по стратегическим вооружениям, если это поможет их начать.

Следующий саммит состоялся в Рейкьявике в октябре 1986 года. Рейган и Горбачев не смогли прийти к соглашению по ядерному разоружению, однако заложили основу для будущего успеха. К концу 1987 года Шеварднадзе и государственный секретарь США Джордж Шульц подготовили проект Договора о ликвидации ракет средней и малой дальности, который подписали и ратифицировали в следующем году. Этот договор, которым было поддержано предварительное предложение Рональда Рейгана о «нулевом варианте», означал, что СССР соглашается, что в ядерной войне в Европе невозможно победить, и создал фундамент даже еще более важного договора, подписанного в 1990 году, который ограничивал присутствие и использование обычных вооруженных сил на европейском континенте[420].

С точки зрения Вашингтона, уступки Горбачева в отношении вооружений, конечно, казались победой Рейгана, а соответственно — в контексте игры с нулевой суммой, которую исповедовали стратеги «холодной войны» — поражением Москвы. Но для Горбачева, приоритеты которого находились внутри государства, достижение большей стабильности международной обстановки уже само по себе было победой. Таким образом, он выигрывал время и получал поддержку внутренних реформ. Истинное значение этой серии встреч и договоренностей состояло в том, что СССР признавал: военное противостояние за рубежом — не только дорого, но и неэффективно. Как пояснил Горбачев в октябре 1986 года во время визита во Францию, «идеология» не подходила на роль основы внешней политики.

Этот взгляд формировался под влиянием советов, которые он получал от нового поколения советских экспертов по внешней политике, в частности его коллеги Александра Яковлева, которому стало ясно, что СССР может достичь большего контроля во внешних отношениях благодаря хорошо просчитанным уступкам, чем через бесплодную конфронтацию. Внешняя политика, в отличие от тех неразрешимых проблем, что стояли перед Горбачевым внутри страны, была сферой, которую он контролировал непосредственно, а, следовательно, мог надеяться на быстрые улучшения. Однако международные отношения Советского Союза на уровне супердержав не стоит переоценивать: Горбачев придавал связям с Западной Европой не меньшее значение, чем американским делам: он часто туда ездил и установил добрые отношения с Гонсалесом, Колем и Тэтчер (известно, что она говорила о нем как о человеке, с которым «можно иметь дело»).

Действительно, во многих аспектах Горбачев считал себя прежде всего европейским государственным деятелем с европейскими приоритетами. Его стремление к прекращению гонки вооружений и накоплению ядерного оружия было тесно связано с новым подходом к роли Советского Союза как особой европейской державы. «Вооружения, — заявил он в 1987 году, — должны быть уменьшены до того количества, которое необходимо для сугубо оборонительных целей. Пришло время двум военным альянсам скорректировать свои стратегические концепции так, чтобы они больше соответствовали оборонительным целям. Каждая квартира в «европейском доме» имеет право защищаться от грабителей, но в то же время не надо уничтожать имущество соседей».

В том же духе и по аналогичным причинам советский лидер с самого начала понимал настоятельную необходимость выхода Советского Союза из Афганистана — «кровоточащей раны», как он назвал его на съезде партии в феврале 1986 года. Пять месяцев спустя он объявил о выводе из Афганистана около 6 тысяч советских войск, в ноябре того же года оно было завершено. В мае 1988 года, после соглашения, достигнутого в Женеве с Афганистаном и Пакистаном и гарантированного обеими великими державами, советские войска начали покидать Афганистан: последние оставшиеся солдаты Красной Армии ушли 15 февраля 1989 года.[421]

Афганская авантюра не только не решила национальный вопрос в СССР — она, как теперь уже было совершенно очевидно, его обострила. То, что СССР столкнулся с множеством трудноразрешимых национальных проблем, это отчасти было следствием его собственной политики: в конце концов, именно Ленин и его преемники изобрели различные «нации», которым они в свое время выкроили области и республики. Воспроизводя имперские подходы, Москва поощряла появление (там, где пятьдесят лет назад о национальности и государственности ничего и не слышали) институтов и интеллигенции, которые группировались вокруг государственного городского центра — «столицы». Первых секретарей Компартии на Кавказе или в республиках Центральной Азии обычно выбирали среди представителей доминирующей в ней этнической группы. Чтобы защитить свою вотчину, эти лица по понятным причинам тяготели к отождествлению себя со «своим» народом, особенно когда в центральном аппарате начали появляться трещины. Партия затрещала по швам под центробежным давлением обеспокоенных местных руководителей, которые защищали собственные интересы.

Похоже, Горбачев не до конца понял этот процесс. "Товарищи, — сообщил он партии в 1987 году, — мы действительно можем сказать, что для нашей страны национальный вопрос решен». Возможно, он не совсем верил в свои собственные утверждения; но он определенно думал, что некоторого ослабления центрального контроля и решения давних проблем будет достаточно (например, в 1989 году крымским татарам наконец разрешили вернуться домой после многих десятилетий азиатского изгнания). Выяснилось, что в континентальной империи, где более ста этнических групп от Балтийского до Охотского морей имели давние обиды, о которых их теперь подстрекала говорить гласность, это было серьезной ошибкой. Неадекватность реакции Горбачева на требования автономии на дальних окраинах Советской империи не должна вызывать удивления. Горбачев с самого начала, как мы помним, был «коммунистом-реформатором», хотя и очень необычным: он сочувственно относился к необходимости перемен и обновления, но не хотел пошатнуть основных догматов системы, в которой вырос. Как и другие представители его поколения в Советском Союзе и других странах, он искренне верил, что единственный путь к улучшению лежит через возвращение к «ленинским принципам». Мысль о том, что виной всему мог быть сам ленинский проект, оставалась чуждой советскому лидеру до самого последнего времени — только в 1990 году он, наконец, разрешил печатать в стране откровенно антиленинских писателей, таких как Александр Солженицын.

Дух ранних целей Горбачева можно проиллюстрировать на примере неповторимого характера новоиспеченной официальной терпимости к поп-музыке, разъясненной в газете «Правда» в октябре 1986 года: «Рок-н-ролл имеет право на существование, но только если он мелодичный, имеет смысл и хорошо исполнен». Это именно то, чего хотел Михаил Горбачев — мелодичного, содержательного и красиво исполненного коммунизма. Можно было осуществлять необходимые реформы и предоставлять целесообразные свободы, но нерегламентированной вольности быть не могло: даже в феврале 1988 года власть все еще грубо подавляла деятельность независимых издательств и типографий.

Одной из интересных особенностей коммунистов-реформаторов было то, что они всегда начинали с донкихотской цели реформировать одни составляющие своей системы и не трогать других: например, ввести ориентированные на рынок стимулы и одновременно оставить механизмы центрального планирования, или же позволить большую свободу самовыражения, но сохранить монополию партии на правду. Однако в частичном реформировании или реформе одного сектора отдельно от других уже было заложено противоречие. «Управляемый плюрализм» или «социалистический рынок» были обречены с самого начала. Что касается идеи о том, что «руководящая роль» Коммунистической партии может сохраняться, в то время как сама партия избавляется лишь от патологических наростов семи десятилетий абсолютной власти, то она свидетельствует об определенной политической наивности Горбачева. В авторитарной системе власть неделима: стоит поступиться частью — и в конце концов потеряешь все. Почти четырьмя столетиями ранее монарх Джеймс I из династии Стюартов понимал эти вещи гораздо лучше: как он выразился в краткой отповеди шотландским пресвитерианам, протестующим против власти, предоставленной его епископам: «Нет епископа — нет короля».

Горбачев и его контролируемая революция в конце концов были сметены масштабом противоречий, которые они вызвали. Оглядываясь назад, он с некоторым сожалением отметил: «Конечно, меня огорчает то, что я не смог удержать весь процесс перестройки в рамках своих намерений». Но намерения и рамки были несовместимы. Как только была устранена постоянная поддержка цензуры, контроля и репрессий, все, что имело значение в советской системе — плановая экономика, публичная риторика, монополия Партии — просто рухнуло.

Горбачев не достиг своей цели — реформированного и эффективного коммунизма, лишенного своих недостатков. Это даже можно назвать полным поражением. Однако его достижения впечатляли. В СССР не было независимых или даже полуавтономных институтов, от имени которых могли мобилизоваться критики и реформаторы: советскую систему можно было демонтировать только изнутри и путем инициативы сверху. Введя сначала один элемент изменений, затем другой, а затем еще один, Горбачев постепенно разрушил саму систему, благодаря которой он поднялся. Используя огромные полномочия генерального секретаря партии, он выпотрошил партийную диктатуру изнутри.

Это был чрезвычайный и беспрецедентный поступок. В 1984 году, когда умер Черненко, этого никто не мог предвидеть. Горбачев, по мнению одного из его приближенных советников, был «генетической ошибкой системы». С позиции настоящего есть соблазн сделать вывод, что его появление было очень своевременным: поскольку советская система зашаталась, появился лидер, который понимал, что произошло, и успешно применил стратегию демонтажа империи. Время рождает героев? Возможно. И Михаил Горбачев точно не был просто одним из аппаратчиков.

Но он, конечно, понятия не имел, что делает, и пришел бы в ужас, если бы узнал. Его критики были более проницательны. С одной стороны, партийные консерваторы по понятным причинам ненавидели Горбачева, многие из них высказались в пресловутом письме, опубликованном в газете «Советская Россия» 13 марта 1988 года, в котором Нина Андреева, ленинградская учительница, гневно предупреждала (как оказалось, вполне обоснованно), что новые реформы неизбежно приведут страну к капитализму. С другой стороны, Горбачев никогда не пользовался безоговорочной поддержкой радикальных реформаторов, которых все больше раздражала его очевидная нерешительность. Одной из слабостей Горбачева было то, что он чувствовал себя вынужденным держаться середины, чтобы не потерять контроль над событиями: он поощрял новые идеи, но потом соскальзывал в объятия партийных консерваторов, тогда как радикальные реформаторы вроде Яковлева или Бориса Ельцина давили, чтобы он шел значительно дальше. Эти колебания, кажущееся нежелание Горбачева настаивать на логике своих инициатив и его настойчивое стремление не заходить слишком далеко или слишком быстро оставили тех, кто сначала им восхищался, разочарованными.

Проблема заключалась в том, что, отказавшись от монополии партии на власть и инициативу, Горбачев соразмерно уменьшил и свое собственное влияние. Таким образом, он был вынужден заключать тактические союзы и балансировать между крайними позициями других. Для демократических политиков это знакомая, хоть и неудобная, необходимость; но в глазах страны, которая привыкла к семидесяти годам диктатуры, такие шатания делали Горбачева просто слабым. С начала 1989 года и в дальнейшем популярность советского президента среди общественности стабильно падала. По состоянию на осень 1990 года Горбачева поддерживал только 21% населения.

Таким образом, задолго до своего отстранения от власти Горбачев явно впал в немилость. Но только дома: за рубежом процветала «Горбимания». Во время своих все более частых поездок за границу Горбачева торжественно принимали западноевропейские политики и приветствовали восторженные толпы. В конце 1988 года Маргарет Тэтчер — одна из самых ярых поклонниц Горбачева — объявила, что «холодная война закончилась». С точки зрения Восточной Европы такой диагноз мог показаться преждевременным; но и там Михаил Горбачев был дико популярен.

В «народных демократиях» внутренние страдания советского лидера, хотя и должным образом отмеченные, имели меньшее значение, чем его иностранные заявления, в частности широко освещавшаяся речь в Организации Объединенных Наций 7 декабря 1988 года. Объявив об одностороннем сокращении советских обычных вооруженных сил в Европе, Горбачев назидательно сообщил своей аудитории, что «Свобода выбора является универсальным принципом. Исключений быть не должно». Это было больше, чем просто отказ от «доктрины Брежнева», признание того, что Москва не будет применять силу для навязывания своей версии «социализма» братским государствам. Уступкой Горбачева стало то (и так его сразу же и поняли), что граждане государств-сателлитов были теперь свободны идти своим собственным путем, социалистическим или нет. Восточная Европа вот-вот должна была вернуться в историю.

Под руководством Михаила Горбачева Советский Союз, начиная с 1985 года, все больше отстранялся от прямого надзора за государствами-сателлитами. Но к чему мог привести такой рост отчуждения, оставалось непонятным. Народными демократиями все еще руководили авторитарные партийные клики, а их власть опиралась на мощный репрессивный аппарат. Полиция и разведка были тесно связаны с силовым аппаратом Советского Союза и подотчетны ему, а также продолжали работать полунезависимо от местной власти. Между тем, когда руководители в Праге, Варшаве или Восточном Берлине начинали осознавать, что больше не могут рассчитывать на безусловную поддержку Москвы, ни они, ни граждане их стран не имели четкого понимания, что это значило.

Ситуация в Польше заключала в себе эти неопределенности. С одной стороны, объявление военного положения вновь утвердило авторитарное правление Коммунистической партии. С другой стороны, подавление «Солидарности» и затыкание рта ее лидерам никак не облегчили главных проблем страны. Совсем наоборот: Польша все еще была в долгах, но теперь — благодаря международному осуждению репрессий — ее правители больше не могли выпутываться из трудностей, продолжая занимать деньги за рубежом. По сути, правители Польши столкнулись с той же дилеммой, которую они пытались решить в 1970-х годах, но с еще меньшим количеством вариантов.

Тем временем оппозиция оказалась вне закона, но не вне действительности. Продолжалась подпольная публикация, а также лекции, дискуссии, театральные представления и многое другое. Сама «Солидарность», хотя и запрещенная, поддерживала виртуальное существование, особенно после того, как ее самый известный представитель, Лех Валенса, был освобожден из заключения в ноябре 1982 года (и был награжден Нобелевской премией мира в следующем году). Режим не мог рисковать, запрещая повторный визит Папы Римского в июне 1983 года, после чего Церковь стала принимать еще более активное участие в подпольной и полуофициальной деятельности.

Политическая полиция продолжала репрессии: в одном печально известном случае в 1984 году она стояла за похищением и убийством популярного радикального священника, отца Ежи Попелушко — чтобы отвадить других. Но Ярузельский и большинство его коллег уже поняли, что такие провокации и конфронтации больше не будут работать. На похороны Попелушко собралась толпа в 350 тысяч человек; а инцидент не только не запугал оппозицию, а лишь продемонстрировал масштаб народной поддержки церкви и «Солидарности», разрешенной или нет. К середине 80-х годов Польша быстро приближалась к противостоянию между непокорным обществом и все более отчаявшимся государством.

Естественным интуитивным шагом со стороны партийного руководства (и в Варшаве, и в Москве) было предложить «реформы». В 1986 году Ярузельский, ныне президент государства, освободил Адама Михника и других лидеров Солидарности из тюрьмы и, через недавно созданное «Министерство экономических реформ», предложил скромный пакет экономических изменений, направленных, среди прочего, на привлечение нового иностранного финансирования национального долга Польши, который в настоящее время быстро приближался к 40 миллиардам долларов.[422] В странном реверансе в сторону демократии правительство в 1987 году даже начало спрашивать у поляков, экономическую реформу которого «типа» они хотели бы: «Вы бы предпочли, — их спросили, — пятидесятипроцентный рост цен на хлеб и сто процентов на бензин или шестьдесят процентов на бензин и сто процентов на хлеб?» Неудивительно, что реакция общественности была, по сути, «ничего из вышеперечисленного».

Этот вопрос — и решение его задать — прекрасно иллюстрирует политическое, а также экономическое банкротство коммунистических правителей Польши. Об упадке авторитета власти свидетельствует даже то, что членство Польши в МВФ стало возможным частично благодаря согласию самой «Солидарности». Несмотря на запрет, союзу удалось сохранить свою организацию за рубежом, и именно брюссельский офис «Солидарности» в сентябре 1985 года посоветовал директору-распорядителю МВФ принять Польшу, настаивая при этом на том, что частичные улучшения Ярузельского были заранее обречены, и что только пакет радикальных реформ может решить проблемы страны.

К 1987 году самым поразительным аспектом польской ситуации была явная беспомощность партии и ее органов. Польская объединенная рабочая партия, чьей монополии на власть, по сути, ничто очевидное не угрожало, скатывалась в небытие. «Контробщество», десятилетия назад задуманное в теории Михником и другими, становилось де-факто источником власти и инициативы. После 1986 года дебаты в польской оппозиции были направлены не столько на то, чтобы научить общество быть свободным, сколько на то, насколько оппозиция должна согласиться сотрудничать с режимом, и с какой целью.

Группа молодых экономистов из Варшавской школы планирования и статистики во главе с Лешеком Бальцеровичем уже разрабатывала планы для автономного частного делового сектора, освобожденного от централизованного планирования, то есть рынка; эти и другие предложения активно обсуждались среди «неофициальных» поляков и широко обсуждались за рубежом. Но руководящие принципы политического «реализма» и положения «самоограничения» 1980-1981 годов оставались действующими: конфронтации и насилия, которые могли сыграть на руку партийным «ястребам», тщательно и успешно избегали. Одно дело — разговоры, другое — авантюры.

Спусковым крючком для окончательного упадка партии, как и следовало ожидать, стала еще одна попытка «реформировать» экономику — или, что более скромно, сократить неприемлемый долг страны. В 1987 году потребительские цены были повышены примерно на 25%; в 1988 году — еще на 60%. Как и в 1970, 1976 и 1980 годах, резкий скачок цен спровоцировал ряд забастовок, которые завершились массовым прекращением производства и переходом предприятий под контроль рабочих весной и летом 1988 года. В прошлом, не имея никаких рычагов воздействия на рабочих, коммунистические власти либо отказывались от попыток повысить цены, либо прибегали к силе — или и к тому, и к другому. На этот раз они пошли третьим путем — обратилась за помощью непосредственно к лидерам рабочих. В августе 1988 года генерал Чеслав Кищак, министр внутренних дел, призвал Леха Валенсу — номинально рядового гражданина, непризнанного лидера непризнанной организации — встретиться с ним и договориться о прекращении трудовых протестов в стране. Сначала Валенса склонялся к отказу, но в итоге согласился.

Валенсе несложно было обратиться к бастующим — моральный авторитет «Солидарности» после 1981 года только вырос. Но основные проблемы никуда не исчезли: уровень инфляции в стране теперь достигал 1000% в год. Последовали четыре месяца нерегулярных неофициальных контактов между «Солидарностью» и правительством, что только способствовало более активным публичным призывам к «реформам». Власть, беспомощно плывя по течению, колебалась между действиями и угрозами: меняла министров, отрицала любые планы по переговорам, обещала экономические изменения, угрожала закрыть судоверфи в Гданьске. Доверие общественности к государству, каким бы оно ни было, рухнуло.

18 декабря 1988 года — примечательно, хоть и случайно, — всего через неделю после эпохальной речи Горбачева в ООН, «Солидарность» сформировала в Варшаве «Гражданский комитет», чтобы спланировать полноценные переговоры с правительством. Ярузельский, у которого, казалось, закончились варианты действий, в конце концов признал очевидное и заставил Центральный комитет несколько неохотно согласиться на переговоры. 6 февраля 1989 года коммунисты официально признали «Солидарность» стороной переговоров и открыли переговоры «за круглым столом» с ее представителями. Они продолжались до 5 апреля. В тот день (опять же через неделю после больших перемен в СССР, на этот раз открытых выборов на съезд народных депутатов) все стороны согласились на легализацию независимых профсоюзов, принятие далеко идущего экономического законодательства и, самое главное, проведение новых выборов в законодательный орган.

Оглядываясь назад, можно сказать, что итогом переговоров за круглым столом стало согласованное завершение эпохи коммунизма в Польше, и, по меньшей мере, некоторым участникам это уже было ясно. Но никто не ожидал, что развязка наступит так быстро. Выборы, назначенные на 4 июня, позволяли настоящий выбор беспрецедентного масштаба, но их правила были искажены так, чтобы обеспечить большинство коммунистам: голосование за состав национального Сената было действительно открытым, но на выборах в Сейм половина мандатов было закреплено за официальными кандидатами (то есть коммунистами). И назначив выборы так скоро, правительство надеялось извлечь выгоду из неорганизованности и неопытности своих оппонентов.

Результаты для всех стали громом среди ясного неба. При поддержке основанной новой ежедневной «Избирательной газеты» (Gazeta Wyborcza) Адама Михника «Солидарность» получила 99 из 100 мандатов в Сенате и все мандаты, за которые ей было разрешено соревноваться в Сейме. Тем временем только два кандидата-коммуниста, которые боролись за «зарезервированы» мандаты, получили 50% голосов, необходимых для победы. Столкнувшись с полным разгромом и беспрецедентным публичным унижением, коммунистические правители Польши имели возможность проигнорировать голосование; снова объявить военное положение; или же признать поражение и отказаться от власти.

При таких условиях выбор был очевиден: как Горбачев четко дал понять Ярузельскому в частном телефонном разговоре, результат выборов должен остаться в силе. Первой мыслью Ярузельского было добиться компромисса, который бы помог ему сохранить лицо, и пригласить «Солидарность» объединиться с ним в коалиционном правительстве, но это предложение отвергли. Вместо этого, после нескольких недель дальнейших переговоров и безуспешных попыток коммунистов назначить своего премьер-министра, партийное руководство смирилось с неизбежным, и 12 сентября 1989 года Тадеуша Мазовецкого утвердили в должности первого некоммунистического премьер-министра послевоенной Польши (хотя коммунисты сохранили контроль над некоторыми ключевыми министерствами).

Тем временем парламентская группа «Солидарности» совершила хитрый политический маневр: проголосовала за назначение Ярузельского главой государства, по сути, заручившись поддержкой умеренных коммунистов в последующем переходном периоде и смягчив их унижение. В следующем месяце правительство Мазовецкого объявило планы установления «рыночной экономики», представленной в программе стабилизации (так называемом «Плане Бальцеровича»), одобренной Сеймом 28 декабря. Еще через день «руководящая роль» польской Компартии была официально вычеркнута из Конституции страны. Через четыре недели, 27 января 1990 года, саму партию распустили.

Смятение последних месяцев коммунистической Польши не должно закрывать нам глаза на то долгое и довольно медленное строительство, которое шло до этого. Большинство действующих лиц драмы 1989 года — Ярузельский, Кищак, Валенса, Михник, Мазовецкий — уже много лет были на сцене. Страна перешла от краткого расцвета относительной свободы в 1981 году к военному положению, за которым последовало длительное, неопределенное чистилище репрессивной полутолерантности, которое, наконец, закончилось повторением экономического кризиса предыдущего десятилетия. Несмотря на всю силу Католической церкви, популярность «Солидарности» по всей стране и неизменную ненависть польского народа к своим коммунистическим правителям, последние так долго держались за власть, что их окончательное падение стало в некотором роде неожиданным. Это было долгое прощание.

В Польше военное положение и его последствия выявили ограниченность и недостатки партии; но в то время как репрессии укрепили оппозицию, они также сделали ее и более осторожной. В Венгрии аналогичная осторожность была вызвана совсем другим опытом. Два десятилетия неоднозначной терпимости размыли четкие границы официально приемлемого инакомыслия. В конце концов, Венгрия была первым коммунистическим государством, где «Hilton» в декабре 1976 года открыл свой первый отель по ту сторону железного занавеса, где Билли Грэм[423] организовал даже не один, а три публичных тура в восьмидесятые годы; и куда совершили визиты (и к которой втайне были благосклонны) два госсекретаря и вице-президент США Джордж Буш. К 1988 году коммунистическая Венгрия имела определенно «хороший» имидж.

Отчасти по этой причине оппозиция партии долгое время не проявлялась открыто. Наибольшими проявлениями мужества казались притворство и маневирование — особенно тем, кто помнил 1956 год; а жизнь в Венгрии при Яноше Кадаре была терпимой, хотя и скучной. В реальности, несмотря на различные реформы и «новые экономические механизмы», состояние официальной экономики, как мы помним из предыдущего раздела, было не лучше, чем в Польше. Безусловно, «черная», или параллельная, экономика позволяла многим людям жить на уровне, несколько более высоком, чем у соседей Венгрии. Но, как уже показали исследования венгерских специалистов по социальной статистике, страна страдала от значительного неравенства в доходах, здравоохранении и жилье; социальная мобильность и социальное обеспечение фактически отстали от Запада; и длительный рабочий день (многие люди работали на двух или даже трех работах), высокий уровень алкоголизма и психических расстройств, а также самый высокий уровень самоубийств в Восточной Европе, сказывались на населении. Поэтому для недовольства было достаточно оснований. Но организованной политической оппозиции не существовало. Хотя в 1980-х годах возникли некоторые независимые организации, они в основном ограничивались вопросами окружающей среды или протестами против жестокого обращения Румынии со своим венгерским меньшинством — в этом вопросе они могли рассчитывать на молчаливую поддержку коммунистов (что объясняет официальную терпимость государства к националистическому Венгерскому демократическому форуму, созданному в сентябре 1987 года). Венгрия оставалась «социалистической республикой» (как официально определяла форму ее правления новая редакция Конституции 1972 года). Инакомыслие и критика в основном были сосредоточены внутри правящей партии, хотя на выборах в июне 1985 года впервые было разрешено выдвигать несколько кандидатур, и была избрана горстка официально одобренных независимых кандидатов. Но серьезные изменения начались только в 1988 году.

Катализатором перемен в Венгрии стало разочарование младшего поколения «коммунистов-реформаторов», открыто поддержавших преобразования, проводимые Горбачевым в КПСС, закостенелостью их собственной уже не молодой партийной верхушки. В мае 1988 года, на специально созванной коммунистической конференции, им наконец удалось отстранить от власти 76-летнего Кадара, и заменить его на премьер-министра Кароя Гросса. Чисто практические последствия этого внутрипартийного переворота ограничивались программой экономии, которая имела целью усилить «рыночные силы»; но переворот имел большое символическое значение.

Янош Кадар правил Венгрией со времен революции 1956 года, в подавлении которой он сыграл существенную роль. Несмотря на свой довольно благоприятный имидж за рубежом, для венгров он был олицетворением официальной лжи, которая лежала в основе «гуляш-коммунизма», — о том, что венгерское движение за реформы было не чем иным, как «контрреволюцией». Кадар был также живым воплощением заговора молчания, окружавшего Имре Надя со времени его похищения, тайного суда и еще более тайной казни и похорон три десятилетия назад.[424] Отстранение Кадара, таким образом, свидетельствовало о том, что что-то фундаментальное изменилось в общественной жизни Венгрии — впечатление подтвердилось, когда его преемники не только позволили группе молодых коммунистов-диссидентов и другим сформировать партию «Фидес» («Альянс молодых демократов»), но и официально допустили в ноябре 1988 года появление независимых политических партий.

В начале 1989 года коммунистический парламент принял ряд документов, которые признавали право на свободу собраний; официально разрешали «переход» к многопартийной системе и, в апреле, официально отменили «демократический централизм» в самой партии. Еще более существенным жестом венгерских коммунистических вождей — в знак молчаливого признания того, что их партия не может надеяться удержать контроль над государством, если не скажет правды о прошлом, — было объявление о намерении эксгумации и перезахоронения останков Имре Надя. Одновременно Имре Пожгаи и другие реформаторы венгерского Политбюро убедили своих коллег создать следственную комиссию, которая должна была расследовать события 1956 года и официально их переназвала: это была уже не «контрреволюция», а, по официальному определению, «народное восстание против олигархической власти, которая унижала нацию».

16 июня 1989 года — на тридцать первую годовщину его гибели — останки Имре Надя и четырех его коллег торжественно перезахоронили как народных героев. По некоторым оценкам, 300 тысяч венгров вышли на улицы, а миллионы смотрели мероприятие по телевизору в прямом эфире. Среди тех, кто произносил речи над могилами, был Виктор Орбан, молодой лидер «Молодых демократов», который не мог не заметить, что некоторые коммунисты, присутствовавшие на церемонии Надя, были теми же лицами, кто лишь несколько лет назад яростно ругал ту самую революцию, которой они теперь пели дифирамбы.

Это было действительно так. Интересной особенностью венгерского выхода из коммунизма было то, что его совершили сами коммунисты: в июне были проведены переговоры за круглым столом с оппозиционными партиями, которые сознательно подражали польскому примеру. Это вызвало определенный скептицизм среди венгров-антикоммунистов, для которых воскрешение Надя, как и его предыдущая казнь, было внутрипартийным делом, не имеющим большого значения для многочисленных жертв коммунизма. Но было бы неправильно недооценивать символическую силу перезахоронения Надя. Это было признание поражения, признание того, что партия и ее руководство питали, исповедовали и навязывали ложь.

Когда всего три недели спустя Янош Кадар умер — в тот самый день, когда Верховный суд Венгрии объявил о полной реабилитации Надя, — вместе с ним умер венгерский коммунизм. Оставалось только согласовать формальности относительно похорон. «Руководящую роль» партии отменили; на следующий март были назначены многопартийные выборы; а 7 октября коммунисты — Венгерская социалистическая рабочая партия — была переименована в Венгерскую социалистическую партию. 23 октября парламент, который все еще преимущественно состоял из депутатов-коммунистов, избранных при старом партийном режиме, в свою очередь проголосовал за переименование самой страны просто в Венгерскую Республику.

Венгерская «революция» 1989 года имела две отличительные черты. Во-первых, как мы видели, это был единственный переход от коммунистического режима к подлинной многопартийной системе, осуществленный полностью изнутри. Второй момент, который следует отметить, заключается в том, что в то время как в Польше, как позже в Чехословакии и в других странах, события 1989 года в значительной степени имели самостоятельное значение, венгерский переход сыграл жизненно важную роль в распаде другого коммунистического режима, режима Восточной Германии.

Для внешних наблюдателей Германская Демократическая Республика казалась одним из наименее уязвимых коммунистических режимов, и не только потому, что все считали, что ни один советский лидер никогда не позволит ей пасть. Внешне ГДР, в частности ее города, могла казаться мрачной и потрепанной; тайная полиция Штази, как известно, присутствовала повсюду; а Берлинская стена оставался надругательством над моралью и эстетикой. Но считалось, что экономика Восточной Германии находится в лучшем состоянии, чем у ее социалистических соседей. Когда первый секретарь Эрих Хонеккер во время празднования сороковой годовщины государства в октябре 1989 года похвастался, что по экономическим показателям ГДР входит в десятку лидеров мира, было слышно, как его гость Михаил Горбачев довольно громко фыркнул. Что-что, а производить и распространять ложную информацию режиму удавалось хорошо: много западных наблюдателей поверили Хонеккеру на слово.

Самых восторженных поклонников ГДР можно было найти в Федеративной Республике. То, что Остполитик, очевидно, смогла снять напряжение и cпособствовала налаживанию человеческих и экономических связей, обусловило то, что практически весь политический класс возлагал надежды на ее продление на неопределенный срок. Западногерманские общественные деятели не только поощряли иллюзии среди номенклатуры ГДР, они обманывали самих себя. Они так много раз повторили, что Остполитик удалось уменьшить напряжение на Востоке, что сами в это поверили.

Озабоченные «миром», «стабильностью» и «порядком», многие западные немцы, в конечном итоге разделили точку зрения восточных политиков, с которыми они вели бизнес. Эгон Бар, видный социал-демократ, объяснил в январе 1982 года (сразу после объявления военного положения в Польше), что немцы отказались от своих притязаний на национальное единство ради мира, и полякам просто придется отказаться от своих притязаний на свободу во имя того же самого «высшего приоритета». Пять лет спустя влиятельный писатель Петер Бендер во время выступления на симпозиуме Социал-демократической партии, посвященном Центральной Европе, с гордостью заявил, что «в стремлении к разрядке у нас больше общего с Белградом и Стокгольмом, а также с Варшавой и Восточным Берлином чем с Парижем и Лондоном».

В последующие годы выяснилось, что не раз национальные лидеры СДПГ делали конфиденциальные и компрометирующие заявления высокопоставленным восточным немцам, посещавшим Запад. В 1987 году Бьерн Энгольм высоко оценил внутреннюю политику ГДР, назвав ее «исторической», а в следующем году его коллега Оскар Лафонтен пообещал сделать все возможное, чтобы и в дальнейшем блокировать поддержку восточногерманских диссидентов со стороны Западной Германии. «Социал-демократы, — заверил он своих собеседников, — должны избегать всего, что может привести к укреплению этих сил». В советском обращении к Политбюро ГДР в октябре 1984 года было сказано: «многие аргументы, которые ранее были представлены нами представителям СДПГ, теперь были ими приняты».

Иллюзии западногерманских социал-демократов, пожалуй, можно понять. Но их разделяли с почти равным пылом и многие христианские демократы. Гельмут Коль, канцлер Западной Германии с 1982 года, был так же, как и его оппоненты, заинтересован в налаживании хороших отношений с ГДР. На московских похоронах Юрия Андропова в феврале 1984 года он встретился и переговорил с Эрихом Хонеккером — и сделал это снова на похоронах Черненко в следующем году. Между двумя сторонами были достигнуты договоренности по культурному обмену и удалению мин на внутригерманской границе. В сентябре 1987 года Хонеккер стал первым восточногерманским лидером, посетившим Федеративную Республику. Тем временем западногерманские субсидии для ГДР продолжали расти быстрыми темпами (тогда как внутренняя оппозиция в Восточной Германии никакой поддержки не дождалась).

Вдохновленный западногерманским спонсорством, уверенный в поддержке Москвы и имеющий возможность экспортировать на Запад своих наиболее проблемных диссидентов, восточногерманский режим мог бы существовать бесконечно. Он, безусловно, казался невосприимчивым к изменениям: в июне 1987 года демонстранты в Восточном Берлине, выступавшие против Стены и скандировавшие хвалу далекому Горбачеву, были в срочном порядке разогнаны. В январе 1988 года правительство, не колеблясь, бросило за решетку и выслало более ста демонстрантов, которые отмечали годовщину убийства Розы Люксембург и Карла Либкнехта в 1919 году, держа плакаты с цитатой самой Люксембург: «Свобода означает также свободу тех, кто думает иначе». В сентябре 1988 года Хонеккер, находясь с визитом в Москве, публично похвалил горбачевскую перестройку — только для того, чтобы по возвращении домой тщательно избегать ее осуществления.[425]

Несмотря на беспрецедентные события, происходившие тогда в Москве, Варшаве и Будапеште, восточногерманские коммунисты все еще подтасовывали голоса в манере, знакомой с 1950-х годов. В мае 1989 года официальные результаты муниципальных выборов в ГДР — 98,85% для правительственных кандидатов — были настолько вопиюще сфабрикованы, что вызвали общенациональные протесты священников, экологических групп и даже критиков в правящей партии. Политбюро их старательно игнорировало. Но теперь, впервые, у восточных немцев появился выбор. Им больше не нужно было мириться с существующим положением вещей, рисковать арестом или пытаться совершить опасный побег на Запад. 2 мая 1989 года в ходе ослабления контроля за передвижением и выражением мнений в самой Венгрии, власти Будапешта сняли электрифицированное ограждение вдоль западной границы страны, хотя сама граница оставалась формально закрытой.

Восточные немцы хлынули в Венгрию. К 1 июля 1989 года около 25 000 из них отправились туда в «отпуск». За этим последовали еще тысячи, многие из которых искали временного убежища в посольствах Западной Германии в Праге и Будапеште. Некоторые из них пересекли все еще закрытую австро-венгерскую границу, не будучи остановленными пограничниками, но большинство просто остались в Венгрии. К началу сентября в Венгрии находилось в ожидании 60 000 граждан ГДР. Когда 10 сентября в программе новостей по венгерскому телевидению венгерского министра иностранных дел Дьюлу Горна спросили, какой была бы реакция правительства, если бы некоторые из этих людей начали выезжать на Запад, он ответил: «Мы бы выпустили их без промедлений, и я предполагаю, что австрийцы позволили бы им въехать». Дверь на Запад была официально открыта: в следующие семьдесят два часа в нее ринулось около 22 тысяч восточных немцев.

Восточногерманские власти яростно протестовали — шаг Венгрии означал нарушение давнего соглашения между коммунистическими правительствами о том, чтобы их страны не использовались в качестве путей бегства от братских соседей. Но власти Будапешта просто настаивали на том, что они выполняют обязательства, взятые на себя подписанием Хельсинкского заключительного акта. Люди восприняли это буквально. В течение следующих трех недель власти ГДР столкнулись с катастрофой в области связей с общественностью, когда десятки тысяч их сограждан попытались выбраться через новый маршрут выезда.

Восточногерманские руководители попытались взять происходящее под контроль и предложили своим согражданам-беглецам, которые сидели в посольствах Праги и Варшавы, безопасное возвращение домой и выезд в Западную Германию в опечатанном поезде. Однако это лишь усугубило растущее унижение режима: когда поезд проезжал через ГДР, его приветствовали десятки тысяч местных немцев, которые радовались и завидовали. По оценкам, пять тысяч человек попытались влезть внутрь, когда поезд с беженцами сделал короткую остановку в Дрездене. Когда их избила полиция, начался бунт — и все это на глазах мировых СМИ.

Затруднения режима придали смелости его критикам. На следующий день после того, как Венгрия открыла свои границы, группа восточногерманских диссидентов в Восточном Берлине основала «Новый форум», за которым несколько дней спустя последовало другое движение граждан — «Демократия сейчас». Обе группы настаивали на демократической «перестройке» ГДР. В понедельник, 2 октября, в Лейпциге, толпа из 10 000 человек продемонстрировала разочарование отказом режима Хонеккера реформировать себя — крупнейшее публичное собрание в Восточной Германии со времени злополучного Берлинского восстания 1953 года. 77-летний Хонеккер оставался невозмутимым. Восточные немцы, стремящиеся эмигрировать, заявил он в сентябре, были «шантажированы соблазнами, обещаниями и угрозами отказаться от основных принципов и фундаментальных ценностей социализма». К растущему беспокойству его молодых коллег, которые больше не могли игнорировать масштабы стоящих перед ними проблем, руководство казалось беспомощным, застывшим на месте. 7 октября, по случаю сороковой годовщины основания ГДР, туда приехал с выступлением Михаил Горбачев. Он дал хозяину, который слушал его с каменным лицом, совет: «Жизнь наказывает тех, кто медлит». Бесполезно: Хонекер заявил, что его все устраивает, как есть.

Ободренные визитом советского лидера — не говоря уже о событиях за рубежом, — демонстранты в Лейпциге и других городах начали проводить постоянные публичные акции и пикеты, требуя перемен. Количество, принявших участие в понедельничном митинге в Лейпциге, который теперь стал регулярным мероприятием, выросло до 90 тысяч на следующей неделе после речи Горбачева, а толпа скандировала: «Мы — народ!» — и призывала «Горби» им помочь. Еще через неделю количество участников снова увеличилось; тогда Хонеккер, который все больше нервничал, предложил применить силу, чтобы подавить любое дальнейшее проявление оппозиции.

Перспектива прямой конфронтации, похоже, наконец-то завладела умами партийных критиков Хонеккера. 18 октября несколько его однопартийцев во главе с Эгоном Кренцем устроили государственный переворот и отстранили старика от власти спустя 18 лет.[426] Первым делом Кренц полетел в Москву и заручился поддержкой Михаила Горбачева, а затем вернулся в Берлин, чтобы подготовить осторожную перестройку в Восточной Германии. Но было уже слишком поздно. На последнюю лейпцигскую демонстрацию вышло около 300 тысяч человек, которые требовали изменений; 4 ноября в Берлине собралось полмиллиона восточных немцев с требованиями немедленных реформ. Тем временем, в тот же день, Чехословакия открыла свою границу; в течение следующих 48 часов через нее выехало 30 тысяч человек.

Теперь власть уже действительно испугалась. 5 ноября правительство ГДР, колеблясь, предложило несколько либерализовать закон о передвижении: критики отвергли его как совершенно неадекватный. Тогда восточногерманское правительство в отчаянии сложило полномочия, за ним последовало Политбюро. На следующий вечер — 9 ноября, в годовщину отречения кайзера и «Хрустальной ночи»[427], Кренц с коллегами предложили новую версию закона о передвижении, чтобы предупредить стихийное массовое бегство. На пресс-конференции, транслировавшейся в прямом эфире немецкого телевидения и радио, Гюнтер Шабовски объяснил, что новые положения, вступающие в силу немедленно, разрешают зарубежные поездки без предварительного уведомления и разрешают транзит через пограничные переходы в Западную Германию. Другими словами, Стена теперь была открыта.

Трансляция еще даже не успела закончиться, а люди уже высыпали на улицы Восточного Берлина и двигались к границе. За несколько часов в Западный Берлин хлынуло 50 тысяч человек: кто-то — навсегда, другие — только посмотреть. За одну ночь мир изменился. Всем было очевидно: Стена навсегда дала трещину, пути назад не существовало. Четыре недели спустя Бранденбургские ворота, расположенные на границе между восточной и западной частями, были вновь открыты. Во время рождественских праздников 1989 года 2,4 миллиона восточных немцев (одна шестая всего населения) посетили Запад. Это совершенно определенно не входило в намерения правителей ГДР. Как позже объяснил сам Шабовски, власти «понятия не имели», что открытие Стены может привести к падению ГДР — совсем наоборот: они рассматривали это, как начало «стабилизации».

Приняв непростое решение открыть границу, лидеры ГДР надеялись просто открыть предохранительный клапан, возможно, заработать немножко популярности и, прежде всего, выиграть время, чтобы предложить программу «реформ». В конце концов, Стена была открыта по той же причине, по которой она была возведена поколением ранее: чтобы остановить демографическое кровотечение. В 1961 году эта отчаянная уловка увенчалась успехом; в 1989 году она тоже в некотором роде сработала — на удивление мало восточных немцев навсегда остались в Западном Берлине или уехали в Западную Германию, как только удостоверились, что, вернувшись, не окажутся снова под замком. Но ценой этой уверенности стало не только падение режима.

После падения Стены Социалистическая единая партия Германии прошла через последние (уже знакомые) конвульсии умирающей Коммунистической партии. 1 декабря Фолькскаммер (парламент ГДР) проголосовал в соотношении 420 до 0 (пятеро воздержались) за исключение из конституции ГДР положения о том, что государство «возглавляется рабочим классом и его марксистско-ленинской партией». Еще через четыре дня Политбюро снова подало в отставку; был избран новый лидер — Грегор Гизи; а партию соответственно переименовали в Партию демократического социализма. Старую коммунистическую верхушку (включая Хонеккера и Кренца) исключили из партии; власть (снова) села за стол переговоров с представителями «Нового форума» (по общему согласию, наиболее заметной из оппозиционных групп), и были назначены свободные выборы.

Но даже до того, как новейшее (и последнее) правительство ГДР под руководством партийного босса Дрездена Ганса Модрова начало писать «Программу действий партии», его действия и намерения были уже полностью неактуальными. В конце концов, восточные немцы имели вариант, недоступный для других подвластных народов — не существовало «Западной Чехословакии» или «Западной Польши», — и они не собирались от него отказываться. Цели эволюционировали: в октябре 1989 года демонстранты в Лейпциге скандировали «Wir sind das Volk» — «Мы — народ». А уже в январе 1990-го те же толпы произносили несколько скорректированное требование: «Wir sind ein Volk» — «Мы — один народ».

Поскольку смерть немецкого коммунизма повлекла за собой (как мы увидим в следующей главе) смерть немецкого государства — к январю 1990 года смысл заключался не только в том, чтобы выйти из социализма (а тем более «реформировать» его), но и попасть в Западную Германию. Оглядываясь назад, неясно, как объяснить надежды толп, которые обрушили ГДР осенью 1989 года. Однако ясно, что ни партия (как в Венгрии), ни оппозиция (как в Польше) не могут претендовать на большую заслугу в развитии событий. Мы видели, как медленно Партия осознавала свое затруднительное положение; но ее интеллектуальные критики были не намного быстрее.

28 ноября Стефан Гейм, Криста Вольф и другие восточногерманские интеллектуалы выступили с призывом «За нашу землю», чтобы спасти социализм и ГДР и твердо противостоять тому, что Гейм назвал «блестящим мусором» Запада. Бербель Болей, ведущая фигура «Нового форума», даже назвала падение Берлинской стены «досадным событием», поскольку оно опережало «реформы» и заставляло провести выборы раньше, «чем партии избиратели будут к ним готовы». Как и многие из «несогласных» интеллектуалов Восточной Германии (не говоря уже об их западногерманских поклонниках) Болей и ее коллеги все еще представляли себе реформированный социализм, лишенный тайной полиции и правящей партии, но держащийся на безопасном расстоянии от своего хищного капиталистического двойника на западе. Как показали события, это было, по крайней мере, так же нереалистично, как фантазия Эриха Хонеккера о возвращении к неосталинистскому повиновению. Так что «Новый форум» обрек себя на политическое небытие, а его лидерам не оставалось ничего, кроме как обиженно критиковать недальновидность масс[428].

Таким образом, немецкое восстание 1989 года, наверное, было единственной подлинно народной — то есть массовой — революцией того года (и действительно, единственным успешным народным протестом в истории Германии)[429]. Падение коммунизма в соседней Чехословакии хоть и происходило одновременно с трансформациями в Восточной Германии, но шло по существенно иной траектории. В обеих странах партийное руководство было жестким и репрессивным, и приход к власти Горбачева был, по крайней мере, столь же нежелателен для режима в Праге, как и в Берлине. Но на этом сходство заканчивается.

И в Венгрии, и в Чехословакии коммунистическая власть беспокойно опиралась на безгласную память украденного прошлого. Но если в венгерском случае Кадар с переменным успехом вместе с партией дистанцировался от сталинского наследия, чехословацкие лидеры этого не смогли, да и не пытались. Вторжение стран Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году и дальнейшая «нормализация» состоялись благодаря Густаву Гусаку, который находился у власти с 1969 года. Даже когда Гусак, которому на тот момент было 75 лет, в 1987 году ушел с поста генерального секретаря партии (оставаясь президентом государства), на его место заступил Милош Якеш — наиболее известный своей выдающейся ролью в массовых чистках начале 1970-х. Чехословацкие коммунисты на самом деле довольно успешно сохраняли полный контроль до самого конца. Ни Католическая церковь (всегда второстепенный игрок в чешских, но не словацких делах), ни интеллектуальная оппозиция не получили значительной поддержки в обществе в целом. Благодаря чрезвычайно эффективной реализации чисток большинство чехословацкой интеллигенции, от драматургов до историков и коммунистов-реформаторов времен шестидесятых, отстранили не только из работы, но и из публичной сферы. До 1989 года кое-кто из самых смелых критиков коммунизма в Чехословакии, начиная с самого Вацлава Гавела, были более известны за рубежом, чем в собственной стране. Как мы помним из предыдущего раздела, собственная организация Гавела, «Хартия–77», смогла получить поддержку менее чем двух тысяч подписантов среди населения в 15 миллионов.

Конечно, люди боялись открыто критиковать режим, но следует сказать, что большинство чехов и словаков не были активно недовольны своей судьбой. Чехословацкая экономика, как и большинство других восточноевропейских экономик с начала семидесятых годов, была сознательно ориентирована на обеспечение основными потребительскими товарами, а в случае Чехии — кое-чего еще. Действительно, коммунистическая Чехословакия сознательно имитировала некоторые аспекты западного общества потребления, в частности телевизионные программы и виды популярного досуга, хотя и на весьма посредственном уровне. Жизнь в Чехословакии была скучной, окружающая среда ухудшалась, а молодые люди особенно раздражались из-за вездесущих и суровых властей. Но в обмен на уклонение от конфронтации с режимом и номинальную поддержку его затасканных лозунгов, люди были предоставлены сами себе.

Режим жестко и даже жестоко подавлял любые признаки инакомыслия. Демонстранты в Праге и других местах, пришедшие отметить двадцатую годовщину вторжения в августе 1988 года, были арестованы; неофициальные попытки провести семинар «Восток-Запад» в Праге были пресечены. В январе 1989 года, в двадцатую годовщину самосожжения Яна Палаха, на Вацлавской площади, Гавела и тринадцать других активистов «Хартии–77», арестовали и вновь посадили в тюрьму. Хотя, если в прошлые годы с Гавелом обходились сурово, то теперь его выпустили уже в мае: он имел международную репутацию, и плохим обращением с ним власть могла нарваться на осуждение. В течение весны и лета 1989 года в стране формировались неформальные сети и группы, которые надеялись повторить события в соседних странах. После «Клуба мира имени Джона Леннона», который возник в декабре 1988 года, в мае 1989 года состоялся протест «Пражских матерей», а еще через месяц — демонстрации борцов за окружающую среду в Братиславе. Ни один из этих легко сдерживаемых всплесков гражданской инициативы не представлял никакой угрозы для полиции или режима. Но в августе, именно тогда, когда Мазовецкий завершал подготовку правительственной программы в Варшаве и незадолго до того, как распахнулись венгерские границы, улицы чешской столицы заполнили демонстранты, которые в очередной раз хотели почтить память о подавлении Пражской весны.

Однако в этом случае чешская полиция была явно более сдержанной. Режим Якеша решил немного притормозить, по крайней мере сделав вид, что признает смену настроения в Москве, но одновременно никак, по сути, не меняя своего правления. Несомненно, тот самый расчет объясняет отстраненную реакцию властей на следующую большую публичную демонстрацию 28 октября по случаю годовщины основания Чехословацкого государства в 1918 году (которую с 1948 года официально игнорировали). Но большого общественного давления на коммунистическое руководство по-прежнему не было — даже объявление 15 ноября о том, что выездные визы для поездок на Запад больше не потребуются, было не столько уступкой требованиям, сколько стратегической имитацией изменений в других странах.

Именно это очевидное отсутствие реальных намерений по реформированию со стороны партийных руководителей и отсутствие какой-либо эффективной внешней оппозиции, подкрепили распространенные подозрения, что то, что произошло потом, было в определенной степени искусственным «мятежом» — попыткой скрытых реформаторов в правительстве и полиции толкнуть умирающую партию в направлении чешской перестройки.

Это было не так странно, как может показаться сегодня. 17 ноября полиция Праги официально одобрила проведение студенческого марша по центру города в ознаменование еще одной печальной даты — 50-летия убийства чешского студента Яна Оплетала нацистами. Однако когда студенты-демонстранты начали выкрикивать антикоммунистические лозунги, полиция напала на них, разогнала толпу, а кого-то побила. А потом сама распространила слух, что (как повторение убийства Оплетала) одного из студентов убили. Позже это было признано ложным сообщением, но в то же время оно имело предсказуемый эффект, вызвав гнев у самих студентов. В течение следующих сорока восьми часов десятки тысяч студентов восстали, захватили университеты и большими толпами валили на улицы в знак протеста. Однако теперь полиция лишь наблюдала.

Если это и был чей-то план, то он точно обернулся против его автора. Безусловно, события 17 ноября и их последствия сместили неосталинистское руководство Коммунистической партии: в течение недели весь Президиум во главе с Якешем подал в отставку. Но их преемникам население абсолютно не доверяло, да и в любом случае скорость развития событий выбила у них почву из-под ног.

19 ноября Вацлав Гавел, которого отправили под домашний арест в сельской Северной Богемии, вернулся в столичный сумбур, где коммунисты стремительно теряли власть, но не было еще никого, кто мог бы взять ее в свои руки. Устроившись (вполне уместно) в пражском театре, Гавел и его друзья из «Хартии–77» сформировали Ob

anské Fórum (Гражданский форум), неформальную и гибкую сеть, которая за несколько дней превратилась из дискуссионного общества в общественную инициативу, а затем — в теневое правительство. Дискуссии в Гражданском форуме были частично продиктованы давними целями его наиболее известных участников, но в основном — ускоряющимся ходом событий на улицах. Первое, что сделал Форум, — это потребовал отставки людей, ответственных за вторжение 1968 года и его последствия.

25 ноября, на следующий день после того, как лидеры партии массово подали в отставку, полумиллионная толпа собралась на стадионе Летна в Праге: не столько ради того, чтобы потребовать конкретных реформ, как чтобы заявить о себе после двух десятилетий запуганного публичного молчания — перед собой и перед другими. Вечером того же дня Гавела пригласили на беспрецедентное интервью на чешском телевидении. На следующий день он обратился к 250-тысячной толпе на Вацлавской площади со сцены, которую разделил с премьер-министром, коммунистом Ладиславом Адамцем, а также Александером Дубчеком.

К настоящему времени формирующемуся руководству Гражданского форума стало ясно, что, вопреки их собственным намерениям, они совершают революцию. Для того, чтобы дать ей какое-то направление и что-то сказать толпам снаружи, группа, возглавляемая историком Петром Питартом, разработала «Программные принципы гражданского форума». Они кратко описывали общие цели Форума и были познавательным ориентиром относительно настроений и приоритетов мужчин и женщин в 1989 году. «Чего мы хотим?» — спрашивает программа. 1.Правового государства. 2.Свободных выборов. 3.Социальной справедливости. 4.Чистой окружающей среды. 5.Образованных людей. 6.Процветания. 7.Возвращения в Европу.

Сочетание шаблонных политических требований, культурных и экологических идеалов, а также призывов к «Европе» характерно для Чехии и во многом обязано различным заявлениям «Хартии-77» за предыдущее десятилетие. Но тон Программы прекрасно передал настроение толпы в пьянящие ноябрьские дни: прагматичный, идеалистичный и безумно амбициозный одновременно. Настроение в Праге и остальной части страны также было гораздо более оптимистичным, чем во время коммунистических «преобразований» в других странах. Это было следствием быстрых изменений.

Через неделю после кровавого подавления студенческих демонстраций партийная верхушка подала в отставку. Неделю спустя «Гражданский форум» и организация «Общественность против насилия» (ОПН) (словацкий двойник Форума) были легализованы и вели переговоры с правительством. 29 ноября Федеральное собрание по требованию «Гражданского форума» покорно убрало из чехословацкой Конституции эпохальный пункт о «руководящей роли» Коммунистической партии. В этот момент правительство Адамеца предложило новую правящую коалицию в качестве компромисса, но представители Гражданского форума при поддержке решительно настроенных толп, которые теперь не покидали улицы, категорически отвергли это предложение.

Теперь коммунисты уже не могли не замечать событий за рубежом: 3 декабря их бывших коллег из восточногерманского правительства отстранили от власти, когда Михаил Горбачев ужинал с президентом Бушем на Мальте, а страны Варшавского договора готовились публично выступить с осуждением вторжения в Чехословакию в 1968 году. Последние чехословацкие коммунисты из группы Гусака, в частности премьер-министр Адамец, дискредитированые и преданные даже собственными наставниками, подали в отставку.

После двухдневного круглого стола (кратчайшего из всех круглых столов того года) лидеры Гражданского форума согласились сформировать правительство. Премьер-министр словак Мариан Чалфа все еще был членом партии, но большинство министров — впервые с 1948 года — не были коммунистами: Иржи Динстбир из «Хартии–77» (который лишь пять недель назад был кочегаром) должен был стать министром иностранных дел; католик-юрист Ян Чарногурский из ОПН — вице-премьером; Владимир Кусы из Гражданского форума — министром информации; а до сих пор неизвестный экономист, сторонник свободного рынка Вацлав Клаус должен был возглавить министерство финансов. 10 декабря новое правительство было утверждено президентом Гусаком, который вскоре после этого подал в отставку.

Возвращение Александра Дубчека после двух десятилетий безвестности открыло возможность того, что его могут выбрать на пост президента вместо Гусака — отчасти как символ преемственности с разрушенными надеждами 1968 года, отчасти для того, чтобы успокоить уязвленные чувства коммунистов и, возможно, даже смягчить сторонников жесткой линии в полиции и других службах. Но как только он начал выступать с публичными речами, стало ясно, что бедный Дубчек стал анахронизмом. Его словарный запас, его стиль, даже его жесты были такими же, как у коммунистов-реформаторов шестидесятых годов. Он, казалось, ничему не научился на своем горьком опыте, но все еще говорил о возрождении более доброго, мягкого, чехословацкого пути к социализму. Для десятков тысяч молодых людей на улицах Праги, Брно или Братиславы он поначалу был историческим курьезом; вскоре он стал докучливой помехой.[430]

В качестве компромисса Дубчек был избран председателем (т.е. спикером) Федерального Собрания. Президентом выпало стать самому Вацлаву Гавелу. Представить себе это всего пять недель назад было чрезвычайно сложно, и когда такой призыв впервые прозвучал в ликующей толпе на улицах Праги — «Havel na Hrad!» («Гавела в замок!»), — он мягко отклонил это предложение. Впрочем к 7 декабря драматург пересмотрел решение, согласившись с мнением, что, если он согласится на эту должность, это может стать лучшим способом способствовать выходу страны из коммунизма. 28 декабря тот же коммунистический парламент, который послушно утверждал законы, из-за которых Гавел и другие годами сидели за решеткой, теперь избрал его президентом Чехословацкой Социалистической Республики. В первый день нового 1990 года новый президент амнистировал 16 тысяч политических заключенных, а на следующий день распустил и саму политическую полицию.

Удивительно быстрый и мирный выход Чехословакии из коммунизма — так называемая «бархатная революция» — стал возможным благодаря стечению обстоятельств. Как и в Польше, интеллектуальная оппозиция была объединена, прежде всего, памятью о прошлых поражениях и решимостью избежать прямой конфронтации — недаром ведущая гражданская организация в Словакии называла себя «Общественность против насилия». Как и в ГДР, полное банкротство правящей партии стало очевидным так быстро, что вариант организованной арьергардной операции был исключен почти с самого начала.

Но роль Гавела была определяющей — ни в одной другой коммунистической стране не появилась фигура с подобной общественной репутацией, и несмотря на то что большинство практических идей и даже политических тактик Гражданского форума нарабатывались в его отсутствие, именно Гавел уловил и направил общественное настроение, вместе с единомышленниками обеспечивая прогресс, и одновременно удерживая ожидания народных масс в адекватных пределах. Влияние Гавела и его публичного обращения невозможно переоценить. Как и Томаш Масарик, с которым его все чаще сравнивали, невероятно харизматичный Гавел теперь считался многими чем-то вроде национального спасителя. На одном плакате пражских студентов декабря 1989 года, возможно, непреднамеренным, но весьма уместным религиозным намеком, изображен приходящий президент со словами «Он отдал Себя нам».

На этот пьедестал его вознесли не только многочисленные тюремные заключения Гавела и его непоколебимая репутация в моральном противостоянии коммунизму, но и его явно аполитичный характер. Его сограждане обратились к Гавелу не вопреки его театральной деятельности, а именно из-за нее. Как отметил один итальянский эксперт, который наблюдал за появлением Гавела на чехословацкой политической сцене, его особый голос позволил ему сформулировать словами чувства нации, которую заставили молчать: «Если народ никогда не говорил, первые слова, которые он произносит, являются поэзией. Именно Гавел — особенно скептически относившийся к соблазнам капитализма (в отличие от своего министра финансов Клауса) — один мог преодолеть пропасть, отделяющую лживый, но соблазнительный эгалитаризм умершего коммунизма от неприятных реалий свободного рынка. В Чехословакии такой мост был важен. Несмотря на то, что это была во многих отношениях самая западная из европейских коммунистических стран, Чехословакия также была единственной страной с заметной эгалитарной и левой политической культурой. В конце концов, это была единственная страна в мире, где еще в 1946 году почти каждые двое из пяти избирателей проголосовали за Коммунистическую партию на свободных выборах. Несмотря на сорок лет «реального существующего социализма» — и двадцать лет «нормализации» — какая-то часть этой политической культуры никуда не исчезла: на первых посткоммунистических выборах, состоявшихся в июне 1990 года, 14% избирателей выбрали Коммунистическую партию. Именно длительное присутствие этого значительного ядра сторонников коммунистов — вместе со значительно большим планктоном аполитичных граждан, не настолько недовольных своим положением, чтобы протестовать, — заставило писателей-диссидентов, таких как Людвик Вацулик, усомниться в вероятности больших перемен в ближайшем будущем. История, казалось, была против чехов и словаков: с 1938 года Чехословакии так и не удалось полностью восстановить контроль над своей собственной судьбой.

Таким образом, когда в ноябре 1989 года сам народ наконец взял инициативу в свои руки, последовавшая бархатная революция казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. Отсюда разговоры о полицейских заговорах и сфабрикованных кризисах, как будто в чехословацком обществе было так мало уверенности в себе, что даже инициатива уничтожить коммунизм должна быть, исходила от самих коммунистов. Такой скептицизм был почти наверняка неуместен — все доказательства, которые с тех пор появились, свидетельствуют о том, что 17 ноября чешская полиция безопасности просто зашла слишком далеко. Не было никакого «заговора», чтобы заставить правящую клику действовать. В 1989 году народ Чехословакии действительно взял на себя ответственность за свою судьбу.

Другое дело — румынский случай. Кажется очевидным, что в декабре 1989 года одна из фракций в правящей Румынской рабочей партии действительно решила, что ее лучший шанс на выживание заключается в насильственном устранении правящего клана Николае Чаушеску. Румыния была нетипичным коммунистическим государством. Если Чехословакия была самой западной из коммунистических стран-сателлитов, то Румыния была самой «восточной». При Чаушеску коммунизм выродился из национальной версии ленинизма в своего рода неосталинистскую сатрапию, где византийские уровни кумовства и неэффективности поддерживались щупальцами тайной полиции.

По сравнению с жестокой диктатурой Дежа пятидесятых годов, режим Чаушеску довольно ограничено прибегал к открытому насилию; но редкие намеки на общественные протесты — забастовки в шахтерской долине Жиу в августе 1977 года, например, или спустя десятилетие на тракторном заводе «Красная Звезда» в Брашове — были жестоко и эффективно подавлены. Более того, Чаушеску мог надеяться не только на то, что население запугано, но и на удивление сдержанную реакцию на его действия из-за рубежа: через восемь месяцев после заключения забастовщиков долины Жиу (и казни их лидеров) румынский диктатор улетел с визитом в США по приглашению президента Джимми Картера. Дистанцировавшись от Москвы (вспомним, как Румыния в 1968 году воздержалась от вторжения в Чехословакию), Чаушеску заработал себе свободу для маневра и даже международное одобрение, особенно на первых этапах «новой» холодной войны» 1980-х годов. Поскольку румынский лидер охотно критиковал русских (и отправлял своих гимнастов на Олимпиаду в Лос-Анджелесе), американцы и другие не обращали внимания на преступления, которые он совершал в своей стране.[431]

Румыны, однако, заплатили ужасную цену за привилегированный статус Чаушеску. В 1966 году, чтобы увеличить численность населения — традиционная «румыномания», — он запретил аборты женщинам в возрасте до сорока лет с менее чем четырьмя детьми (в 1986 году возрастной барьер был повышен до сорока пяти лет). В 1984 году минимальный брачный возраст для женщин был снижен до пятнадцати лет. Были введены обязательные ежемесячные медицинские осмотры для всех женщин детородного возраста, чтобы предотвратить аборты, которые если и разрешались, то только в присутствии представителя партии. Врачам тех районов, где рождаемость падала, урезали зарплаты.

Количество населения не выросло, но уровень смертности от абортов зашкаливал по сравнению с любой другой европейской страной: аборты были единственным доступным способом контролировать рождаемость, поэтому их массово делали нелегально, в самых ужасающих и опасных условиях. Закон, принятый в 1966 году, за двадцать три года привел к смерти не менее десяти тысяч женщин. Реальный уровень детской смертности был настолько высок, что после 1985 года новорожденных не регистрировали официально, пока им не исполнялось четыре недели — это был апогей коммунистического контроля над информацией. К тому времени, когда Чаушеску был свергнут, уровень смертность среди новорожденных составлял двадцать пять детей на тысячу, а более ста тысяч детей были калеками.

Фон для этой национальной трагедии создавала экономика, которая умышленно направлялась к деградации, от выживания к нищете. В начале 1980-х Чаушеску решил еще больше улучшить международную репутацию страны уплатой огромного румынского внешнего долга. Учреждения международного капитализма, начиная с Международного валютного фонда, радовались и захлебывались хвалебными одами румынскому диктатору. Бухарест получил полную реструктуризацию внешнего долга. Чтобы заплатить западным кредиторам, Чаушеску наложил неумолимые и беспрецедентные ограничения на внутреннее потребление.

В отличие от коммунистических правителей в других странах, безудержно занимающих деньги за рубежом, чтобы подкупить своих подданных наполненными полками, румынский кондукетор[432] приступил к экспорту всех доступных товаров отечественного производства. Румыны были вынуждены использовать 40-ваттные лампы дома (если вообще имели электроэнергию), чтобы энергию можно было экспортировать в Италию и Германию. Мясо, сахар, мука, масло, яйца и многое другое строго нормировались. Для повышения производительности труда были введены фиксированные квоты на обязательные общественные работы по воскресеньям и праздникам.

Использование бензина было сведено к минимуму: в 1986 году была введена программа разведения лошадей для замены моторных транспортных средств. Повозки, запряженные лошадьми, стали основным средством передвижения, а урожай собирали косами и серпами. Это было что-то действительно новое: все социалистические системы зависели от централизованного контроля над системно вызванным дефицитом, но в Румынии экономика, основанная на чрезмерных инвестициях в ненужное промышленное оборудование, была успешно преобразована в экономику, основанную на доиндустриальном сельском хозяйстве.

Политика Чаушеску имела определенную извращенную логику. Румыния действительно выплатила долги внешним кредиторам, хотя и ценой доведение населения до нищеты. Но последние годы правления Чаушеску обозначились не только безумной экономической политикой. Чтобы лучше контролировать сельское население страны — и еще больше давить на фермеров по увеличению объемов производства продуктов питания на экспорт, — режим ввел идею «систематизации» румынской сельской местности. Половину из 13 тысяч сел страны (избранных по большей части среди поселений меньшинств) силой разрушили, а их жителей переселили в 558 «агрогородков». Если бы у Чаушеску было время для реализации этого проекта, это полностью разрушило бы то немногое, что осталось от социальной структуры страны.

Проект «систематизации» сельских районов был вызван растущей манией величия румынского диктатора. При Чаушеску ленинское стремление контролировать, централизовать и планировать каждую деталь повседневной жизни переросло в одержимость единообразием и монументальностью, превосходящую даже амбиции самого Сталина. Длительное время материальным воплощением этой маниакальной страсти была столица страны, которую ждали планы имперской перестройки невиданных со времен Нерона масштабов. Этот проект «реконструкции» Бухареста был прерван декабрьским переворотом 1989 года; но было сделано достаточно для того, чтобы амбиции Чаушеску неизгладимо запечатлелись в ткани современного города. Исторический район в центре Бухареста размером с Венецию был полностью сровнен с землей. Сорок тысяч зданий, десятки церквей и других памятников были снесены, чтобы освободить место для нового «Дома народа» и бульвара Победы социализма длиной пять километров и шириной 150 метров.

Все эти планы касались только внешних изменений. За отполированными белыми фасадами бульвара выстроились знакомые грязные, заброшенные железобетонные блоки. Но и сами фасады были агрессивно, уничижительно и неумолимо одинаковы, словно визуальное воплощение тоталитарной власти. Дом народа, спроектированный двадцатипятилетним архитектором Анкой Петреску в качестве личного дворца Чаушеску, был неописуемо и уникально уродлив даже по стандартам своего жанра. Он был гротескным, беспощадным, лишенным вкуса, но прежде всего большим (втрое больше Версальский дворец). Дворец Чаушеску, построенный широким полукругом, внутри которого могло поместиться полмиллиона человек (его зал для приемов был величиной с футбольное поле), был (и остается) ужасной монументальной метафорой неограниченной тирании и собственным вкладом в Румынии тоталитарный урбанизм.

Румынский коммунизм в последние годы своего существования находился на стыке жестокости и пародии. Портреты лидера партии и его жены были повсюду; его славословия произносились в дифирамбах, которые могли бы смутить даже самого Сталина (хотя, возможно, не северокорейского Ким Ир Сена, с которым иногда сравнивали румынского лидера). Краткий список эпитетов, официально одобренных Чаушеску для использования в отчетах о его достижениях, включал: «Гений Карпат», «Дунай Мудрости», «Творец Эпохи Несравненного Обновления», «Источник нашего света», «Герой из Героев», «Работник из работников», «Сокровище Разума и Харизмы».

Что на самом деле думали обо всем этом льстивые коллеги Чаушеску, они держали при себе. Но ясно, что к ноябрю 1989 года — когда он был переизбран Генеральным секретарем партии и с гордостью заявил, что реформ не будет, — многие из них начали относиться к нему как к помехе: отстраненный и оторванный не только от настроения времени, но и от растущего уровня отчаяния среди его собственных подданных. Но до тех пор, пока он пользовался поддержкой секретной полиции, Секуритате, Чаушеску казался неприкосновенным.

Поэтому вполне логично, что именно Секуритате ускорила падение режима, когда в декабре 1989 года попыталась устранить популярного протестантского венгерского пастора Ласло Текеша в городе Тимишоара на западе Румынии. Венгерское меньшинство, объект особой пристрастности и репрессий при правлении Чаушеску было воодушевлено событиями, происходящими по ту сторону границы в Венгрии, и было тем более возмущено продолжающимися издевательствами, которым они подвергались у себя дома. Текеш стал символом и центром их недовольства; поэтому когда 15 декабря режим попытался его схватить, прихожане организовали в его поддержку круглосуточную стражу вокруг церкви, где он спрятался.

На следующий день, когда бдение неожиданно переросло в демонстрацию против режима, полиции и армии приказали стрелять в толпу. Преувеличенные новости о «бойне», которые транслировали «Голос Америки» и радио «Свободная Европа», разошлись по стране. Чтобы подавить беспрецедентные протесты, которые теперь распространились от Тимишоары до самого Бухареста, Чаушеску вернулся из официального визита в Иран. 21 декабря он вышел на балкон штаба партии, собираясь произнести речь, в которой намеревался осудить «меньшинство» «нарушителей спокойствия», однако, ошеломленный криками толпы, не смог ее закончить. На следующий день, после второй неудачной попытки обратиться к людям, которые собрались внизу, Чаушеску с женой бежали, вылетев с крыши партийного штаба на вертолете.

На этом этапе расстановка сил резко изменилась не в пользу режима. Поначалу казалось, что армия поддерживает диктатора — она захватила улицы столицы и стреляла в демонстрантов, которые пытались установить контроль над студией национального телевидения. Но с 22 декабря солдаты, которые теперь подчинялись Фронту национального спасения, захватили здание телевидения, перешли на сторону демонстрантов и выступили против вооруженных до зубов отрядов Секуритате. Тем временем супругов Чаушеску поймали, арестовали и быстро отдали под суд. Их признали виновными в «преступлениях против государства» и поспешно казнили в Рождество 1989 года.[433]

Фронт национального спасения преобразовался во временный правительственный совет и, изменив название страны просто на «Румынию», назначил президентом своего собственного лидера Иона Илиеску. Илиеску, как и его коллеги из Фронта, был коммунистом, который за несколько лет до того порвал с Чаушеску и мог претендовать на некоторое доверие как «реформатор» хотя бы потому, что в студенческие времена был знаком с молодым Михаилом Горбачевым. Но главным достоинством Илиеску для руководства Румынией была его способность контролировать вооруженные силы, особенно Секуритате, самые ярые представители которой прекратили борьбу 27 декабря. Однако, помимо восстановления политических партий 3 января 1990 года, новый президент очень мало сделал для того, чтобы демонтировать институты старого режима.

Как показали позднейшие события, руководящий аппарат, который существовал при Чаушеску, остался на удивление незыблемым, избавившись только от самой семьи Чаушеску и их наиболее одиозных сообщников. Слухи о тысячах убитых во время декабрьских протестов и боев оказались преувеличенными (настоящая цифра была ближе к сотне), и стало понятно, что, несмотря на все мужество и порыв многочисленных демонстрантов в Тимишоаре, Бухаресте и других городах, настоящая борьба происходила между «реалистами» вокруг Илиеску и старой гвардией из окружения Чаушеску. Победа первого обеспечила Румынии гладкий — даже подозрительно гладкий — выход из коммунизма.

Абсурдность последних лет правления Чаушеску, исчезла, но полиция, бюрократия и значительная часть партии остались неизменными и на своих местах. Названия изменились, Секуритате официально распустили, однако укоренившиеся принципы и практики остались те же: Илиеску ничего не сделал, чтобы предупредить беспорядки в Тыргу-Муреш 19 марта, когда во время организованных нападений на местное венгерское меньшинство было убито восемь человек и ранено около трехсот. К тому же, после того, как его Фронт национального спасения получил подавляющее большинство голосов на выборах в мае 1990 года, а сам он был официально переизбран президентом, Илиеску без колебаний привез в июне в Бухарест шахтеров, чтобы избить протестующих студентов: двадцать один демонстрант был убит и около 650 ранены. Румынии еще предстоял очень долгий путь.

«Дворцовый переворот», который характеризовал румынскую революцию, был еще более наглядным южнее, где Центральный комитет Болгарской коммунистической партии бесцеремонно отстранил от власти Тодора Живкова в преклонном возрасте 78 лет. Живков находился на посту дольше всех руководителей стран коммунистического блока: он возглавил партию в 1954 году и очень старался, в типичном болгарском стиле, точно следовать российской модели. В начале 1980-х ради улучшения производства он учредил «Новый экономический механизм», а в марте 1987 года по примеру Москвы пообещал положить конец «бюрократическому» контролю над экономикой, заверив мир, что теперь Болгария сможет продемонстрировать собственную «перестройку».

Но дальнейшие провалы болгарской экономики и растущая озабоченность коммунистической верхушки новой ситуацией в Москве заставили Живкова искать альтернативные источники внутренней легитимности — этнический национализм. Значительное турецкое меньшинство в Болгарии (около 900 000 человек при населении менее девяти миллионов человек) было заманчивой целью: оно не только отличалось этнически и принадлежало к другой религии, но и было несчастным наследником и символом эпохи ненавистного османского правления, которое только теперь переставало быть частью живой памяти. Как в соседней Югославии, в Болгарии шатающаяся партийная автократия обратила всю ярость этнических предрассудков на беспомощную домашнюю жертву.

В 1984 году было официально объявлено, что турки Болгарии вовсе не были «турками», а насильственно обращенными болгарами, которые теперь будут восстановлены в своей истинной идентичности. Мусульманские обряды (такие как обрезание) были ограничены и криминализированы; использование турецкого языка в радиовещании, публикациях и образовании было запрещено. Особенно унизительным требованием (которое вызвало яростное возмущение) стало указание всем болгарским гражданам с турецкими именами изменить их на правильные «болгарские». Последствия были катастрофические. Турки проявляли значительное сопротивление, что, в свою очередь, вызвало некоторую оппозицию среди болгарских интеллектуалов. Международное сообщество громко протестовало; Болгарию осудили ООН и Европейский суд.

Тем временем другие коммунисты-олигархи за рубежом дистанцировались от Живкова. До 1989 года болгарские коммунисты оказались в бόльшей изоляции, чем когда-либо, и были существенно обеспокоены ходом событий в соседней Югославии, которые, казалось, выходили из-под контроля партии. Ситуация достигла апогея в результате исхода в Турцию летом 1989 года примерно 300 000 этнических турок. Это стало еще одним имиджевым провалом режима, и экономическим тоже, поскольку в стране не стало хватать рабочих. Когда 26 октября полиция чрезмерно отреагировала на небольшое собрание экологов в парке Софии — арестовала и избила активистов из группы «Экогласность» за распространение петиции — партийные реформаторы во главе с министром иностранных дел Петром Младеновым решили действовать. 10 ноября (не случайно на следующий день после падения Берлинской стены) они устранили несчастного Живкова.

После этого состоялся ряд уже знакомых событий: освобождение политических заключенных; разрешение на создание политических партий, изменения в Конституции, которые убирали из ее текста слова о «руководящей роли» коммунистов; «круглый стол», на котором были назначены свободные выборы; изменение названия старой партии, которая теперь называлась «Болгарской социалистической партией»; а вскоре и сами выборы, на которых, как и в Румынии, бывшие коммунисты легко победили (звучали многочисленные обвинения в фальсификации выборов).

В Болгарии политическая «оппозиция» возникла в основном уже после свержения коммунизма, как и в Румынии. Высказывались предположения, что она в какой-то мере была сфабрикована в своих собственных целях диссидентскими коммунистическими фракциями. Но изменения, тем не менее, были реальными. По крайней мере, Болгария успешно избежала катастрофы, ожидающей Югославию: 29 декабря в результате агрессивных националистических протестов, мусульмане и турки получили полные и равные права. Уже в 1991 году основная турецкая партия, «Движение за права и свободы», обеспечила себе достаточно поддержки, чтобы уравновесить другие политические силы в болгарском Национальном собрании.

Почему коммунизм в 1989 году так быстро потерпел крах? Не стоит поддаваться соблазнительному пению сирен ретроспективного детерминизма. Даже если коммунизм и был обречен из-за его внутренних противоречий, мало кто предвидел, когда и каким образом это произойдет. Бесспорно, то, как легко лопнул пузырь коммунистической власти, показало, что режимы были еще слабее, чем тогда можно было догадываться, и это представляет их предыдущую историю в новом свете. Но безотносительно к тому, насколько иллюзорной была коммунистическая власть, длилась она долго. Почему же не еще дольше?

Один из вариантов ответа — «теория домино». Как только коммунистических лидеров сбросили в одной стране, по их легитимности в других государствах был нанесен смертельный удар. Авторитет коммунизма частично опирался на тезис, что он — это воплощение необходимости, логический продукт исторического прогресса, факт политической жизни, неизбежность современности. Как только выяснилось, что это явно не правда — например, в Польше, где «Солидарность», очевидно, повернула историю вспять, — тогда зачем продолжать верить в это в Венгрии или Чехословакии? Мы уже были свидетелями того, что пример других действительно накладывает свой отпечаток.

В то же время удивительной особенностью краха коммунизма в Европе был, собственно, не его эпидемический характер — таким образом распространялись все революции, подрывая легитимность установленной власти общим примером. Именно это произошло в 1848, 1919 и, в меньшей степени, в 1968 году. Уникальностью 1989 года была скорость, с которой все происходило. Еще в октябре 1989 года Имре Пожгаи в Венгрии или Эгон Кренц в Восточной Германии наивно думали, что могут контролировать и управлять своей версией перестройки. Большинство их оппонентов предпочитали с ними соглашаться и продолжали искать некий временный компромисс. Еще в 1980 году Адам Михник написал, что «можно представить себе гибридное общество — такое, где тоталитарная государственная структура сосуществует с демократическими общественными институтами»; вплоть до конца лета 1989 года он практически не имел никаких оснований надеяться на что-то другое.

Новым обстоятельством была роль средств массовой информации и коммуникации. Например, венгры, чехи и немцы могли каждый вечер смотреть свою собственную революцию по телевизору. Для населения Праги постоянные телевизионные повторы событий 17 ноября были чем-то вроде оперативного политического образования, в котором звучали два тезиса: «Они бессильны» и «Мы смогли». Как следствие, был потерян ключевой актив коммунизма — контроль и монополия на информацию. Страх остаться в одиночестве — невозможность знать, чувствуют ли другие то же, что и ты, — развеялся навсегда. Даже в Румынии захват студий национального телевидения стал поворотным моментом восстания. Недаром ужасный конец супругов Чаушеску снимали, чтобы показать по телевидению всей стране. Конечно, это не было новой тенденцией: в течение ХХ века радиостанции и почтовые отделения становились первыми целями революционных масс от Дублина до Барселоны. Но телевидение работает быстро.

Второй отчетливой особенностью революций 1989 года был их мирный характер. Румыния, конечно, была исключением; но, учитывая природу режима Чаушеску, этого можно было ожидать. Настоящей неожиданностью стало то, что даже в Тимишоаре и Бухаресте масштаб кровопролития был значительно меньшим, чем все боялись. Отчасти за это следует благодарить телевидение. Когда все население — не говоря уже почти обо всем мире, следило за каждым их шагом, коммунистические режимы были загнаны в угол. Находиться под таким надзором уже само по себе означало потерю власти и сильно ограничивало их пространство для маневра[434].

Безусловно, такие соображения не помешали коммунистическим властям Китая, которые 4 июня того же года расстреляли сотни мирных демонстрантов на площади Тяньаньмэнь. Николае Чаушеску, не колеблясь, поступил бы по примеру Пекина, если бы имел такую возможность. И мы видели, что Эрих Хонеккер, по крайней мере, предполагал нечто подобное. Но для большинства их коллег это больше не было вариантом. В определенный решающий момент все умирающие авторитарные режимы колеблются между репрессиями и компромиссом. В случае коммунистов их собственная уверенность в способности властвовать испарялась так быстро, что шансы на то, что они смогут удержать власть силой, начали казаться им скудными, а преимущества такого пути — совсем смутными. В подсчете выгод и преимуществ большинство коммунистов-бюрократов и партийных аппаратчиков стремительно склонялась в другую сторону — лучше плыть по течению, чем быть сбитым с ног потоком изменений.

Возможно, эти просчеты воспринимались бы иначе, если бы народные массы были агрессивны или же их лидеры — воинственно настроены отомстить режиму за прошлое. Но по многим причинам — в том числе и учитывая пример площади Тяньаньмэнь, который транслировали по телевидению в день польских выборов — люди в 1989 году сознательно избегали насилия. Поэтому самоограничение на себя накладывала не только польская революция. После того как коммунистические режимы десятилетиями позорили себя насилием и имели в своем распоряжении все оружие, они научили своих граждан, что прибегать к силе неуместно и неосмотрительно. В то время как полиция все еще разбивала головы в Берлине и Праге до последних часов старого режима, словаки были не единственной «Общественностью против насилия».

Многих революционеров 1989 года объединяло лишь отвращение к насилию. Они были удивительно пестрой компанией, даже по меркам большинства предыдущих восстаний. Баланс варьировался в зависимости от страны, но обычно «народ» состоял из смеси коммунистов-реформаторов, социал-демократов, либеральных интеллектуалов, экономистов — сторонников свободного рынка, активистов-католиков, представителей профсоюзов, пацифистов, некоторых неисправимых троцкистов и тому подобное. Это разнообразие само по себе было частью их силы: фактически оно составляло именно тот неформальный комплекс гражданских и политических организаций, который так враждебен однопартийному государству.

Уже тогда существовала, по меньшей мере, одна видимая значимая линия разлома — та, что отделяла либеральных демократов от популистов-националистов: например, Мазовецкого от Валенсы или венгерских левых Свободных демократов (во главе с Яношем Кишем и другими интеллектуалами-диссидентами) от националистов-консерваторов Демократического форума. Кроме того, как мы помним, народным массам в 1989 году был присущ ощутимый разрыв поколений. У многих опытных лидеров интеллектуальной оппозиции была общая история с критиками режима внутри партии. Однако студентам и вообще молодежи казалось, что они сделаны из одного теста: для них они были частью прошлого, которое нельзя и не надо было восстанавливать. По замыслу 26-летнего лидера «Фидес» Виктора Орбана, его партию изначально создавали как партию исключительно для тех, кому нет тридцати лет.

Воспоминания и иллюзии «поколения Дубчека» не разделяли их дети, которые проявляли мало интереса к памяти о событиях 1968 года или сохранению «хороших» сторон ГДР. Новое поколение озабочено не столько тем, чтобы привлечь власть к дискуссии или предложить ей радикальные альтернативы, как тем, чтобы просто вырваться из-под ее влияния. Отчасти из-за этого для некоторых наблюдателей в Польше и Чехословакии 1989 год был подобен карнавалу; это также в некоторой мере объясняло отсутствие интереса к насильственной мести. Коммунизм уже был не столько препятствием, сколько хламом.

Лучше всего это просматривалось в языке, которым чаще всего высказывали цели 1989 года. Тема «возвращения в Европу» была не нова. Задолго до коммунизма восточная часть континента была Европой, которая стремилась к признанию и подтверждению своей идентичности; Западная Европа была Европой, которая себя «знала» и от которой этого признания так жадно ожидали. С приходом Советского блока ощущение того, что их часть Европы оторвана от своих корней, стало лейтмотивом интеллектуального инакомыслия и оппозиции во всем регионе.

Но скорбь по потерянной европейской идентичности в последние годы приобрела для восточных европейцев особое значение, связанное с появлением на Западе чего-то нового — институциональной структуры («Европейского сообщества», «Европейского Союза»), созданной вокруг осознанных «европейских» ценностей, с которыми восточноевропейцы легко могли себя отождествить: индивидуальных прав, гражданских обязанностей, свободы слова и передвижения. Разговоры о «Европе» стали менее абстрактными, а потому, более интересными для молодежи. Это уже не просто оплакивание утраченной культуры старой Праги или Будапешта, теперь она представляла собой конкретный и достижимый набор политических целей. Противоположностью коммунизму был не «капитализм», а «Европа».

Это было нечто большее, чем просто вопрос риторики. Старые коммунистические кадры могли убедительно (и даже с убежденностью) указывать на хищничество абстракции под названием «капитализм», но они ничего не могли предложить вместо «Европы», потому что она предлагала не идеологическую альтернативу, а обычную политическую норму. Порой эта мысль оформлялась в терминах «рыночной экономики», порой — «гражданского общества»; но в любом случае «Европа» четко и ясно означала нормальность и современный образ жизни. Коммунизм уже был не будущим, а прошлым. Естественно, были и вариации. Националисты и даже некоторые политические и религиозные консерваторы — многие из них были активны и влиятельны в 1989 году — были склонны думать не столько о Европе, сколько о «Польше» или «Венгрии». И некоторые из них, возможно, меньше других интересовались свободой и правами личности. Немедленные требования масс также отличались — идея возвращения в Европу сыграла большую роль для народной мобилизации в Чехословакии, чем в Румынии, где, очевидно, в первую очередь стремились свергнуть диктатора и накормить людей. И между тем как одни лидеры в 1989 году сразу принялись строить рыночную экономику (когда Тадеуш Мазовецкий в сентябре 1989 года формировал свое первое правительство, он сказал памятную фразу о том, что «ищет своего Людвига Эрхарда»), другие, в частности Гавел, сосредоточились на закладке гражданских основ демократии.

Значение этих нюансов проявится только позже. Однако здесь, возможно, будет уместно высказать замечание относительно места Соединенных Штатов в этой истории. Восточные европейцы, особенно жители Восточного Берлина, прекрасно осознавали роль США в сдерживании Советского Союза. Они также разбирались в нюансах, отличавших западноевропейских политиков, которые в основном были не против жить рядом с коммунизмом, если только он их не задевал, от американских политиков вроде Рональда Рейгана, который открыто называл его «империей зла». «Солидарность» финансировалась в основном из США, и именно США оказывали наиболее последовательную официальную поддержку протестующим в Берлине и других местах — как только стало ясно, что они, вероятно, победят.

Но из этого не следует делать вывод, как это порой бывает, что порабощенные народы Восточной Европы изнывали от желания стать американцами; а тем более, что именно американское поощрение или поддержка ускорили или облегчили их освобождение. США играли на удивление незначительную роль в драме 1989 года, по крайней мере до того, как она произошла. И сама американская социальная модель — «свободный рынок» — лишь изредка выдвигалась в качестве объекта подражания как среди населения, так и среди общественных лидеров. Для большинства людей, что жили при коммунизме, освобождение ни в коем случае не предполагало страстного желания оказаться среди дикой экономической конкуренции, а тем более отказ от бесплатных социальных услуг, гарантированных рабочих мест, дешевого жилья или любых других льгот, которые сопровождали коммунистическую модель. Именно это, в конце концов, и было одной из прелестей «Европы», как ее представляли на Востоке, — то, что она открывала перспективу состоятельности и безопасности, свободы и защиты. Можно было иметь социалистический пирог и съесть его на свободе.

Такие евро-мечты были предвестниками грядущих разочарований. Но мало кто видел это в то время. На рынке альтернативных моделей американский образ жизни все еще был во вкусе меньшинства, и Америка, при всем ее глобальном влиянии, была далеко. Другая сверхдержава, однако, была прямо на пороге. Все государства-сателлиты Восточной Европы были колониями коммунистической империи с центром в Москве. Соответственно, местные общественные и политические силы — будь то подпольные католические организации в Словакии или музыкальные рок-группы в Польше, или свободомыслящие интеллектуалы в любой из этих стран, сыграли разве что незначительную роль в преобразованиях 1989 года. В конце концов, все всегда упиралось в Москву.

В пьянящем свете освобождения многие восточноевропейцы принижали значение Москвы, чтобы лучше подчеркнуть свои собственные достижения. В январе 1992 года Йожеф Анталл из «Демократического форума», на то время премьер-министр Венгрии, пожаловался перед венгерской аудиторией на недостаток признания со стороны Запада героической роли Центральной Европы в свержении коммунизма: «Эта любовь без взаимности должна прекратиться. Мы не бросили свой пост, мы дрались без единого выстрела и победили ради них в третьей мировой войне». Гневная речь Анталла, конечно, льстила его слушателям, однако не учитывала основополагающей истины: если в 1989 году общество, интеллектуалы и лидеры профсоюзов Восточной Европы «победили в третьей мировой войне», то лишь потому, что Михаил Горбачев им это позволил.

6 июля 1989 года Горбачев выступил перед Советом Европы в Страсбурге и сообщил слушателям, что Советский Союз не будет стоять на пути реформ в Восточной Европе: это было «полностью собственное дело этих народов». На конференции лидеров Восточного блока в Бухаресте 7 июля 1989 года советский лидер подтвердил право каждого социалистического государства двигаться своим собственным путем без внешних вмешательств. Через пять месяцев в каюте на лайнере «Максим Горький» у берегов Мальты он заверил президента Буша, что не будет применять силу, чтобы удержать коммунистические режимы Восточной Европы у власти. Его позиция была совершенно недвусмысленной. Горбачев, как отметил Михник в 1988 году, был «заложником своих внешнеполитических успехов». Как только имперская метрополия публично заявила, что не хочет и не может содержать свою колониальную периферию — и получила за это мировое признание, — ее колонии исчезли, а вместе с ними — и местные коллаборанты империи. Осталось только определить, каким образом и в каком направлении.

Сами коллаборанты, разумеется, понимали, что происходит: в период между июлем 1988-го и июлем 1989 года Карой Грос и Миклош Немет, ведущие реформаторы венгерской партии, совершили четыре визита в Москву, чтобы встретиться с Михаилом Горбачевым. Их однопартиец Режё Ньерш также говорил с ним в Бухаресте 7 июля 1989 года, на следующий день после смерти Кадара, когда уже было очевидно, что они проиграли. Горбачев ничего не сделал, чтобы ускорить или поддержать революции 1989 года — он просто наблюдал. В 1849 году вмешательство России решило судьбу революции в Венгрии и других странах; в 1989-м ее невмешательство помогло обеспечить их успех.

Горбачев сделал больше, чем просто отпустил колонии. Указав, что он не будет вмешиваться, он решительно подорвал единственный реальный источник политической легитимности, доступный правителям государств-сателлитов: обещание (или угроза) военного вмешательства со стороны Москвы. Без этой угрозы местные режимы были политически голыми. Экономически они могли бы бороться еще несколько лет, но и здесь логика советского отступления была неумолима: как только Москва начала бы требовать за свой экспорт в страны Совета экономической взаимопомощи мировую рыночную цену (как она сделала в 1990 году), эти государства, глубоко зависимые от имперских дотаций, так или иначе исчезли бы.

Как следует из этого последнего примера, Горбачев позволил коммунизму пасть в Восточной Европе, чтобы спасти его в самой России — точно так же, как Сталин построил режимы-сателлиты не ради них самих, а для обеспечения безопасности своей западной границы. Тактически Горбачев сильно просчитался — в течение двух лет уроки Восточной Европы будут использованы против освободителя региона на его родной территории. Но в стратегическом плане его достижение было огромным и беспрецедентным. Ни одна другая территориальная империя в письменной истории не бросала свои доминионы так быстро, так добровольно и почти бескровно. То, что произошло в 1989 году, не является прямой заслугой Горбачева — он этого не планировал и лишь туманно осознавал его долгосрочное значение. Но он был фактором, который это позволил и ускорил. Это была его революция.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

После падения: 1989-2005

XX. Расщепление континента

Мне не нужно ничего делать, чтобы остановить это; Советы сделают это за меня. Они никогда не позволят этой увеличившейся Германии оказаться против них

Франсуа Миттеран, 28 ноября 1989

Существование чешской нации никогда не было определенным, и именно в этой неопределенности заключается ее самая удивительная черта

Милан Кундера

Освобожденная от коммунизма Восточная Европа пережила вторую и еще более поразительную трансформацию. В течение 1990-х годов четыре признанных государства исчезли с карты континента, и четырнадцать стран родились — или возродились. Шесть самых западных республик Советского Союза — Эстония, Латвия, Литва, Беларусь, Украина и Молдова — стали независимыми государствами вместе с самой Россией. Чехословакия стала двумя отдельными странами — Словакией и Чешской Республикой. И Югославия распалась на составные части: Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Сербию-Черногорию и Македонию.

Это создание и распад наций были сопоставимы по масштабам с последствиями Версальских договоров, последовавших за Первой мировой войной, и в некоторых отношениях более драматичными. Возникновение национальных государств в Версале стало кульминацией длительного процесса, уходящего корнями в середину девятнадцатого века или раньше; это не стало неожиданностью. Но никто не предполагал того, что нечто подобное может произойти в конце ХХ века. Действительно, три государства, которым суждено было исчезнуть в течение 1990-х годов — Чехословакия, Югославия и СССР, сами образовались после 1918 года.

Однако не случайно, что это были последние сохранившиеся многонациональные федеративные государства в регионе. Территориальный раскол девяностых годов сопровождал исчезновение последней из четырех континентальных империй Европы — Российской. Это был запоздалый эпилог к постимперскому государственному строительству, последовавшему за падением трех других: османской Турции, габсбургской Австрии и кайзеровской Германии. Но логика распада империи сама по себе не привела бы к институциональному переустройству Восточной Европы. Как это часто бывало в прошлом, судьба региона была определена событиями в Германии.

Заслуга объединения Германии — уникального случая соединения в десятилетие разделения — прежде всего принадлежит Гельмуту Колю. Сначала канцлер Западной Германии, как и все другие, колебался: 28 ноября 1989 года он представил Бундестагу пятилетнюю программу осторожных шагов навстречу немецкому единству. Но, послушав общественность Восточной Германии (и убедившись в том, что Вашингтон его поддержит), Коль понял, что объединение Германии не просто возможно, но и необходимо. Было ясно, что единственный способ остановить отток на Запад (в то время он составлял две тысячи человек в день) — это подвинуть Западную Германию на Восток. Чтобы не дать восточным немцам покинуть свою страну, западногерманский лидер приступил к ее упразднению.

Как и в XIX веке, объединение Германии прежде всего должно было состояться через валютный союз; но политический союз был его неизбежным следствием. Разговоры о «конфедерации», которые поначалу поощряли западные немцы, и на которые охотно отзывалось правительство Ханса Модрова в ГДР, быстро забыли, а на выборах в Восточной Германии, наспех организованных в марте 1990 года, главным тезисом программ кандидатов от христианских демократов стало объединение. Их «Альянс за Германию» получил 48% голосов: социал-демократы, которым вышла боком их неоднозначная позиция в этом вопросе, получили только 22%.[435] Бывшие коммунисты — ныне Партия демократического социализма — набрали респектабельные 16% голосов, но «Альянс 90», коалиция бывших диссидентов, в том числе «Новый форум» Бербель Болей, набрал всего 2,8%.

Первое, что сделало в Народной палате ГДР новое большинство, представленное коалицией ХДС, СДП и либералами во главе с Лотаром де Мезьером, — это взяло на себя обязательство объединить Германию.[436] 18 мая 1990 года между двумя Германиями был подписан «валютный, экономический и социальный союз», а 1 июля вступил в силу его важнейший пункт — распространение действия дойчмарки на Восточную Германию. Восточные немцы теперь могли обменять свои практически бесполезные восточногерманские марки — до суммы, равной 40 000 марок, — по чрезвычайно выгодному курсу 1:1. Заработная плата в ГДР отныне будет выплачиваться в дойчмарках по тому же принципу — чрезвычайно эффективное средство для удержания восточных немцев на прежнем месте, но с мрачными долгосрочными последствиями для рабочих мест в Восточной Германии и бюджета Западной Германии.

23 августа по предварительной договоренности с Бонном Народная палата проголосовала за присоединение к Федеративной Республике. Через неделю был подписан Договор об объединении, по которому ГДР была включена в состав ФРГ — как это было одобрено ее избирателями на мартовских выборах и разрешено статьей 23 Основного закона 1949 года. 3 октября Договор вступил в силу: ГДР «присоединилась» к Федеративной Республике и прекратила свое существование.

Разделение Германии было делом рук победителей во Второй мировой войны, и ее воссоединение в 1990 году никогда бы не произошло без их поощрения или согласия. Восточная Германия была советским государством-сателлитом, и в 1989 году там все еще дислоцировалось 360 000 советских военнослужащих. Западная Германия, несмотря на всю свою независимость, не была свободна действовать автономно в этом вопросе. Что касается Берлина, то до тех пор, пока не было достигнуто окончательное мирное урегулирование, он оставался городом, судьба которого формально зависела от первоначальных оккупационных держав — Франции, Великобритании, США и Советского Союза.

Ни британцы, ни французы особенно не спешили с объединением Германии. Насколько западные европейцы вообще думали об объединеннии Германии, они — вполне обоснованно — предполагали, что это произойдет в конце долгого процесса перемен в Восточной Европе, а не сразу в его начале. Как заметил Дуглас Херд (министр иностранных дел Великобритании) в декабре 1989 года, размышляя о скором завершении холодной войны: это была «система... при которой мы жили вполне счастливо в течение сорока лет».

Его премьер-министр Маргарет Тэтчер не скрывала своих страхов. В своих мемуарах она вспоминает поспешно организованную встречу с президентом Франции Миттераном: «Я достала из своей сумочки карту, показывающую различные конфигурации Германии в прошлом, которые не слишком обнадеживали в отношении будущего. Миттеран сказал, что в прошлом, во времена великой опасности, Франция всегда устанавливала особые отношения с Британией, и у него сложилось впечатление, что такие времена опять настали. Мне казалось, что, хотя мы и не нашли средства, по крайней мере, у нас обоих хватало воли остановить немецкую мощь. Это было только начало.»

Миссис Тэтчер (и не только она) также была обеспокоена тем, что объединение Германии может выбить почву из-под ног Михаила Горбачева, возможно, даже привести к его свержению (подобно тому, как Хрущев оконфузился из-за позорного поражения на Кубе). Но англичанам, при всех их тревогах, нечего было предложить в качестве альтернативы ходу событий, разворачивавшихся тогда в Германии, поэтому им не оставалось ничего, кроме как согласиться. Успокоить Миттерана было не так просто. Больше, чем кто-либо другой, французы были по-настоящему встревожены крахом стабильных и привычных порядков в Германии и в коммунистическом блоке в целом.[437]

Первой реакцией Парижа была попытка заблокировать любые шаги по объединению Германии — Миттеран даже зашел так далеко, что посетил ГДР в декабре 1989 года в знак поддержки ее суверенитета. Он отклонил приглашение Гельмута Коля принять участие в церемонии по случаю повторного открытия Бранденбургских ворот и попытался убедить советских лидеров в том, что у Франции и России, как традиционных союзников, есть общие интересы в блокировании немецких амбиций. Действительно, французы рассчитывали, что Горбачев наложит вето на объединение Германии — как объяснил Миттеран своим советникам 28 ноября 1989 года: «Мне не нужно ничего делать, чтобы остановить это; Советы сделают это за меня. Они никогда не позволят этой увеличившейся Германии оказаться против них».

Но как только стало понятно, что это не так — а также после того, как Коль на выборах в Восточной Германии одержал убедительную победу — французский президент сменил тактику. Пусть уж немцы объединятся, но не даром. Не должно быть и речи о том, чтобы усиленная Германия пошла независимым путем, тем более вернулась к своим старым приоритетам в центре Европы. Коль должен был взять на себя обязательство воплощать европейский проект в рамках франко-немецкого кондоминиума, а Германия должна быть связана «все теснее и теснее» союзом, условия которого, в частности европейскую валюту, необходимо было закрепить в новом договоре (который в следующем году был согласован в нидерландском городе Маастрихт).

Немцы весьма охотно согласились на все условия Франции (хотя неловкость французских дипломатических маневров на некоторое время охладила отношения): то было эхо прошлых времен, когда Бонн после 1955 года согласился ограничить «Европу» первыми шестью странами, чтобы унять беспокойство Франции по восстановлению полного суверенитета Германии. В последующие месяцы Коль даже пошел на ряд мелких уступок, призванных вознаградить Париж за его терпение.[438] Объединение стоило того, чтобы немного успокоить взволнованных европейских соседей Германии. В любом случае Коля, родившегося в Людвигсхафене и, как и его земляк из Рейнланда Аденауэр, инстинктивно склонного смотреть на запад, не слишком беспокоила идея еще более тесной связи Германии с Европейским сообществом.

И самое важное то, что, как можно было увидеть из любой тогдашней фотографии немецкого канцлера: Колю дул попутный ветер — Соединенные Штаты полностью поддерживали объединение Германии. Как и все остальные, администрация президента Джорджа Буша изначально разделяла мнение союзников о том, что объединение Германии может состояться только после череды непредсказуемых перемен в СССР и Восточной Европе, и то лишь с согласия Советского Союза. Но Вашингтон быстрее уловил преобладающие настроения, особенно после того, как опрос, проведенный в феврале 1990 года, показал, что 58% западных немцев высказались за единую и нейтральную Германию. Именно такого развития событий больше всего боялись США (и многие из западноевропейских политиков): расширенная, нейтральная и ничем не связанная Германия посередине Европы, которая угрожала бы стабильности и равновесию ее соседей с обеих сторон.

Таким образом, США всем сердцем обязались поддержать цели Коля, чтобы гарантировать, что немцам никогда не придется выбирать между единством и западным альянсом. Под давлением Вашингтона французы и британцы согласились сесть за стол переговоров с Советским Союзом и представителями двух Германий и обсудить условия возникновения новой Германии. Эти так называемые переговоры «4+2», проведенные министрами иностранных дел с февраля по сентябрь 1990 года, завершились Договором об окончательном урегулировании в отношении Германии, подписанным в Москве 12 сентября.

Этот договор, который официально признавал границами будущей Германии границы двух немецких государств, существовавших на то время, положил конец действию четырех зон в Берлине. Они исчезли в полночь 2 октября 1990 года. Советский Союз согласился разрешить объединенной Германии остаться в НАТО, и были достигнуты условия для ухода Красной Армии и вывода всех иностранных войск из Берлина (который должен был быть завершен через четыре года, после чего на немецкой земле останется лишь небольшое количество войск НАТО).

Почему Михаил Горбачев так охотно согласился на объединение Германии? В течение десятилетий главной стратегической целью Советского Союза было сохранение территориального статус-кво в Центральной Европе: Москва — как Лондон, Париж и Вашингтон — привыкла к разделенной Германии и давно отказалась от послевоенной цели Сталина — вывести Бонн из Западного альянса. И в отличие от французов и англичан, советское руководство все еще было в состоянии заблокировать процесс объединения, по крайней мере теоретически.

Горбачев, как и все в 1990 году, действовал вслепую. Никто, на Востоке или на Западе, не знал, что делать, если ГДР распадется, а также не имел пособия по объединению Германии. Но, в отличие от своих западных визави, советский лидер не имел выбора. Он не мог надеяться на то, что реально сможет помешать объединению. Единственным способом сделать это, было взять обратно те добросердечные заявления, которые он делал в последние годы, а это серьезно подорвало бы его авторитет. Поначалу он выступал против вступления объединенной Германии в НАТО. И даже после принципиального согласия[439] он продолжал требовать, чтобы войскам НАТО не позволяли приближаться к польской границе меньше чем на триста километров: в феврале 1990 года государственный секретарь США Джеймс Бейкер пообещал это своему советскому визави. Однако, когда это обещание нарушили, Горбачев ничего не смог поделать.

Что он мог сделать, так это набить цену (вполне буквально) за свои уступки. Как и предвидел канцлер Западной Германии, СССР был открыт для финансового убеждения. Сначала Горбачев в обмен на переговоры по объединению попытался потребовать выкуп в 20 миллиардов долларов, но в итоге согласился на сумму около 8 миллиардов, а также еще на 2 миллиарда беспроцентных кредитов. В целом, с 1990 по 1994 год Бонн перевел Советскому Союзу (а затем России) сумму, эквивалентную 71 миллиарду долларов (еще 36 миллиардов долларов пойдут бывшим коммунистическим государствам Восточной Европы). Гельмут Коль также согласился на смягчение страхов СССР (и Польши) в отношении немецкого объединения, пообещав признать нерушимыми восточные границы своей страны: в следующем году это обязательство закрепили в договоре с Польшей.

Обеспечив себе наилучшие условия из возможных, Москва согласилась отказаться от ГДР. Подыграв Вашингтону, Советский Союз выжал из тех плохих карт, которые получил, максимально возможное, и отпустил своего обиженного восточногерманского приятеля с необходимыми протестами, но без особых сожалений. Выстраивать стратегические отношения с дружественной и благодарной новой Германией имело больший смысл, чем делать из нее врага, а с точки зрения Советского Союза, объединенная Германия, которую в тесных объятьях держал — и сдерживал — Запад, была не таким уж и плохим исходом.

ГДР не очень любили. Но нельзя сказать, что за ней никто не скучал. Кроме западногерманских интеллектуалов вроде Гюнтера Грасса и Юргена Хабермаса, которые переживали за душу воссоединенной «великой» Германии,[440] многие восточные немцы, у которых никогда не было другой родины, имели противоречивые чувства от того, что «их» Германию вырывают у них из-под ног. В ГДР выросло два поколения. Они, возможно, и не верили наиболее абсурдным сказкам, но не могли и совсем не прислушиваться к официальной пропаганде. Мы не должны удивляться, узнав, что еще долго после 1989 года дети в восточногерманских средних школах продолжали верить, что восточногерманские войска сражались бок о бок с Красной Армией за освобождение своей страны от Гитлера.

Это навязанное неправильное представление было частью основной идентичности ГДР и не делало ничего, чтобы облегчить переход ее дезориентированных бывших граждан «обратно» в Германию, особенно когда «их Германию» систематически стирали из официальной истории. Названия городов, улиц, домов и районов меняли, часто на те, что использовались до 1933 года. Восстанавливались традиции и достопримечательности. Однако это было не восстановление истории, а скорее ее стирание — как будто ГДР никогда и не существовала. Когда Эриха Мильке судили и признали виновным в убийствах, он получил свой приговор не за преступления, которые происходили под его руководством как начальника Штази, а за политическое убийство, совершенное в 1930-х годах[441]. Другими словами, вместо того, чтобы заниматься проблемной историей ГДР, ее бывшим подданным было предложено забыть ее — ироническое повторение эпохи забвения в Западной Германии в Пятидесятые годы. И как на заре существования Федеративной Республики, так и после 1989 года решением было процветание. Германия могла откупиться от истории. Безусловно, ГДР была определенно подходящим объектом для лечения. Разваливались не только ее институты — большая часть ее материальной инфраструктуры пришла в упадок. 40% сооружений были построены до 1914 года (в Западной Германии в 1989 году таких объектов насчитывалось менее 20%); в четверти домов не было ванной, в трети туалет располагался только на улице, а более 60% не имели центрального отопления в любом виде.

Как и в отношениях с Москвой, Бонн ответил, завалив проблему очень крупными суммами денег. За три года, последовавшие за объединением, общий объем переводов из Западной Германии в Восточную составил эквивалент 1200 миллиардов евро. Восточные немцы получили субсидии в Федеративной Республике: их рабочие места, пенсии, транспорт, образование и жилье были обеспечены огромным увеличением государственных расходов. В краткосрочной перспективе это сработало — подтвердив веру восточных немцев не столько в свободный рынок, сколько в неограниченные ресурсы западногерманского казначейства. Но, когда первые эмоции от объединения утихли, многих «осси», как называли жителей Восточной Германии, на самом деле оттолкнуло покровительственное самодовольство их западных братьев; позднее бывшие коммунисты весьма успешно сыграли на этих ощущениях во время выборов.

Тем временем, чтобы не огорчать западногерманских избирателей, отнюдь не все из которых искренне радовались объединению, Коль решил не повышать налогов. Вместо того, чтобы выполнить взятые на себя широкие обязательства, Федеративная Республика, которая к тому времени имела значительные излишки на счетах, должна была пойти на дефицит бюджета. Бундесбанк, ошеломленный инфляционными последствиями такой политики, соответственно, начал неуклонно повышать процентные ставки, начиная с 1991 года — как раз в тот момент, когда немецкая марка навсегда была привязана к запланированной европейской валюте. Побочный эффект этих процентных ставок — увеличение безработицы и замедление экономического роста — будет ощущаться не только в Германии, но и во всей Европейской валютной системе. По сути, Гельмут Коль экспортировал расходы на объединение своей страны, и европейские партнеры Германии были вынуждены разделить бремя.

Бесспорно, уступки Михаила Горбачева способствовали ухудшению его репутации внутри страны — он даже предупредил Джеймса Бейкера, что объединенная Германия в НАТО может стать «концом перестройки». Потерю других восточноевропейских государств-сателлитов можно было объяснить невезением; но позволить потерять еще и Германию казалось неосторожностью. Советский министр обороны маршал Сергей Ахромеев был убежден, что мог бы выторговать у Запада лучшие условия, если бы Горбачев вовремя обратил внимание на эту проблему; и так думал не только он. Но в этом, конечно, была проблема Горбачева: к концу 1980-х годов он был настолько поглощен внутренними проблемами, что его ответом на быстрое возникновение проблем на «ближнем Западе» СССР было, как мы видели, все большее предоставление последнего самому себе.

Однако, когда речь шла о поиске ответа на аналогичные вызовы в пределах собственных границ СССР, благосклонным игнорированием было не обойтись. Российская империя на протяжении веков росла за счет завоеваний и расширений, а большая часть ее территории, которая некогда принадлежала другим странам, теперь была тесно связана с метрополией. Казалось, не могло быть и речи о том, чтобы «отпустить» ее, подобно тому, как были «отпущены» Польша или Венгрия. Но более поздние советские завоевания остались лишь наполовину переваренными и уязвимыми для иностранного влияния и примера: в Центральной Азии, на Кавказе, но прежде всего на дальнем западном краю империи вдоль Балтийского моря.

Прибалтийские республики Союза — Эстония, Латвия и Литва — отличались тремя важными аспектами. Во-первых, они были более подвержены влиянию Запада, чем любой другой регион внутри Советского Союза. Эстонцы, в частности, не теряли контакта со странами Скандинавии: они с 1970-х годов смотрели финское телевидение и всегда осознавали разницу между собственным положением и благосостоянием своих соседей. Литовцы, которые исторически и географически были прежде близки к соседней Польше, вряд ли могли не заметить, что даже при коммунизме поляки были явно свободнее и богаче них.

Во-вторых, несмотря на то, что сравнение с зарубежными соседями было не в их пользу, государства Балтии по советским меркам все же были зажиточными. В Советском Союзе они были главными производителями большого количества промышленных товаров — железнодорожных вагонов, радиоприемников, бумажной продукции, — а также основными поставщиками рыбы, молочных продуктов и хлопка. Благодаря товарам, которые они производили, а также тем, которые проходили через их порты, эстонцы, латыши и литовцы были, по крайней мере, бегло знакомы с образом и уровнем жизни, о котором другие страны Советского Союза могли только мечтать.

Но третьей, самой важной, отличительной чертой республик Балтии было то, что только они в своей недавней истории знали, что такое настоящая независимость. После свержения царской империи в 1919 году они сначала завоевали себе свободу, но потом их силой поглотили советские наследники Романовых согласно тайным пунктам Пакта Молотова — Риббентропа в августе 1939 года. А вторжение 1940 года все еще хорошо помнили живые свидетели. В Балтийском регионе горбачевская гласность, которая в других частях Советского Союза стала толчком к требованиям больших гражданских или экономических прав, снова неизбежно поставила на повестку дня вопрос независимости. Здесь самиздат всегда имел националистическую окраску, и иначе не могло быть.

Дополнительным мотивом был «русский» вопрос. В 1945 году население всех трех прибалтийских республик было довольно однородным, большинство жителей принадлежали к доминирующей национальной группе и говорили на местном языке. Но к началу 1980-х годов, благодаря принудительному переселению во время и после войны и постоянному притоку российских солдат, администраторов и рабочих, население было гораздо более смешанным, особенно в северных республиках. В Литве около 80% жителей республики все еще были литовцами; но в Эстонии, по оценкам, только 64% населения были этнически эстонцами и говорили по-эстонски; в то время как в Латвии доля коренных латышей в населении по переписи 1980 года составляла 1,35 миллиона человек из общего числа около 2,5 миллионов: всего 54%. Сельская местность все еще была населена прибалтами, но города все больше становились русскими и русскоязычными: эти изменения вызвали бурю негодования.

Первые протестные беспорядки в регионе касались вопросов языка и национальности, а также связанной с этим памяти о советской депортации в Сибирь тысяч местных «подрывных элементов». 23 августа 1987 года в Вильнюсе, Риге и Таллине состоялись демонстрации по случаю годовщины Пакта Молотова — Риббентропа, а через три месяца в Риге состоялся митинг в ознаменование годовщины Декларации независимости Латвии в 1918 году. Вдохновленные своим успехом — или, точнее, беспрецедентно сдержанной реакцией власти на такое публичное проявление скрытого несогласия, — в регионе начали появляться независимые группы и союзы.

Поэтому 25 марта 1988 года в Риге собрались сотни людей, чтобы почтить память о латвийской депортации 1949 года, а в июне состоялась демонстрация в память о высылке 1940 года. После этого состоялось необычно оживленное заседание дотоле молчаливого Союза писателей Латвии, во время которого заговорили о «Латвийском народном фронте». Несколько недель спустя под эгидой легального аполитичного «Клуба защиты окружающей среды» родилось Латвийское национальное движение за независимость. Ход событий в Эстонии был практически идентичен: после памятных мероприятий 1987 года и серии протестов экологов сначала родилось «Эстонское общество исторического наследия», посвященное сохранению и реставрации местных культурных памятников; затем, в апреле 1988 года, «Народный фронт Эстонии»; и, наконец, в августе — на месяц позже, чем у латвийских собратьев — Эстонское движение за государственную независимость.

Самым драматическим аспектом этих зарождающихся политических движений в Эстонии и Латвии было само их существование и их необычно революционные названия. Но именно в Литве, где русское присутствие было наименее заметным, советской власти был брошен открытый вызов. Демонстрация в Вильнюсе 9 июля 1988 года с требованием защиты окружающей среды, демократии и большей автономии для Литвы собрала 100 000 человек. Демонстранты выступали в поддержку «Саюдиса», недавно созданного «Литовского движения за перестройку», открыто критикующего Коммунистическую партию Литвы за ее «подчинение» Москве. На его транспарантах был призыв: «Красная Армия, возвращайся домой». К февралю 1989 года «Саюдис» был преобразован в общенациональную политическую партию. В следующем месяце на выборах на советский съезд народных депутатов она получила 36 из 42 литовских мандатов. Выборы во всех трех республиках стали очевидной победой для независимых кандидатов — и стимулировали все большее осознание того, что Балтийские государства двигаются похожим путем. Это получило символическое подтверждение 23 августа 1989 года, когда в пятидесятую годовщину подписания Пакта Молотова — Риббентропа 650-километровая живая цепь («Балтийский путь») соединила Вильнюс, Ригу и Таллинн. По оценкам, в нем приняли участие 1,8 миллиона человек — четверть всего населения региона. Поскольку эстонское и латвийское движения за независимость теперь повторяли действия своих литовских коллег и открыто провозглашали национальную независимость своей целью, конфронтация с Москвой стала казаться неизбежной.

И все же это происходило очень медленно. Весь 1989 год балтийские движения за независимость испытывали границы дозволенного. Когда недавно выступившие за независимость Верховные Советы сначала Литвы, а затем Латвии попытался принять закон, аналогичный принятому в ноябре 1988 года в Эстонии, разрешающий приватизацию местных государственных предприятий, Москва объявила их постановления недействительными (ранее с эстонской инициативой произошло то самое), но в остальном правительство воздерживалось от какого-либо вмешательства. Когда 8 октября 1989 года (на следующий день после публичного предупреждения Горбачева в Восточном Берлине о том, что «жизнь наказывает тех, кто медлит») Латвийский народный фронт объявил о своем намерении двигаться к полной независимости, советские власти были слишком заняты эскалацией кризиса в Германии, чтобы предпринимать какие-либо действия.

Но 18 декабря Коммунистическая партия Литвы раскололась: абсолютное большинство высказалось за немедленное провозглашение независимости. Теперь Горбачев уже не мог молчать. 11 января 1990 года он приехал в Вильнюс, чтобы высказаться против предложения выхода из СССР и призвать к «умеренности». Однако — уже не впервые — его собственный пример сработал против него. Ободренный победой «Саюдиса» на выборах, успехом Президента СССР в том, чтобы заставить Центральный комитет КПСС отказаться от конституционной гарантии «ведущей роли» партии[442], и проходившими тогда переговорами по Германии «4+2», Верховный Совет Литвы 11 марта проголосовал (124:0) за восстановление независимости Литвы, символически восстановив «Конституцию Литовского государства» 1938 года и аннулировав действие в Литовской Республике Конституции СССР.

То, что в ответ на Вильнюсскую декларацию советская верхушка не смогла решиться ни на что более грозное, чем экономический бойкот, многое говорит о неуверенности ее положения в 1990 году. Тогда даже правительство Российской Федерации устанавливало свой «суверенитет» и приоритет российских законов над «всесоюзными» декретами. Горбачев был бессилен остановить выход Литвы, однако все еще был способен предотвратить военное вмешательство, которого требовали многие из его коллег-радикалов. Бойкот прекратили в июне — в ответ на согласие Литвы «приостановить» полное выполнение декларации о независимости.

После напряженных шести месяцев, в течение которых практически каждая крупная советская республика заявляла о своем «суверенитете», если еще не о полной независимости, Горбачев уже не мог удерживать позиции. Его усилия обуздать балтийские инициативы существенно ослабили его имидж «реформатора», в то время как его неспособность подавить провозглашения автономии, суверенитета и независимости вызвала возмущение среди его коллег и — что более опасно — в армии и силах безопасности. 20 декабря 1990 года его министр иностранных дел Эдвард Шеварднадзе подал в отставку и публично предупредил о растущем риске государственного переворота.

10 января 1991 года, когда все внимание США и их союзников было приковано к войне в Персидском заливе, которая разворачивалась в Ираке, Горбачев выдвинул литовцам ультиматум, требуя немедленного соблюдения ими Конституции СССР. На следующий день солдаты элитных подразделений КГБ и советского Министерства внутренних дел захватили в Вильнюсе правительственные здания и создали «Комитет национального спасения». Через двадцать четыре часа они взяли под контроль студии радиовещания и телевидения в городе, наставив дула своих автоматов на большие толпы демонстрантов: 14 мирных граждан было убито, 700 — ранены. Неделю спустя войска из тех же подразделений штурмовали Министерство внутренних дел Латвии в Риге, убив четырех человек.

Кровопролитие в балтийском регионе стало сигналом приближения финала Советского Союза. На протяжении недели более 150 тысяч человек собралось на митинг в Москве в знак протеста против стрельбы. Борис Ельцин, бывший первый секретарь московского городского комитета, а с мая 1990 года — председатель Верховного Совета РСФСР, приехал в Таллинн, где в обход советской власти подписал договор о взаимном признании «суверенитета» между Россией и республиками Балтии. В марте 1991 года референдумы в Латвии и Эстонии подтвердили, что избиратели абсолютным большинством поддерживают полную независимость. Начав вполсилы укрощать строптивые республики, Горбачев снова вернулся к предыдущей позиции и тщетно пытался выработать способ сосуществования с ними.

Но теперь на советского президента нападали с обеих сторон. То, что он не хотел раздавить Балтийские государства, отталкивало от него его союзников среди военных (два генерала, которые руководили военными операциями в Вильнюсе и Риге, позже были среди главных действующих лиц будущего переворота в Москве[443]). Его бывшие друзья и поклонники больше ему не доверяли. В марте 1991 года Ельцин публично раскритиковал «ложь и хитрость» Горбачева и призвал его уйти в отставку, проигнорировав официальные требования сидеть тихо или нарваться на импичмент. Тем временем другие республики действовали по примеру прибалтов.

До тех пор, пока всеобъемлющие структуры советской власти оставались в безопасности, коммунистические правители от Украины до Казахстана ограничивали свои «реформы» осторожной имитацией самого Горбачева. Но после провала в балтийском регионе интуиция стала подсказывать им, что сам Союз может быть обречен; в любом случае они убедились, что в определенных правящих кругах советский Президент становился мишенью.

В то время как новая политика в балтийских республиках была следствием искреннего и общего для многих ощущения национального возрождения, шаги навстречу «суверенитету» в большинстве других республик обычно были вызваны сочетанием в разных пропорциях, национальных чувств и желания самосохранения среди номенклатуры. Был также растущий элемент страха: ощущение, что если безопасность и власть рушатся наверху — или, что еще хуже, вскоре могут быть насильственно и в одностороннем порядке возвращены врагам Горбачева — тогда было бы разумно передать основные бразды правления в местные руки. В конце концов, советские управленцы начали осознавать, что если центр падет, им на растерзание достанется чрезвычайно много ценных государственных активов: партийная собственность, права на полезные ископаемые, фермы, заводы, налоговые поступления и тому подобное.

Важнейшей из потенциальных «суверенных» республик, которые теперь заявляли свои самобытные претензии, была Украина.[444] Как и у прибалтийских республик, у Украины была своя история независимости (хотя и неоднозначная), утвержденная в последний раз и быстро утраченная после Первой мировой войны. Ее также тесно ассоциировали с историей России: в глазах многих русских националистов Киевская Русь — княжество XIII века с центром в украинской столице, что простиралось от Карпат до Волги — была такой же неотъемлемой частью идентичности империи, как и сама Россия. Но более насущное и практическое значение имели ее материальные ресурсы.

Расположенная на пути из России к Черному (и Средиземному) морям и Центральной Европе, Украина была основой советской экономики. По территории она составляла лишь 2,7% площади СССР, но по количеству населения — 18%, и одновременно производила почти 17% валового национального продукта страны, уступая только самой России. В годы Советского Союза на Украину приходилось 60% запасов угля страны и большая ее доля титана (незаменимого для современной металлургии вещества); на ее необычайно богатые почвы приходилось более 40% советской сельскохозяйственной продукции в стоимостном выражении.

Несоразмерная значимость Украины для России и советской истории отразилась также и на советском руководстве. И Никита Хрущев, и Леонид Брежнев были русскими, которые происходили из Восточной Украины, — Хрущев вернулся туда в 1930-х годах как первый секретарь украинской Компартии. Константин Черненко был сыном украинских «кулаков», которых депортировали в Сибирь, тогда как Юрий Андропов поднялся на вершину вследствие пребывания на стратегически важном посту главы украинского КГБ. Но эта тесная связь между Украинской республикой и советским руководством не подразумевала какого-либо особого отношения к ее жителям.

Совсем наоборот. На протяжении большей части своей истории как советской республики к Украине относились как к внутренней колонии: ее природные ресурсы эксплуатировались, ее народ находился под пристальным наблюдением (а в 1930-е годы подвергся программе карательных репрессий, которая была близка к геноциду). Украинские товары, в частности продукты питания и черные металлы, поставлялись в остальную часть Союза по сильно субсидированным ценам, и эта практика продолжалась почти до конца. После Второй мировой войны Украинская Советская Социалистическая Республика была значительно расширена за счет аннексии у Польши восточной Галиции и западной Волыни: местное польское население, как мы видели, было изгнано на запад в обмен на этнических украинцев, изгнанных из самой Польши.

Эти обмены населения, как и истребление большей части местного еврейского населения во время войны, привели к тому, что по советским стандартам регион стал полностью однородным: Российская Федерация в 1990 году насчитывала более ста меньшинств, тридцать одно из которых жили в автономных регионах, в Украине проживало 84% украинцев. Остальное население в основном были русские (11%), а также немногочисленные группы молдаван, поляков, венгров и евреев, которым удалось выжить. Важнее было то, что единственное большое меньшинство, русские, сосредотачивалось на промышленном востоке страны и в столице Киеве. Центральная и Западная Украина, особенно вокруг Львова, второго города, была преимущественно украинской по языку и восточно-православной или униатской (католической по греческому обряду) религии. Благодаря относительной терпимости Габсбургов украинцам в Галиции было разрешено сохранить свой родной язык. В зависимости от района, от 78 до 91% местных жителей использовали его в качестве своего родного языка в 1994 году, в то время как на территориях, которые некогда были под властью царя, даже те, кто называл себя украинцами, часто охотнее говорили по-русски.

Советская конституция, как мы видели, приписывала национальную идентичность жителям отдельных республик и действительно определяла всех своих граждан по этническим национальным категориям. Как и везде, так и в Украине — особенно в сравнительно недавно аннексированной Западной Украине — это имело самореализующиеся последствия. Раньше, когда употребление местного языка в основном ограничивалось глухими селами, а города были русскоязычными и советизированными, теоретически децентрализованный и федеративный характер этого союза национальных республик интересовал лишь ученых и советских идеологов. Но с ростом числа жителей городов, говорящих на украинском языке, средств массовой информации на украинском языке и политической элиты, чье самосознание теперь отождествляло себя с «украинскими» интересами, украинский национализм вполне ожидаемо стал спутником фрагментации СССР.

В ноябре 1988 года в Киеве было основано внепартийное движение, которое так и называлось — Народный Рух Украины за перестройку. Он стал первым за десятилетия автономной украинской политической организацией. Движение получило значительную поддержку, особенно в крупных городах и от коммунистов-реформаторов эпохи 1960-х; но в отличие от движений за независимость в Прибалтике, оно не могло автоматически рассчитывать на массовую поддержку и не отражало какого-либо всплеска национальных настроений. На выборах в Верховный Совет Украины в марте 1990 года коммунисты завоевали подавляющее большинство, тогда как Народный Рух получил менее четверти мандатов.

Таким образом, инициативу перехватили не украинские националисты, а сами коммунисты. Коммунисты в украинском Совете проголосовали 16 июля 1990 года за провозглашение украинского «суверенитета» и отстаивали право республики иметь свои собственные вооруженные силы и главенство своих собственных законов. И именно под руководством Леонида Кравчука — коммунистического аппаратчика и бывшего «секретаря по идеологическим вопросам» Украинской компартии — украинцы приняли участие во всесоюзном референдуме в марте 1991 года и заявили о своей неизменной поддержке федеративной системы, хотя и «обновленной» (по выражению Горбачева). Только в Западной Украине, когда избирателей спросили, предпочитают ли они полную независимость или суверенитет внутри федерации, украинских коммунистов разгромили те, кто стремится к полному разрыву с Москвой: за это проголосовали 88% населения. Это не прошло мимо внимания Кравчука и его однопартийцев, которые пристально наблюдали за тем, как развивается ситуация в стране.

В меньших западных советских республиках события развивались аналогично, а различия были продиктованы местными обстоятельствами. Беларусь, на севере от Украины, не имела подобной национальной идентичности и традиций. Призрачная независимая «Белорусская Народная Республика» 1918 года так и не получила международного признания, а многие из ее собственных граждан чувствовали большее сродство с Россией, Польшей или Литвой. После Второй мировой войны и присоединения к Беларуси части Восточной Польши, в Белорусской Советской Социалистической Республике жили многочисленные русское, польское и украинское меньшинства. Сами белорусы, как самая крупная языковая общность в республике, не проявляли никакого желания или ожидания какого-либо суверенитета; а их страна, крайне зависимая от России, не могла и надеяться на то, чтобы обеспечить подлинную независимость.

Беларусь, бедный заболоченный регион, более приспособленный к скотоводству, чем к масштабному земледелию, опустошила война. Его самым существенным вкладом в послевоенную советскую экономику были химикаты и лен, а также ее стратегическое расположение на пути основных газопроводов и линий связи между Москвой и Балтийским морем. Ближе всего к движению за независимость было «Адраджэнне» («Возрождение»), организация, базирующаяся в столице Минске, которая возникла в 1989 году и тесно перекликалась с украинским Рухом. В Беларуси, как и в Украине, на советских выборах 1990 года коммунисты получили подавляющее большинство; а когда Верховная Рада Украины в июле 1990 года провозгласила страну «суверенной», ее северный сосед через две недели послушно последовал ее примеру. И в Минске, и в Киеве местная номенклатура действовала осторожно, выжидая изменений в Москве.

Советская Молдавия, зажатая между Украиной и Румынией, была другим и гораздо более интересным случаем.[445] Эту территорию — более известную в царские времена как «Бессарабия» — на протяжении века многократно перекраивали Россия и Румыния. Ее четыре с половиной миллиона населения были преимущественно молдаванами, но со значительными русским и украинским меньшинствами и весьма существенным количеством болгар, евреев, ромов и гагаузов (тюркоязычных православных, живших у Черного моря). В этом характерно имперском смешении народов большинство составляли румыноязычные; но при советской власти — чтобы лучше отделить их от соседних румын — граждане Молдавии были вынуждены писать на своем языке кириллицей и называть себя не румынами, а «молдаванами». Поэтому в этой стране с национальной идентичностью все было непросто. С одной стороны, значительная часть населения, особенно в столице Кишиневе, хорошо владела русским и считала себя советскими гражданами, с другой, связь с Румынией (на уровне истории и языка) служил мостиком в Европу и основой для ужесточения требований расширенной автономии.

Когда в 1989 году появилось движение «Народный фронт», его главным стремлением было сделать румынский официальной языком республики — уступка, которую местные коммунистические власти предоставили в том же году. Были также некоторые подстрекательские дебаты, в основном спекулятивного характера и активно отвергаемые Бухарестом, о «воссоединении» Молдовы с самой Румынией. После выборов 1990 года, на которых Народный фронт получил большинство голосов, новое правительство сначала изменило название республики с Молдавской Советской Социалистической Республики на «Советскую Социалистическую Республику Молдова» (позже просто «Республика Молдова»), а затем, в июне, провозгласило свой суверенитет. Эти, в значительной степени символические, шаги вызвали растущую тревогу и разговоры о превентивном сепаратизме среди русскоязычных, а также среди крошечной гагаузской общины. После референдума об автономии осенью 1990 года коммунистическое руководство в Тирасполе — главном городе восточной Молдовы, на другом берегу Днестра, где русские и украинцы составляли местное большинство, — провозгласило Приднестровскую Автономную Советскую Социалистическую Республику, по примеру аналогичной «автономной» Гагаузской Советской Социалистической Республики на юго-востоке. Учитывая, что гагаузов насчитывается не более 160 000 и что «Приднестровье» представляет собой клочок земли в форме банана площадью всего 4000 квадратных километров с населением менее 500 000 человек, появление таких «автономных республик» может показаться безумием, доведением до абсурда «придуманных традиций» и «воображаемых наций». Но в то время как, гагаузская республика ограничилась провозглашением своего существования (будущее Молдавское государство мирно реинтегрировало ее, с правом выхода, если Молдова когда-нибудь «вернется» в состав Румынии), приднестровская «независимость» опиралась на присутствие советской (позже российской) 14-й армии, которая помогла своим подзащитным отразить первые попытки Молдовы вернуть эту территорию.

В условиях все более неопределенных настроений того времени, советские (а затем и российские) власти отнюдь не отказывались оказывать покровительство микрогосударству, которое по необходимости было лояльно Москве, полностью зависело от доброй воли России, и правителями которого были местные коммунистические сатрапы, захватившие контроль над территорией и в короткие сроки превратившие ее в убежище для контрабандистов и отмывателей денег. Из Приднестровья в Молдову поступало 90% электроэнергии, поэтому новые правители даже имели в своем распоряжении что-то вроде легального экономического рычага воздействия на Кишинев.

Приднестровская независимость не была признана ни Молдовой, ни кем-либо другим: даже Москва никогда не заходила так далеко, чтобы придать отделившемуся региону официальную легитимность. Но раскол в крошечной Молдове предвещал более серьезные неприятности, которые произойдут в нескольких сотнях километров дальше на восток, на Кавказе. Там давние противоречия между армянами и азербайджанцами, осложненные, в частности, присутствием в Азербайджане значительного армянского меньшинства в районе Нагорного Карабаха, уже привели в 1988 году к ожесточенным столкновениям как друг с другом, так и с советскими войсками, приведшим к сотням жертв. В январе 1990 года в Баку, столице Азербайджана, столкновения возобновились[446].

В соседней Грузии двадцать демонстрантов были застрелены во время столкновений в столице Тбилиси между националистами и солдатами в апреле 1989 года, когда возросла напряженность между толпами, требующими выхода из Союза, и властями, все еще приверженными его сохранению. Но Советская Грузия, как и соседние советские республики Армения и Азербайджан, была слишком географически уязвима и этнически сложна, чтобы быть в состоянии хладнокровно размышлять об опасностях, которые должны сопровождать распад Советского Союза. Соответственно, местная власть решила действовать на опережение, и коммунистические партии, находившиеся у власти, перекрасились в движение за государственную независимость, а региональные партийные лидеры — самым известным из которых был Эдуард Шеварднадзе из Грузии — приготовились подхватить власть, как только она станет бесхозной.

К весне 1991 года все на периферии ждали, что произойдет в центре. Ключом, конечно, была сама Россия — доминирующая республика Союза, с половиной населения страны, тремя пятыми ее валового национального продукта и тремя четвертями всей ее территории. В определенном смысле страны «России» как таковой не существовало: на протяжении веков она была империей, будь то в реальности или в стремлении. Разбросанная по одиннадцати часовым поясам и охватывающая десятки разных народов, «Россия» всегда была слишком большой, чтобы ограничиваться одной идентичностью или общей целью.[447]

Во время и после Великой Отечественной войны советская власть использовала русскую карту, апеллируя к национальной гордости и превознося «победу русского народа». Но русскому народу никогда не предоставляли «государственности» в том смысле, в каком казахи, украинцы или армяне официально считались «нациями» в советской терминологии. Не существовало даже отдельной российской Коммунистической партии. Быть русским значило быть советским. Эти два определения естественно дополняли друг друга: в постимперскую эпоху под «вывеской» Советского Союза скрывалась русская имперская держава, тогда как «Россия» предоставляла Советскому Союзу историческую и территориальную преемственность. Поэтому границы между «Россией» и «Советским Союзом» (намеренно) оставались размытыми.[448]

Ко времени Горбачева произошло заметное усиление акцента на «русскости» по тем же причинам, по которым восточногерманское государство начало публично гордиться Фридрихом Великим и превозносить истинно немецкие качества Германской Демократической Республики. На закате народных республик патриотизм вновь возник как полезная замена социализму. Именно по этой причине это была также самая простая и наименее опасная форма политической оппозиции. В России или ГДР, как и в Венгрии, интеллектуальные критики могли подвергаться преследованиям, но приглушенные проявления национализма не обязательно подавляли. Им даже не препятствовали, ведь их можно было направить на пользу власти. Возрождение «великорусского шовинизма» в советских публикациях и средствах массовой информации следует понимать в этом свете. Конечно, это также стало дополнительным поводом для беспокойства среди незащищенных национальных меньшинств.

Именно на таком фоне неожиданно появился Борис Ельцин. Хрестоматийный аппаратчик брежневской эпохи, секретарь ЦК, а ранее — инженер-строитель, Ельцин уверенно поднимался по карьерной лестнице партии, пока в 1987 году его не уволили со всех должностей и исключили из Политбюро за то, что он перешел границы дозволенной критики высшего руководства. На этом решающем этапе политическая интуиция Ельцина, который достаточно насмотрелся на то, как успешно партия и партийная бюрократия блокирует любые настоящие изменения, подсказала ему перепрофилироваться в подчеркнуто российского политика: после выборов в марте 1990 года он стал депутатом РСФСР, а затем — председателем Верховного Совета РСФСР, российского парламента.

Именно на этой влиятельной и публичной должности Борис Ельцин стал главным реформатором страны, демонстративно выйдя из Коммунистической партии в июле 1990 года и использовав свою политическую опору в, так сказать, российской Москве, чтобы взять верх над бывшими товарищами с той стороны баррикад в Москве советской. Его главной мишенью теперь стал сам Горбачев (несмотря на то, что сначала Ельцин был убежденным сторонником советского президента). Досадные неудачи советского лидера становились все более заметными, а его популярность стремительно падала, чего не мог обойти вниманием Ельцин.

Главной тактической ошибкой Горбачева во внутренних делах было поощрение создания национального законодательного органа, который имел общенациональную публичность, настоящую власть и значительную независимость. Ельцин и его российские сторонники гораздо быстрее, чем сам Горбачев, поняли, что этот новый, открыто избранный Совет станет естественным форумом для выражения всякого рода недовольства; и Ельцин стал особенно искусен в согласовании собственных интересов России с интересами других народов и республик. Горбачев осознавал угрозу, которую такие альянсы представляли для самого Союза. Но теперь для него было слишком поздно что-либо делать, кроме как неловко и неубедительно объединяться с советскими функционерами, ностальгирующими по старой партийной монополии — той самой, для уничтожения которой он приложил столько усилий.

Поэтому, пока Горбачев все еще «маневрировал» между желаемым и возможным, отстаивая необходимость «контролируемого федерализма» (типично горбачевский компромисс), Ельцин очень страстно и публично выступал в защиту балтийской борьбы за независимость. В апреле 1991 года Горбачев вынужденно согласился предоставить республикам право отделения по новой союзной конституцией; но этот шаг навстречу реальности только еще больше ослабил его, а его враги-консерваторы убедились: если они хотят восстановить порядок, Горбачева необходимо устранить. Тем временем Ельцина, который, как свидетельствовали опросы общественного мнения, по популярности давно обогнал Горбачева, 12 июня 1991 года избрали президентом Российской Советской Республики — он стал первым в истории демократически избранным лидером России[449].

В следующем месяце, 12 июля, Верховный Совет СССР проголосовал за новый Союз: децентрализованный и допускающий значительную свободу действий для несогласных государств-членов. Вместе с всенародным избранием теперь уже открыто антикоммунистического Ельцина, это окончательно склонило чашу весов. Партийные консерваторы были в отчаянии, а группа высокопоставленных лиц, включая премьер-министра, министра обороны, министра внутренних дел и председателя КГБ Владимира Крючкова — начала готовить переворот. То, что что-то такое готовилось, в Москве было уже всем известной тайной — еще 20 июня посол США даже предупредил Горбачева о мятеже, но напрасно.

Сам путч был приурочен к ежегодным каникулам Горбачева в Крыму; Никита Хрущев, последний глава партии, которого отстранили силой, также отдыхал на юге Союза, когда его московские соратники устроили его внезапное свержение. Таким образом, заговорщики 1991 года беззастенчиво воспользовались старой советской практикой. 17 августа Горбачева попросили о согласии передать свои президентские полномочия «государственному комитету по чрезвычайному положению». Когда он отказался, чрезвычайный комитет 19 августа объявил, что президент «по состоянию здоровья» не может выполнять своих полномочий, и поэтому власть в полном объеме принимает комитет. Советский вице-президент Геннадий Янаев подписал указ, которым устранял Горбачева от власти, после чего на полгода было объявлено «чрезвычайное положение».

Но, хотя Горбачев был беспомощен, и фактически был пленником на своей черноморской вилле на южном мысу Крыма, заговорщикам было не намного лучше. Во-первых, сам факт того, что им пришлось объявить чрезвычайное положение только для того, чтобы заменить одного коммунистического лидера другим, продемонстрировал, насколько далеко зашел развал традиционных структур Советского Союза. Заговорщики не пользовались единодушной поддержкой своих собственных ведомств — принципиально важно, что большинство старших офицеров КГБ отказались поддержать Крючкова. И хотя не было никаких сомнений в том, против чего выступали заговорщики они так и не смогли четко объяснить, за что они боролись. Кроме того, заговорщики выглядели пародией на все огрехи советского прошлого: они были седыми стариками брежневских времен, говорили медленно и бессвязно и не чувствовали изменений в стране, часы которой неуклюже пытались перевести на тридцать лет назад. В прошлом, когда такие мужи плели интриги в Кремле, то были спрятаны от глаз общественности, а когда выходили на люди, на них можно было смотреть лишь издали во время официальных мероприятий. Однако теперь, чтобы объяснять и отстаивать свои действия, они должны были появляться на телевидении и общаться с прессой, а общественность получила достаточно возможностей вблизи разглядеть лица официального социализма во всем его маразме.

Тем временем Борис Ельцин воспользовался моментом. Его популярность еще более возросла после личной встречи с Джорджем Бушем во время визита американского президента в СССР всего за три недели до этого. Теперь, 19 августа, он публично объявил, что кремлевская рокировка была незаконным государственным переворотом, и поставил себя во главе сопротивления, раздавая указания из своего кабинета в российском парламенте и призывая людей, что собрались под его стенами, защищать демократию против танков. В то же время перед объективами иностранных СМИ, которые съехались в столицу, Ельцин проводил длительные беседы и переговоры с мировыми лидерами: все, кроме одного, заверили его в полной официальной поддержке и старательно воздерживались от любого признания мятежников, которые оказывались во все большей изоляции.[450]

Сопротивление было не просто формальностью: в ночь на 21 августа трое демонстрантов погибли во время столкновений с военными. Но у руководителей переворота, которые потеряли общественную поддержку, начали сдавать нервы. Они не имели широкой поддержки внутри вооруженных сил, чтобы установить контроль над страной, а с каждым часом противостояния на улицах Москвы и Ленинграда они теряли свой главный ресурс — страх. Вместо того чтобы испугаться событий в Кремле, демократы и националисты осмелели: 20 августа, в разгар неопределенности, Эстония провозгласила независимость, а на следующий день — Латвия. 21 августа один из лидеров переворота, Борис Пуго (министр внутренних дел и бывший глава латвийского КГБ), совершил самоубийство; по приказу Ельцина, его сообщников арестовали. В тот же день измученный и встревоженный Горбачев был доставлен самолетом обратно в Москву.

Формально Горбачев восстановил свои полномочия, но на самом деле все изменилось навсегда. Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС) была окончательно дискредитирована — только 21 августа, когда мятежники уже находилась за решеткой, представители партии публично осудили переворот. Ельцин воспользовался фатальными колебаниями партии, чтобы запретить ее деятельность на территории Российской Федерации. Горбачеву, который, появившись на людях, казался ошеломленным и неуверенным, было сложно постичь значимость этих изменений. Вместо того чтобы одобрить победу Ельцина, российского парламента или российского народа, на камеру он говорил о перестройке и незаменимой роли, которую партия будет играть в собственном обновлении, продвижении реформ и тому подобное.

Такой подход все еще хорошо воспринимали на Западе, где массово считали (и надеялись), что после неудачного переворота все пойдет, как раньше. Однако для Советского Союза то, что Горбачев продолжал твердить о неактуальных и провальных целях, и его очевидная неблагодарность своим спасителям стали откровением. Горбачев отстал от Истории и не знал об этом. Для многих россиян августовские события стали настоящей революцией, подлинно народным восстанием не за реформаторов и их партию, а против них: КПСС, как кричали демонстранты Горбачеву, когда он с опозданием прибыл в российский парламент, была «преступной организацией». Когда Горбачев это понял, приостановил деятельность КПСС и (24 августа) подал в отставку с должности генерального секретаря, было уже слишком поздно. Коммунизм теперь уже был в прошлом, как и сам Михаил Горбачев.

Конечно, бывший генеральный секретарь все еще оставался президентом Советского Союза. Но актуальность самого Союза теперь была прямо поставлена под сомнение. Неудачный путч стал последним и самым сильным импульсом к распаду. В период с 24 августа по 21 сентября Украина, Беларусь, Молдова, Азербайджан, Киргизстан, Узбекистан, Грузия, Таджикистан и Армения вслед за прибалтийскими республиками провозгласили независимость от Советского Союза — большинство из этих заявлений прозвучали в смутные и беспорядочные дни после возвращения Горбачева.[451] По примеру Кравчука в Украине, другие региональные первые секретари вроде Нурсултана Назарбаева в Казахстане, Аскара Акаева в Кыргызстане, Гейдара Алиева в Азербайджане, Станислава Шушкевича в Беларуси и другие благоразумно дистанцировались от своей давней партийной принадлежности и перевоплотились в руководителей новых государств, бережно и как можно быстрее национализировав все местные активы партии.

Горбачеву и Верховному Совету в Москве не оставалось ничего, кроме как смириться с реальностью, признать независимость новых государств и выдвинуть неубедительную предложение еще одной «новой» конституции, которая бы объединила независимые республики в нечто вроде конфедерации. Тем временем в нескольких сотнях метров от него Борис Ельцин и российский парламент создавали независимую Россию. До ноября Ельцин взял под контроль России практически всю финансовую и экономическую деятельность на российской территории. Советский Союз был государством-оболочкой, без власти и ресурсов.

К этому времени основные институты СССР либо находились в руках независимых государств, либо прекратили свое существование: 24 октября сам КГБ был официально упразднен. Когда Горбачев предложил новый «Договор об экономическом сообществе суверенных государств», большинство независимых республик просто отказались его подписывать. На октябрьских сессиях Верховного Совета СССР западные республики отсутствовали. Наконец, 8 декабря президенты и премьер-министры России, Украины и Белоруссии — ключевых славянских государств Советской империи — взяли на себя смелость встретиться под Минском и денонсировать Союзный договор 1922 года, фактически упразднив Советский Союз. Вместо него они предложили учредить Союз независимых государств (СНГ).

Услышав об этом, Горбачев в Москве гневно осудил этот шаг как «незаконный и опасный». Но мнение президента Советского Союза больше никого не волновало: Горбачев наконец начал осознавать, что он уже, по сути, ничем не управляет. Девять дней спустя, 17 декабря, Горбачев встретился с Ельциным, и они согласились (или, скорее, Горбачев признал), что Советский Союз должен быть формально упразднен: его министерства, посольства и армия должны перейти под контроль России, а его правопреемником в соответствии с международным правом должна была стать Российская Республика.

Двадцать четыре часа спустя Горбачев объявил о своем намерении уйти в отставку с поста президента СССР. В день Рождества 1991 года советскую символику в Кремле заменил российский флаг: Михаил Горбачев передал свои полномочия главнокомандующего президенту России Ельцину и оставил должность. В течение сорока восьми часов Горбачев освободил свой кабинет — его занял Ельцин. В полночь 31 декабря 1991 года Союз Советских Социалистических Республик прекратил свое существование.

Исчезновение Советского Союза было выдающимся событием: современная история не знала ничего подобного. Не было ни межгосударственной войны, ни кровавой революции, ни природной катастрофы. Крупное индустриальное государство — военная сверхдержава — просто рухнуло: его авторитет иссяк, его институты испарились. Распад СССР не был полностью свободен от насилия, как мы видели в Литве и на Кавказе; а некоторые независимые республики в грядущие годы еще ждали боевые действия. Но самая большая страна на земном шаре оставила мировую сцену почти без возражений. Безусловно, называть этот выход из Империи бескровным будет неточностью; и это едва передает неожиданную легкость, с которой происходил весь процесс.

Почему же тогда все это на первый взгляд было таким безболезненным? Почему после десятилетий насилия внутри государства и агрессии в отношении других стран первое социалистическое общество в мире развалилось, даже не пытаясь защититься? Один из ответов, заключается в том, что прежде всего, его никогда на самом деле не существовало: по словам историка Мартина Малиа, «не существует такой вещи, как социализм, а Советский Союз его построил». Но если это объясняет тщетность коммунистической власти в государствах-сателлитах, которая держалась на одной только тени Красной Армии, этого все же недостаточно, чтобы выяснить, что произошло в самом сердце империи. Даже если общество, которое якобы строило коммунизм, было обманом, ленинское государство, было, несомненно, реальным. И это был отечественный продукт.

Частично ответ заключается в нечаянном успехе Михаила Горбачева в уничтожении административного и репрессивного аппарата, от которого зависело советское государство. Как только партия потеряла хватку, как только стало понятно, что ни армию, ни КГБ не будут нещадно натравливать, чтобы сломить критиков режима и наказать несогласных (а до 1991 года это не было понятно), природные центробежные тенденции огромной сухопутной империи взяли верх. Только тогда стало очевидно — несмотря на семьдесят лет настойчивых уверений в обратном, — что коммунистического общества как такового действительно не существовало, а было только увядающее государство и его встревоженные граждане.

Но — и это второй аспект объяснения — советское государство на самом деле не исчезло. СССР скорее распался на множество маленьких государств-преемников, большинством из которых правили опытные коммунистические автократы, чьим первым побуждением было воспроизвести и навязать систему и власть, которыми они до сих пор владели, как советские управленцы. В большинстве республик-преемниц не было «перехода к демократии»; этот переход наступил — если он вообще наступил — несколько позже. Автократическая государственная власть, единственный вид, который когда-либо знало большинство жителей советской империи, была не столько свергнута, сколько уменьшена. Со стороны это казалось фундаментальными изменениями; но для тех, кто переживал их изнутри, их последствия, несомненно, ощущались не так радикально.

Более того, в то время как местные коммунистические секретари, которые так плавно трансформировались в президентов национальных государств, имели все основания действовать решительно, чтобы обеспечить свою вотчину, у советских властей в центре не было собственных территориальных вотчин, которые они могли бы защитить. Все, что они могли предложить, — это возвращение к ветхим структурам, которые с таким энтузиазмом разрушал Горбачев; неудивительно, что у них не хватило воли продолжать борьбу.[452] Единственным бывшим коммунистическим лидером, который имел политическую опору в самой Москве, был Борис Ельцин; он, как мы помним, действительно действовал решительно — но от имени возрожденной «России».

Таким образом, расцвет государств-преемников не надо толковать как свидетельство того, что Советский Союз пал под тяжестью вновь пробужденного в его республиках национализма, который до того времени не давал о себе знать. За исключением прибалтийских стран, траектория которых больше напоминала траекторию их западных соседей, советские республики сами были продуктом советского планирования и, как мы видели, были, как правило, довольно этнически сложными. В новых независимых государствах было много уязвимых меньшинств (особенно вездесущих русских) — бывших советских граждан, у которых были веские основания сожалеть об утрате «имперской» защиты и они, как оказалось, были довольно неоднозначно настроены относительно новых обстоятельств.

И не только они. Когда президент Джордж Буш 1августа 1991 года прибыл в Киев с визитом, то публично и настойчиво посоветовал украинцам оставаться в Советском Союзе. «Некоторые, — заявил он, — призывают Соединенные Штаты выбирать между поддержкой президента Горбачева и поддержкой новых лидеров по всему СССР, которые стремятся к независимости. Я думаю, что такая постановка вопроса неверна. Президент Горбачев совершил невероятные свершения... Мы будем поддерживать как можно более прочные отношения с советским правительством президента Горбачева». Такая довольно неуклюжая попытка поддержать советского президента, позиции которого все слабели, не была равносильна одобрению Советского Союза, но была опасно близка к этому. Публично высказанное предостережение американского президента является еще одним полезным напоминанием об ограниченной роли, которую играло США в этих событиях. Вопреки самодовольной риторике, которая распространилась в американской общественной истории, Вашингтон не «разрушил» коммунизм — коммунизм развалился сам. Между тем, если его украинская аудитория проигнорировала совет Буша и через несколько месяцев подавляющим большинством проголосовала за то, чтобы навсегда выйти из Союза, это произошло не из-за внезапного прилива патриотического энтузиазма. Независимость в Украине, или Молдове, или даже Грузии была связана не столько с самоопределением, сколько с самосохранением — как оказалось, с надежной основой для создания государства, но шатким фундаментом для демократии.

Ничто в жизни Советского Союза не было таким логичным, как его конец. Примерно то же можно было сказать о распаде Чехословакии, «бархатном разводе» между словаками и чехами, который мирно и полюбовно завершился 1 января 1993 года. На первый взгляд это может показаться хрестоматийным примером естественного всплеска этнических настроений в вакууме, оставленном коммунизмом: «возвращение истории» в форме национального пробуждения. И именно так эти события обычно и подают многие из участников. Но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что разделение Чехословакии на два отдельных государства — Словакию и Чешскую Республику — опять же свидетельствует об ограниченности такой интерпретации.

Конечно, не было недостатка в «истории», к которой можно было обратиться. Чехи и словаки, какими бы неразличимыми они ни казались не посвященным в тонкости посторонним, имели заметно различающееся прошлое. Богемия и Моравия — исторические территории, из которых состоит чешский край, — могли похвастаться не только выдающимся прошлым эпохи Средневековья и Возрождения в сердце Священной Римской империи, но и выдающейся ролью в индустриализации Центральной Европы. В пределах австрийской части Габсбургской империи чехи имели большую автономию и были явно побогаче. Их главный город Прага, одна из жемчужин континента, по состоянию на 1914 год была важным центром модернизма в изобразительном искусстве и литературе.

Зато словаки мало чем могли похвастаться. Веками они находились под властью Будапешта и не имели какой-то внятной национальной истории: в венгерской части империи их считали не «словаками», а крестьянами — населением Северной Венгрии, которое говорило на славянском языке. Городскими жителями словацкого региона были преимущественно немцы, венгры или евреи. Не случайно самый большой город на той территории, невзрачная агломерация на Дунае в нескольких километрах к востоку от Вены, был по-разному известен как Прессбург (для немецкоязычных австрийцев) или Пожонь (для венгров). Только когда в 1918 году Чехословакия получила независимость, включив в себя и словаков (без особого с их стороны желания), город стал вторым в новом государстве и получил название Братислава.

Межвоенная Республика Чехословакия была демократической и либеральной по региональным стандартам, но ее централизованные институты покровительствовали чехам, которые занимали почти все позиции власти и влияния. Словакия была всего лишь провинцией, к тому же бедной и довольно неблагополучной. Тот же самый импульс, который заставил многих из трех миллионов немецкоязычных граждан страны прислушаться к пронацистским сепаратистам, заставил определенное число из двух с половиной миллионов словаков Чехословакии с сочувствием смотреть на словацких популистов, требующих автономии и даже независимости.

В марте 1939 года, когда Гитлер включил чешские регионы в «Протекторат Богемии и Моравии», было создано авторитарное, клерикалистское словацкое марионеточное государство во главе с отцом Йозефом Тисо. Таким образом, первое в истории независимое государство Словакия возникло по воле Гитлера над трупом Чехословацкой Республики.

Постфактум трудно сказать, насколько популярной была «независимость» Словакии в военное время. В послевоенные годы она была дискредитирована как своим собственным послужным списком (Словакия депортировала в лагеря смерти практически все свое довоенное еврейское население в 140 000 человек), так и тесной зависимостью от своего нацистского покровителя. После освобождения Чехословакия восстановилась в статусе унитарного государства, а проявления словацкого национализма не одобрялись. Действительно, в первые сталинские годы «словацкий буржуазный национализм» был одним из основных обвинений, выдвинутых на готовящихся в то время показательных процессах — Густав Гусак провел шесть лет в тюрьме по этому обвинению.

Но со временем коммунисты в Чехословакии, как и везде, поняли преимущества поощрения умеренной степени национального чувства. Реформаторы 1968 года (многие из которых были словаками по происхождению) в ответ на рост требований в Братиславе предложили, как мы помним, новую федеральную конституцию, которая предусматривала две отдельные республики — Чешскую и Словацкую. Из всех значительных нововведений, обсуждавшихся или реализованных в Пражскую весну, это было единственное, которое пережило последующую «нормализацию». Партийная власть, которая сначала относилась к католической сельской Словакии как к вражеской территории, теперь наоборот стала воспринимать ее благосклонно (см. Главу 13).

Отсталость Словакии — или, скорее, отсутствие большого количества образованных горожан среднего класса, теперь стала ее достоинством. Поскольку в Словакии было меньше машин и телевизоров, а ее средства связи были хуже, чем в более прогрессивных западных провинциях, словаки были менее уязвимыми к заграничному влиянию, чем пражские радикалы и диссиденты, которые имели доступ к иностранным СМИ. Теперь именно чехи были объектами официальной немилости.[453]

Имея в виду эту историю, распад Чехословакии после 1989 года будет казаться если не предрешенным, то, по крайней мере, логическим результатом десятилетий взаимной неприязни: подавленной и эксплуатируемой при коммунизме, но не забытой. Но это было не так. В течение трех лет, отделявших конец коммунизма от окончательного раскола, каждый опрос общественного мнения показывал, что большинство чехов и словаков предпочитают ту или иную форму общего чехо-словацкого государства. Не было глубоких разногласий и в политическом классе по этому вопросу: и в Праге, и в Братиславе с самого начала было общее мнение о том, что новая Чехословакия станет федерацией со значительной автономией для ее отдельных частей. А новый президент, Вацлав Гавел твердо и совершенно искренне верил в единую страну для чехов и словаков.

Первоначальная неважность "национального» вопроса видна из результатов первых свободных выборов в июне 1990 года. В Чехии и Моравии Гражданский форум Гавела получил половину голосов, а почти все остальные поделили между собой коммунисты и христианские демократы. В Словакии картина была несколько сложнее: партия-двойник Гражданского форума — «Общественность против насилия» — стала самой многочисленной группой, но значительную часть голосов разделили между собой христианские демократы, коммунисты, венгерские христианские демократы и зеленые.[454] Недавно созданная Словацкая национальная партия получила лишь 13,9% на выборах в Словацкий национальный совет, и 11% — в голосовании за делегатов Федерального собрания (парламента). Меньше чем один словак из семи проголосовал за единственную партию, которая отстаивала разделение страны на две отдельные этнические составляющие.

Но в течение 1991 года Гражданский форум начал распадаться. Союз, основанный на общем враге (коммунизме) и народном лидере (Гавеле), теперь не имел ни того, ни другого: коммунизм ушел, и Гавел был президентом Республики, якобы стоящим выше политической борьбы. Между бывшими единомышленниками усилились политические противоречия, а догматические сторонники свободного рынка под руководством министра финансов Вацлава Клауса (который сам себя называл адептом тэтчеризма) становились все влиятельнее. В апреле 1991 года, после утверждения парламентом закона о широкой приватизации государственных предприятий, Гражданский форум раскололся, и доминирующая фракция Клауса стала Гражданской демократической партией.

Клаус был полон решимости быстро вести страну вперед к «капитализму». Но в то время как в чешских землях такая цель имела реальную базу поддержки, в Словакии ситуация была иной. Приватизация, свободный рынок и сокращение государственного сектора мало привлекали большинство словаков, которые гораздо больше, чем чехи, зависели от работы на убыточных, устаревших государственных заводах, шахтах и заводах — «предприятиях», для продукции которых больше не существовало защищенного рынка и которые вряд ли привлекут иностранный капитал или частных инвесторов. В глазах определенных деловых и политических кругов Праги Словакия была обременительным наследием.

Между тем партия «Общественность против насилия» также распалось по аналогичным причинам. Его самой эффективной публичной фигурой теперь был Владимир Мечиар, бывший боксер, сыгравший относительно незначительную роль в событиях 1989 года, но с тех пор оказавшийся гораздо более искусным, чем его коллеги, в маневрировании в дебрях демократической политики. После июньских выборов он сформировал правительство в Словацком национальном совете, но его агрессивный личный стиль привел к расколу в его коалиции, и Мечиар был заменен католическим политиком Яном Чарногурским. Мечиар вышел из ОПН и сформировал свою собственную партию — Движение за демократическую Словакию.

С осени 1991 по лето 1992 года представители чешской и словацкой администраций вели длительные переговоры в поисках согласованной основы для децентрализованной федеральной конституции — предпочтения явного большинства политиков и избирателей с обеих сторон. Но тогда Мечиар, чтобы обеспечить себя и партию избирательной базой, стал на защиту словацкого национализма — темы, к которой ранее он не проявлял значительного интереса. Словакам, заявил он своим избирателям, грозило все — от чешских планов приватизации до венгерского сепаратизма и перспективы поглощения «Европой». Их национальное существование (не говоря уже об их средствах к существованию) теперь было поставлено на карту.

Воодушевленный такой риторикой и своим вульгарным, но харизматичным публичным стилем, Мечиар привел свою новую партию к безоговорочной победе на федеральных выборах в июне 1992 года, завоевав почти 40% голосов в Словакии. Тем временем в чешских регионах новая Гражданская демократическая партия Вацлава Клауса в союзе с христианскими демократами также оказалась победителем. Теперь, когда Клаус стал премьер-министром чешской части, обе автономные половины федеративной республики оказались в руках тех, кто — по различным, но взаимодополняющим причинам — не жалел бы, если бы страна развалилась. Только сам федеральный президент теперь в конституционной форме и собственной персоной отстаивал идеал объединенной федеративной Чехословакии.

Но Вацлав Гавел уже не был так популярен — и, следовательно, так влиятелен — как менее чем два года назад. В свою самую первую официальную поездку в качестве президента он отправился не в Братиславу, а в Германию — понятный шаг в свете давней чешско-немецкой вражды и необходимости его страны заводить друзей в Западной Европе, но, тем не менее, тактический неверный шаг с точки зрения словацких чувств. И Гавелу не всегда хорошо служили его сотрудники: в марте 1991 года его пресс-секретарь Михаэль Жантовский заявил, что словацкая политика все больше находится в руках бывших коммунистов и «людей, которые вспоминают словацкое государство как золотой период словацкой нации».

Утверждение Жантовского было не совсем ошибочным, но в тех обстоятельствах оно, кажется, в значительной степени поощряло к тому, о чем он говорил. Как и другие бывшие чешские диссиденты, Гавел и его окружение не всегда были хорошего мнения о словаках. Они скорее смотрели на них как на провинциальных шовинистов, в лучшем случае наивно гоняющихся за миражом суверенитета, в худшем — ностальгирующих по марионеточному государству военного времени. По иронии судьбы, Клаус не разделял подобных либеральных предрассудков, да и о словацком прошлом особо не переживал. Как и Мечиар, он был реалистом. Эти два человека, теперь самые влиятельные политики в своих регионах, провели следующие несколько недель, якобы обсуждая условия государственного договора о федеральной Чехословакии.

Вряд ли они смогли бы когда-нибудь прийти к согласию: для фактически суверенной Словацкой республики Мечиар требовал права выпуска и заимствования валюты; моратория на приватизацию; восстановление субсидий коммунистического образца и кучу других мероприятий — все они были табу для Клауса, который упорно держался своего плана форсированного перехода к неограниченному рынку. Действительно, их встречи в июне и июле 1992 года на самом деле вовсе не были переговорами: Клаус якобы был удивлен и расстроен требованиями Мечиара, но это вряд ли было секретом, учитывая многочисленные выступления Мечиара на эту тему. На практике именно Клаус вел словацкого лидера к расколу, а не наоборот.

В результате, хотя большинство словацких депутатов в Национальном совете Словакии и в Федеральном собрании были бы вполне удовлетворены одобрением государственного договора, предоставляющего каждой половине страны полную автономию и равный статус в федеративном государстве, вместо этого они оказались перед свершившимся фактом. Поскольку переговоры зашли в тупик, Клаус фактически сказал своим словацким собеседникам: поскольку мы, похоже, не можем прийти к соглашению, мы могли бы также отказаться от этих бесплодных усилий и разойтись. Словаки, столкнувшись с очевидным исполнением своих желаний, оказались в ловушке согласия — во многих случаях вопреки здравому смыслу.

17 июля 1992 года Словацкий национальный совет проголосовал за принятие нового флага, новой конституции и нового названия: Словацкая Республика. Неделю спустя Клаус и Мечиар, который все еще чувствовал легкое головокружение от собственного «успеха», согласились разделить страну. Изменения должны были вступить в силу 1 января 1993 года. В тот день Чехословакия исчезла, две ее республики стали отдельными государствами, а их премьер-министрами — соответственно Клаус и Мечиар. Вацлав Гавел, чьи усилия связать страну воедино становились все более тщетными — и полностью игнорировались в последние месяцы — перестал быть президентом Чехословакии и перевоплотился в президента уменьшенной Чешской Республики.[455]

Пошел ли развод на пользу партнерам, некоторое время оставалось непонятным: ни Чехия, ни Словакия не процветали в первое посткоммунистическое десятилетие. «Шоковая терапия» Клауса и национал-коммунизм Мечиара потерпели неудачу, хотя и по-разному. И хотя словаки позже пожалели о своем увлечении Владимиром Мечиаром, а звезда Клауса в Праге угасла, однако ностальгии по Чехословакии никогда особо не наблюдалось. Чехословацкий развод был управляемым процессом, в котором чешские правые добились того, чего, как они утверждали, не искали, в то время как словацкие популисты добились гораздо большего, чем намеревались; не многие люди были обрадованы результатом, но и не было длительного сожаления. Как и при распаде Советского Союза, государственной власти и порожденному ею политическому механизму ничто не угрожало: они просто дублировались.

Распад Чехословакии стал следствием случая и обстоятельств, а также человеческого фактора. Если бы у власти были другие люди — если бы другими были результаты выборов 1990 и 1992 годов, — иной была бы и история. Не последнюю роль сыграл и чужой пример: события, разворачивающиеся в Советском Союзе и на Балканах, — сделали раскол между двумя «национальными республиками» одного небольшого центральноевропейского государства менее абсурдным или недопустимым, чем это могло бы показаться в противном случае.

Если бы договор о федеративном государстве был согласован к 1992 году — если бы Чехословакия продержалась на несколько лет дольше — крайне маловероятно, что кто-либо в Праге или Братиславе увидел бы большой смысл в продолжении своих ссор, поскольку перспектива вступления в Европейский союз поглотила их внимание, а кровавые расправы в соседней Боснии занимали их умы.

XXI. Расплата

Если когда-нибудь в Европе начнется еще одна война, то она начнется из-за какой-нибудь проклятой глупости на Балканах.

Отто фон Бисмарк

Кажется, будто эти непримиримые крестьяне только и ждали того, чтобы в их страну вторглись, чтобы хватать и убивать друг друга.

Милован Джилас, «На войне»(1977)

Нас этот конфликт не касается.

Джеймс Бейкер, государственный секретарь США (июнь 1991 года)

В коммунизме самое худшее то, что наступает после.

Адам Михник

Истина всегда конкретна.

Георг Гегель

Мирное разделение Чехословакии — это полная противоположность катастрофы, которая в те же годы постигла Югославию. В течение 1991-1999 годов сотни тысяч боснийцев, хорватов, сербов и албанцев были убиты, изнасилованы, замучены их же согражданами; миллионы потеряли жилье и были вынуждены уехать из страны. Иностранные комментаторы, пытаясь как-то объяснить резню и гражданскую войну невиданных после 1945 года масштабов — в стране, которую западные радикалы давно считали неким образцом социализма, — обычно предоставляли различные объяснения, которые противоречили друг другу.

Одна точка зрения, широко распространенная в западных СМИ и отраженная в публичных заявлениях европейских и американских государственных деятелей, представляет Балканы как безнадежный случай, котел таинственных ссор и древней ненависти. Югославия была «обречена». По тогдашниму крылатому выражению, она состояла из шести республик, пяти народов, четырех языков, трех религий и двух алфавитов, которые все были объединены одной партией. То, что произошло после 1989 года, было просто: крышку подняли, котел взорвался.

Согласно этому отчету, «вековые» конфликты, которые маркиз де Салабери в 1791 году назвал «грубыми крайностями» Европы, — бурлили так же, как и в прошлые века. Кровожадная вражда, подпитываемая воспоминаниями о несправедливости и мести, охватила целую нацию. Как сказал государственный секретарь США Лоуренс Иглбергер, выступая в сентябре 1992 года: «Пока боснийцы, сербы и хорваты не решат прекратить убивать друг друга, внешний мир ничего не сможет с этим поделать».

По противоположной версии, некоторые историки и зарубежные наблюдатели утверждали, что в балканской трагедии, напротив, были по большей части виноваты внешние силы. Благодаря вмешательству извне и имперским амбициям, территория бывшей Югославии в течение последних двух столетий была оккупирована, разделена и эксплуатировалась в интересах других — Турции, Великобритании, Франции, России, Австрии, Италии и Германии. Если народы региона и враждовали, то причины надо было искать в имперских манипуляциях, а не в межэтническом противостоянии Именно безответственное вмешательство внешних сил усугубило местные трудности, поэтому логика была такая: если бы министр иностранных дел Германии Ханс-Дитрих Геншер, например, не настаивал в 1991 году на «преждевременном» признании независимости Словении и Хорватии, боснийцы, возможно, никогда бы не последовали их примеру, Белград не вторгся бы, и десятилетняя катастрофа могла быть предотвращена.

Югославия

Независимо от того, кто что думает про эти два прочтения балканской истории, удивительным образом бросается в глаза то, что, несмотря на их очевидную несовместимость, они имеют одну важную общую черту И те, и другие принижают или игнорируют роль самих югославов, которых считают жертвами либо судьбы, либо манипуляций и ошибок других. Безусловно, в горах бывшей Югославии было похоронено много историй и много плохих воспоминаний. А посторонние лица действительно существенно приложились к трагедии страны, хотя и в основном из-за безответственного соучастие в местных преступлениях. Но распад Югославии, который напоминал дезинтеграцию других бывших коммунистических стран, был делом рук людей, а не судьбы. А самая большая ответственность за югославскую трагедию лежала не на Бонне или иной зарубежной столице, а на политиках в Белграде.

Когда Иосип Броз Тито умер в 1980 году в возрасте 87 лет, Югославия, которую он восстановил в 1945 году, действительно существовала. Входящие в ее состав республики были отдельными единицами в рамках федеративного государства, в президиум которого входили представители всех шести республик, а также двух автономных областей в составе Сербии (Воеводина и Косово). Разные регионы имели очень разное прошлое. Словения и Хорватия на севере были преимущественно католическими и некогда входили в состав Австро-Венгерской империи — как и, хоть и в течение короткого времени, Босния. Южная часть страны (Сербия, Македония, Черногория и Босния) веками находилась под властью османской Турции, что объясняет значительное количество мусульман рядом с преимущественно православными сербами.

Но эти исторические различия — пусть действительно реальные и углубленные Второй мировой войной — в последующие десятилетия ослабли. Экономические изменения привели к тому, что до сих пор изолированное сельское население вступило в иногда непростые контакты в таких городах, как Вуковар или Мостар[456]; но те же изменения также ускорили размывания древних социальных и этнических границ.

Поэтому, несмотря на то, что коммунистический миф о братском единстве требовал закрыть глаза и выбросить из головы военные воспоминания и разделения (югославские учебники по истории во времена Тито были предусмотрительно скупы на рассказы о кровавых гражданских войнах, которые ознаменовали общее прошлое страны), преимущества такого официального молчания были реальны. Подрастающее послевоенное поколение поощряли считать себя «югославами», а не «хорватами» или «македонцами»; и многие — особенно более образованная молодежь, и растущее число городских жителей — переняли эту привычку.

Молодые интеллектуалы в Любляне или Загребе больше не интересовались героическим или беспокойным прошлым своих этнических предков. К 1981 году в космополитичном Сараево, столице Боснии, 20% населения назвали себя «югославами».

Босния всегда была среди самых этнически пестрых регионов Югославии и этим в определенной степени отличалась. Но вся страна была переплетенным кружевом неоднородных меньшинств. 580 000 сербов, проживавших в Хорватии в 1991 году, составляли около 12% населения этой республики. Босния в том же году была на 44% мусульманской, на 31% сербской и на 17% хорватской. Даже крошечная Черногория представляла собой смесь черногорцев, сербов, мусульман, албанцев и хорватов — не говоря уже о тех, кто решил назвать себя переписчикам «югославами». Жители этнически смешанных регионов часто плохо разбирались в национальности или религии своих друзей или соседей. "Межобщинные браки» становились все более распространенным явлением.

На самом деле «этнические» границы внутри Югославии никогда не были очень четко очерчены. Хорошей иллюстрацией могут служить языковые разногласия. Албанцы и словенцы говорят на разных языках. Македонцы — на македонском (то есть болгарском с незначительными отличиями). Но разница между «сербской» и «хорватской» разновидностью «сербохорватского», на котором говорит абсолютное большинство населения, была и остаются очень незначительной. Сербы пользуются кириллицей, хорваты (и боснийцы) — латиницей; но, за исключением некоторых литературных и научных терминов, редких орфографических различий и разного произношения буквы «е», эти два «языка» тождественны.

Таким образом, «хорватский» язык, признанный в 1974 году официальным языком республики Хорватии — в соответствии с требованиями «Декларации о языке» 1967 года, составленной группой загребских интеллектуалов, — был прежде всего маркером идентичности: способом для хорватов выразить протест против подавления Тито всех проявлений национальной идентичности в его федерации. То же самое относилось и к одержимости некоторых сербских писателей сохранением или повторным утверждением «чистого» сербского языка. Пожалуй, можно справедливо констатировать, что, в отличие от традиционных диалектных различий в рамках единого национального языка, когда вариации местного употребления очень сильно отличаются, но образованные элиты скорее пользуются общей «правильной» формой, в бывшей Югославии именно народные массы на самом деле говорили на одном языке со взаимозаменяемыми формами, тогда как националистическое меньшинство пыталось выделяться, самовлюбленно подчеркивая мелкие разногласия.

Столь часто упоминаемые религиозные различия не меньше вводят в заблуждение. Различие между хорватами-католиками и православными сербами, например, имело гораздо большее значение в более ранние века — или во время Второй мировой войны, когда усташи в Загребе использовали католицизм как оружие как против сербов, так и против евреев.[457] К 1990-м годам религиозная практика в быстро растущих городах Югославии пошла на убыль, и только в сельской местности соответствие между религией и национальными чувствами все еще кое-что значило. Многие якобы мусульманские боснийцы были полностью секуляризованы — и в любом случае имели мало общего с мусульманскими албанцами (отнюдь не все албанцы были мусульманами, хотя этот факт в значительной степени оставался незамеченным их врагами). Поэтому в то время как старый османский обычай определять национальность по вероисповеданию, вне всякого сомнения, не прошел бесследно, в основном проявляясь в преувеличении роли православного христианства среди южных славян, на практике его применяли все реже.

Несмотря на то, что старшее поколение югославов оставался в плену многих древних предубеждений (будущий хорватский президент Франьо Туджман имел печально известные религиозные предубеждения и одинаково презирал мусульман, сербов и евреев), пожалуй, единственной группой, которая в недавние годы подвергалась дискриминации повсюду, было албанское меньшинство на юге: много словенцев, хорватов, сербов, македонцев и черногорцев осуждали их как преступников и бездельников. Эти настроения были наиболее сильными в Сербии.[458]

На это были разные причины. Количественно албанцы росли быстрее всех других национальностей страны. В 1931 году албанцы составляли лишь 3,6% населения Югославии, по состоянию на 1948 год их количество уже достигло 7,9% (благодаря послевоенной иммиграции из соседней Албании). К 1991 году, благодаря значительно более высокому уровню рождаемости (в одиннадцать раз выше, чем среди сербов или хорватов), в Югославии уже насчитывалось около 1 728 000 албанцев, которые составляли 16,6% от всего населения Сербии. Большинство албанских граждан Югославии жили в Сербии, в автономном крае Косово, где они составляли 82% местного населения и где им, безусловно, количественно уступали 194 тысячи сербов, хотя именно последние имели лучшую работу, жилье и другие социальные привилегии.

Для сербских националистов Косово имело историческое значение как последний бастион средневековой Сербии против турецкого нашествия и место исторического поражения на поле битвы в 1389 году. Поэтому некоторые сербские интеллектуалы считали местное албанское большинство демографической проблемой и историческим вызовом — особенно учитывая то, что оно напоминало о вытеснение сербов мусульманами в соседней Боснийской республике. Сербы, похоже, проигрывали до сих пор подчиненным меньшинствам, которые извлекли выгоду из строгого соблюдения Тито федерального равенства.[459] Косово, таким образом, было потенциально взрывоопасной проблемой по причинам, слабо связанным с «вековыми» балканскими распрями: как проницательно посоветовал Андре Мальро югославскому гостю во Франции еще в шестидесятых годах: «Косово — это ваш Алжир внутри Орлеана».

В то время как на юге неприязнь сербов к албанцам питалась близким соседством и ощущением угрозы, в самой северной части Югославии растущая антипатия к бездельникам с юга не была связана с их этническим происхождением и развилась не на национальной, а на экономической почве. В Югославии, как и в Италии, бедные жители южных регионов вызывали все большее возмущение процветающего севера: там казалось, что те живут за счет трансфертов и субсидий от их более успешных сограждан. Разница между богатыми и бедными в Югославии становилась действительно большой и провокационно накладывалась на географию.

Поэтому в то время как жители Словении, Македонии и Косова составляли примерно одинаковую долю населения страны (по 8%), в 1990 году на крохотную Словению приходилось 29% всего экспорта Югославии, в то время как на Македонию — лишь 4%, а на Косово — 1%. Лучшим свидетельством здесь является официальная югославская статистика: в Словении ВВП на душу населения был вдвое больше, чем в Сербии, втрое больше, чем в Боснии, и в восемь раз больше, чем в Косово. В альпийской Словении в 1988 году было менее 1% неграмотных; в Македонии и Сербии — 11%. В Косове таких насчитывалось 18%. Под конец 1980-х годов уровень смертности младенцев в Словении составил 11 на 1000 живых новорожденных. В соседней Хорватии — 12 на 1000; в Боснии — 16 на 1000. Тогда как в Сербии этот показатель составлял 22 на 1000, в Македонии — 45 на 1000, а в Косово — 52 на 1000.

Эти цифры свидетельствуют о том, что Словения и (в меньшей степени) Хорватия уже занимали место рядом с менее богатыми странами Европейского сообщества, в то время как Косово, Македония и сельская Сербия больше походили на районы Азии или Латинской Америки. Если словенцы и хорваты чувствовали себя в их совместном югославском доме все неспокойнее, то это не было вызвано возрождением глубоко укоренившихся религиозных или языковых чувств или подъемом этнической самобытности. Это было потому, что они начинали осознавать, что будут жить гораздо лучше, если сами будут решать свои дела, не оглядываясь на нужды и интересы югославов-неудачников с юга.

Личный авторитет Тито и энергичное подавление им серьезной критики не позволяли таким несогласным голосам достичь народных ушей. Но после его смерти ситуация быстро ухудшилась. На протяжении 1960-х и начале 1970-х, когда западноевропейский бум притягивал югославскую рабочую силу и возвращал значительные переводы в твердой валюте, перенаселенность и безработица на юге представляли меньшую проблему. Однако, начиная с конца 1970-х, экономика Югославии начала сыпаться. Как и другие коммунистические государства, Югославия залезла в долги перед Западом, но пока в Варшаве или Будапеште в ответ на это лишь занимали еще больше иностранной валюты, в Белграде решили печатать больше своей. На протяжении 1980-х годов страна неуклонно двигалась к гиперинфляции. В 1989 году инфляция достигла 1240% в год и продолжала расти.

Экономические ошибки совершались в столице, Белграде, но их последствия ощущались прежде всего в Загребе и Любляне — там на них больше всего и жаловались. Многие хорваты и словенцы, как коммунисты, так и некоммунисты, считали, что им было бы лучше принимать свои собственные экономические решения, свободные от коррупции и кумовства правящих кругов в федеральной столице. Эти настроения усугублялись растущим опасением, что небольшая группа аппаратчиков вокруг Слободана Милошевича, до сих пор малоизвестного президента Лиги коммунистов в его родной Сербии, пытается захватить власть в политическом вакууме, который последовал за смертью Тито, — возбуждая и манипулируя сербскими национальными чувствами.

Поведение Милошевича не было необычным для коммунистических лидеров в эти годы. В ГДР коммунисты, как мы видели, стремились заручиться поддержкой, ссылаясь на славу Пруссии восемнадцатого века; «национальный коммунизм» уже несколько лет проявлялся в соседних Болгарии и Румынии. Когда Милошевич демонстративно приветствовал патриотический меморандум Сербской академии искусств и наук в 1986 году или в следующем году съездил в Косово, чтобы выразить свою поддержку сербам, которые жаловались на албанский «национализм», его расчеты не сильно отличались от расчетов других восточноевропейских коммунистических лидеров того времени. В эпоху Горбачева, когда идеологическая легитимность коммунизма и его руководящей партии быстро испарялась, патриотизм становился альтернативным путем удержания власти.

Но в то время как в других странах Восточной Европы манипулирование национализмом и обращение к национальной памяти, рисковало вызвать беспокойство среди соседних государств, Югославии пришлось расплатиться за такую политику у себя дома. В 1988 году Милошевич, чтобы лучше укрепить свои позиции в Сербии, начал открыто поощрять националистические митинги, на которых знаки отличия четников военного времени были выставлены на всеобщее обозрение впервые за четыре десятилетия — напоминание о прошлом, которое подавлял Тито, и шаг, рассчитанный на то, чтобы вызвать настоящую панику среди хорватов.

Для Милошевича национализм был способом удерживать Сербию под контролем: в мае 1989 года он снова подтвердил свою власть, когда его избрали президентом Республики Сербия. Но для того чтобы сохранить и укрепить влияние Сербии на всю Югославию, он должен изменить всю федеральную систему. Тщательно просчитанный баланс власти между различными республиками внутри Югославии изначально поддерживался за счет харизматичного лидерства Тито, а затем — благодаря поочередному президентству. В марте 1989 года Милошевич начал ликвидацию этого порядка.

Продавив поправку к Конституции Сербии, он «поглотил» до сих пор автономные провинции Косово и Воеводину в составе Сербии, позволив им сохранить их два своих места в федеральном президентстве. Отныне Сербия могла рассчитывать на четыре из восьми федеральных голосов в любом споре (Сербия, Косово, Воеводина и уступчивая просербская республика Черногория). Поскольку целью Милошевича было создание более унитарного (возглавляемого сербами) государства, чему, естественно, сопротивлялись остальные четыре республики, федеральная система правления фактически зашла в тупик. С точки зрения Словении и Хорватии, ход событий указывал только на одно возможное решение: поскольку они больше не могли рассчитывать на продвижение или сохранение своих интересов посредством неработающей федеральной системы, их единственной надеждой было дистанцироваться от Белграда, если необходимо, объявив о полной независимости.

Почему в конце 1989 года ситуация стала такой сложной? В других странах выход из коммунизма заканчивался «демократией»: партийные функционеры и бюрократы, от России до Чешской Республики, на протяжении нескольких месяцев превращались из номенклатурных подхалимов в бойких практиков плюралистической партийной политики. Выживание зависело от перекалибровки своих общественных провозглашенных идеалов в соответствии с общепринятыми партийными установками либеральной политической культуры. Хотя во многих отдельных случаях трансформации казались невероятными, они все-таки происходили. Во многих посткоммунистических странах «классовый» аргумент был дискредитирован, а внутренних этнических делений, на которых можно сыграть, было слишком мало: значит, в политической плоскости воцарился новый ряд общественных категорий — «приватизация», «гражданское общество» или «демократизация» (или «Европа», которая объединяла все три).

Но Югославия — другое дело. Просто потому, что ее разнообразное население было такое перемешанное (и не подвергалось геноциду и перемещениям, которые в предыдущие десятилетия изменили демографический состав таких стран, как Польша или Венгрия), демагогия Милошевича или Франьо Туджмана, его хорватской копии, попадала в этой стране на плодородную почву. Выстраивая свой выход из коммунизма вокруг новой политической базы, они могли разыграть этническую карту, недоступную больше нигде в Европе, — и заменить ею заботу о демократии.

В Балтийских государствах, Украине или Словакии посткоммунистические политики могли прибегать к государственной независимости как к способу покончить с коммунистическим прошлым — одновременно строя и новое государство и новую демократию — без необходимости чрезмерно беспокоиться о присутствии национальных меньшинств. Но в Югославии распад федерации на республики, из которых она состояла, в каждом случае, кроме Словении, означал бы, что значительное меньшинство или ряд меньшинств застряло бы в другой стране. В этих обстоятельствах, как только одна республика объявит себя независимой, другие будут чувствовать себя обязанными последовать ее примеру. Короче говоря, Югославия столкнулась теперь с теми же неразрешимыми проблемами, которые Вудро Вильсон и его коллеги не смогли решить в Версале семьдесят лет назад.

Катализатором, как многие и предвидели, стало Косово. На протяжении 1980-х годов время от времени происходили демонстрации албанцев и протесты против жестокого обращения с ними со стороны Белграда, особенно в местной столице Приштине. Их организации ликвидировали, лидеров увольняли, повседневная жизнь ограничивалось строгим регламентом, а с марта 1989 года — комендантским часом. Сербские конституционные поправки фактически лишили албанцев, и без того депрессивный и обездоленный низший класс, какой-либо автономии или политического представительства: эту ситуацию еще больше отметил и подчеркнул Милошевич, когда в июне 1989 года приехал в провинцию, чтобы отпраздновать 600-ю годовщину «Битвы на Косовом поле».

Выступая перед толпой из миллиона человек, Милошевич заверил местных сербов, что они снова обрели свое государство, национальную и духовную целостность: «До сих пор, благодаря своим лидерам и политикам и их вассальному менталитету, сербы чувствовали себя виноватыми перед собой и перед другими. Это продолжалось десятилетиями, и вот теперь мы, находясь на Косовом поле, можем сказать, что этому положен конец». Несколько месяцев спустя, после кровавых столкновений между полицией и демонстрантами, в результате которых погибло и было ранено много людей, Белград закрыл провинциальную ассамблею Косово, поставив регион под прямое управление Белграда.

События на далеком юге страны прямо повлияли на решения, принимаемые в северных республиках. Любляна и Загреб в лучшем случае немного сочувствовали судьбе албанцев, но гораздо больше были обеспокоены ростом сербского авторитаризма. На выборах в Словении в апреле 1990 года, хотя большинство избирателей все еще высказывалось за то, чтобы остаться в Югославии, они поддержали некоммунистических кандидатов от оппозиции, открыто критикующих существующие федеральные механизмы. В следующем месяце в соседней Хорватии новая националистическая партия получила подавляющее большинство голосов, и ее лидер Франьо Туджман занял пост президента республики.

Последней каплей стал декабрь 1990 года, когда по указанию Милошевича сербское правительство в Белграде незаконно присвоило 50% всех прав заимствования югославской федерации, чтобы выплатить задолженности по зарплате и премиям федеральным служащим и работникам государственных предприятий. Особенно были возмущены словенцы — их 8% населения федерации формировали четверть федерального бюджета. В следующем месяце парламент Словении объявил о выходе из федеральной финансовой системы и провозгласил независимость республики, хотя и не предпринял никаких шагов к отделению. Не прошло и месяца, как хорватский парламент сделал так же (македонский парламент в Скопье послушно последовал их примеру).

Последствия этих событий поначалу были неясны. Значительное сербское меньшинство на юго-востоке Хорватии, особенно в давно созданном пограничном районе сербских поселений Краина, уже вступило в стычки с хорватской полицией и обратилось к Белграду за помощью против своих угнетателей-«усташей». Но удаленность Словении от Белграда и присутствие в республике менее 50 000 сербов давали основания надеяться, что выход может произойти мирно. Мнения за рубежом разделились: Вашингтон, который приостановил всю экономическую помощь Югославии из-за сербских мер в Косово, тем не менее публично выступил против любых шагов к отделению.

Готовясь к визиту президента Буша в Киев, который должен был состояться через несколько недель, государственный секретарь Джеймс Бейкер в июне 1991 года приехал в Белград и заверил его лидеров, что США поддерживают «демократическую и единую Югославию». Но на то время «демократия» и «целостность» уже были в Югославии несовместимыми понятиями. Через пять дней после выступления Бейкера Словения и Хорватия взяли под контроль свои границы и инициировали односторонний выход из федерации при подавляющей поддержке своих граждан и молчаливой поддержке ряда видных европейских государственных деятелей. В ответ федеральная армия двинулась к новой словенской границе. Югославская война вот-вот должна была начаться.

Или, скорее, югославские войны, ибо их было пять. Югославское нападение на Словению в 1991 году продолжалось всего несколько недель, после чего армия отступила и позволила сепаратистскому государству уйти с миром. Затем последовала гораздо более кровопролитная война между Хорватией и ее мятежным сербским меньшинством (при поддержке армии «Югославии» — на практике Сербии и Черногории), которая продолжалась до неустойчивого прекращения огня при посредничестве ООН в начале следующего года. После того, как хорваты и мусульмане Боснии проголосовали за независимость в марте 1992 года, боснийские сербы объявили войну новому государству и приступили к созданию «Республики Сербской», снова при поддержке югославской армии, осадив ряд боснийских городов, включая столицу, Сараево.

Тем временем в январе 1993 года отдельная гражданская война началась между боснийскими хорватами и мусульманами, поскольку некоторые хорваты пытались отвоевать эфемерное государство в регионе Герцеговина, где они преобладали этнически. И, наконец, после того, как эти конфликты были прекращены (хотя и не раньше, чем хорватско-сербская война вспыхнула вновь в 1995 году, когда Загребу удалось отвоевать обратно Краину, которую за три года до того захватили сербские силы), началась война за Косово: Милошевич, который, по сути, везде проиграл, вернулся в Косово, и только беспрецедентное нападение сил НАТО на саму Сербию весной 1999 года остановило его от уничтожения или выселения всего албанского населения.

В каждом из этих конфликтов присутствовала как внутренняя динамика, так и постороннее вмешательство. Как мы видели, независимость Словении и Хорватии была обусловлена хорошо обоснованными внутренними соображениями. Но именно поспешное признание Германией, а затем и Европейским сообществом двух новых государств подтвердило их официальное существование как для друзей, так и для врагов. Поскольку независимая Хорватия теперь была реальностью, истерическая пропаганда на радио и телеканалах Белграда начала накручивать страхи сербского населения нового государства, порождая воспоминания о военных расправах и призывая сербов брать в руки оружие против соседей-«усташей».

В Боснии, где сербы присутствовали в гораздо большем количестве, перспектива независимой Боснии с хорватско-мусульманским большинством вызывала аналогичные опасения. Была ли независимость Боснии неизбежной, остается неясным: это была наиболее интегрированная из довоенных республик, которая больше всего потеряла бы от любого шага по насильственному разделению составляющих ее общин, которые были разбросаны как лоскутное одеяло по всей ее территории. До прихода Милошевича к власти ни одно из ее этнических или религиозных меньшинств не проявляло устойчивого стремления к институциональному обособлению. Но как только его северные соседи отделились, вопрос стал открытым.

После 1991 года боснийские хорваты и мусульмане не имели другого выбора, кроме как выбрать независимость, а не статус подчиненных в том, что оставалось от Югославии Милошевича; поэтому во время референдума в конце февраля 1992 года они так и проголосовали. Впрочем, боснийские сербы, которых уже несколько месяцев обрабатывал Белград не только в вопросе убийства усташей, но и в отношении будущего мусульманского джихада, по не менее понятным причинам были склонны к союзу с Сербией или по крайней мере созданию своего собственного автономного региона, в противовес статуса меньшинства в мусульманско-хорватской державе, которой руководили бы из Сараева. Как только Босния (или скорее ее мусульманские и хорватские лидеры, ведь сербы бойкотировали референдум и парламентское голосование) провозгласила независимость в марте 1992 года, ее судьба была решена. В следующем месяце лидеры боснийских сербов заявили о создании Республики Сербской, а югославская армия вошла, чтобы помочь им защитить эту территорию и «очистить» ее.

Сербско-хорватские и сербско-боснийские войны нанесли ужасный урон их народам. Хотя первоначально между более или менее регулярными армиями велись некоторые боевые действия, особенно в таких стратегических городах, как Сараево или Вуковар и вокруг них, большая часть боевых действий велась нерегулярными войсками, в частности сербскими нерегулярными войсками. Они были никем иным, как бандами головорезов и преступников, вооруженных Белградом и возглавляемых или профессиональными бандитами вроде «Аркана» (Желько Ражнатовича), который со своей «Сербской добровольческой гвардией» истребил сотни людей в восточных районах Хорватии и Боснии, или же бывшими югославскими армейскими офицерами вроде подполковника Ратко Младича (которого американский дипломат Ричард Холбрук назвал «харизматичным убийцей»), который с 1992 года возглавлял силы боснийских сербов и помог осуществить первые нападения на хорватских деревенских жителей, которые жили в преимущественно сербских поселениях в Краине.

Главной стратегической целью было не столько поражение противостоящих сил, сколько изгнание несербских граждан из их домов, земель и предприятий на территориях, на которые претендовали сербы.[460] Такой «этнической чисткой» — новый термин для очень старой практики — занимались все стороны, но сербские силы были далеко впереди остальных по масштабам этого преступления. В дополнение к тем, кто был убит (по оценкам, 300 000 человек к концу боснийской войны), миллионы были вынуждены покинуть страну. За период с 1988 по 1992 год число обращений в Европейское сообщество с просьбой о предоставлении убежища выросло более чем в три раза: только в 1991 году Германия столкнулась с просьбами о предоставлении убежища от 256 000 беженцев. В первый год войн в Хорватии и Боснии 3 миллиона человек из Югославии (каждый восьмой из довоенного населения) искали убежища за рубежом.

Поэтому международное сообщество было довольно хорошо осведомлено о югославской трагедии, которая разворачивалась в режиме реального времени на телевизионных экранах по всему миру, демонстрируя ужасные картины голодающих мусульман в сербских лагерях для военнопленных. Европейцы первыми попытались вмешаться, отправив министерскую группу ЕС в Югославию в июне 1991 года — именно по этому случаю Жак Поос, министр иностранных дел Люксембурга, произнес свою бессмертную фразу том, что наступил «час Европы». Однако, несмотря на создание комиссий высокого уровня, которые должны разобраться с тем, что творится, быть посредниками и предоставлять предложения для решения конфликта, Европейское сообщество и его различные инстанции оказались беспомощными — не в последнюю очередь потому, что ее члены разделились на тех, кто, как Германия и Австрия, поддерживали республики, которые хотели отделиться, и тех, кто во главе с Францией стремились удержать имеющиеся границы и государства и, в частности, по этой причине были неравнодушными к Сербии.

Поскольку США (а следовательно, и НАТО) решительно отказывались в это ввязываться, оставалась только ООН. Но помимо введения санкций в отношении Белграда, ООН мало что могла сделать. Исторически сложилось так, что контингенты под мандатом ООН вводились в охваченные войной регионы и страны для обеспечения и поддержания мира: но в Югославии еще не было мира, который нужно было бы поддерживать, и не существовало ни воли, ни средств, чтобы его установить. Как и в случае Гражданской войны в Испании, якобы нейтральная позиция международного сообщества, по сути, оказывала поддержку агрессору в гражданском конфликте: международное эмбарго на поставки оружия, наложенное на бывшую Югославию, ничем не помогло, чтобы сдержать сербов, которые могли рассчитывать на значительную оборонную промышленность бывшей югославской федерации, но существенно ограничивало боснийских мусульман в их борьбе, и в большой степени послужило причиной их значительных военных потерь между 1992 и 1995 годами.

Единственным практическим достижением международного сообщества до 1995 года было размещение 14-тысячного контингента миротворцев ООН в Хорватии, чтобы разделить хорватов и сербов после того, как боевые действия прекратились, а впоследствии — дислокации в некоторых боснийских городах, обозначенных как «безопасные зоны», нескольких сотен ооновских миротворцев в голубых касках, которые должны были защитить беженцев (в основном мусульман), которые собирались в тех районах и количество которых все более возрастало. Позже, по распоряжению ООН, в некоторых частях Боснии установили «бесполетные зоны»: их целью было ограничить Югославию в возможности ставить под угрозу мирное население (и нарушать введенные ООН санкции).

Возможно, большее долгосрочное значение имело создание в Гааге в мае 1993 года Международного трибунала по военным преступлениям. Само существование такого суда подтверждало то, что к настоящему времени было очевидно, — что военные преступления совершались всего в нескольких десятках миль к югу от Вены. Но поскольку большинство предполагаемых преступников, включая Младича и его коллегу боснийского серба Радована Караджича (Президента Республики Сербской), активно продолжали безнаказанно совершать преступления, суд пока что оставался призрачной и неуместной декорацией.

Ситуация начала меняться лишь в 1995 году. До того момента все разговоры о внешнем вмешательстве заводились в тупик аргументами (которые энергично отстаивали французские и британские офицеры внутри сил ООН), что боснийские сербы сильны, решительны и хорошо вооружены. Их не стоит провоцировать: считалось, что любая серьезная попытка навязать мирное урегулирование в Боснии против их воли или интересов была бы не только несправедливой, но и могла бы навредить... Такую логику из Белграда хитро поощрял Милошевич, который, впрочем, несколько неубедительно утверждал, что мало влияет на решение своих собратьев-сербов в Боснии.

Получив таким образом практически полный карт-бланш, боснийские сербы все же перестарались. Несмотря на то, что международное сообщество в целом согласилось, что «Мусульманско-хорватская» Федерация (образованная в марте 1994 года на церемонии в Вашингтоне, которая положила конец хорватско-мусульманским боям) должна получить 51% территории новой федеральной Боснии, тогда как сербы — 49%, сербские лидеры, базирующиеся в городе Пале не обратили на это внимания и продолжили наступление. В феврале 1994 года их силы выпустили минометный снаряд с окружающих гор на рынок Сараево, убив шестьдесят восемь человек и ранив еще сотни. После этого НАТО — при поддержке ООН — пригрозило авиаударами в случае дальнейших атак, и наступило временное затишье.

Но в мае 1995 года, в отместку за некоторые военные успехи Боснии и успешное возвращение Хорватией Краины (которое опровергло миф о сербской непобедимости), сербские обстрелы Сараево возобновились. Когда самолеты НАТО в ответ разбомбили объекты боснийских сербов, сербы захватили 350 миротворцев ООН в качестве заложников. Перепугавшись за судьбу своих солдат, западные правительства призвали ООН и НАТО остановиться. Международное присутствие, нисколько не сдерживающее сербов, теперь предлагало им дополнительное прикрытие.

Осмелев от такого проявления малодушия Запада, 11 июля силы боснийских сербов под командованием Младича вошли в один из так называемых «безопасных районов» ООН, город Сребреница в восточной части Боснии, к тому времени переполненный испуганными мусульманскими беженцами. Сребреница была официально «защищена» не только мандатом ООН, но и миротворческим контингентом численностью 400 вооруженных голландских солдат. Однако когда вошли люди Младича, нидерландский батальон сложил оружие и не оказывал никакого сопротивления, пока сербские войска прочесывали группы мусульман, систематически отделяя мужчин и юношей от остальных. На следующий день, после того, как Младич[461] дал «честное слово офицера», что мужчинам не причинят вреда, его солдаты вывели мужчин-мусульман, включая мальчиков в возрасте тринадцати лет, в поля вокруг Сребреницы. В течение следующих четырех дней почти все они — 7400 человек — были убиты. Нидерландские солдаты, целые и невредимые, вернулись домой.

Сребреница стала худшим массовым убийством в Европе со времен Второй мировой войны: военное преступление масштаба Орадура, Лидице или Катыни, совершенное на глазах у международных наблюдателей. На протяжении нескольких дней новости о том, что произошло в Сребренице, облетели весь мир. Однако единственным немедленным ответом было официальное предупреждение НАТО сербам о том, что в случае нападения на другие «безопасные районы» будут возобновлены воздушные удары. Лишь через семь недель, 28 августа, международное сообщество наконец дало ответ — и только потому, что боснийские сербы, вполне обоснованно считая, что им дали зеленый свет на совершение убийств, когда они пожелают, допустили ошибку, второй раз обстреляв сараевский рынок: еще 38 мирных жителей, среди которых было много детей, погибли.

Теперь, наконец, НАТО начало действовать. Преодолев длительное сопротивление со стороны руководства ООН, некоторых европейских лидеров и даже части собственной армии, президент Клинтон разрешил проведение серьезных и целенаправленных бомбардировок, направленных на сокращение и в конечном итоге ликвидацию способности Сербии наносить дальнейший ущерб. Эти действия были запоздалыми, но они сработали. Хваленая сербская боевая машина развалилась. Столкнувшись с длительной, не ограниченной во времени атакой их позиций и без поддержки со стороны Милошевича (который теперь очень старательно подчеркивал свою непричастность к боевикам в Пале), боснийские сербы капитулировали.

Когда сербы вышли из игры, а США проявили активность, оказалось удивительно легко установить мир — или, по крайней мере, отсутствие войны — на Балканах. 5 октября президент Клинтон объявил о прекращении огня, заявив, что стороны договорились принять участие в мирных переговорах в США. 1 ноября переговоры начались на базе ВВС США в Дейтоне, штат Огайо. Три недели спустя они заключили соглашение, подписанное в Париже 14 декабря 1995 г.[462] Туджман представлял Хорватию, Алия Изетбегович выступала от имени боснийских мусульман, а Слободан Милошевич поставил подпись от имени Югославии и боснийских сербов.

По мнению американцев, целью Дейтонского соглашения было урегулировать югославские войны таким образом, чтобы Босния осталась целостной. Разделение означало бы победу для сербов (которые затем попытались бы присоединить свою часть и создать Великую Сербию своих националистических мечтаний) и стало бы началом международного одобрения этнических чисток как средства создания государства. Вместо этого была создана сложная трехсторонняя система управления, в рамках которой сербы, мусульмане и хорваты Боснии имели определенную степень административной и территориальной автономии, но в рамках единого боснийского государства, внешние границы которого оставались бы неизменными.

Таким образом, формально Босния пережила гражданскую войну. Но последствия террора и изгнания не могли быть отменены. Большинство изгнанных из своих домов (прежде всего мусульмане) так и не вернулись, несмотря на заверения и поддержку местных и международных властей. На самом деле «чистки» продолжались: на этот раз им подлежали сербы. Загреб целенаправленно выселял их с недавно отвоеванной Краины, а собственное вооруженное ополчение заставляло их покидать свои дома в Сараево и других городах и переселяться туда, где преобладали сербы. Но в целом мир был сохранен, и Босния была объединена контингентом НАТО численностью 60 000 человек, действующим в качестве Сил по осуществлению IFOR (позже Сил по стабилизации SFOR), и гражданским Верховным представителем, уполномоченным управлять страной до тех пор, пока она не сможет взять на себя ответственность за свои собственные дела.[463]

И Высокий представитель, и международные войска до сих пор в Боснии и на время написания этой книги (через десять лет после Дейтона) продолжают присматривать за ее делами, что свидетельствует о плачевном состоянии страны после войны и о дальнейшем враждебном отношении и отсутствие сотрудничества между тремя общинами.[464] В Боснии появилось множество международных учреждений: правительственных, межправительственных и неправительственных. Действительно, боснийская экономика после 1995 года почти полностью зависела от присутствия и расходов этих учреждений. По оценкам Всемирного банка от января 1996 года, для восстановления Боснии потребуется 5,1 миллиарда долларов в течение трех лет. Этот прогноз оказался невероятно оптимистичным.

Как только боснийская война закончилась и появились различные международные агентства, призванные помочь обеспечить мир, международный интерес пошел на убыль. Европейский Союз, как всегда, был занят собственными институциональными проблемами; внимание Клинтона было приковано к другим вещам: сперва — в национальной предвыборной кампании, а затем — к расширению НАТО и нестабильности в ельцинской России. Но даже несмотря на то, что Словения, Хорватия и Босния теперь якобы были независимыми государствами, югославская проблема не была решена. Слободан Милошевич все еще контролировал то, что осталось от его страны, и проблема, благодаря которой он пришел к власти в первую очередь, вот-вот должна была взорваться.

Сербские албанцы продолжали страдать от дискриминации и репрессий — теперь, когда международное сообщество направила свое внимание на кризис, что проходил севернее, они стали более уязвимыми, чем когда-либо. После Дейтона позиции Милошевича в мире определенно улучшились: хоть ему и не удалось избавиться от всех санкций (именно ради этого он так активно сотрудничал с американцами в их стремлении установить мир в Боснии), Югославия вышла из изоляции, в которой находилась ранее. Поэтому после ряда личных поражений и критики сербских политиков-националистов в Белграде, которые критиковали его за компромиссы с «врагами» Сербии, Милошевич вернулся к вопросу Косово.

К весне 1997 года Элизабет Рен, специальный докладчик ООН по правам человека, уже предупреждала о надвигающейся катастрофе в крае Косово, поскольку Белград подавил тамошнее албанское большинство, отклонив все требования о местной автономии и лишив местное население даже минимального институционального представительства. Игнорируя беспомощное умеренное руководство Ибрагима Руговы, молодое поколение албанцев — вооруженное и поощряемое соседней Албанией — отказалось от ненасильственного сопротивления и все чаще пополняло ряды Армии освобождения Косово (АОК). Возникшая в Македонии в 1992 году, ОАК была готова к вооруженной борьбе за независимость Косово (и, возможно, к союзу с Албанией). Ее тактика, состоящая в основном из партизанских нападений на изолированные полицейские участки, дала Милошевичу возможность осудить все албанское сопротивление как «террористическое» и санкционировать чрезвычайно жесткую операцию. В марте 1998 года, после того как сербские силы, вооруженные минометами и поддерживаемые боевыми вертолетами, убили и ранили десятки людей в ходе массовых убийств в Дренице и других албанских деревнях, международное сообщество наконец откликнулось на мольбы Руговы и и начало следить за ситуацией более пристально. Но когда и США, и ЕС заявили о том, что они «потрясены жестокостью полиции в Косово», Милошевич с вызовом ответил, что «терроризм, направленный на то, чтобы вынести проблему на международный уровень, больше всего навредит тем, кто прибегает к таким средствам».

Теперь все руководство косовских албанцев, большинство из которых выехали или скрывались, решило, что их общину может спасти только полное отделение от Сербии. Тем временем США и страны «Контактной группы» продолжали пытаться выступить посредниками между Милошевичем и албанцами — частично для того, чтобы найти «справедливое» решение, частично для предотвращения более широкой войны на южных Балканах. Такие опасения были обоснованы: если Югославию не удастся заставить прилично обращаться со своими албанскими гражданами — и они решат отделиться, — это может иметь серьезные последствия для соседней Македонии с ее многочисленным и недовольным албанским меньшинством.

Новая независимая Македония, известная по настоянию греков как Бывшая югославская Республика Македония (БЮРМ),[465] была исторически чувствительной зоной. Ее границы с Болгарией, Грецией и Албанией оспаривались как до, так и после обеих мировых войн. На нее с подозрением смотрели все соседи, от которых маленькое государство, не имеющее выхода к морю, полностью зависело в плане торговли и доступа к внешнему миру. И ее выживание после распада Югославии ни в коем случае нельзя было считать гарантиронным. А если бы Македония рухнула, в конфликт могли быть втянуты Албания, Болгария, Греция и даже Турция.

Поэтому жестокость Милошевича и массовое истребление албанцев в Косово непременно должно было вызвать неодобрение, а в конечном итоге и вторжение западных держав. Интересно, что он, похоже, так до конца этого и не понял, несмотря на ряд предупреждений в течение лета 1998 года от государственного секретаря США Мадлен Олбрайт (которая сказала, что считает Милошевича «лично ответственным»), президента Франции Жака Ширака и генерального секретаря НАТО Хавьера Соланы. Как и Саддам Хусейн за несколько лет до того, Милошевич был глух и изолирован от западного мнения, и чрезмерно уверен в своей способности манипулировать иностранными государственными деятелями и маневрировать между ними.

В этом был виноват не только Милошевич. Польщенный частыми визитами некоторых американских дипломатов, тщеславно самоуверенный в своих переговорных способностях, Милошевич имел веские основания думать, что на Западе его воспринимают не как непримиримого врага, а как привилегированного собеседника.[466] Кроме того, югославский диктатор был хорошо осведомлен о негативном отношение международного сообщества к дальнейшему переделу международных границ. Еще в июле 1998 года, несмотря на очевидные доказательства того, что ситуация в Косово уже стала безнадежной, «контактная группа» министров иностранных дел публично отрицала независимость как возможное решение.

Чего не смог понять Милошевич, так это того, как повлияла боснийский катастрофа на мнение международного сообщества. Права человека, включая этнические чистки, теперь повсюду были в приоритетах повестки дня, хотя бы из-за гложущей коллективной вины за предыдущую неспособность мира действовать вовремя. В июне 1998 года Трибунал по военным преступлениям в Гааге объявил себя компетентным осуществлять юрисдикцию в отношении преступлений, совершенных в Косово, — Луиза Арбур, главный прокурор, утверждала, что масштабы и характер боевых действий в регионе в соответствии с международным правом можно классифицировать как вооруженный конфликт, — а 19 июля Сенат США призвал должностных лиц Гааги предъявить Милошевичу обвинение в «военных преступлениях, преступлениях против человечности и геноциде».

Вероятность таких обвинений быстро росла. Специальные полицейские отряды, сформированные Сербией, не только убивали сотни албанских «террористов»; появлялось все больше свидетельств, что под прикрытием этого конфликта Белград планировал «побудить» перемещения албанского населения, заставив его покинуть свою землю и средства для существования, чтобы спастись от смерти. В течение зимы 1998-1999 годов появлялись сообщения о действиях сербской полиции — иногда в ответ на нападения АОК, чаще всего сопровождающиеся массовыми казнями одной или нескольких больших семей, — направленных на то, чтобы терроризировать целые общины, заставляя их покидать свои деревни и бежать через границы в Албанию или Македонию.

Международная реакция становилась все более противоречивой. США и большинство их партнеров по НАТО открыто выступали за ту или иную форму военного вмешательства от имени осажденных албанцев еще в октябре 1998 года. Но в ООН (которая должна была бы санкционировать такое вмешательство в якобы «внутренние» дела суверенного государства) была мощная оппозиция со стороны Китая и России, парламент которой принял резолюцию, которая квалифицировала любые будущие действия НАТО как «незаконную агрессию». В рамках ЕС и НАТО Греция по своим собственным мотивам выступала против любого вмешательства в югославские дела. Тем временем Украина и Беларусь предложили «безоговорочную солидарность» и «моральную поддержку» своим братьям-славянам в Сербии.

Очевидная тупиковая ситуация могла бы продолжаться бесконечно, если бы Белград не повысил ставку серией жестоких массовых убийств в начале 1999 года, сначала 15 января в деревне Рачак на юге Косово, а затем в марте по всей провинции. Нападение в Рачаке, в ходе которого были убиты 45 албанцев (23 из них, по-видимому, казнены), послужило, наконец, — как и массовая резня на рынке в Сараево — стимулированию международного сообщества к действиям.[467] После бесплодных переговоров в Рамбуйе между Мадлен Олбрайт и югославской делегацией, которые закончились предсказуемым отказом Белграда вывести свои войска из Косово и признать иностранное военное присутствие там, вмешательство стало неизбежным. 24 марта, несмотря на отсутствие официального одобрения ООН, корабли, самолеты и ракеты НАТО вступили в бой над Югославией, фактически объявив войну белградскому режиму.

Последняя югославская война длилась чуть более трех месяцев, в течение которых силы НАТО нанесли серьезный ущерб самой Сербии, но только частично смогли остановить процесс изгнание албанского населения из Косова: в течение войны 865 тысяч беженцев (половина албанского населения Косово) бежали в импровизированные лагеря на территории Черногории, Боснии, Албании и этнически албанских регионов Западной Македонии. Но, несмотря на неосторожное публичное заявление президента Клинтона о том, что не должно быть задействовано никаких наземных войск НАТО, что обязывало альянс вести войну с воздуха с неизбежными неудачами, которые играли на руку югославской пропаганде и сербскому культу жертвенности, исход был предрешен. 9 июня Белград согласился вывести все свои войска и полицию из Косово, наступление НАТО было приостановлено, а ООН предоставила мандат на «временную» оккупацию провинции «Силами для Косово» (KFOR) под эгидой НАТО.

Оккупация Косово обозначала конец десятилетнего цикла югославских войн, а также начало конца самого Милошевича. Его авторитет был подорван этой последней и худшей неудачей для сербского националистического проекта, Милошевич потерпел сокрушительное поражение на президентских выборах в Югославии в сентябре 2000 года от кандидата от оппозиции Воислава Коштуницы. Когда Милошевич цинично признал, что у Коштуницы действительно больше голосов, но отрыв такой незначительный, что нужен второй тур, он вызвал бурю народного протеста среди самих долготерпеливых сербов. Десятки тысяч протестующих вышли на улицы Белграда, и 5 октября Милошевич наконец признал поражение и ушел в отставку. Шесть месяцев спустя правительство Сербии, все больше нуждающееся в экономической помощи Запада, согласилось арестовать Милошевича и передать его Гаагскому трибуналу, где ему были предъявлены обвинения в геноциде и военных преступлениях.[468]

Кто был виноват в трагедии Югославии? Бесспорно, ответственность лежала на многих. Организация Объединенных Наций поначалу не проявила особого беспокойства — ее неадекватный и равнодушный генеральный секретарь Бутрос Бутрос-Гали назвал войну в Боснию «войной богачей», — и когда ее представители прибыли на Балканы, они провели большую часть своего времени, блокируя любые решительные военные действия против преступников. Европейцы были немногим лучше. В частности, Франция демонстрировала явное нежелание возлагать любую вину за ход событий на Сербию — и вообще подчеркнуто старалась ни во что не ввязываться.

Поэтому, когда в сентябре 1990 года Вашингтон попытался включить Югославию в повестку дня предстоящего саммита ОБСЕ в Париже, Франсуа Миттеран обвинил американцев в «чрезмерной драматизации» и отказался. Четыре месяца спустя, когда этот вопрос возник снова, министерство иностранных дел Франции заявило, что теперь было «слишком поздно» для иностранного вмешательства. Париж оставался таким же несговорчивым, даже после того как международные силы были были вынуждены вмешаться: французский генерал Бернар Жанвье, командующий Силами защиты ООН в Боснии, лично запретил воздушные удары против сил боснийских сербов в Сребренице.[469] Что касается правительства Нидерландов, то оно зашло так далеко, что наложило вето на любые удары НАТО по опорным пунктам боснийских сербов до тех пор, пока все голландские солдаты благополучно не покинут страну.

Другие страны повели себя ненамного лучше. Хотя Лондон в конце концов и поддержал требования США относительно вмешательства, в первые, решающие годы югославского конфликта британское правительство втихаря препятствовало любому прямому вмешательству со стороны ЕС или НАТО. Кроме того, Британия постыдно повела себя с югославскими беженцами: в ноябре 1992 года, когда поток отчаявшихся, бездомных боснийцев достиг пика, Лондон заявил, что ни один босниец не сможет въехать в Соединенное Королевство без визы. Со стороны коварного Альбиона это был апогей цинизма. Поскольку в Сараево не было британского посольства, которое могло бы выдавать такие визы, боснийская семья могла получить их только в том случае, если бы приехала в британское посольство в другой стране... а тогда британское правительство могло бы заявить (и так и делало), что, поскольку они уже где-то нашли приют, Британия их не впустит. Таким образом, в то время как Германия, Австрия и скандинавские страны щедро приняли сотни тысяч югославских беженцев в период с 1992 по 1995 год, в Великобритании фактически наблюдалось сокращение числа просителей убежища в эти же годы.

Хотя Вашингтону потребовалось необычайно много времени, чтобы сосредоточиться на событиях на Балканах, как только США начали там действовать, их послужной список заметно улучшился. Действительно, тот факт, что именно с подачи американцев начинался каждый этап международного вмешательства, было источником постоянного унижения для западноевропейских союзников. Но США также тянули время — в основном потому, что американский оборонный истеблишмент не хотел идти ни на какие риски, а многие американские политики продолжали считать, что их страны этот конфликт не касается. Идею привлечения сил НАТО в этих новых обстоятельствах — или мысль о том, что США в одностороннем порядке могут вмешаться во внутренние дела суверенного государства, с которым у них не было разногласий, — продвинуть было непросто. Как в разгар войны в Боснии заметил государственный секретарь Уоррен Кристофер, это была «адская проблема».

Что касается самих югославов, то с честью не вышел никто. Крах югославской федеральной системы был спровоцирован Белградом, но Любляна и Загреб не скорбели об этом. Несомненно, боснийские мусульмане имели лишь ограниченные возможности для совершения собственных военных преступлений — по большей части они становились объектом агрессии других народов. Они потеряли больше всех, а уничтожение Сараево оплакивали особенно. В своих скромных масштабах боснийская столица была поистине космополитичным городом: возможно, последним из многонациональных, многоязычных, универсальных городских центров, которые когда-то были славой Центральной Европы и восточного Средиземноморья. Его отстроят, но он никогда не станет таким, как прежде.

С другой стороны, вооруженные хорваты несут ответственность за бесчисленные акты насилия в отношении гражданских лиц — по указанию Загреба и по собственной инициативе. В Мостаре, городе на западе Боснии с необычно высоким процентом межконфессиональных браков, хорватские экстремисты намеренно начали изгонять мусульман и смешанные семьи из западной половины города. Затем вместо них заселили хорватских крестьян, которых пригнал в город и радикализировал собственный опыт этнических чисток в селах, и взяли в осаду мусульманские восточные районы. Тем временем в ноябре 1993 года они целенаправленно уничтожили османский мост XVI века через реку Неретву, символ единого городского прошлого.

Хорватам, таким образом, было нечем похвастаться — из всех посткоммунистических лидеров, вынырнувших из-под обломков, Франьо Туджман был одним из самых отталкивающих. С бόльшим усердием, чем кто-либо другой, он постарался стереть югославское прошлое из памяти своих сограждан: к марту 1993 года само слово «Югославия» было удалено из учебников, книг, энциклопедий, названий книг и карт, опубликованных в новой Хорватии. Только после смерти Туджмана основанное им хорватское государство смогло убедительно взять на себя роль кандидата в члены международного сообщества.

Но в итоге главную ответственность за югославскую катастрофу должны взять на себя сербы и их избранный лидер Слободан Милошевич. Именно жажда власти Милошевича заставила другие республики выйти из федерации. Именно Милошевич поощрял сербов в Хорватии и Боснии создать территориальные анклавы и поддержал их своей армией. И именно Милошевич отдал указание и возглавил систематическое насилие над албанским населением Югославии, которое привело к войне в Косово.

Действия Белграда были катастрофой для сербов во всем мире. Они потеряли свои земли в хорватском регионе Краина; они были вынуждены признать независимую Боснию и отказаться от планов создания из нее суверенного сербского государства; они потерпели поражение в Косово, из которого с тех пор бежала большая часть сербского населения в обоснованном страхе перед албанским возмездием; а в распадающемся государстве Югославия (от которого даже Черногория стремилась отделиться) их уровень жизни упал до исторического минимума. Этот ход событий еще больше усилил давнюю склонность сербов к коллективной жалости к себе из-за несправедливости истории, так что вполне возможно, что в долгосрочной перспективе сербы потеряли в югославских войнах больше всех. То, что сегодня даже Болгария и Румыния опережают Сербию по уровню жизни и перспективам на будущее, что свидетельствует о состоянии их страны.

Но эта ирония судьбы не должно ослеплять нас относительно ответственности сербов. Ужасающая жестокость и садизм хорватской и боснийской войн — последовательное жестокое обращение, унижение, пытки, изнасилования и убийства сотен тысяч своих сограждан — были делом рук сербских мужчин, в основном молодых, доведенных до приступов иррациональной ненависти и безразличия к страданиям пропагандой и приказами местных главарей, управляемых из Белграда. То, что из этого получилось, не было таким уж удивительным: в Европе лишь за несколько десятилетий до того уже случалось так, что по всему континенту и под прикрытием военных действий рядовые люди совершали страшные преступления.

Конечно, сербская пропаганда ссылалась на историю, в частности в Боснии, — историю прошлых страданий, которые прятались за обманчивым спокойствием послевоенной жизни в Югославии. Но решение ворошить эти воспоминания, манипулировать ими и использовать в политических целях принимали люди — прежде всего один человек. Как Слободан Милошевич лицемерно отметил в разговоре с журналистом во время переговоров в Дейтоне, он никогда не думал, что войны в его стране продлятся так долго. Это, несомненно, правда. Но эти войны не просто вспыхнули из-за спонтанного этнического взрыва. Югославия не пала: ее подтолкнули. Она не умерла — ее убили.

Югославия была наиболее экстремальным случаем, но посткоммунистические преобразования происходили тяжело везде. Путь от авторитаризма к демократии в Португалии или Испании сопровождался ускоренной модернизацией отсталой аграрной экономики — комбинацией, с которой остальная Западная Европа была знакома по собственному прошлому. Но выход из коммунизма не имел прецедента. Долгожданный переход от капитализма к социализму был теоретизирован до тошноты в академиях, университетах и кофейнях от Белграда до Беркли; но никому не пришло в голову предложить план перехода от социализма к капитализму.

Из всего обременительного наследства, которое оставил по себе коммунизм, самым ощутимым была экономика. Отсталые промышленные предприятия Словакии, Трансильвании или Силезии сочетали в себе экономическую несостоятельность и экологическую безответственность. Эти две составляющие были тесно связаны между собой: отравление озера Байкал, смерть Аральского моря, кислотный дождь над лесами Северной Богемии стали не только экологической катастрофой, но и огромным долгом перед будущим. Прежде чем инвестировать в новые отрасли промышленности, надо было избавиться от старых, кроме того, кто-то будет должен компенсировать ущерб, который они причинили.

На восточных землях Германии счет за возмещение убытков коммунизма взяло на себя федеральное правительство. В течение последующих четырех лет Тройханд (Treuhand) (см. главу 17) потратил миллиарды дойчмарок на то, чтобы скупать и распродавать устаревшие промышленные заводы и фабрики, выплачивать помощь их сокращенным работникам и компенсировать — насколько это было возможно, последствия их работы. Но даже несмотря на то, что результаты были неоднозначными и почти довели федеральную казну до банкротства, бывшим восточным немцам все равно повезло: за их выход из коммунизма платила сильнейшая экономика Западной Европы. В других странах цена восстановления экономической жизни ложилась на плечи самих жертв.

Основной выбор, перед которым стояли посткоммунистические правительства, был такой: либо попытаться осуществить резкий, внезапный переход от субсидированной социалистической экономики к рыночному капитализму (подход «большого взрыва»), или же начать осторожно устранять или распродавать наиболее убыточные сектора «плановой экономики», в то же время как можно дольше сохраняя те компоненты, которые имели наибольшее значение для местного населения: дешевое жилье, гарантированные рабочие места, бесплатные социальные услуги. Первая стратегия более всего соответствовала теоремам свободного рынка, которым восхищалось новое поколение посткоммунистических экономистов и бизнесменов; вторая была более политически целесообразной. Проблема заключалась в том, что каждый подход в краткосрочной перспективе (а возможно, и не только в краткосрочной) означал большие и болезненные потери. В России Бориса Ельцина, где были применены оба подхода, экономика на протяжении восьми лет резко сократилась — в современной истории это было наибольшее сокращение крупной экономики в мирное время.

В Польше под решительным руководством Лешека Бальцеровича (сначала — на должности министра финансов, а впоследствии — во главе центрального банка страны) подход «большого взрыва» был применен впервые и наиболее последовательно. Бальцерович утверждал, что его страна фактически неплатежеспособна и точно не восстановится без международной помощи. Но поступление этой помощи было бы невозможно, если бы Польша не сформировала надежных институтов, которые могли бы успокоить западных банкиров и кредитные учреждения. Другими словами, не Международный валютный фонд навязывал Польше жесткие меры; скорее действуя на опережение, чтобы не нарваться на критику МВФ, Польша должна заслужить и получить необходимую ей помощь. И единственным способом сделать это было действовать быстро, пока не утихла посткоммунистическая эйфория и прежде чем люди не осознали, насколько болезненным будет этот процесс.

Поэтому 1 января 1990 года первое посткоммунистическое правительство Польши начало амбициозную программу реформ: накопление валютных резервов, отмену контроля над ценами, ограничение кредитов и ликвидацию субсидий (то есть позволяло предприятиям обанкротиться) — и все это за счет внутренних реальных зарплат, которые сразу же упали примерно на 40%. За исключением открытого признания того, что безработица неизбежна (ее последствия были смягчены благодаря основанию фонда поддержки и помощи в получении новой профессии для тех, кто остался без работы), все это не очень отличалось от того, что уже дважды безуспешно пытались сделать на протяжении 1970-х. Другим был политический климат.

В соседней Чехословакии под руководством министра финансов (а позже — премьер-министра) Вацлава Клауса реализовали аналогичную амбициозную программу, которая делала дополнительный упор на конвертации валюты, либерализации внешней торговли и приватизации — все в соответствии с нескрываемо обожаемым «тетчеризмом» Клауса. Как и Бальцерович, и некоторые молодые кремлевские экономисты, Клаус предпочитал «шоковую терапию»: в социалистической экономике он не видел ничего, что было достойно сохранения, а следовательно, и никаких преимуществ в том, чтобы откладывать переход к капитализму.

Другую крайность представляли люди вроде Мечиара в Словакии, Илиеску в Румынии и премьер-министра (а впоследствии — президента Украины Леонида Кучмы). Они боялись разочаровать своих избирателей, а потому оттягивали начало изменений, насколько это было возможно (первую «программу экономических реформ» в Украине объявили в октябре 1994 года), и продемонстрировали особое нежелание либерализовать внутренние рынки или уменьшать долю государственной собственности в экономике. В сентябре 1995 года Кучма защищал свою позицию — в знакомых историкам этого региона формулировках, — предостерегая от «слепого копирования иностранного опыта».

После преодоления экономического кризиса в начале 1990-х годов первый эшелон бывших коммунистических государств возродился на более надежной основе, способной привлечь западных инвесторов и обеспечить возможное вступление в Европейский Союз. Относительный успех польской или эстонской экономической стратегии по сравнению с состоянием Румынии или Украины был очевиден любому стороннему наблюдателю: на уровне активности малого бизнеса или даже общественного оптимизма более успешные восточноевропейские страны показывали лучшие результаты, чем даже бывшая Восточная Германия, несмотря на очевидные преимущества последней.

Напрашивается вывод, что более «прогрессивные» посткоммунистические страны вроде Польши, Чешской Республики, Эстонии, Словении и, возможно, Венгрии, смогли на протяжении нескольких сложных лет преодолеть пропасть между государственным социализмом и рыночным капитализмом, хотя и за счет их пожилых и малоимущих граждан; тогда как второй ряд Балканских государств и стран бывшего Советского Союза остался барахтаться позади, сдерживаемый некомпетентными и коррумпированными руководящими элитами, которые не могли и не хотели думать о необходимых изменениях.

Это верно в широком смысле. Но даже без Клауса или Бальцеровича или их венгерских и эстонских коллег некоторые бывшие коммунистические государства справлялись с переходом к рыночной экономике лучше, чем другие: либо потому, что они уже приступили к ней до 1989 года, как мы видели, либо потому, что их искажения советской эпохи не были такими патологическими, как у их менее удачливых соседей (в этом смысле очень показательно сравнение Венгрии и Румынии). И, конечно, чудеса экономических преобразований, которые демонстрировали столичные города некоторых стран — например, Прага, Варшава или Будапешт, — не всегда были повторены в их отдаленных регионах. Как в прошлом, так и сегодня реальные границы в Центральной и Восточной Европе проходят не между странами, а между процветающими городскими центрами и заброшенной и обедневшей сельской глубинкой.

Гораздо более показательным, чем различия между посткоммунистическим опытом этих стран, является их сходство. В конце концов, в каждой стране новые правящие элиты стояли перед одним и тем же стратегическим выбором. «Романтика свободного рынка», как пренебрежительно выразился российский премьер Виктор Черномырдин в январе 1994 года, захватила всех. Такими же были и общие экономические цели: либерализация экономики, переход к той или иной форме свободного рынка и доступ к Европейскому Союзу — с его соблазнительными перспективами иностранных потребителей, инвестиций и региональных фондов поддержки, чтобы облегчить боль демонтажа командной экономики. К таким результатам стремились практически все — и в любом случае, как казалось большинству, альтернативы не было.

Если в публичной политике посткоммунистических обществ и были большие расхождения, то не потому, что мнения общественности в этих странах сильно расходились относительно направления, в котором должны идти эти страны, и как туда добраться. Реальная проблема заключалась в том, как распорядиться ресурсами. Экономика коммунистических государств, возможно, была искаженной и неэффективной, но она включала огромные и потенциально прибыльные активы: энергию, полезные ископаемые, оружие, недвижимость, средства связи, транспортные сети и многое другое. Более того, в постсоветских обществах единственными людьми, которые знали, как управлять лабораторией, фермой или фабрикой, которые имели опыт международной торговли или управления крупным учреждением, и которые знали, как делать дела, были те же самые люди из партии — интеллигенция, бюрократия и номенклатура.

Именно эти люди находились у руля в своих странах после 1989 года не меньшей степени, чем раньше, — по крайней мере, до тех пор, пока не появится новое, посткоммунистическое поколение. Но теперь они будут действовать в новом образе: вместо того, чтобы работать на партию, они будут состоять в различных политических партиях, конкурирующих за власть; и вместо того, чтобы работать на государство, они будут независимыми операторами на конкурентном рынке навыков, товаров и капитала. Когда государство продавало свою долю во всех отраслях, от прав на добычу до жилых многоэтажек, именно эти мужчины (а в основном это были именно мужчины, за исключением будущего премьер-министра Украины Юлии Тимошенко) стояли за продажей и покупкой.

Согласно мантре, которая распространилась по посткоммунистической Европе, капитализм связан с рынками. А рынки означают приватизацию. Распродажа товаров, находящихся в государственной собственности, в Восточной Европе после 1989 года не имела исторического прецедента. Культ приватизации в Западной Европе, набиравший обороты с конца семидесятых (см. главу 16), служил примером для хаотичного выхода из государственной собственности на Востоке, но в остальном у них было очень мало общего. Капитализм в том виде, в каком он сформировался в атлантическом мире и Западной Европе в течение четырех столетий, сопровождался законами, институтами, правилами и практикой, от которых он критически зависел в своем функционировании и своей легитимности. Во многих посткоммунистических странах такие законы и институты были совершенно неизвестны — и опасно недооценивались тамошними неофитами-сторонниками свободного рынка.

В результате приватизация превращалась в клептократию. Ее самым беззастенчивым проявлением была Россия под властью Бориса Ельцина и его друзей, когда пост-переходная экономика перешла в руки узкого круга лиц, которые стали просто невероятно богатыми: в 2004 году тридцать шесть российских миллиардеров («олигархов») присвоили около 110 миллиардов долларов — четверть всего внутреннего продукта страны. Различие между приватизацией, взяточничеством и простым воровством почти исчезло: того, что можно украсть — нефти, газа, минералов, драгоценных металлов, трубопроводов, — было так много, а на пути их хищению не стоял никто и ничто. Государственные активы и учреждения были разделены и перераспределены друг другу должностными лицами, которые хватали и присваивали буквально все, что перемещалось или могло быть юридически передано частным сторонам.

Россия была худшим примером, но Украина ушла от нее недалеко. Кучма и другие политики были избраны при огромной денежной поддержке «бизнесменов» в виде авансовых платежей ради получения доходов в будущем: в постсоветской Украине, как хорошо понимали эти люди, власть вела к деньгам, а не наоборот. Государственные активы, ссуды или субсидии просто проходили сквозь руки правительства в карманы нескольких кланов, а их большая часть оседала на личных счетах за рубежом. Новые «капиталисты» в этих странах фактически ничего не зарабатывали; они просто отмывали государственные активы в частных интересах.

Так же как и при коммунизме, процветало кумовство, только для гораздо большей личной выгоды: когда украинское предприятие «Криворожсталь», один из крупнейших металлургических комбинатов в мире — с 42 тысячами сотрудников и годовым доходом (до уплаты налогов) в 300 миллионов долларов (в стране, где средний месячный доход составил 95 долларов), — запоздало выставили на продажу в июне 2004 года, никто в Киеве не удивился тому, что успешным «победителем торгов» стал Виктор Пинчук, один из богатейших бизнесменов страны и зять украинского президента.

В Румынии и Сербии государственные активы постигла та же участь или они вообще не были распроданы; местные политические вожди отказались от первоначальных разговоров о приватизации и предпочли сохранить свою власть и влияние старым способом. Румынам, которые как и албанцы, искали скорой выгоды от появления рыночной экономики, взамен предлагали финансовые пирамиды с обещаниями огромных быстрых прибылей без рисков. На пике своей популярности в одной из таких операций, афере «Каритас», которая проходила с апреля 1992 по август 1994 года, участвовало около четырех миллионов человек — почти каждый пятый житель Румынии.

Как и в случае «легальной» приватизации, целью этих пирамид (в России они тоже были популярны) в основном было перевести наличные из частных рук в карманы мафии, основой которой были старые партийные сети и бывшие спецслужбы. Между тем, через четырнадцать лет после свержения Чаушеску, 66% румынской промышленности все еще находились в государственной собственности, хотя некоторые из наиболее прибыльных и привлекательных предприятий сменили хозяев. По понятным причинам иностранные инвесторы на протяжении многих лет боялись рисковать в таких странах своим капиталом: перспективу получить значительную прибыль омрачало хроническое отсутствие правовой защиты.

В других странах Центральной Европы баланс рисков благоприятствовал иностранным инвесторам, хотя бы потому, что перспектива вступления в ЕС ускоряла необходимые институциональные реформы и законодательные изменения. Несмотря на это, большая часть первоначальной приватизации в Венгрии или Польше состояла либо в преобразовании деятельности на черном рынке коммунистической эпохи в законный бизнес, либо в быстрой продаже наиболее жизнеспособных государственных предприятий местным предпринимателям при поддержке зарубежного капитала. Через три года после революции только 16% государственных предприятий Польши были проданы в частные руки. В Чешской Республике хитроумная ваучерная схема, предлагающая людям возможность приобретать акции государственных предприятий, должна была превратить граждан в нацию капиталистов: но ее главный эффект в течение следующих нескольких лет состоял в том, чтобы заложить основу для будущих скандалов и политической реакции против безудержной «спекуляции».

Одной из причин искажений, связанных с приватизацией в посткоммунистической Европе, было фактическое отсутствие участия Запада. Естественно, сначала Москва и Варшава кишели молодыми американскими экономистами, которые предлагали своим хозяевам научить их строить капитализм, а немецкие фирмы сразу же проявили особую заинтересованность в сравнительно прогрессивных коммунистических компаниях вроде чешского производителя автомобилей Škoda.[470] Но иностранные правительства практически никоим образом не были вовлечены, не было Плана Маршалла или чего-то отдаленно ему подобного — кроме как в России, куда на поддержку режима Ельцина из Вашингтона направляли значительные суммы в грантах и кредитах, которые опять же утекали в карманы друзей и спонсоров Ельцина.

Вместо этого иностранные инвестиции напоминали не устойчивые усилия, которые помогли после Второй мировой войны восстановить Западную Европу, а скорее бессистемное привлечение в частного сектора, которое происходило после Версальского договора: инвестирования, когда все идет хорошо, и изъятия инвестиций, когда дела идут не очень.[471] Таким образом, как и в прошлом, восточноевропейцам приходилось конкурировать с Западом на заметно неравных условиях, испытывая нехватку местного капитала и внешних рынков и имея возможность экспортировать только низкомаржинальные продукты питания и сырье, а также промышленные и потребительские товары, которые оставались дешевыми благодаря низкой заработной плате и государственным субсидиям.

Неудивительно, что многие новые посткоммунистические правительства, как и их предшественники в период между войнами, испытывали искушение защитить себя от политических издержек этой ситуации, введя меры защиты — в данном случае законы, ограничивающие возможность иностранного владения землей и компаниями. Несколько необоснованно критикуемые иностранными критиками как «националистические», эти отголоски предыдущих усилий по автаркии, как и следовало ожидать, мало чего достигли: ограничивая внешние инвестиции и искажая местный рынок, они просто еще больше подтолкнули процесс приватизации к коррупции.[472]

Таким образом, на каждого нечестного российского олигарха со вторым домом в Лондоне или Каннах или восторженного молодого польского бизнесмена с BMW и мобильным телефоном приходились миллионы недовольных пенсионеров и уволенных работников, для которых переход к капитализму был в лучшем случае сомнительной выгодой — не говоря уже о миллионах крестьян, которым нельзя было ни придумать другое занятие, ни сделать их экономически самостоятельными: в Польше к концу двадцатого века сельское хозяйство приносило всего 3% ВВП, но все еще охватывало одну пятую часть работающего населения. Во многих регионах продолжала буйствовать безработица, а с потерей работы терялись дешевые услуги и другие преимущества, которые в этих странах обычно предоставлялись вместе с рабочим местом. В условиях неуклонного роста цен, будь то из-за инфляции[473] или в ожидании вступления в Европу, у любого человека с фиксированным доходом или государственной пенсией (то есть большинство учителей, врачей и инженеров, которые когда-то были гордостью социализма) были веские основания для ностальгии по прошлому.

Много людей в Восточной Европе — особенно те, кому было за сорок — горько жаловались на свои потери в материальном обеспечении, дешевом питании, жилище и услугах; но это не означало, что они обязательно мечтали вернуться к коммунизму. Как объясняла пятидесятилетняя россиянка — бывший военный инженер, которая вместе с мужем-пенсионером жила на 448 долларов в месяц — зарубежным журналистам в 2003 году: «Мы бы хотели, чтобы наша жизнь была так же легка, как в Советском Союзе, чтобы гарантированно иметь хорошо стабильное будущее и низкие цены — вместе с этой свободой, которой раньше не было».

Опросы общественного мнения латышей, которые пришли бы в ужас при мысли о возвращении к русскому правлению, тем не менее свидетельствуют, что крестьяне были убеждены, что им было лучше в советские времена. Возможно, они правы, — и не только если они были крестьянами. В конце восьмидесятых, до революций, жители Восточной Европы были заядлыми киноманами. К 1997 году посещаемость кинотеатров в Латвии упала на 90%. То же самое было повсюду — в Болгарии она снизилась на 93%, в Румынии — на 94%, в России она упала на 96%. Интересно, что посещаемость кинотеатров в Польше в те же годы снизилась только на 77% процентов, в Чешской Республике — на 71%, в Венгрии — на 51%. %. В Словении почти вообще ничего не изменилось. Эти данные предполагают прямую связь между процветанием и посещением фильмов, и подтверждают объяснение, предложенное в одном болгарском опросе о том, почему люди реже ходят в кино: после падения коммунизма выбор фильмов стал лучшим... но люди больше не могли позволить себе купить билеты.

В этих условиях сложные и незавершенные экономические преобразования в Восточной Европе подталкивают к выводу о том, что, хотя их воплощение и не было образцовым, странно, что они вообще состоялись. То же самое можно сказать и о переходе к демократии. За исключением Чехословакии, ни в одном из бывших коммунистических обществ между Веной и Владивостоком не сохранилось никаких живых воспоминаний о подлинной политической свободе, и многие местные комментаторы пессимистично оценивали шансы на плюралистическую политику. Если капитализм без правовых ограничений быстро превращается в грабеж, то они боялись, что демократия — при отсутствии согласованных и понятных ограничений для публичных обсуждений и политической конкуренции — рискует превратиться в соревнование в демагогии. Такие опасения были небезосновательны. Сосредоточив власть, информацию, инициативу и ответственность в руках партийного государства, коммунизм породил общество людей, которые не просто с подозрением относились друг к другу и скептически относились к любым официальным заявлениям или обещаниям, но не имели опыта индивидуальной или коллективной инициативы и не имели какой-либо основы для осознанного общественного выбора. Не случайно важнейшим начинанием в сфере журналистики в постсоветских государствах было появление газет, которые пытались предоставлять достоверную информацию: «Аргументы и факты» — в Москве, «Факты», в Киеве.

Пожилые люди были хуже подготовлены для осуществления перехода к открытому обществу. Младшее поколение получило чуть лучший доступ к информации — начиная с зарубежного телевидения и радио, до все более популярного Интернета. Но хотя это сделало многих молодых избирателей в этих странах более космополитичными и даже искушенными, это также углубляло разрыв с их родителями, бабушками и дедушками. Опрос молодых словаков, проведенный через десять лет после обретения их страной независимости, выявил явный разрыв между поколениями. Молодые люди были совершенно оторваны от прошлого до 1989 года, о котором они мало знали; и наоборот, они жаловались, что в дивном новом мире посткоммунистической Словакии их родители были брошены на произвол судьбы и беспомощны: они не могли предложить ни помощи, ни совета своим детям.

Этот разрыв между поколениями будет иметь политические последствия повсюду, поскольку пожилые и более бедные избиратели периодически оказываются восприимчивыми к призывам партий, предлагающих ностальгические или ультранационалистические альтернативы вместо нового либерального консенсуса. Как и можно было предположить, эта проблема больше всего проявилась в некоторых частях бывшего Советского Союза, где были наибольшие изменения и потрясения, а демократии ранее не существовало. Крайне бедные, неуверенные в себе и обиженные на новое богатство крошечного меньшинства, пожилые — и не очень пожилые — избиратели в России и Украине особенно легко привлекались авторитарными политиками. Таким образом, хотя в посткоммунистических странах оказалось достаточно легко сочинить типовые конституции и создать демократические партии, совсем другим делом было формирование разборчивого электората. На первых выборах во всех странах выигрывали преимущественно либеральные или правоцентристские альянсы, которые способствовали свержению старого режима; но негативная реакция, вызванная экономическими трудностями и неизбежными разочарованиями, часто работала в пользу бывших коммунистов, которые теперь использовали на своих знаменах националистические лозунги.

Подобные перевоплощения старой номенклатуры были не такими уж и странными, как могло показаться сторонним наблюдателям. Национализм и коммунизм имели больше общего друг с другом, чем то или другое с демократией: у них был, так сказать, общий политический «синтаксис», в то время как либерализм был совершенно другим языком. Советский коммунизм и традиционные националисты имели по меньшей мере одного общего врага — капитализм, или «Запад», а их потомки оказались достаточно ловкими в манипулировании распространенным завистливым эгалитаризмом («по крайней мере, тогда мы все были бедны»), чтобы возложить вину за посткоммунистические беды на иностранное вмешательство.

Таким образом, не было ничего особенно странного в успехе Корнелиу Вадима Тудора, известного литературного льстеца при дворе Николае Чаушэску, который посвятил себя написанию од во славу Кондукэтора, прежде чем перейти от национал-коммунизма к ультранационализму. В 1991 году при поддержке диаспоры он основал партию «Великая Румыния», платформа которой сочетала ирредентистскую ностальгию с нападками на венгерское меньшинство и открыто поддерживала антисемитизм. На президентских выборах в декабре 2000 года каждый третий избиратель в Румынии голосовал за Тудора как за единственный приемлемый вариант — альтернативной кандидатурой был бывший коммунистический аппаратчик Ион Илиеску.[474]

Даже когда политики-националисты начинали как критики коммунизма — как в случае с российским «национально-патриотическим» движением «Память» — они достаточно легко проникались симбиотической симпатией к советскому прошлому, смешивая националистическое чувство ущербной агрессивности с ностальгией по советскому наследию и его памятникам. Аналогичное сочетание патриотической риторики с сожалением по утраченному миру советского авторитаризма было секретом успеха новых националистов в Украине, Беларуси, Сербии и Словакии; в Польше их коллегами были разнообразные аграрные и «народные» партии, которые появились в конце 1990-х, в частности очень популярная партия «Самооборона» Анджея Леппера.

Хотя перекрашенные коммунисты повсюду заключали союзы с подлинными националистами, призыв к прямому национализму оказался самым привлекательным и прочным в России. Это было неудивительно: по словам Владимира Жириновского, нового пламенного общественного деятеля, который построил свой избирательный имидж на бескомпромиссной традиционной русской ксенофобии, «русский народ стал самой униженной нацией на планете». Какими бы ни были его ограничения, Советский Союз был мировой державой: территориальным и культурным гигантом, легитимным наследником и продолжением имперской России. Его распад стал источником глубокого унижения для пожилых россиян, многие из которых разделяли негодование советских военных по поводу поглощения НАТО российского «ближнего Запада» и неспособности их страны предотвратить это. Желание вернуть международное «уважение» стало важным двигателем постсоветской внешней политики Москвы. Оно объясняет природу как президентства Владимира Путина, так и широкую поддержку, на которую он опирался, несмотря (и благодаря) его все более авторитарную внутреннюю политику.

По очевидным причинам граждане бывшей российской империи в Центральной Европе были склонны к подобной ностальгии. Но потерянный мир коммунизма сохранял определенную прелесть даже в Восточной Германии, где с середины 1990-х годов опросы фиксировали распространенное убеждение, что, за исключением путешествий, электронных СМИ и свободы выражения, жизнь до 1989 года была лучше. В других странах даже старые коммунистические передачи вызывали определенную симпатию — в 2004 году самой популярной программой чешского телевидения были повторы «Майора Земана», детективного сериала начала семидесятых, сценарий которого был практически не чем иным, как пропагандистскими упражнениями для «нормализации» после 1968 года.

Только в Чешской Республике (вместе с Францией и государствами бывшего СССР) Коммунистическая партия беззастенчиво сохранила свое название. Но в каждой посткоммунистической стране Центральной Европы примерно каждый пятый избиратель поддерживал аналогичные «анти»-партии: антиамериканские, антиЕС, антизападные, те, что выступали против приватизации, или, что случалось чаще всего, против всего этого вместе. Особенно на Балканах под «антиамериканизмом» или «антиевропеизмом» обычно прятался антикапитализм, а эти позиции были прикрытием для бывших коммунистов, которые не могли открыто ностальгировать по давно ушедшим временам, но все равно манипулировали такими настроениями в своих завуалированных публичных обращениях.

Это протестное голосование косвенно проиллюстрировало неизбежный консенсус, который связывал политический мейнстрим: для региона было только одно возможное будущее, и оно было на Западе, в Европейском союзе и на мировом рынке, чего бы это ни стоило. Главные партии-конкуренты мало чем отличались в своих подходах к этим целям: если они выигрывали выборы, то потому что критиковали «неправильную» политику своих оппонентов, а затем приступали к реализации поразительно похожей программы. Как следствие, в Центральной и Восточной Европе появился новый «деревянный»[475] язык государственной политики — «демократия», «рынок», «дефицит бюджета», «рост», «конкуренция» — очень мало волнующий большинство граждан.

Таким образом, избиратели, которые стремились высказать свой протест или выразить свою боль, были отодвинуты на обочину. В начале девяностых кое-кто видел в подъеме в посткоммунистической Европе национал-популистских маргинальных партий и их демагогических лидеров опасную антидемократическую реакцию, атавистическое отступление отсталого региона, заключенного на полвека в петлю времени. Впрочем совсем недавний успех Йорга Хайдера в Австрии, Жана-Мари Ле Пена во Франции и других политиков с очень схожей идеологией во всех странах, от Норвегии до Швейцарии, смягчил поучительный тон западноевропейских комментаторов. Атавизм не признает границ.

Успех политической демократии во многих бывших коммунистических странах имел неоднозначные последствия для интеллектуалов, которые так много сделали для его достижения. Некоторые, как, например, Адам Михник в Польше остались влиятельными благодаря публицистике. Другие, такие как Янош Киш в Венгрии, перешли от интеллектуального инакомыслия к парламентской политике (в частности Киш был лидером Свободных демократов), но затем, после нескольких бурных лет публичной жизни, все равно вернулись к научной деятельности. Но большинство оппозиционных интеллектуалов прежних лет не смогли успешно превратиться в посткоммунистических политиков или общественных деятелей, кроме как в качестве переходных фигур, и многие из тех, кто пытался, к сожалению, обнаружили свою непригодность. Единственным исключением был Вацлав Гавел — и даже он отчасти потерпел поражение.

Как пренебрежительно заметил Эдмунд Берк о более раннем поколении революционных активистов: «Лучшие были лишь теоретиками». Большинство из них были совершенно не готовы к запутанным политическим и техническим проблемам предстоящего десятилетия. Они также были совершенно не готовы к резкому падению общественного статуса интеллектуалов в целом, поскольку изменились читательские предпочтения и молодое поколение нашло новые источники идей и ориентиров. К середине девяностых некоторые периодические издания, некогда влиятельные среди старшего поколения интеллектуалов, обидно потеряли свою актуальность.

«Zeszyty Literackie»(«Литературные тетради»), чрезвычайно популярный литературный журнал под редакцией Барбары Торунчик, издаваемый в Париже польскими эмигрантами поколения 68-го, сыграл значительную роль в поддержке польской культурной полемики до 1989 года. Теперь, после того как редакцию торжественно перенесли в столицу ее освобожденной родины, ему едва удавалось удерживать аудиторию на уровне 10 тысяч читателей. «Literární Noviny» («Литературная газета»), старейший и самый влиятельный чешский культурный еженедельник, был ненамного более успешным: по состоянию на 1994 год его тираж составлял менее 15 тысяч экземпляров. В пересчете на количество населения эти цифры не показались бы такими мизерными редакторам литературных журналов и периодических изданий в большинстве западных стран; однако в Центральной Европе их все более маргинальное место свидетельствовало о мучительной смене культурных приоритетов.

Одной из причин упадка интеллектуалов было то, что их подчеркнутый упор на этике антикоммунизма, необходимости строить морально сознательное гражданское общество, которое должно заполнить пустое пространство между личностью и государством, был вытеснен практическим делом построения рыночной экономики. За несколько коротких лет «гражданское общество» в Центральной Европе стало архаичным понятием, представляющим интерес только для горстки иностранных социологов. Нечто весьма похожее произошло после Второй мировой войны в Западной Европе (см. Главу 3), когда высокая моральная риторика военного Сопротивления улетучилась и уступила место практической работе над восстановлением, а затем — «холодной войне». Но в то время как французские или итальянские писатели в те годы все еще имели значительную аудиторию — отчасти благодаря их громко рекламируемой политической активности, — их венгерским или польским коллегам повезло меньше.

Интеллектуалы, которые совершили действительно успешный скачок в демократическую общественную жизнь, обычно были «технократами» — юристами или экономистами, — которые до 1989 года не играли заметной роли в инакомыслящем сообществе. Не имея за плечами героических подвигов, они казались более надежными кандидатурами для своих столь же негероических сограждан. Вскоре после того, как в 2003 году Вацлав Клаус сменил Гавела на посту президента Чешской Республики, он очень откровенно сформулировал эту мысль в своей президентской речи: «Я немного похож на каждого из вас. В прошлом я не был ни коммунистом, ни диссидентом, ни политическим подхалимом, ни моральным авторитетом, одно только присутствие которого напоминает о мужестве, не хватившего вам и является упреком вашей совести».

Упоминания о угрызениях совести намекали на проблемный вопрос ответственности и наказания — что люди делали при коммунизме и что (в случае необходимости) с ними должно произойти теперь. Почти для каждого посткоммунистического правительства это оказалось болезненной дилеммой. С одной стороны, существовало широкое согласие, и не только среди интеллектуалов-моралистов, что политические преступления, совершенные в советскую эпоху, должны быть раскрыты, а виновные в них должны быть наказаны. Если бы правда о коммунистическом прошлом не была публично признана, и без того трудный переход к свободе стал бы еще сложнее: апологеты старого режима обелили бы его грехи, и люди забыли бы о том, что произошло в 1989 году. С другой стороны, коммунисты были у власти в этих странах более сорока лет: в Балтийских государствах — пятьдесят лет, в самом Советском Союзе — семьдесят. Партийное государство имело монополию на власть. Его законы, его институты и его полиция были единственной силой в стране. Кто мог сказать, оглядываясь назад, что коммунисты не были законными правителями? Они, безусловно, были признаны таковыми иностранными правительствами, и ни один международный суд или трибунал никогда не объявлял коммунизм преступным режимом. Как же тогда можно было бы наказать кого-то задним числом за то, что он подчинялся коммунистическим законам или работал на коммунистическое государство?

Более того, некоторые из тех, кто громче всех призывал к мести за коммунистическую тиранию, и сами имели туманное прошлое: антикоммунизм в начале сумбурных девяностых часто пересекался с определенной ностальгией по тем режимами, которым коммунизм пришел на смену. Отделить осуждение коммунизма от реабилитации его фашистских предшественников не всегда было легко. Многие разумные люди признавали, что под сталинской эпохой следовало подвести черту: наказывать тех, кто был задействован в переворотах, показательных процессах и преследованиях 1950-х годов, было слишком поздно, а большинства их жертв уже не было среди живых.

Считалось, что такие вопросы лучше оставить историкам, которые теперь получат доступ к архивам и смогут правильно изложить историю на благо будущих поколений. Однако в отношении пост-сталинских десятилетий существовало широкое согласие о том, что следует публично разобраться с наиболее вопиющими преступлениями и преступниками: чешскими коммунистическими лидерами, которые участвовали в свержении Пражской весны; польскими полицейскими, ответственными за убийство отца Попилюшко (см. главу 19); восточногерманскими властями, которые приказали стрелять в любого, кто пытался взобраться на Берлинскую стену, и так далее.

Но это все еще оставляло нерешенными две гораздо более сложные дилеммы. Что следует делать с бывшими членами Коммунистической партии и сотрудниками полиции? Если их не обвиняли в конкретных преступлениях, то должны ли они вообще понести какое-либо наказание за свои прошлые деяния? Следует ли разрешить им участвовать в общественной жизни — в качестве полицейских, политиков, даже премьер-министров? Почему нет? В конце концов, многие из них активно сотрудничали в демонтаже своего собственного режима. А если нет, если на гражданские и политические свободы таких людей все же нужно было наложить ограничения, как долго они должны быть действующими и как глубоко должны были затронуть старую номенклатуру? В общих чертах эти вопросы были похожи на те, с которыми сталкивались союзники-оккупанты в послевоенной Германии, когда пытались применить свою программу денацификации — за исключением того, что после 1989 года решение принимала не оккупационная армия, а непосредственно заинтересованные стороны.

Это была одна острая проблема. Вторая в определенном смысле была еще более сложной и дала о себе знать только через некоторое время. Коммунистические режимы не просто принуждали строптивых граждан подчиняться их власти — они стимулировали людей становиться соучастниками репрессий, сотрудничать с органами безопасности и сообщать о деятельности и мыслях своих коллег, соседей, знакомых, друзей и родственников. Масштаб этих подпольных сетей шпионов и информаторов колебался в зависимости от страны, но существовали они везде.

Следствием было то, что все общество попало под подозрение — кто не работал в какой-то момент на полицию или режим, даже если бессознательно? — к тому же было сложно отличить корыстный и даже продажный коллаборационизм от обычной трусости или даже желания защитить свою семью. Ценой отказа докладывать в Штази могло стать будущее собственных детей. Таким образом, немало личных решений беспомощных людей оказались под серой завесой моральной неоднозначности. Оглядываясь назад, кто, кроме как горстки героических и несгибаемых диссидентов, мог бы выдержать экзамен? И поразительно, что многие из тех же самых бывших диссидентов, самым известным из которых был Адам Михник, были самыми ярыми противниками любого возмездия для своих сограждан.

Несмотря на то, что эти трудности были общими для всех посткоммунистических государств, каждая страна справлялась с ними по-своему. В тех странах, где никаких трансформаций, по сути, не произошло — где коммунисты или их друзья удержались у власти новой только с переписанными «западными» программами, — прошлого не трогали. В России, как и в Украине, Молдове или в том, что осталось от Югославии, вопрос возмездия никогда не стоял на повестке дня, а бывшие высокопоставленные чиновники старого режима тихонько проскользнули обратно во власть: при Владимире Путине силовики коммунистической эпохи (прокуроры, полицейские, военные или сотрудники службы безопасности) составляли более половины неформального кабинета президента.

С другой стороны, в Германии откровения, касающиеся масштабов и сферы деятельности аппарата государственной безопасности, поразили нацию. Оказалось, что, кроме 85 тысяч штатных сотрудников, у Штази было около 60 тысяч «неофициальных сотрудников», 110 тысяч регулярных информаторов и более полумиллиона информаторов «на пол ставки», многие из которых даже не знали, что принадлежат к этой категории.[476] Мужья шпионили за женами, профессора докладывали о студентах, священники сообщали о своих прихожанах. Дела были заведены на 6 миллионов жителей бывшей Восточной Германии — треть населения. Фактически все общество было пронизано, раздроблено и отравлено его самозваными охранниками.

Чтобы ослабить накал взаимного страха и подозрительности, в декабре 1991 года федеральное правительство сформировало Комиссию под руководством бывшего лютеранского пастора Йоахима Гаука: она должна была заниматься архивом Штази и не допустить злоупотреблений в отношении документов. Люди могли выяснить, существовало ли их «дело», а затем, если захотят, прийти и прочитать ее. Таким образом они узнавали — и иногда это означало катастрофу для их семей, — кто доносил на них; однако широкой общественности документы не предоставляли. Это был неуклюжий компромисс, но, как оказалось, весьма успешный: по состоянию на 1996 год заявки на ознакомление с их делами подали 1145000 человек. Исправить нанесенный людям ущерб было невозможно, и, поскольку Комиссии Гаука доверяли, надеясь, что она не будет злоупотреблять полномочиями, информацию, которой она владела, практически никогда не использовали в политических целях.

Страх именно такого ее использования препятствовал введению аналогичных процедур в других странах Восточной Европы. В Польше обвинения в прошлом коллаборационизме стали популярным способом дискредитации политических оппонентов: в 2000 году даже Леха Валенсу обвинили в сотрудничестве с бывшими спецслужбами, хотя обвинения так и не достигли своей цели. Один посткоммунистический министр внутренних дел даже угрожал опубликовать имена всех своих политических оппонентов, которые были запятнаны сотрудничеством. В тревожном ожидании именно такого развития событий Михник и другие выступали за то, чтобы просто подвести черту под коммунистическим прошлым и двигаться дальше. Проявляя последовательность, Михник в 2001 году даже выступил против попыток судить бывшего президента-коммуниста Ярузельского (которому тогда было 78 лет) за то, что тот еще в 1970 году приказал стрелять в рабочих-забастовщиков. В 1989 году свежие воспоминания о чрезвычайном положении и его последствиях подсказывали, что копаться в прошлом и оценивать вину неразумно; а когда это стало безопасно, возможность была упущена, народное внимание переключилось на другие вещи, и поиск запоздалой справедливости задним числом больше походил на политический оппортунизм.

В Латвии был издан декрет, согласно которому любой, кто имел отношение к деятельности КГБ, был отстранен от государственной службы на десять лет. С 1994 года граждане Латвии были вольны, следуя немецкой модели, просматривать свои собственные полицейские досье коммунистической эпохи; но их содержание обнародовалось только в том случае, если человек баллотировался на должность или искал работу в правоохранительных органах. В Болгарии новое правительство, опираясь на практику пост-вишистской Франции, учредило суды, наделенные полномочиями налагать «гражданскую ответственность» на лиц, виновных в определенных преступлениях, связанных с предыдущим режимом.

В Венгрии чистки или наказания Коммунистической партии за прежние грехи, учитывая ее содействие в самоустранении от власти, обосновать было сложно, особенно потому, что в Венгрии после Кадара главным предметом споров был, конечно же, 1956 год — дата, которая для большинства населения вскоре должна была стать давней историей. В соседней Румынии, где основания для наказания действительно были существенными и имели место не так давно, попытки учредить местную версию Комиссии Гаука протяжении нескольких лет вязли в решительном сопротивление со стороны пост-коммунистической политической элиты, многие из светил которой (начиная с самого президента Илиеску), вне всякого сомнения, стали бы предметом любого серьезного расследования деятельности режима Чаушеску. В конце концов был основан «Национальный институт исследований архивов Секуритате», но он никогда не мог соперничать в авторитете с немецким оригиналом.

Ни в одной из этих стран проблема примирения с коммунистическим прошлым не была решена ко всеобщему удовлетворению или с полной справедливостью. Но в Чехословакии принятое решение вызвало споры, выходящие далеко за пределы страны. Сталинизм сюда пришел позже и просуществовал дольше, чем где-либо еще, и уродливые воспоминания о «нормализации» все еще были очень живы. В то же время коммунизм имел более прочную политическую основу в чешском регионе, чем где-либо еще в Восточной Европе. Наконец, вся страна чувствовала себя несколько неловко из-за воспоминаний о ряде очевидных поражений Чехословакии в сопротивлении тирании — в 1938-м, в 1948 году и после 1968 года. По той или иной причине вся страна — как казалось более категоричным критикам внутри нее — страдала от угрызений совести. Вацлав Клаус знал, что говорил.

Первое посткоммунистическое чехословацкое законодательство — закон 1990 года, реабилитирующий всех незаконно осужденных в период с 1948 по 1989 год и в конечном итоге выплативший компенсацию в размере 100 миллионов евро — вызвало мало споров. Но за ним последовал закон о «люстрации»[477] (продленный на пять лет в 1996 году и возобновленный снова, когда он истек в начале двадцать первого века), целью которого было проверить всех государственных служащих или желающих стать ими на наличие связей со старыми службами безопасности. Однако эта законно звучащая цель привела к широким возможностям для злоупотреблений. Многие из имен, обнаруженных в старых списках осведомителей секретной полиции, были, как выяснилось, просто «кандидатами»: мужчинами и женщинами, которых режим надеялся заставить подчиниться. В их число входил ряд наиболее известных чешских писателей, некоторые из которых даже не проживали в стране.

Списки тайной полиции вскоре оказались в прессе: их опубликовали и распространили политики и кандидаты в депутаты, которые надеялись дискредитировать своих оппонентов. В ходе расплескивания грязи даже Гавел был упомянут как бывший кандидат для вербовки в полицейскую сеть шпионов. И, как и предупреждали некоторые критики, в то время как файлы секретной полиции содержали подробные данные о тех, кого они пытались завербовать, там не было ни слова о личности полицейских, которые за эти вербовки отвечали. На карикатуре, опубликованной в ежедневной газете «Lidové Noviny», изображены двое мужчин, которые разговаривают перед зданием парламента в Праге: «Я не беспокоюсь о люстрациях, — говорит один из них. — Я не был осведомителем. Я просто отдавал приказы».

Люстрация не была карательной процедурой, но она вызвала острое смущение у многих из ее жертв, несправедливо «названных и опозоренных». Что более серьезно, возможно, это был с самого начала откровенно политический прием. Это был один из вопросов, из-за которого распался старый альянс Гражданского форума — давние диссиденты (включая Гавела) выступили против нового закона, в то время как Клаус с энтузиазмом поддержал его как способ «выяснить, кто есть кто» (и унизить своих бывших диссидентских критиков, некоторые из которых были бывшими коммунистами-реформаторами). Стоит заметить, что Владимир Мечиар в Словакии также был против закона о люстрации, не в последнюю очередь, из-за его собственных связей с бывшей тайной полицией, о которых ходило много слухов; и, приведя страну к независимости, он сразу же плодотворно использовал информацию из полицейских досье ради собственных политических целей.

В первые двенадцать лет применения закон о люстрации нанес сравнительно мало непосредственного вреда. Под его действие попало 300 тысяч человек, которые подали заявку на проверку; около 9 тысяч ее не прошли, что было на удивление небольшим количеством против полумиллиона чехов и словаков, которые потеряли работу или членство в партии после 1968 года. Но более длительным последствием этого закона стал его неприятное послевкусие, что способствовало распространению в чешском обществе цинизма относительно того, как «Бархатная революция» сама себя перехитрила. В Чешской Республике «люстрация» была больше связана с легитимизацией новой элиты, чем с честным отношением к прошлому, которое отходило в небытие.

В июле 1993 года чешский парламент принял закон «О незаконности и сопротивлении коммунистическому режиму», по сути, объявив Коммунистическую партию преступной организацией. Теоретически это должно было привлечь к уголовной ответственности миллионы бывших членов партии, но его последствия были чисто риторическими, и никаких действий не последовало. Отнюдь не дискредитируя коммунизм и не узаконивая его свержение, закон лишь усилил скептическую отчужденность общественности, против которой он был направлен. Через десять лет после его принятия опросы общественного мнения показали, что пятая часть чешских избирателей были сторонниками неизменившейся (и абсолютно законной) Коммунистической партии, которая оставалась крупнейшей политической организацией страны и насчитывала 160 тысяч членов.

XXII. Европа: Старая — и Новая

Вы должны задаться вопросом, почему Европа, похоже, не способна предпринять решительные действия на своем собственном дворе.

Ричард Холбрук

Если бы я начал все сначала, я бы начал с культуры.

Жан Монне

Держать вместе большое количество людей, которые относятся друг к другу с любовью, всегда возможно, при условии, что есть другие люди, на которых направлены их выбросы агрессии.

Зигмунд Фрейд

Чем объясняется это любопытное сочетание постоянной безработицы, составляющей одиннадцать процентов населения, с общим ощущением сравнительного благополучия со стороны основной массы населения?

Беатрис Уэбб (1925)

Присущие 1990-м тенденции к политическому разобщению не ограничивались странами бывшего коммунистического Востока Европы. То же стремление отбросить кандалы централизованной власти — или же освободиться от ответственности за обедневших сограждан в далекой провинции — чувствовалось и на Западе. От Испании до Соединенного Королевства в установленных территориальных единицах Западной Европы продолжалась широкая административная децентрализация, хотя все они по крайней мере смогли более-менее сохранить форму традиционного национального государства.

В некоторых странах, как мы помним из главы 16, эта центробежная тенденция проявилась на несколько десятилетий раньше. В Испании, где давнее требование автономии со стороны Каталонии или Страны Басков нашло отражение в новой конституции, Каталония за одно поколение превратилась практически в государство в государстве — с собственным языком, институтами и руководящими советами. Благодаря Закону о языковой нормализации 1983 года каталанский должен был стать «основным языком преподавания»; десять лет спустя Женералитат (каталонский парламент) постановил, что использование каталанского в детских садах и яслях обязательно. Неудивительно, что, хотя кастильский испанский язык использовался повсеместно, многим молодым людям было удобнее говорить по-каталански.

Ни один другой испанский регион не получил аналогичного уровня национальной обособленности; но стоит также заметить, что ни один из них не был так важен для страны в целом. В 1993 году на Каталонию, один из семнадцати испанских регионов, приходилась одна пятая внутреннего национального продукта страны. Более четверти всех иностранных инвестиций, которые поступали в Испанию, шли в Каталонию, а из них значительная доля — в процветающую столицу провинции Барселону. Доход на душу населения в провинции в целом был более чем на 20% выше среднего по стране. Если бы Каталония была независимой страной, она считалась бы одним из наиболее процветающих государств на европейском континенте.

Одной из причин возникновения самобытной каталонской идентичности было легко разжигаемое недовольство по поводу значительного вклада, который каталонцы, как ожидалось, должны были внести в национальную казну, отчасти вследствие создания в 1985 году Межтерриториального компенсационного фонда для оказания помощи беднейшим регионам Испании. Но Каталония — как и страна Басков, Галисия, Наварра и другие недавно утвердившиеся автономные провинции — также выигрывала от выхолащивания «испанскости». Франко полностью исчерпал традиционный набор государственных притязаний — славу империи, честь армии, власть испанской церкви, а после его смерти многих испанцев мало интересовали разговоры о наследии или традиции.

На самом деле испанцы, как и предыдущее поколение немцев, что жили после авторитаризма, решительно отвергали «досужие разговоры о государственности». Зато идентичности, связанные с регионом или провинцией, не были запачканы ассоциациями с авторитаризмом: наоборот, они были излюбленной мишенью старого режима, поэтому их убедительно изображали как неотъемлемый компонент переходу к демократии. Эта связь между автономией, сепаратизмом и демократией была менее ясной в случае с Басками, где ЭТА следовала своим кровавым путем (в 1995 году она даже совершила попытки покушений на короля и премьер-министра). Более того, в то время как шесть миллионов каталонцев процветали, старые промышленные районы страны Басков находились в упадке. Безработица увеличивалась, а уровень доходов в регионе был ниже, чем в Каталонии, и был близок к среднему по стране.

Если баскским националистам не удалось извлечь выгоду из этих проблем, то в значительной степени потому, что существенную часть двухмиллионного населения этого региона составляли приезжие — по состоянию на 1998 год только каждый четвертый владел эускара — баскским языком. Не удивительно, что они мало интересовались сепаратистскими движениями: только 18% басков выразили поддержку независимости, отдав предпочтение региональной автономии, которую они уже обеспечили. Даже большинство избирателей баскской национальной разделяли такую позицию. Что касается партии Herri Batasuna («Единство народа»), политического крыла ЭТА, то она теряла голоса в пользу умеренных автономистов и даже основных испанских партий. К концу десятилетия она превратилась в партию аутсайдеров для разочарованных зеленых, феминисток, марксистов и антиглобалистов.

В Испании раскол национального государства был вызван воспоминаниями о прошлом. В Италии это чаще всего было результатом нынешних недовольств. Традиционно проблемные регионы Италии находились на крайнем севере: пограничные регионы, где местное население еще помнило, как им навязали итальянскую идентичность — часто вследствие войны и обычно против их воли, — и где большинство все еще вместо итальянского говорило на французском, немецком или словенском языке. В основном недовольство в этих регионах удалось преодолеть благодаря ряду договоренностей, согласно которым были основаны новые автономные регионы: Валле д'Аоста на альпийском Северо-Западе, где сходятся Италия, Франция и Швейцария; Трентино-Альто-Адидже, который граничит с австрийским Тиролем; и Фриули-Венеция-Джулия вдоль этнически неоднородного границы с Югославией (позже — Словенией). Такие регионы также воспользовались (как мы уже видели в случае с Альто-Адидже) рядом региональных субсидий и других стимулов от Европейского Союза в Брюсселе. К 1990-м годам, с помощью альпийского туризма и с течением времени, северные пограничные земли Италии исчезли с политического горизонта, превратившись в региональные закоулки на континенте регионов. Однако их место заняла более угрожающая форма регионального сепаратизма. С 1970 года, в запоздалом соответствии с положениями послевоенной Конституции, Италия была разделена на пятнадцать регионов, в дополнение к пяти автономным провинциям (три пограничных округа, а также Сардиния и Сицилия). Прецедентов, безусловно, было достаточно: Пьемонт, Умбрия или Эмилия имели не меньшее право претендовать на историческую обособленность, чем Каталония или Галисия, и хотя региональные языковые различия, что всего несколько десятилетий назад были такими разительными, стали менее заметны, все равно они исчезли не до конца. Но новые регионы Италии — в отличие от регионов Испании — были в значительной степени административной фикцией. Несмотря на то, что они могли похвастаться собственными местными выборными советами и органами власти (и давали много рабочих мест), региональные единицы в Италии не смогли ни преодолеть местной идентичности итальянцев на уровне родного города или села, ни политически и прежде всего экономически отделиться от столицы. Однако создание регионов напомнило итальянцам о фундаментальном и продолжающемся разрыве между процветающим Севером и зависимым Югом — и выразило политическое недовольство, к которому этот разрыв приводил.

Результатом стало появление чего-то совершенно нового, по крайней мере, для Италии: сепаратизма преуспевающих. Итальянский север — особенно промышленные и предпринимательские города Пьемонта и Ломбардии, а также процветающие фермы и мелкие предприятия Болоньи и ее окрестностей — на протяжении десятилетий были заметно богаче, чем остальная часть страны, и разрыв становился все больше. К концу 1980-х годов валовой региональный продукт на душу населения в Ломбардии в районе Милана составлял 132% от среднего показателя по стране; в Калабрии, на носке итальянского ботинка, он составлял 56%. Уровень бедности в Южной Италии в конце восьмидесятых годов был в три раза выше, чем в Северной Италии. В то время как северная и северо-центральная Италия были сопоставимы по богатству и уровню услуг с Францией или Великобританией, Юг все больше отставал, создавая разрыв который лишь частично компенсировался значительными наличными переводами.

В течение 1980-х годов возник новый политический союз, «Ломбардская лига» (позже «Лига Севера»), который питался распространенным убеждением, что «Юг» слишком долго бесплатно пользовался богатствами Севера. Решением, по словам харизматичного основателя и лидера Лиги Умберто Босси, было лишить Рим его финансовых полномочий, отделить Север от страны и в конечном итоге обеспечить независимость Ломбардии и соседних регионов, оставив обнищавшие «паразитические» осколки страны на произвол судьбы. Сходство с Каталонией (или Словенией, или даже с Чешской Республикой при Вацлаве Клаусе) было очевидным.

На национальных выборах 1990-х годов Лига Севера смогла получить достаточное количество голосов в Ломбардии и Венето, чтобы обеспечить себе место в консервативных правящих коалициях. Впрочем, по иронии судьбы, власть Лиги держалась на ее союзе с движением «Forza Italia» («Вперед, Италия») Сильвио Берлускони и бывшими фашистами из партии «Национальный альянс» Джанфранко Фини; они обе (особенно последняя) зависели от поддержки именно бедных южных избирателей, которые получали государственную помощь и которых так презирала Лига. Поэтому, несмотря на эту взаимную антипатию и иллюзии более отчаянных сторонников Босси, вопрос о расколе Италии или обретения независимости любой из ее провинций никогда не стояло всерьез.

Во многом то же самое относится и к Франции, где в президентство Миттерана произошла ограниченная административная децентрализация и начались некоторые бессистемные попытки подвинуть в провинции институты и ресурсы. Среди вновь созданных региональных подразделений страны даже Эльзас или районы французских басков, несмотря на их самобытную историческую идентичность, не проявляли значительного интереса к тому, чтобы оборвать связи с Парижем. Только на острове Корсика наблюдался подъем движения за национальное обособление, которое опиралось на реальное ощущение языковой и исторической уникальности и сомнительное утверждение, что, став независимым от материка, остров расцветет. Но, как и ЭТА, пристрастие корсиканских националистов к насилию (и межродовому сведение счетов) ограничивало их привлекательность для большинства.

Отличительной особенностью Франции было то, что, в то время как в других европейских странах политики и эксперты теперь на словах признавали достоинства автономии и местного самоуправления, даже самые слабые проявления регионального сепаратизма вызвали в Париже лавину нео-якобинского осуждения по всему политическому спектру. Наоборот, самые самобытные провинции Франции — Бретань или обезлюдевшие горы верхнего Лангедока — в течение многих десятилетий больше всех зависели от щедрот правительства. Все, начиная от инфраструктурных расходов на высокоскоростные железнодорожные линии и заканчивая налоговыми льготами для внутренних инвестиций, поступало из Парижа, и там никогда не было большой поддержки немногочисленным оставшимся бретонским или окситанским сепаратистам, в основном стареющим боевикам, оставшимся невостребованными из-за падения энтузиазма шестидесятых годов. И наоборот, богатые районы, такие как регион Рона-Альпы вокруг Лиона и Гренобля, вполне могли бы процветать самостоятельно, но они уже давно и думать забыли о независимости и не проявляли никакого политического стремление ее обрести.

Однако по ту сторону Ла-Манша, в Британии, кельтские окраины — несмотря на их сильную экономическую зависимость от Лондона — пережили нечто вроде национального возрождения. В Уэльсе это приняло в основном культурную форму, с усилением акцента на образование и средства массовой информации на валлийском языке. Только в горных и малонаселенных районах северного Уэльса требования полной независимости, сформулированные националистической партией «Плайд Кемри»[478], на самом деле нашли сочувственный отклик. Городской юг, с лучшими транспортными связями с Англией и хорошо налаженными политическими связями с национальным профсоюзным движением, а также с Либеральными и рабочими партиями, по-прежнему настороженно относился к амбициям националистических лидеров Уэльса.

Поэтому несмотря на то, что кандидаты от «Плайд Кемри» сначала осуществили прорыв на общенациональных выборах 1974 года и с тех пор удерживали немногочисленное, но заметное представительство в парламенте, они так и не смогли склонить своих соотечественников на сторону национализма. Среди того меньшинства валлийских избирателей, которые в марте 1979 года приняли участие в голосовании о передаче власти региональным учредительному собранию, большинство высказалось против. Когда же двадцать лет спустя децентрализация власти в Уэльсе произошла, это произошло не из-за требований местных националистов, а в результате административной реформы лейбористского правительства Тони Блэра, который проницательно сообразил, что ограниченные полномочия, предоставленные новому валлийскому парламенту в Кардиффе, почти наверняка окажутся в руках тех же самых людей, которые тогда распоряжались ими в Вестминстере. Результат — Валлийское собрание, имеющее значительную символическую ценность, но мало реальной власти, — тем не менее, казалось, удовлетворило требования, которые существовали в отношении отдельной национальной идентичности. В конце концов, Уэльс был присоединен к Англии и оказался под ее властью еще в 1536 году во времена правления Генриха VIII, который и сам был потомком валлийской династии, и хотя недавнее пробуждение интереса к языку и истории было вполне реальным, его не стоит путать с полноценным восстановлением национального сознания. Если под поверхностью общественной жизни Уэльса и скрывался гнев или негодование, то они были вызваны экономическими проблемами, а не подавлеными национальными устремлениями. Если бы валлийцам предложили выбрать между независимостью и восстановлением под английской властью горных долин, селений и портов, разрушенных деиндустриализацией и безработицей, мало кто из них усомнился бы в выборе.

Другое дело — Шотландия. Там также упадок старых отраслей промышленности нанес ужасный урон; но Шотландская национальная партия (ШНП), возникшая в семидесятых годах, могла рассчитывать на долю местных избирателей, в четыре раза большую, чем у их валлийских коллег. Через двадцать лет после своего прорыва как партии «одного пункта» на выборах 1974 года (когда она провела в парламент одиннадцать депутатов), ШНП вытеснила консерваторов и начала составлять серьезную конкуренцию в традиционных избирательных округах лейбористов. В отличие от валлийцев, избиратели Шотландии поддержали децентрализацию власти; и хотя им пришлось ждать этого до 1997 года, шотландский парламент в Эдинбурге, бесспорно, представляет регион, которая считает себя отдельной и обособленной нацией, если не совсем государством.

Шотландский национализм выиграл и от случайного открытия месторождений нефти и газа в Северном море (что принесло богатство Абердину и северо-востоку), и от региональной политики Европейского сообщества, которая позволила шотландским чиновникам и предпринимателям установить прямые отношения с Брюсселем в обход Лондона. Шотландия, хоть и была присоединена к Англии Актом о Союзе в 1707 году, всегда была отдельной страной. Ее самосознание опиралось не столько на языковые или религиозные различия (которые, хоть и были достаточно реальными, ослабли среди большинства ее жителей), сколько на необычную смесь превосходства и ущебной агрессивности.

Таким образом, точно так же, как многие классики современной английской литературы на самом деле ирландцами, некоторые из крупнейших достижений англоязычной политической и социальной мысли времен Просвещения, от Дэвида Юма до Адама Смита и Джона Стюарта Милля (этот список можно продолжать), принадлежали на самом деле шотландцам. Эдинбург в определенном смысле был интеллектуальной столицей ранней промышленной Британии, а Глазго — радикальным ядром британского рабочего движения в начале ХХ века. Шотландские бизнесмены, шотландские менеджеры — и шотландские эмигранты — несли ответственность за создание, заселение и управление большей частью Английской империи. Более того, Шотландия всегда отстаивала и поддерживала особую и отдельную идентичность: даже тогда, когда вся власть была сосредоточена в Лондоне, она сохраняла собственную юридическую и образовательную системы.

Таким образом, независимая Шотландия была вполне вероятным вариантом развития событий — особенно в Европейском союзе, в котором она ни в коем случае не была бы самым маленьким или беднейшим национальным государством. Менее вероятно, что большинство шотландского населения, добившись большей части внешних атрибутов и некоторой части сущности независимости, когда-либо захочет пойти дальше. Географические, демографические и ресурсные ограничения, которые держали Шотландию в зависимости от Великобритании, все еще существуют; и к концу девяностых годов появились основания полагать, что в Шотландии, как и в других странах, двигатель национализма теряет обороты.

Можно ли было сказать то же самое о потомках шотландских эмигрантов, которые переехали в Ирландию, понятно не до конца. Пролив, отделяющий Шотландию от Северной Ирландии, имеет ширину менее пятидесяти миль, но пропасть между чувствами двух общин остается огромной. В то время как шотландский национализм проистекал прежде всего из желания противостоять англичанам и дать им отпор, национальный патриотизм протестантов-ольстерцев состоял из всепоглощающей решимости любой ценой остаться в «Союзе». Трагедия ирландского конфликта заключалась в противоположных, но в остальном абсолютно одинаковых целях радикалов с обеих сторон: Временная ИРА[479] пыталась изгнать британскую власть из Северной Ирландии и присоединить регион к независимой католической Ирландии; а целью протестантских юнионистов и их военизированных добровольцев было подавить «папистов» и навсегда сохранить трехсотлетнюю связь с Лондоном (см. Главу14). То, что под конец века и юнионистов, и католиков наконец принудили к компромиссу, произошло не из-за недостатка решимости со стороны экстремистов с обеих сторон. Подобно тому, как массовые убийства в Боснии и Косово привели к вмешательству посторонних, кажущийся бесконечным цикл зверств и ответных злодеяний в Ольстере не только подорвал местную симпатию к вооруженным боевикам в общинах, которые они, как утверждали, представляли, но вынудил Лондон, Дублин и даже Вашингтон вмешаться с большей энергией, чем они планировали до сих пор, и добиться, по крайней мере, временного соглашения воюющих сторон.

Может ли соглашение Страстной пятницы, подписанное в апреле 1998 года, решить национальный вопрос в Ирландии, остается неясным. Промежуточное решение, с которым обе стороны неохотно согласились, оставило многое нерешенным. Действительно, условия соглашения, заключенного при посредничестве премьер-министров Ирландии и Великобритании при содействии президента Клинтона — местное самоуправление с Ассамблеей, базирующейся в Ольстере, с гарантиями представительства католического меньшинства, прекращение протестантской монополии на полицию и другие полномочия, меры по укреплению доверия в двух общинах и постоянная Межправительственная конференция для контроля за осуществлением — содержали многое, что можно было себе представить, при доброй воле сторон, двадцать лет назад. Но, как и во время перемирия в ирландской Столетней войне, существовала вероятность того, что соглашение какое-то время время продержится. Казалось, что стареющие радикалы, стоявшие во главе повстанческого движения, как уже не раз случалось в истории в похожих ситуациях, купились на перспективу получить место во власти.

Более того, сама Республика Ирландия претерпела беспрецедентные социально-экономические преобразования в течение 1990-х годов и теперь имела мало заметного сходства с «Eire» националистических представлений. С точки зрения оживленного Дублина, поглощенного своей новообретенной ролью мультикультурного, низконалогового лидера постнационального евро-процветания, сектантские интересы Временной ИРА стали рассматриваться во многом так же, как имперские, юнионистские навязчивые идеи Оранжевого ордена[480] рассматривались в Лондоне: причудливые антикварные реликвии другой эпохи.

Для любого, кто знаком с ранней историей государств Западной Европы, новые политические движения субнациональной самобытности могут показаться лишь возвращением к той форме, от которой в предыдущем веке отказались в пользу централизации. Даже выдающееся современное европейское исключение из этой модели фактически иллюстрирует правило: Германия, крупнейшая европейская страна, расположенная западнее бывшего Советского Союза, не знала аналогичного подъема сепаратизма. Это было связано не с какими-либо особенностями ее истории, а с тем, что постнацистская Германия уже была по-настоящему федеративной республикой.

Независимо от того, точно ли контуры земель современной Германии совпадали с древними государствами (как в случае Баварии), или были вновь созданными территориальными сочетаниями некогда независимых княжеств и республик (как Баден-Вюрттемберг или Северный Рейн — Вестфалия), они имели значительную финансовую и административную автономию в тех аспектах управления, которые наиболее непосредственно касались повседневной жизни людей: образования, культуры, окружающей среды, туризма и местного государственного радио и телевидения.

На самом деле политика национального сепаратизма наиболее концентрированно проявилась не в самой большой стране Западной Европы, а в одной из наименьших. Бельгия — страна, площадь которой соизмерима с площадью Уэльса и которую по плотности населения превосходят только соседние Нидерланды, была единственным западноевропейским государством, внутренние расколы которого имели некоторое сходство с современными событиями на посткоммунистическом востоке. Поэтому история Бельгии может пролить свет на то, почему, после того как волна сепаратизма конца ХХ века пошла на спад, национальные государства Западной Европы остались целостными.

К 1990-м годам города и долины Валлонии пришли в постиндустриальный упадок. Добыча угля, производство стали, сланцевая и металлургическая промышленность, текстильное производство — традиционная колыбель промышленного богатства Бельгии — практически исчезли: добыча угля в Бельгии в 1998 году составляла менее двух миллионов тонн в год по сравнению с двадцатью одним миллионом тонн в 1961 году. От того, что некогда было самым прибыльным регионом Европы, остались только заброшенные заводы маасских долин под Льежем и мрачные молчаливые производственные сооружения вокруг Монса и Шарлеруа. Большинство бывших горняков, металлургов и их семей теперь зависели от системы социального обеспечения, которой руководила двуязычная столица страны и которая финансировалась, как казалось фламандским националистам, за счет налогов на высокие зарплаты северян.

Бельгия в 2005 году

Ведь Фландрия процветала. В 1947 году более 20% фламандской рабочей силы все еще были задействованы в сельском хозяйстве; пятьдесят лет спустя менее 3% бельгийцев, которые говорили на нидерландском, зарабатывали, работая на земле. С 1966 по 1975 год фламандская экономика росла с невиданной скоростью в 5,3% в год; даже на протяжении экономического спада конца 1970-х и начале 1980-х она продолжала расти почти вдвое быстрее, чем в Валлонии. Города вроде Антверпена и Гента, не обремененные старой промышленностью или безработной рабочей силой, процветали с развитием услуг, технологий и торговли, а также благодаря своему расположению на «золотом банане» Европы, протянувшийся от Милана до Северного моря. Теперь в стране было больше говорящих на нидерландском, чем на французском (в соотношении три к двум), и они, в расчете на душу населения, производили и зарабатывали больше. Север Бельгии опередил Юг как привилегированный, доминирующий регион — и это преобразование сопровождалось нарастанием требований со стороны фламандцев, чтобы их недавно обретенное экономическое преимущество отражалась в соответствующих политических привилегиях.

Иными словами, Бельгия соединила в себе все составляющие националистических и сепаратистских движений в Европе: многовековое территориальное деление[481], углубленное не менее древним и на первый взгляд непреодолимым языковым расколом (многие жители регионов, которые говорили на нидерландском, по крайней мере пассивно владели французским, тогда как большинство валлонов по-нидерландски не говорят), и подкрепленный острыми экономическими контрастами. Кроме того, была еще одна проблема: на протяжении большей части краткой истории Бельгии над бедными сельскими сообществами Фландрии господствовали их соотечественники, которые жили в городах промышленной франкоязычной Валлонии. Фламандский национализм сформировался в результате негодования принуждением использовать французский язык, очевидной монополией франкоязычных на власть и престиж, а также то, что франкоязычная элита сосредоточила в своих руках все рычаги культурного и политического влияния.

Таким образом, фламандские националисты традиционно брали на себя роль, сравнимую с ролью словаков в Чехословакии до развода, — вплоть до активного сотрудничества с оккупантами во время Второй мировой войны в безнадежной надежде на какие-то крохи сепаратистской автономии с нацистского стола. Но к 1960-м годам экономические роли поменялись местами: теперь фламандские политики-националисты представляли Фландрию в образе не отсталой, ограниченной в правах Словакии, а скорее Словении (или же, как им, возможно, больше понравилось бы, Ломбардии) — динамичной современной нации, попавшая в ловушку анахроничного и несостоятельного государства.

Эти две приписываемые самим себе идентичности — угнетенное языковое меньшинство и недооцененный двигатель экономики — обе были вплетены в ткань фламандской политики сепаратизма так сильно, что даже после того, как старые обиды остались в прошлом и северные регионы, где говорили на нидерландском, давно получили право использовать собственный язык в публичном пространстве, запечатлевшиеся в памяти образы и обиды просто перешли на новые вопросы. Именно поэтому публичные политические дискуссии в Бельгии унаследовали такой пыл и язвительность, которые невозможно было объяснить только обсуждаемыми проблемами.

Один из ключевых символических моментов в «языковой войне» наступил в шестидесятых — через полвека после того, как нидерландский официально разрешили использовать в фламандских школах, судах и органах местного самоуправления, и через сорок лет после того, как его использование стало обязательным, — когда нидерландскоязычные студенты в Университете Левена (Лувена) протестовали против присутствия франкоязычных профессоров в университете, расположенном в пределах голландско-говорящей провинции Фламандский Брабант. Маршируя под лозунгом «Долой валлонов!», они смогли расколоть университет. Его франкоязычный состав переехал на юг, в франкоязычный Валлонский Брабант, и основал там Университет Лувен-ла-Нев (впоследствии была разделена и университетская библиотека, а ее фонды перераспределены, от чего проиграли все).

Драматические события в Левене — любопытное местечковое и шовинистическое эхо современных студенческих протестов в других странах — вызвали отставку правительства и привели к ряду изменений в конституции (всего их было семь) в течение последующих тридцати лет. И хотя умеренные политики планировали их как уступки в угоду требованиям сепаратистов, последние всегда воспринимали институциональные изменения в Бельгии лишь как шаги на пути к окончательному разводу. В конце концов ни одна из сторон не достигла полностью своих целей, но они сильно приблизились к тому, чтобы развалить унитарное Бельгийское государство.

В результате образовалась причудливо сложная структура. Бельгия была разделена на три «региона»: Фландрию, Валлонию и Брюссельский столичный регион. Каждый из них имел собственный парламент (в придачу к национальноу парламенту). Кроме того, были официально учреждены три «сообщества», говорящих на нидерландском, французском и немецком языках (последнее состояло из около 65 тысяч немецкоязычных жителей Восточной Валлонии, возле границы с Германией). Эти сообщества также получили собственные парламенты. Регионы и языковые сообщества не совсем соответствуют друг другу — в Валлонии говорят по-немецки, а во Фландрии есть ряд франкоязычных городов (или частей городов). Для всех них были установлены особые привилегии, льготы и меры защиты, что по-прежнему вызывало недовольство со всех сторон. Два региона, Фландрия и Валлония, фактически являются одноязычными, за отмеченными исключениями. Брюссель официально объявлен двуязычным, хотя по меньшей мере 85% населения говорит по-французски.

В дополнение к региональным и языковым сообществам Бельгия также была разделена на десять провинций (по пять во Фландрии и Валлонии). На них тоже были возложены административные и руководящие функции. Но в ходе различных конституционных изменений реальная власть все чаще стала принадлежать либо региону (в вопросах урбанизма, окружающей среды, экономики, общественных работ, транспорта и внешней торговли), либо языковому сообществу (образование, язык, культура и некоторые социальные услуги).

Все эти изменения привели к смехотворно громоздкой структуре. Теперь языковая корректность (и конституция) требовали, например, чтобы все национальные правительства, независимо от их политического направления, «на равных началах» состояли бы из министров — говорящих по-нидерландски и по-французски, тогда как только премьер-министр должен владеть обоими языками (и поэтому обычно происходил из Фландрии). Аналогичного языкового равенства требовали в Конституционном суде, который ежегодно поочередно возглавляли представители того или иного языкового лагеря. В Брюсселе четверо членов правительства столичного региона с тех пор должны были заседать вместе (и говорить на том языке, на каком им удобно), чтобы решать общие проблемы; но во время рассмотрения вопросов, которые касались фламандского или франкоязычного «сообщества», они должны были сидеть отдельно, по двое.

Как следствие, Бельгия стала уже не одним или даже двумя государствами, а «лоскутной одеялом», где полномочия органов власти дублировались и накладывались одно на другое. Сформировать правительство было сложно: это требовало многопартийных договоренностей внутри регионов и между ними, «симметрии» между национальными, региональными, языковыми, провинциальными и местными партийными коалициями, функционального большинства в двух крупнейших языковых группах и языкового баланса на всех политических и административных уровнях. А когда правительство таки было сформировано, то мало что могло сделать: даже во внешней политике, которая теоретически принадлежит к тем последним полномочиям, которые остались в руках национального правительства, решение принимали регионы, поскольку в современной Бельгии это означает, прежде всего, соглашения о внешней торговле, а это относится к региональным компетенциям.

Политический процесс, которым сопровождался этот конституционный переворот, был так же запутан, как и собственно институциональные реформы. С фламандской стороны возникли крайние националистические и сепаратистские партии, которые настаивали на переменах и извлекали выгоду из новых возможностей, которые они породили. Когда Фламандский блок, духовный наследник ультранационалистов времен Второй мировой войны, стал самой популярной партией в Антверпене и некоторых пригородах севернее Брюсселя, где говорили на нидерландском, более традиционные голландскоязычные партии почувствовали, что обязаны перейти на более радикальные позиции, чтобы составить ему конкуренцию.

Аналогичным образом в Валлонии и Брюсселе политики из основных франкоязычных партий заняли более жесткую позицию в отношении «своего» сообщества, чтобы больше соответствовать вкусам валлонских избирателей, возмущенных преимуществами фламандцев в политическом пространстве. В результате все основные партии в конечном итоге были вынуждены разделиться по языковым и общинным признакам: в Бельгии христианские демократы (с 1968 года), либералы (с 1972 года) и социалисты (с 1978 года) существуют в двух экземплярах, по одной партии определенного политического направления для каждого языкового сообщества. Неизбежным результатом стало дальнейшее углубление раскола между общинами, поскольку политики теперь обращались только к себе подобным.[482]

Итак, для того чтобы удовлетворить языковых и региональных сепаратистов, была заплачена высокая цена. Прежде всего она измерялась в деньгах. Неслучайно в конце ХХ века Бельгия имела самый высокий показатель соотношения государственного долга к внутреннему валовому продукту в Западной Европе — дублировать каждую услугу, каждый заем, каждый грант, каждую отметку дорого. Устоявшуюся практику использования государственных денег (в частности региональных грантов ЕС) на пропорциональной основе, чтобы вознаграждать представителей разных составляющих сообщества, теперь применяли к политике языкового сообщества: министры, государственные секретари, а также их штаты, бюджеты и друзья существуют везде, но только в Бельгии на каждого приходится языковой двойник.

К концу века «Бельгия» приобрела явно формальное качество. Путешественник, который въезжал в страну на машине, мог и не увидеть довольно скромного дорожного знака, на котором было написано мелкими буквами «België» или «Belgique». Но гости страны вряд ли могли бы пропустить цветной плакат, который информировал их о провинции, в которую они только что въехали (к примеру, Льеж или Западную Фландрию), а тем более — информационную доску (на нидерландском или французском языке, но не двух сразу), которая извещала, что они находятся во Фландрии или в Валлонии. Это похоже на то, как если бы общепринятые договоренности были мастерски вывернуты наизнанку: международные границы страны были простой формальностью, но ее внутренние границы были внушительными и очень реальными. Почему же тогда Бельгия просто не развалилась на части?

Есть три фактора, которые помогают объяснить невероятное выживание Бельгии и, в более широком смысле, устойчивость всех государств Западной Европы. Во-первых, со сменой поколений и осуществлением конституционных реформ дело сепаратистов потеряло свою актуальность. Старые общинные «столпы» — иерархически организованные социальные и политические сети, которые заменили национальное государство, — уже пришли в упадок. Молодое поколение бельгийцев оказалось гораздо менее восприимчивым к призывам, основанным на религиозной принадлежности, даже если политики старшего возраста не спешили признавать этот факт.

Упадок религиозной практики, доступность высшего образования и переезд из сельской местности в город ослабили влияние традиционных партий. По очевидным причинам это особенно касалось «новых» бельгийцев: сотен тысяч иммигрантов второго и третьего поколений из Италии, Югославии, Турции, Марокко или Алжира. Как и у новых басков, у этих людей есть свои собственные насущные проблемы, и их мало интересуют пыльные планы стареющих сепаратистов. Опросы общественного мнения, проведенные в девяностые годы, показали, что большинство людей, даже во Фландрии, больше не ставят региональные или языковые проблемы во главу своих забот.

Во-вторых, Бельгия была богата. Очевидная разница между Бельгией и другими, менее удачливыми частями Европы, где националистам удалось успешно эксплуатировать общинные чувства, заключается в том, что для подавляющего большинства жителей современной Бельгии жизнь была одновременно спокойной и материально благополучной. Страна живет в мире — если не с собой, то по крайней мере со всеми другими, поэтому и сама состоятельность, которая укрепила «фламандское чудо», также смягчила и настроения борцов за языковые права. Это наблюдение с равной силой применимо и к Каталонии, и даже к некоторым частям Шотландии, где наиболее крайние сторонники национальной независимости видели, как их аргументы неуклонно опровергались демобилизирующими эффектами непривычного изобилия.

Третья причина выживания Бельгии — и других внутренне раздробленных национальных государств Западной Европы — связана не столько с экономикой, сколько с географией, одно зависит от другого. Если Фландрия — или Шотландия — в конце концов смогли с комфортом остаться частью Бельгии или Великобритании, то вовсе не потому, что им не хватало интенсивности национальных чувств, которые, казалось, вновь разгорелись на бывших коммунистических землях. Совсем наоборот: стремление к самоуправлению было ощутимо сильнее в Каталонии, чем, скажем, в Богемии; а фламандцев от валлонцев отделяла значительно более глубокая пропасть, чем чехов и словаков или даже сербов и хорватов. Разница заключалась в том, что государства Западной Европы уже не были отдельными свободными национальными единицами, которые имели монопольную власть над своими подданными. Кроме того, они все больше становились частью чего-то еще.

Европейское Сообщество в 1957 году

Официальный механизм движения к полноценному Европейскому Союзу был заложен в Едином европейском акте (ЕЕА) 1987 года; но на самом деле процесс ускорился из-за завершения «холодной войны». ЕЕА обязал двенадцать членов Сообщества к 1992 года достичь полного и свободного движения товаров, услуг, капитала и людей. Это вряд ли можно было считать прорывом, поскольку те же цели, в принципе, и так были предусмотрены несколько десятилетий назад. В действительно новую систему институциональных и финансовых договоренностей членов Союза ввел подписанный в том году Маастрихтский договор и пять лет спустя — его преемник, Амстердамский договор. Оба они были непосредственным следствием кардинальных изменений внешних обстоятельств.

В Маастрихте всеобщее внимание привлекла широко анонсированная договоренность ввести общую европейскую валюту. Французы, пытаясь справиться со своим беспокойством относительно объединения Германии, плотно связали Федеративную Республику с «Западом», уговорив Бонн согласиться на замену дойчмарки на единую вропейскую валюту евро, и обязав увеличившееся немецкое государство действовать в соответствии с ограничениями Европейского Союза, погрязшиго в густой паутине законов, правил и соглашений. Со своей стороны Бонн настаивал, что новая валюта должна быть копией старой дойчмарки, а за ее регуляцию — как и германской валюты — должен отвечать независимый совет центральных банкиров, соблюдая финансовые принципы немецкого центрального банка: низкий уровень инфляции, жесткая кредитная политика и минимальный дефицит. Немецкие переговорщики — которые боялись склонности стран «Средиземноморского клуба», вроде Италии или Испании к расточительству — ввели драконовские условия для вхождения в зону евро, и уполномочили Европейскую комиссию штрафовать правительства стран-нарушительниц.

По воле Бонна министры финансов Европы, таким образом, будут привязаны, как Одиссей, к евро-мачте чтобы не поддаться призывам сирен — избирателей и политиков — по получению легких денег и увеличению государственных расходов. Эти условия, призваные обеспечить новой евровалюте такую же устойчивость к инфляции, как и в дойчмарки, нравились не всем. В бедных государствах-членах был распространен обоснованный страх, что они будут сдерживать государственную политику и, возможно, даже будут препятствовать росту. Поэтому, чтобы условия Маастрихта было легче переварить, неуступчивым правительствам предоставили денежные бонусы: Жак Делор, президент Европейской комиссии, практически подкупил министров финансов Греции, Испании, Португалии и Ирландии, пообещав им значительное увеличение структурных фондов Европейского Союза в обмен на их подписи под договором.

Тем временем Соединенное Королевство и Дания подписали основную часть договора, но решили не соглашаться на предложение совместной валюты: отчасти предвидя ее ограничительное влияние на экономику; отчасти — из-за ее символического резонанса в странах, которые и так менее остальных были склонны отказаться от атрибутов суверенитета в пользу наднациональных учреждений; а в случае Соединенного Королевства, как это часто случалось в прошлом, продвижение в сторону Союза рассматривалось с серьезными опасениями, как дальнейший шаг к европейскому сверхгосударству.

Бесспорно, Маастрихтский договор значительной степени выдвигал на первый план «субсидиарность[483]» — что-то вроде лезвия Оккама для еврократов, утверждая, что «Любые действия Сообщества не должны идти далее того, что необходимо для достижения целей настоящего Договора. В областях, которые не подпадают под его исключительную компетенцию, Сообщество действует, в соответствии с принципом субсидиарности, только если цели предполагаемого действия не способны быть достигнуты в достаточной мере государствами-членами и поэтому, в силу масштабов или последствий предполагаемого действия, могут быть более успешно достигнуты Сообществом». Но даже это в разных местах прочитывали по-разному: во Франции это означало ограничение власти наднациональных органов, которые находились вне контроля Парижа; в Германии — специальные привилегии и полномочия для региональных правительств; а в Британии — способ блокировать институциональную интеграцию.

Маастрихт имел три существенных побочных эффекта. Одним из них был непредвиденный импульс, который он дал НАТО. В соответствии с ограничительными условиями Договора было ясно (как, по крайней мере, предполагали французы), что недавно освобожденные страны Восточной Европы не смогут присоединиться к Европейскому Союзу в ближайшем будущем — ни их хрупкие юридические и финансовые институты, ни их выздоравливающие экономики не были способны работать при суровых финансовых (и не только) правилах, которые члены Союза ввели для всех тогдашних и будущих подписантов.

Вместо этого в коридорах Брюсселя было высказано предположение, что Польше, Венгрии и их соседям может быть предложено досрочное членство в НАТО в качестве своего рода компенсации: временного вознаграждения. Символическое значение такого расширения НАТО, несомненно, было существенным, поэтому новые страны-кандидаты сразу же согласились на такое предложение. Практические выгоды были менее очевидны (в отличие от ущерба отношениям с Москвой, который был реальным и непосредственным). И поскольку Вашингтон имел свои основания для того, чтобы поддержать расширение Североатлантического оборонительного сообщества, первая группа центральноевропейских государств, как и ожидалось, через несколько лет присоединилась к Альянсу.[484]

Во-вторых, это повлияло на общественную осведомленность относительно европейских дел. Маастрихтский договор вызвал невиданный ранее интерес к тому, что до сих пор было туманной деятельностью Европейского Союза и его анонимных бюрократов. Несмотря на то, что договор одобрили в каждой из стран, где его поставили на всеобщее голосование (хотя в случае Франции лишь 50,1% голосов), он вызвал достаточную оппозицию, чтобы включить вопрос о «Европе» во внутренние политические повестки дня, часто впервые. На протяжении сорока лет институты и правила новой континентальной системы тихо разрабатывались и принимались в малоизвестных городах Бенилюкса без учета общественных пожеланий или демократических процедур. Оказалось, что этим дням пришел конец.

Третьим следствием Маастрихта было то, что он расчистил путь для объединения если не всей Европы, то по крайней мере ее западной части. Конец «холодной войны» и обязательства ЕС в отношении единого рынка устранили препятствия на пути к членству тех государств, которые продолжали быть членами старой Европейской ассоциации свободной торговли.[485] Швеция, Финляндия и Австрия быстро подали заявки на вступление: на их пути больше не стояло обязательства в отношении нейтралитета (или, в финском случае, необходимость сохранять хорошие отношения с Москвой); в то время они все больше беспокоились из-за того, что оказались вне общего европейского пространства.

Переговоры о вступлении с новыми заявителями были завершены всего за три месяца, чему способствовал тот факт, что все три страны были не только стабильными и небольшими — их совокупное население составляло менее одной четверти населения Германии, — но и, без сомнения, богатыми. То же самое можно было бы сказать о последних оставшихся в стороне странах — Норвегии и Швейцарии. Однако, несмотря на значительный энтузиазм со стороны ведущих бизнесменов в этих странах, население обеих стран проголосовали против членства — опасаясь потерять свою автономию и право голоса в наднациональной федерации и будучи скептически настроенным относительно преимуществ присоединения к новой валюте.

Небольшой отрыв по результатам голосования в Швеции в ноябре 1994 года, когда вопрос членства в ЕС был вынесен на референдум, свидетельствовал о аналогичном скепсисе. Только 52,3% шведов проголосовали «за», и то лишь потому, что были убеждены, что их страна не присоединится к общей валюте (десять лет спустя, когда правительство в Стокгольме рекомендовало населению наконец отказаться от кроны и присоединиться к евро, то испытало сокрушительное поражение на референдуме, так же как и датское правительство в сентябре 2000 года, когда задало тот же вопрос). Реакция Пера Гартона, шведского члена риксдага от партии зеленых и ярого оппонента членства в ЕС, отражала распространенное среди скандинавов беспокойство: «Это день, когда риксдаг решил превратить Швецию из независимого государства в своего рода провинцию в рамках расширяющейся сверхдержавы, превращаясь из законодательного органа в нечто вроде консультативной группы».

Чувства Гартона разделяли многие северные европейцы, в том числе и те, кто, тем не менее, проголосовал за членство. Даже те представители швейцарской или скандинавской политической и деловой элиты, которые хотели присоединиться к ЕС, чтобы не упустить преимущества единого рынка, признали, что этот вариант связан с экономическими и политическими издержками: в частном порядке они признали, что, если решение будет принято не в их пользу, для их стран это не станет полной катастрофой. В Швеции, Норвегии или даже Дании и Соединенном Королевстве ЕС (не говоря уже про его новую общую валюту) был вопросом выбора, а не необходимости.

Однако в Центральной и Восточной Европе членство в «Европе» было единственным возможным вариантом. Какими бы ни были их мотивы — модернизировать экономику, получить доступ к новым рынкам или внешнюю помощь, стабилизировать внутренние политические процессы, привязать себя к «Западу» или просто противостоять искушению вернуться к национальному коммунизму, — новые лидеры всех стран от Таллинна до Тираны смотрели на Брюссель. Перспектива вступления в ЕС, с его обещанием изобилия и безопасности, заманчиво маячила перед освобожденными избирателями посткоммунистической Европы. «Не дайте ввести себя в заблуждение тем, кто говорит, что раньше было лучше, — предупреждали их. — Трудности, связанные с изменениями, того стоят: Европа — это ваше будущее».[486]

Однако, если смотреть из Брюсселя, картина была совсем другой. С самого начала европейский проект содержал глубокие противоречия. С одной стороны, он был всеобъемлющим в культурном отношении, открытым для всех народов Европы. Участие в Европейском экономическом сообществе, Европейском сообществе и, наконец, в самом Европейском Союзе было правом любого европейского государства, «чья система управления основана на принципах демократии» и которое согласилось принять условия членства.

Но с другой стороны, Союз был функционально исключительным. Каждый новый договор и соглашение еще больше усложняли требования для государств-членов в обмен на то, что они свяжут себя с «европейской» семьей; и эти регуляции и правила в совокупности приводили к тому, что забор, который сдерживал страны и народы, которые не могли сдать экзамен, становился все выше. Таким образом, Шенгенский договор (1985) стал благом для граждан государств-участников, которые теперь беспрепятственно пересекают открытые границы между суверенными государствами. Однако жители стран вне Шенгенского клуба были вынуждены стоять в очереди — вполне буквально — возле пропускных пунктов.

Устанавливая жесткие требования относительно общей валюты и диктуя всем странам, которые желали стать членами, введение так называемого acquis communautaire[487] — кодекса европейских практик, который быстро разрастался, Маастрихтский договор был ключевой бюрократической зоной отчуждения.

Это не создавало препятствий для кандидатов из северных стран или Австрии, но представляло собой значительное препятствие для потенциальных кандидатов с Востока. В соответствии с положениями своей собственной хартии, обязанной приветствовать новых европейцев в своем сообществе, ЕС на практике пытался как можно дольше держать их подальше.

Для этого были веские причины. Даже самые богатые из новых претендентов — скажем, Словения или Чешская Республика — были заметно беднее, чем любой из существующих членов ЕС, и большинство из них действительно были очень бедны. По любым меркам пропасть, разделяющая Восточную и Западную Европу, была огромной: младенческая смертность в странах Балтии в 1996 году в два раза превышала средний показатель по пятнадцати государствам-членам ЕС. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин в Венгрии на восемь лет меньше, чем в среднем по ЕС; в Латвии — на одиннадцать лет.

Если бы Венгрия, Словакия или Литва, а тем более Польша с ее 38 миллионами жителей, были приняты в Союз на тех же условиях, что и его нынешние члены, расходы на субсидии, региональную помощь, инфраструктурные гранты и другие трансферты, несомненно, превысили бы бюджет ЕС. В декабре 1994 года Фонд Бертельсмана в Германии опубликовал результаты исследования, авторы которого пришли к выводу, что, если бы шесть стран Центральной Европы, которые претендовали на вступление (Польша, Венгрия, Словакия, Чешская Республика, Румыния и Болгария), вошли в ЕС на тех же условиях, что и действующие члены, стоимость одних только структурных фондов превысила тридцать миллиардов дойчмарок ежегодно.

Многие опасались, что это может спровоцировать негативную реакцию среди электората стран, оплачивающих большую часть счетов Союза, и кого, несомненно, придется попросить внести еще больший вклад: Нидерланды и Великобританию, но особенно, (что еще хуже) Германию. В любом случае, страны-получатели на Востоке не были в состоянии выделить даже минимальные соответствующие средства, требуемые в соответствии с существующими правилами ЕС. Что действительно было нужно посткоммунистической Европе, так это План Маршалла, но его никто не предлагал.

Новобранцы не только дорого стоили, они еще и создавали проблемы. Их правовые системы были коррумпированы или недееспособны, политические лидеры — ненадежны, валюты нестабильны, а границы — дырявые. В ЕС опасались, что их нуждающиеся и бедные граждане или же бросятся на Запад в поиске социальной защиты и работы, или останутся дома, соглашаясь на смехотворные зарплаты, соблазняя иностранных инвесторов и работодателей уехать из старых стран ЕС. В любом случае они представляли угрозу. В Западной Европе велись разговоры о том, что туда «понаедут»: это было далеким, но однозначным эхом страхов Гердера[488] о воплях «диких народов» Восточной Европы. Никто не сомневался в том, что ЕС мог сотворить чудо для Восточной Европы. Но что могла Восточная Европа сделать для ЕС?

Учитывая такое беспокойство западные европейцы тянули время. Сразу же после 1989 года министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер сначала предложил, чтобы Европейский Союз как можно скорее поглотил все страны Восточной Европы для противодействия росту националистических настроений. Но его быстро приструнили; и хотя Маргарет Тэтчер продолжала активно настаивать на скорейшем расширении (рассчитывая, что расширенный союз неизбежно превратится в общеевропейскую зону свободной торговли британской мечты) стратегия ЕС сформировалась под влиянием именно французского подхода.

Первым ответом Франсуа Миттерана было предложение широкой «Европейской конфедерации» — чего-то вроде внешнего уровня ассоциированного членства, открытого для всех желающих без всяких условий и с небольшими практическими преимуществами. В последующие годы французские дипломаты сокрушались из-за нехватки поддержки этого предложения, сожалея об упущенной возможности «спокойного сотрудничества» в направлении расширения Союза. Но на то время его правильно раскусили как очевидную хитрость, которая должна была загнать только что освобожденные восточноевропейские государства в суррогатное «европейское сообщество» и тем самым оправдать их недопущение на неопределенный срок к настоящему Союзу. Вацлав Гавел сразу это понял, а потому категорически отверг (и на некоторое время стал персоной нон грата в Елисейском дворце).

Вместо этого отношения между Восточной и Западной Европой в последующие несколько лет застряли на уровне двусторонних встреч и торговых сделок. Некоторые страны — Венгрия, Польша, Чешская Республика и Словакия — получили строго ограниченный «ассоциированный» статус в ЕС, но не более. Однако московский переворот 1991 года и войны на Балканах, которые начались вскоре после этого, привлекли внимание Запада к рискам сохранения неопределенности в отношении посткоммунистических стран. Поэтому на саммите ЕС в Копенгагене в июне 1993 года было согласовано, что, в принципе — когда именно, еще нужно было определить, — «ассоциированные страны Центральной и Восточной Европы, которые того желают, станут членами Европейского Союза».

Это не очень уменьшило разочарование претендентов на членство, которые, по приуменьшенной оценке польского премьера Анны Сухоцкий, были «разочарованы» взаимодействием с Брюсселем и западными столицами. И действительно, политические лидеры Восточной Европы провели немало лет того десятилетия, терпеливо и отчаянно добиваясь твердых обязательств от своих сдержанных западных партнеров, убеждая своих избирателей, что членство в ЕС — это реальная перспектива, и не теряя ни одной возможности подчеркнуть своим зарубежным собеседникам необходимость реализации этого утверждения.

Но внимание Запада было приковано к другому. Переход к новой общей валюте и претворение в жизнь маастрихтских планов институциональной интеграции были главной заботой во всех западноевропейских столицах. В Германии росло беспокойство по поводу затрат и трудностей, связанных с интеграцией территорий бывшей ГДР. Тем временем югославская катастрофа, которая сначала служила напоминанием западным государственным деятелям о рисках недооценки проблем посткоммунистических в общем, переросла в полноценную манию.

Ведущие интеллектуалы — точный барометр меняющейся политической моды — перевели свой взгляд в другую сторону. Прошло только несколько лет с того времени, как западные обозреватели заново открыли для себя «Центральную Европу», а Гавел, Кундера, Михник и им подобные стали любимцами редакционных страниц и интеллектуальных журналов от Парижа до Нью-Йорка. Но история быстро двигалась вперед: Прагу и Будапешт, чей удивительный выход из тирании уже стирался из памяти, оставили туристам и бизнесменам. Бернара-Анри Леви[489] и Сьюзен Зонтаг[490] скорее можно было встретить в Сараево. Пятнадцать минут славы Центральной Европы прошли, а с ними — и общественное давление относительно ее скорейшего присоединения к западным институтам. Публично политики и чиновники в Брюсселе убеждали, что они и дальше хотят расширения Союза на Восток, когда для этого будут условия». Не под запись они были более откровенны. Как в середине девяностых заметил один очень почтенный чиновник Европейской комиссии, «никто здесь серьезно не относится к расширению».

Однако расширение все же было на повестке дня. Согласно с собственными правилами ЕС не мог отказать странам в праве подавать заявку на членство. Соответственно, Европейская комиссия была вынуждена в 1994 году принять заявку от Венгрии и Польши; от Румынии, Словакии, Латвии, Эстонии, Литвы и Болгарии — в 1995-м; от Словении и Чешской Республики — в 1996 году. Поэтому десять бывших коммунистических стран присоединились к Мальте и Кипру, которые подали заявки в 1989 году, а также Турции (заявка которой ждала с 1987 года). Все эти страны-кандидаты теперь толпились в довольно-таки переполненной прихожей, ожидая внимания Союза.

В 1997 году Амстердамский договор внес ряд важных технических изменений к первоначальному Римскому договору, воплощая цели Маастрихта и создавая возможности для реализации заявленного намерения Союза разработать программу европейского гражданства и общеевропейских институтов, которые бы занимались рынком труда, охраной здоровья, окружающей средой и вопиющим отсутствием общей внешней политики. На этом этапе, когда переход на общую валюту был запланирован на 1999 год, Союз завершил десятилетие внутренней интеграции, которая поглощала всю его бюрократическую энергию. Больше не было никакого оправдания для того, чтобы откладывать гораздо более сложный вопрос расширения.

Некоторые государственные лидеры, а также немало высокопоставленных чиновников Европейской комиссии хотели бы ограничить переговоры по вступлению «легкими» случаями — маленькими странами вроде Словении или Венгрии, которые прилегли к тогдашним границам Союза и имели сравнительно модернизированные экономики, а потому представляли лишь незначительный вызов для бюджета и институциональной архитектуры ЕС. Но вскоре стало понятно, что это может быть политически неразумно: если бы Румыния или Польша остались в одиночестве, то могли бы откатиться в опасно недемократическое пространство. Поэтому, начиная с 1998 года Европейский Союз официально начал процесс вступления всех десяти восточноевропейских стран-претендентов вместе с Кипром. Вскоре в список добавили и Мальту. Однако Турцию придержали.

С этого момента, несмотря на сохраняющиеся опасения со стороны ряда действующих членов ЕС и, судя по опросам общественного мнения, небольшой поддержки со стороны большинства их населения, расширение приобрело собственную динамику. Начались двусторонние переговоры по вступлению: сначала с ядром основных, как тогда считали, кандидатов — Кипром, Чешской Республикой, Эстонией, Венгрией, Польшей и Словенией а затем, год спустя, с остальными — Болгарией, Румынией, Словакией, Латвией, Литвой и Мальтой. Принадлежность Польши к первой группе, несмотря на экономические трудности, которые она создавала, объяснялось ее размерами и значимостью. Зато Словакию «понизили» до второй группы в ответ на застой и коррупцию, к которым привело авторитарное правление Мечиара, и в качестве предупреждения и примера для других.

Последовало пять лет напряженных, а иногда и ожесточенных переговоров. «Брюссель» заполонил столицы всех стран-кандидатов, заваливая их рекомендациями, советниками, образцами, программами и инструкциями в попытке привести их институты, законы, правила, практику и гражданские службы в соответствие с минимальными стандартами, совместимыми с таковыми в Союзе. Одновременно претенденты, насколько им хватало смелости, требовали уверений, что они будут иметь свободный доступ к потребителям Европейского Союза, одновременно защищая свой внутренний рынок от наплыва привлекательных и практичных товаров и услуг с Запада.

Борьба была явно неравной. В то время как ЕС был давним и открыто признанным объектом восточных желаний, предполагаемые новые члены не могли предложить ничего взамен, кроме обещания хорошего поведения. И поэтому было решено, что, хотя новым членам будет предоставлено несколько ограниченных уступок, в частности, временные ограничения на продажу земли иностранным покупателям, что было чувствительным политическим вопросом, им придется смириться с тем, что ЕС, несмотря на обязательства относительно общего рынка, установит значительные ограничения на экспорт их товаров и особенно людей.

Учитывая чрезвычайно преувеличенные прогнозы относительно вероятного движения населения (один отчет Европейской комиссии, обнародованный в 2000 году, предсказывал, что из десяти восточных кандидатов на вступление ежегодно будут выезжать 335000 человек, если границы будут открыты без ограничений), большинство западных стран-членов настаивали на квотах на въезд на Запад для восточных европейцев, откровенно попирая дух и даже букву десятилетиями писавшихся деклараций и договоров. Германия, Австрия и Финляндия ввели строгие ограничения на два года с возможностью продления их еще на пять. Бельгия, Италия и Греция последовали их примеру. Только Великобритания и Ирландия заявили о своей готовности соблюдать принципы «открытых дверей», объявив при этом, что социальные пособия для ищущих работу из Восточной Европы будут сведены к минимуму.

Распространение сельскохозяйственных субсидий и других льгот на восток также было строго ограничено. Согласно «Отчету о переходном периоде» Европейской комиссии, это было отчасти вызвано вопросом о способности стран-кандидатов после вступления освоить и эффективно использовать гранты из структурных фондов и фондов сплочения». Но главная причина заключалась просто в том, чтобы снизить стоимость расширения и свести к минимуму конкуренцию для западных производителей. Восточноевропейские фермеры должны были бы получить те же субсидии, которые выплачивались на Западе, только в 2013 году, когда, по прогнозам, большинство из них выйдут на пенсию или разорятся.

Когда переговоры были завершены, условия согласованы, а 97000 страниц acquis communautaire были должным образом внедрены в законодательство стран-кандидатов, именно расширение уже не воспринималось как апогей всего процесса. После пятнадцатилетнего ожидания вступления, большинству новых членов можно было простить то, что они не проявляли такого энтузиазма, которым горели десять лет назад. В любом случае, многие практические выгоды от участия Запада уже были обесценены — особенно в автомобилестроении, где бывшие коммунистические государства имели хороший запас дешевой квалифицированной рабочей силы и в которую такие компании, как Volkswagen, Renault и Peugeot-Citroën, вложили значительные средства в девяностые годы. В период с 1989 по 2003 год совокупный объем прямых иностранных инвестиций в Восточной Европе в целом достиг 117 миллиардов долларов.

К началу двадцать первого века иностранные инвестиции в бывшую коммунистическую Европу фактически прекратились. По иронии судьбы, это было в значительной степени результатом предстоящего расширения ЕС. Как только такие страны, как Польша или Эстония, окажутся внутри Союза, вести дела в них и с ними, разумеется, станет проще. А они, в свою очередь, смогут продавать больше на Запад: Польша рассчитывала удвоить свой экспорт продовольствия в ЕС в течение трех лет после вступления. Но это были последствия относительной отсталости. Как только они окажутся внутри ЕС, заработная плата и другие расходы в странах Восточной Европы начнут расти до западного уровня. Преимущество региона в издержках по сравнению с заводами в Индии или Мексике будет утрачено. Норма прибыли — по крайней мере, в производственном секторе — начнет падать.

Из-за высокой цены преобразования коммунистической экономики Восточная Европа накануне вступления оставалась ощутимо позади стран ЕС. Даже в самых процветающих новых государствах-членах ВВП на душу населения был значительно ниже показатели их западных соседей: в Словении он составил 69% от среднего показателя в ЕС, в Чешской Республике — 59%, в Венгрии — 54%. В Польше он составил лишь 41%, в Латвии, самой бедной из новых членов, — 33%. Даже если бы экономики новых государств-членов продолжали расти в среднем на 2% быстрее[491], чем в старых, Словении потребовался бы двадцать один год, чтобы догнать Францию. Литва должна была бы наверстывать пятьдесят семь лет. Конечно, граждане бывших коммунистических государств не имели доступа к таким данным. Но большинство не питало особых иллюзий относительно трудностей, которые их ждут. Когда во время нескольких опросов общественного мнения чехов спросили, когда же, по их мнению, ситуация улучшится», ответы «в течение пяти лет», «десять лет», «через пятнадцать лет» выбрали 30% респондентов, а 10% сказали «никогда».

Однако, несмотря на весь обоснованный скептицизм претендентов на вступление, практические последствия «взрывного» расширения ЕС были очень ощутимы. Когда договор о расширении, подписанный в Афинах в апреле 2003 года, 1мая 2004 года вступил в силу, Европейский Союз мгновенно вырос от 15 до 25 членов (Болгарию и Румынию притормозили, их вступление ожидается в 2007 году). Его население возросло на одну пятую (хотя экономика увеличилась на менее чем 5%); территория — почти так же. А восточные границы «Европы», которые лишь в 1989 году простирались не дальше Триеста, теперь охватили те края, которые некогда были в составе СССР.

Европейский Союз в 2004 году

На заре XXI века Европейский союз столкнулся с целым рядом устрашающих проблем: некоторые из них были старыми, некоторые — новыми, а некоторые — созданы им самим. Его экономические проблемы были, пожалуй, самыми привычными и, в конце концов, наименее серьезными из его проблем. С новыми государствами-членами или без них ЕС продолжал тратить — как и с самого начала — непропорционально большие суммы денег на своих фермеров. Сорок процентов бюджета Союза — или 52 миллиарда долларов в 2004 году — ушло на политически мотивированные «выплаты в поддержку фермерских хозяйств», многие из которых предназначались крупным механизированным сельскохозяйственным предприятиям во Франции или Испании, которые вряд ли нуждались в помощи.

Даже после того, как было достигнуто соглашение о сокращении этих субсидий и сокращении Общей сельскохозяйственной программы, ожидалось, что поддержка сельскохозяйственных цен по-прежнему будет составлять более трети общих расходов ЕС во втором десятилетии нового столетия, что ляжет невыносимым бременем на бюджет. Проблема заключалась не в том, что Союз был беден. Как раз наоборот: коллективное богатство и ресурсы его членов были сопоставимы с ресурсами США. Но его бюджет, по словам независимого доклада, подготовленного по заказу Брюсселя в 2003 году, был «пережитком истории».

Европейский союз зародился полвека назад как таможенный союз — «общий рынок», связанный не более чем общим внешним тарифом. Структура его расходов определялась, а затем ограничивалась согласованными соглашениями о тарифах, ценах, субсидиях и поддержке. С годами его амбиции расширились на области культуры, права, управления и политики, и он приобрел — в Брюсселе и в других местах — многие внешние атрибуты традиционного правительства.

Но в то время как традиционные правительства могли свободно собирать деньги для покрытия своих ожидаемых расходов, Европейский союз имел и имеет очень мало собственных возможностей по увеличению доходов. Его доход формируется за счет фиксированных ставок таможенных пошлин, сельскохозяйственных сборов, общесоюзного косвенного налога с продаж (НДС) и, прежде всего, взносов государств-членов, размер которых составляет всего 1,24% Валового национального дохода (ВНД)[492]. Таким образом, очень небольшая часть доходов ЕС находится под прямым контролем собственной администрации Союза — и все они уязвимы для политического давления внутри отдельных государств-членов.

Большинство последних являются получателями щедрот ЕС, а не вкладчиками в его бюджет. В 2004 году, после расширения на Восток, девятнадцать стран-членов Союза получили от Брюсселя больше, чем заплатили. Расходы по управлению Союзом на практике покрывались за счет чистых взносов всего шести государств-членов: Великобритании, Франции, Швеции, Австрии, Нидерландов и Германии. В декабре 2003 года все шесть стран выдвинули требование к Комиссии уменьшить национальные взносы в бюджет ЕС в будущем с 1,24% ВНД до 1%, что не предвещало ничего хорошего для его дальнейших перспектив.

Бюджет Союза, крошечный по сравнению с бюджетом даже самого маленького государства-члена и в основном расходуемый на структурные фонды, поддержку цен и содержание дорогостоящего аппарата ЕС, таким образом, является постоянным заложником интересов как его вкладчиков, так и получателей. Эффективность рычагов экономического механизма Союза зависит от согласия всех его составных частей. Там, где все более или менее согласны с принципом и преимуществами данной политики — относительно открытых внутренних границ или неограниченных рынков товаров и услуг, — ЕС добился заметного прогресса. Если же со стороны ряда членов (или даже одного, особенно если это крупный плательщик) есть реальное сопротивление, процесс принятия решений заходит в тупик: налоговая гармонизация, как и уменьшение выплат на сельское хозяйство, десятилетиями стоит на повестке дня.

А иногда часы поворачивает вспять. После того как Брюссель двадцать лет пытался отменить государственные субсидии для избранных национальных «лидеров» и таким образом обеспечить равные условия для внутренней европейской конкуренции, комиссар по вопросам единого рынка ЕС (голландец Фриц Болкестайн) в июле 2004 года высказал недоумение относительно того, что Франция и Германия вернулись к «протекционистской» политике 1970-х годов, чтобы защитить местные компании, которые оказались под угрозой. Но, с другой стороны, и Берлин, и Париж, в отличие от неизбранных брюссельских комиссаров, имеют избирателей — налогоплательщиков, которых они просто не могут не игнорировать.

Эти парадоксы союза прекрасно отражены в трудностях евро. Проблема общей валюты заключалась не в технической замене множества национальных валют одной единицей измерения — этот процесс уже шел задолго до отмены франка, лиры или драхмы и оказался на удивление плавным и безболезненным, — а в необходимости гармонизации национальной экономической политики. Чтобы избежать моральных издержек и практических рисков из-за действий «нахлебников», Бонн, как мы видели, настаивал на том, что стало известно как «Пакт о росте и стабильности».

Страны, желающие присоединиться к евро, были обязаны снизить свой государственный долг до уровня не более 60% Валового внутреннего продукта, и ожидалось, что дефицит бюджета составит не более 3% ВВП. Любая страна, которая не пройдет эти тесты, будет подвергнута санкциям, включая существенные штрафы, наложенные Союзом. Смысл этих мер состоял в том, чтобы гарантировать, что ни одно правительство еврозоны не ослабит свою финансовую бдительность, не превысит свой бюджет по своему желанию и, таким образом, не окажет необоснованного давления на экономику других членов еврозоны, которым придется нести бремя обеспечения стабильности общей валюты.

Ко всеобщему удивлению, традиционно расточительный южный эшелон оказался на удивление дисциплинированным. Испания «сдала экзамен» для членства в евро благодаря тому, что один испанский обозреватель язвительно назвал сочетанием везения и добродетели: подъем экономики позволил правительству погасить государственный долг страны как раз вовремя для введения валюты в 1999 году. Даже Италии удалось пройти тевтонские испытания (которые, как многие итальянцы справедливо подозревали, были созданы, чтобы не допустить их), хотя и путем существенных подтасовок экономических показателей и продажи государственных активов одним махом. К 2003 году зона евро охватывала двенадцать стран, от Ирландии до Греции.

Однако, как и предсказывали многие скептики, напряжение от единой для всех валюты вскоре дало о себе знать. Созданный Европейский центральный банк (ЕЦБ) во Франкфурте сразу же установил сравнительно высокую процентную ставку, чтобы поддержать новую валюту и защитить ее от инфляции. Но экономики стран еврозоны отличались как своим уровнем развития, так и тем, на каком этапе экономического цикла они находились. Некоторые, например, Ирландия, процветали; другие, в частности Португалия, — плелись далеко позади и при других условиях могли бы стимулировать активность внутреннего рынка и экспорта за счет, как это было ранее, снижения процентных ставок и «смягчения» валюты.

Лишенное возможности осуществлять такие меры, правительство Португалии было вынуждено по условиям «пакта» сократить государственные расходы — или же столкнуться с серьезными штрафами — как раз тогда, когда оно должно было, согласно традиционной экономической теории, выходить из рецессии. Такие действия не пользовались популярностью внутри страны; но Португалия по крайней мере могла похвастаться тем, что не отказалась от условий участия в новой валюте: до 2003 года Лиссабон успешно сократил государственный долг до 59,4% ВВП, а годовой дефицит — до 2,8%, втиснувшись в официально разрешенные границы.

Однако в следующем году дефицит Франции составил почти 4,1%, а Германия, чья стареющая экономика, наконец, почувствовала цену объединения, последовала этому примеру с дефицитом в 3,9% и долгом почти в 65%. Учитывая размер экономики каждой из них, тот факт, что ни Франция, ни Германия не придерживались своих собственных правил, представлял собой значительную проблему для всего соглашения. Но на этот раз, когда Комиссия приступила к исполнению штрафных процедур Париж и Берлин дали понять, что считают «временные» дефициты экономически неизбежными и не имеют никакого намерения выплачивать штрафы или даже брать на себя обязательства значительно улучшить показатели следующего года. Более мелкие государства Союза — как те, которые, как Греция или Португалия, прилагали огромные усилия и немалой ценой пытались выполнить условия пакта, так и те, как Нидерланды и Люксембург, которые также опасались за стабильность того, что теперь стало их валютой, — конечно, искренне возмутились, но урок был усвоен. Менее чем через десять лет после своего появления пакт о росте и стабильности был мертв. Насколько на самом деле пострадает евро, если странам-участницам будет предоставлена большая гибкость в их внутренних бюджетах, было отнюдь не ясно. Многие считали, что настоящая проблема заключается не в национальных правительствах, а скорее в жестком и невосприимчивом Центральном банке, который неизменно настаивал на своей полной независимости и до сих пор вел антиинфляционную борьбу 1970-х годов.

Трудности евро указывали на более серьезный недостаток европейского проекта: его чрезвычайно громоздкую систему управления. Проблема заключалась в первоначальной концепции. Жан Монне и его преемники намеренно избегали любых попыток представить, а тем более внедрить, демократическую или федеративную систему. Вместо этого они выдвинули проект модернизации Европы сверху: стратегию производительности, эффективности и экономического роста, разработанную по принципу Сен-Симона[493], управляемую экспертами и официальными лицами и мало учитывающую пожелания тех, кто должен был пользоваться ее плодами. Ее сторонники и поборники бросали свои усилия в значительной степени на сложные технические задачи «строительства Европы». Если другие беспокойства вообще возникали, их все время откладывали на потом.

Таким образом, к 1990-м годам Европейский союз все еще функционировал в соответствии с принципами, которые были заложены десятилетиями ранее и в основном для удобства управления. Неизбранная Комиссия в Брюсселе управляла значительной бюрократией, инициируя политику и осуществляя повестку дня и решения, подлежащие утверждению Советом министров государств-членов. Громоздкий Европейский парламент, заседавший то в Страсбурге, то в Брюсселе, и избираемый напрямую с 1979 года, выполнял медленно расширяющуюся надзорную роль (в первоначальном Римском договоре его функция была строго консультативной), но не обладал законодательной инициативой.

Нестандартные решения, как правило, принимались в Брюсселе экспертами и государственными служащими. Политика, которая, вероятно, затронет значительные группы избирателей или национальные интересы, вырабатывалась в Совете министров и приводила к сложным компромиссам или дорогостоящим сделкам. Все, что не могло быть решено или согласовано, просто откладывалось. Доминирующие государства-члены — Великобритания, Германия и, прежде всего, Франция — не всегда могли рассчитывать на получение того, чего они хотели; но то, чего они действительно не хотели, не происходило.

Это была уникальная конфигурация. Она никоим образом не была похожа на положение отдельных штатов Северной Америки в 1776 году, которые все были сателлитами одной страны — Британии, язык, культуру и правовую систему которой они разделяли. Ее нельзя было сравнить и со Швейцарской Конфедерацией, хотя иногда эту аналогию проводили: своим переплетением суверенитетов, административных анклавов и местных прав и привилегий, которые накладывались друг на друга и существовали много веков, Швейцария, скорее, была похожа на старорежимную Францию без короля.[494]

Государства-члены Европейского Союза, напротив, оставались полностью независимыми и индивидуальным единицами в добровольном объединении, которому они с течением времени передавали произвольно подобранный ряд полномочий и инициатив, никогда не обсуждая, по какому принципу работает эта договоренность и как далеко эта совместная инициатива должна зайти. «Брюссель» — соответственно анонимная штаб-квартира неопределенного административного образования, ни демократического, ни авторитарного, управляемого только с согласия правительств его членов. Изначально все они представляли его себе как проект, от которого выигрывают все: Сообщество/Союз должно было способствовать благосостоянию своих членов, никоим ощутимым образом не ограничивая их независимости. Но так не могло продолжаться вечно.

В тупик ситуацию завела не природа системы управления, которая по своей сути была сложной и усложнялась дальше, а невозможность поддерживать ее с двадцатью пятью членами. До сих пор председательство в Совете министров менялось каждые шесть месяцев, и каждые полгода новая страна устраивала у себя европейскую конференцию по саморекламе — систему, которая уже сильно не нравилась штатным администраторам Союза, которые работали на постоянной основе. Перспектива провезти такой странствующий цирк двадцатью пятью различными столицами, от Лиссабона до Любляны, была просто безумием. Более того, система принятия решений, рассчитанная на шесть государств-членов и уже громоздкая для двенадцати, не говоря уже о пятнадцати, просто остановилась бы с пятьюдесятью европейскими комиссарами (по два от каждой страны) или Европейским советом, представляющим двадцать пять государств-членов — каждый с правом вето.

О предстоящих трудностях очень убедительно свидетельствовало заседание Европейского Совета в Ницце в декабре 2000 года. Встреча, вроде бы призваная заложить основы для расширения и разработать новую систему голосования в Совете министров Европейского Союза — такую, при которой голоса стран-членов весили бы соответственно количеству их населения, одновременно гарантируя возможность принятия решений большинством голосов, — закончилась резкими и очень позорными торгами. Французы настаивали на том, что их голос должен весить не меньше, чем немецкий (несмотря на 20-миллионную разницу в количестве населения), тогда как страны вроде Испании и Польши (последняя участвовала во встрече на правах наблюдателя) пытались добиться наибольшего веса для своего голоса в Совете в будущем, продавая свою поддержку тому, кто заплатит больше.

Эта беззастенчивая борьба за власть в Ницце, когда ведущие европейские государственные деятели вроде Тони Блэра, Жака Ширака и Герхарда Шредера днем и ночью торговались и спорили за статус и влияние в общем европейском доме, была иллюстрацией цены, которую теперь приходилось платить за пренебрежение конституционными тонкостями в прошлом. Прямым следствием саммита в Ницце, на котором Союз столкнулся с трудностями нового сорта, было введение «Европейской конвенции» — чего-то вроде неизбранного учредительного собрания, которому было поручено разработать практическую систему управления для увеличенной «Европы» и, как надеялись, какой-то убедительный перечень ее задач. После некоторого (знакомого) давления из Парижа президентство в Конвенции было поручено уже немолодому, но не менее чем раньше самовлюбленному Валери Жискару д’Эстену.

После двух лет обсуждений Конвенция разродилась чем-то большим, чем проект, но, бесспорно, меньшим, чем конституция. Не считая напыщенной жискаровской преамбулы (сразу бросалось в глаза, как сильно она отличается от джефферсоновськой элегантно лаконичной предшественницы, не в пользу первой) документ Конвенции мало что предлагал в смысле классических конституционных положений — ни широких определений индивидуальных свобод, ни четких положений о распределении полномочий и тому подобное. В этом смысле, как многие предупреждали, он стал разочарованием.

Но текст Жискара, который после некоторого обсуждения был принят в качестве Конституционного договора в Риме в 2004 году, действительно содержал рабочий план практического управления делами Союза: улучшенные системы координации в области обороны и иммиграции; упрощенное и унифицированное краткое изложение законодательства ЕС; Хартия основных прав граждан ЕС, направленная на дальнейшее укрепление авторитета европейских судов; четкий и даже амбициозный отчет о формальной компетенции и полномочиях Союза.

Самое главное, что предложенная конституция со временем уменьшила бы громоздкую систему национального представительства в Комиссии; а еще она разработала систему голосования в Европейском Союзе, которая, после некоторых переговоров, оказалась не только приемлемой для всех сторон, а еще и демографически справедливой. Сможет ли новое распределение сил обеспечить четко большинство в сложных вопросах, оставалось непонятным: к тому же что по действительно спорным темам, таким как налогообложение и оборона — было решено (по настоянию Британии и с молчаливого согласия многих других стран) сохранить давний голлистский инструмент национальных вето. И ни у кого не было никаких сомнений в том, что при всем тщательном распределении взвешенных голосов реальная власть по-прежнему принадлежала крупнейшим странам — Ортега-и-Гассет еще в 1930 году пришел к выводу, что «Европа» — это, по сути, «троица Франции, Англии и Германии». Но, по крайней мере, — и всегда предполагая, что конституция должна быть ратифицирована в каждом государстве-члене[495], что оказалось непредвиденным препятствием, — теперь можно будет принимать решения.

Таким образом, к 2004 году Европейский союз, к удивлению многих наблюдателей, по-видимому, преодолел или, по крайней мере, облегчил практические трудности управления громоздким и зарождающимся сообществом из двадцати пяти отдельных государств. Но чего он не сделал — чего даже не начали делать ни Конвенция Жискара, ни различные Договоры, ни Европейская комиссия с ее разнообразными докладами и программами, ни дорогостоящие публикации и веб-сайты, предназначенные для информирования европейской общественности о Союзе и его работе, — это решить проблему хронического отсутствия интереса со стороны европейской общественности.

Если технократы, создавшие институты новой «Европы», проявили высокомерное безразличие к мнению широкой общественности, то теперь это чувство вознаграждалось тем же и всерьез. Мрачно размышляя о том, что его коллеги по Лейбористской партии одержимы методами и правилами партийно-политического управления, британский премьер-министр Клемент Эттли обычно советовал не допускать «фундаментальной ошибки», считая, что «путем разработки механизмов можно избежать необходимости доверять своим согражданам». Но именно это было основанием, на котором строились институты послевоенного европейского сообщества, и последствия этого наконец стали заметны. ЕС страдал от серьезного «дефицита демократии».

С каждыми прямыми выборами в Европейский парламент явка падала; единственным исключением из этого правила были те случаи, когда национальные и европейские выборы совпадали во времени, и те избиратели, которые были мобилизованы по местным или национальным вопросам, пользовались случаем, чтобы заполнить и европейские бюллетени. При других условиях явка неуклонно уменьшалась: во Франции она снизилась с 60% в 1979 году до 43% — в 2004-м; в Германии — от 66 до 43%; в Нидерландах — от 58 до 39%[496].

Особенно показателен контраст между уровнем интереса избирателей к национальной политике и их растущим безразличием к парламенту в Страсбурге. На европейских выборах в июне 2004 года, первых после расширения Союза, число избирателей в Великобритании снизилось на 20 процентных пунктов по сравнению с самыми последними национальными выборами, в Испании — на 23 процентных пункта; в Португалии наблюдалось снижение на 24 процентных пункта, Финляндии — на 39 процентных пунктов, Австрии — на 42 процентных пункта и Швеции — на 43 процентных пункта (на национальных выборах в Швеции явка составляла 80%, а на европейских — только 37%).

Эта тенденция была слишком распространенной, чтобы объяснять ее местными обстоятельствами. Более того — а для будущего Союза это предвещало еще более серьезные последствия — она так же проявлялась и в новых государствах-членах на Востоке, несмотря на то, что это была их первая возможность принять участие в выборах в парламент Европы, присоединения к которой они так долго ждали. В Венгрии явка на европейских выборах в июне 2004 года не дотянула до последних национальных выборов на 32 процентных пункта; в Эстонии — на 31 процентный пункт; в Словакии, где на последних национальных выборах явка составила 70%, доля избирателей, которые потрудились прийти и проголосовать на европейских выборах, составила 17%. В Польше явка всего в 20% представляла собой снижение на 26 пунктов по сравнению с общенациональными выборами 2001 года и была самой низкой со времен падения коммунизма.

Почему европейцы, как «старые», так и «новые», были так глубоко безразличны к делам Европейского союза? Во многом из-за широко распространенного убеждения, что они не имели на них никакого влияния. Большинство европейских правительств никогда не проводили голосования, чтобы определить, следует ли им вступать в ЕС или еврозону — не в последнюю очередь потому, что в тех странах, где этот вопрос был вынесен на национальный референдум, он был отклонен или прошел с наименьшим отрывом. Таким образом, Союз не «принадлежал» своим гражданам — казалось, он каким-то образом стоял в стороне от обычных инструментов демократии.

Более того, среди европейской общественности было широко распространено (правильное) мнение, что из всех институтов ЕС 732 избранных члена Европейского парламента были наименее значимыми. Реальная власть принадлежит Комиссии, назначаемой национальными правительствами, и Совету министров в составе их представителей. Короче говоря, национальные выборы были местом, где должны были быть сделаны решающие выборы. Зачем тратить время на выбор обезьяны, когда вместо этого вы должны обратить внимание на выбор шарманщика?

С другой стороны, даже простым гражданам становилось все очевиднее, что «безымянные» мужчины и женщины в Брюсселе теперь обладали реальной властью. Все, от формы огурцов до цвета и оформления паспорта человека, теперь решалось в Брюсселе. «Брюссель» может дать (от субсидий на молоко до студенческих стипендий), а может и забрать (вашу валюту, ваше право увольнять сотрудников, даже этикетку на вашем сыре). И каждое национальное правительство в то или иное время за последние два десятилетия находило удобным обвинять «Брюссель» в непопулярных законах или налогах или экономической политике, которые оно молчаливо одобряло, но за которые оно не желало брать на себя ответственность.

В этих обстоятельствах демократический дефицит Союза мог легко превратиться из безразличия во враждебность, в ощущение, что «там» принимаются решения с неблагоприятными последствиями для нас «здесь», и по поводу которых «мы» не имели права голоса: предубеждение, подпитываемое безответственными политиками, и раздуваемое националистическими демагогами. Не случайно на тех же европейских выборах 2004 года, когда интерес избирателей так резко упал, многие из тех, кто потрудился прийти на избирательные участки, поддержали откровенно настроенных против ЕС кандидатов.

В Западной Европе расширение само по себе помогло спровоцировать эту негативную реакцию. В Великобритании еврофобная Партия независимости Великобритании и Британская национальная партия, выступающая за превосходство белых, набрали 21% голосов, пообещав держать Великобританию подальше от «Европы» и защитить ее от ожидаемого наплыва иммигрантов и просителей убежища. В Бельгии Фламандский блок, Народная партия в Дании и Лига Севера в Италии принадлежали к одной команде — как и раньше, но на этот раз со значительно большим успехом. Во Франции Национальный фронт Жан-Мари Ле Пена занял аналогичную позицию; но сомнения французов по поводу расширения Европы не ограничивались политическими крайностями. Ни для кого не было секретом, что французский политический истеблишмент долгое время выступал против расширения ЕС, что, со своей стороны, уменьшило бы влияние Франции: Миттеран, Ширак и их дипломатические представители упорно трудились, чтобы отсрочить неизбежное как можно дольше. Общественное мнение повторило эти настроения: в опросе, проведенном за четыре месяца до того, как новые члены должны были присоединиться к Союзу, 70% французских избирателей заявили, что ЕС «не готов» к их вступлению, в то время как 55% даже выступали против того, чтобы их принять (по сравнению с 35% избирателей ЕС в целом).[497]

Но антипатия в отношении ЕС также имела место и в Восточной Европе. В Чешской Республике Гражданская демократическая партия в союзе с Вацлавом Клаусом, откровенно скептически настроенная в отношении ЕС и его «всесильной» власти, одержала безоговорочную победу на выборах 2004 года, получив 38% мест страны в Европейском парламенте. В соседней Польше евроскептические ультраправые партии имели даже лучший результат, чем правящая левоцентристская коалиция — что, наверное, неудивительно, учитывая, что, согласно опросу «Евробарометра»[498], проведенному за несколько месяцев до того, лишь половина польского электората думала, что Европейский Союз — это «что-то хорошее».

И все же, в целом, ЕС — это хорошо. Экономические преимущества единого рынка были настоящими, что вынуждены были признать даже самые ярые британские евроскептики, особенно когда прошла одержимость «гармонизацией», свойственная Комиссии под председательством Жака Делора. Вновь обретенная свобода путешествовать, работать и учиться в любой точке Союза была благом особенно для молодежи. И было еще кое-что. В относительном выражении так называемый «социальный» элемент в бюджете ЕС был крошечным — менее 1% ВНП европейского региона. Однако с конца 1980-х годов бюджеты Европейского сообщества и Союза выполняли прежде всего функцию перераспределения, передавая ресурсы из богатых регионов в бедные, и способствуя постоянному сокращению совокупного разрыва между богатыми и бедными, что, по сути, заменяло национальные социал-демократические программы предыдущего поколения.[499]

В последние годы граждане Европы даже обзавелись собственным двором. Европейский суд (ЕС), созданный в 1952 году в соответствии с тем же Парижским договором, который учредил Европейское сообщество угля и стали, начал свою деятельность с ограниченной задачи обеспечения того, чтобы законодательство ЕС («закон сообщества») толковалось и применялось одинаково в каждом государстве-члене. Но к концу века его судьи — первоначально по одному от каждого государства-члена — были уполномочены разрешать юридические споры между государствами-членами и учреждениями ЕС, а также заслушивать дела, которые апеллировали против решений низших по статусу судов или даже против национальных правительств. Европейский суд, по сути, взял на себя многие полномочия и атрибуты общеевропейского апелляционного суда.[500]

Как показывает пример суда, весьма опосредованный и часто непредсказуемый способ, которым возникали институты Союза, имел свои преимущества. Очень мало юристов или законотворцев даже из самых проевропейских государств европейского «ядра» были готовы поступиться собственным юридическим преимуществом на местном уровне, если от них этого ожидали бы немедленно. Аналогичным образом, если бы избирателям отдельных государств Западной Европы предложили четко сформулированный «европейский проект», в котором цели и институты Союза описывались в том виде, в каком они впоследствии развивались, его точно отвергли бы.

Поэтому преимущество европейской идеи в послевоенные десятилетия заключалась именно в ее размытости. Подобно «росту» или «миру», с которыми она тесно ассоциировалась в воображении ее поборников, «Европа» была слишком благодатной, чтобы вызвать действенное сопротивление.[501] Еще в начале 1970-х, когда президент Франции Жорж Помпиду впервые отвлеченно заговорил о «Европейском Союзе», министр иностранных дел Мишель Жобер как-то спросил своего коллегу Эдуара Баладюра (будущего премьер-министра Франции), что именно это означает. «Ничего, — ответил Балладюр. — И в этом вся прелесть». Сам Помпиду пренебрежительно определял его как «туманную формулу... чтобы избежать доктринальных споров, которые никуда не ведут».

Конечно, именно эта размытость формулировок в сочетании со слишком точной детализацией законодательных директив ЕС привела к дефициту демократии: европейцам трудно заботиться о Союзе, суть которого так долго была непонятной, но в то же время, похоже, затрагивала все аспекты их существования. И все же, при всех своих недостатках как системы косвенного управления, Союз обладает определенными интересными и оригинальными качествами. Решения и законы могут приниматься на межправительственном уровне, но они осуществляются национальными органами и через них. Все должно осуществляться по соглашению, поскольку нет никаких инструментов принуждения: ни сборщиков налогов ЕС, ни полицейских ЕС. Таким образом, Европейский союз представляет собой необычный компромисс: международное управление, осуществляемое национальными правительствами.

Наконец, хотя у Европейского союза нет ни средств, ни механизмов для предотвращения столкновений между его государствами-членами, само его существование делает эту идею в некотором роде абсурдной. Урок о том, что война — слишком высокая цена, чтобы платить ее за политическое или территориальное преимущество, уже был преподан победителям после Первой мировой войны, но потребовалась Вторая война, чтобы донести тот же урок до проигравшей стороны. Но тот факт, что третья внутриевропейская война была бы катастрофической и, возможно, смертельной, не означает, что она не могла произойти, по крайней мере, в первые послевоенные годы.

Однако к концу столетия элиты и институты Европейского союза были настолько взаимосвязаны и взаимозависимы, что вооруженный конфликт, который никогда не был невозможным, стал каким-то немыслимым. Вот почему «Европа» была желанной целью для стремящихся в него стран, таких как Латвия или Польша, способом вырваться из своего прошлого и страховым полисом на будущее. Но, по иронии судьбы, именно поэтому лидеры ЕС оказались столь беспомощными перед реальностью войны на Балканах.

Его позорное поражение в случае Югославии[502] напоминает о том, что Европейский Союз — заложник недостатков своих добродетелей. Не являясь государством, Союз смог объединить около 450 миллионов человек в единое, свободно организованное сообщество с удивительно небольшим количеством разногласий. Но поскольку это не государство — поскольку его граждане в первую очередь преданы стране, в которой они живут, законам которой они подчиняются, на чьем языке говорят и где платят налоги, — у ЕС нет механизма для определения или обеспечения соблюдения собственных интересов безопасности.

Это не означает, что у «Европы» нет общей внешней политики. Напротив, Европейское сообщество и его преемник ЕС на протяжении многих десятилетий были чрезвычайно эффективны в продвижении и защите своих интересов на международных форумах и против иностранных конкурентов. Но эти интересы от самого начала определялись преимущественно в экономических — или, точнее, протекционистских — терминах. Министры экономики и торговые комиссары Европы вступили в открытую борьбу с Вашингтоном по поводу налоговых льгот для американских экспортеров или ограничений на импорт европейских продуктов.

Более спорным было то, что ЕС также очень успешно боролся за то, чтобы сохранять высокие внешние тарифы для защиты субсидируемых европейских фермеров, ограничивая свободную торговлю такими товарами, как сахар, во вред фермерам в Африке или Центральной Америке[503].

Но между тем как отдельные государства — члены ЕС — даже самые влиятельные — были рады переложить на Брюссель ответственность за отстаивание их экономических интересов во Всемирной торговой организации и других странах, самый главный атрибут любого современного государства они оставляли для себя. Европейский Союз не имел армии.

Отчасти это историческая случайность. В начале 1950-х годов было много тех, кто считал, что в будущем западноевропейцы могут и должны коллективно регулировать военные вопросы — на заседании Консультативной ассамблеи Совета Европы в августе 1950 года Поль Рено из Франции даже отстаивал необходимость создания должности европейского военного министра. Но провал предложения о создании европейских сил обороны (см. Главу 8) и включение Западной Германии в НАТО положили конец таким идеям на целое поколение; вместо этого Западная Европа уютно устроилась под американским ядерным зонтиком.

Когда завершилась Корейская война, а империализм обветшал, каждая западноевропейская страна урезала свой оборонный бюджет. С падением коммунизма расходы на армию достигли нового минимума. В конце восьмидесятых годов средняя доля расходов на оборону в бюджетах стран-членов НАТО уже сократилась до 3,4% ВНП; к 2003 году Дания тратила всего 1,6% ВНП на оборону; Италия — 1,5%; Испания — всего 1,4%.[504] Только французы и англичане потратили значительно больше, хотя ни в том, ни в другом случае расходы теперь не превышали 5% — незначительные по историческим меркам.

Более того, ни одна из вооруженных сил Европы не находилась под «европейским» контролем или, вероятно, не будет находиться под ним в обозримом будущем, несмотря на объявленные в 2000 году планы создания европейских «Сил быстрого реагирования». Хотя в течение нескольких лет существовал Европейский комиссар по внешним сношениям, со времени Амстердамского договора его функции дублировались (и его полномочия, таким образом, уменьшались) Высоким представителем по общей внешней политике и политике безопасности, подотчетным только Совету министров ЕС.[505] И ни Комиссар, ни Высокий представитель не имели никаких полномочий инициировать свою собственную политику, направлять вооруженные силы или выступать от имени внешней политики или министров государств-членов, если только не получили такое указание. Саркастический вопрос, который в предыдущем десятилетии поставил Генри Киссинджер — «Если я хочу позвонить Европе, какой номер мне набрать?» — не потерял актуальности.

Парадоксально, но эти ограничения — тот факт, что, несмотря на свои размеры и богатство, ЕС не был государством, а тем более великой державой, — способствовали укреплению его имиджа как внутри страны, так и за рубежом. В этом отношении ЕС действительно становился похожим на Швейцарию, вместилище международных учреждений и сотрудничества, образец «постнациональных» стратегий решения проблем и социальной сплоченности: не столько сеть институтов или свод законов, сколько набор ценностей — «европейских ценностей», воплощенных в новой Хартии основных прав.

Если ценности и нормы этой новой Европы и подвергались давлению в конце двадцатого века, то не со стороны устоявшихся национальных государств, которым традиционно, но ошибочно противопоставлялась европейская идея. Вместо этого, как ЕС, так и его различные государства-члены в настоящее время сталкиваются с беспрецедентной волной экономических и социальных проблем, вызванных силами, в значительной степени неподконтрольными им, большинство из которых так или иначе связаны с тем, что становится привычным называть глобализацией.

В глобализации не было ничего особенно таинственного. Это даже не было беспрецедентным — влияние на мировую экономику новых и быстрых сетей транспорта и связи в конце девятнадцатого века было по меньшей мере столь же драматичным, как трансформация, вызванная Интернетом, и дерегулирование и либерализация финансовых рынков столетием позже. Не было ничего нового и в неравномерном глобальном распределении выгод от либерализации торговли — особенно когда в конце двадцатого века, не меньше, чем в годы до 1914, режимы международной торговли так последовательно приспосабливались к интересам могущественных и богатых.

Но с европейской точки зрения последние преобразования в мировой экономике отличались одним важным аспектом. В конце XIX века европейские государства только начали расширять свое влияние внутри страны: со временем многие из них будут владеть, управлять или регулировать крупные секторы экономики. Государственные расходы, которые покрывались за счет новых прогрессивных налогов, кардинально выросли: частично чтобы оплачивать войны, но все больше ради того, чтобы обслуживать потребности в социальном обеспечении и благосостоянии, за которые государство теперь пренимало на себя ответственность.

Экономическая интернационализация девяностых годов последовала за первой большой волной европейских приватизаций и дала толчок для дальнейшего развития (см. главу 17). Теперь влияние европейского государства на экономику уменьшалось: сначала в Британии, затем — в большинстве стран Западной Европы и, наконец, на посткоммунистическом Востоке. Этому процессу способствовало внедрение после 1987 года Единого европейского акта, который позволял открытую конкуренцию внутри и между странами. Благодаря слияниям, поглощениям и интернационализации своей деятельности компании и корпорации теперь функционируют в глобальном масштабе. Производство и распределение товаров часто находились вне контроля отдельных стран.

Что касается денег, то они начали приумножаться и перемещаться способами, которые были бы немыслимы несколько лет назад. В 1980 году сумма всех международных банковских кредитов составляла 324 миллиарда долларов в год; к 1991 году эта цифра выросла до 7,5 триллиона долларов — чуть более чем за десятилетие произошел рост на 2000%. И это было только начало. Контроль за движением капитала, отмененный большинством европейских государств в начале восьмидесятых, теперь казался таким же устаревшим, как и нормирование продуктов питания. «Крах» в сентябре 1992 года, когда сначала Великобритания, а затем Италия были вынуждены выйти из Европейской валютной системы, а частные биржевики и институциональные инвесторы, действиям которых они не могли воспрепятствовать, заставили их девальвировать валюту, был чрезвычайно символичным моментом.

Преимущества этой революции в международной экономике были очевидны. Инвестиционный капитал, больше не сдерживаемый национальными границами, режимами обменного курса или регулированием местной валюты, беспрепятственно тек туда, где он был необходим (и мог рассчитывать на прибыль): к 1990 году иностранцы уже владели 34% долга Германии. Но были и недостатки: европейские производители, чья прибыль была ограничена высокой заработной платой и накладными расходами на использование квалифицированной рабочей силы в Германии, Франции или Швеции, теперь могли искать не только международных инвесторов, но и более уступчивую и недорогую иностранную рабочую силу.

Вместо того, чтобы импортировать в Европу дешевых рабочих из бедных стран — как в прошлом, — немецкие, британские или французские фирмы теперь сочли более эффективным вместо этого экспортировать свои заводы, установив их в Бразилии или Нигерии, Португалии или Румынии, а затем напрямую продавая готовую продукцию на рынках по всему миру. Это еще больше ускорило деиндустриализацию Западной Европы, усугубив и без того хроническую безработицу во многих регионах, и увеличив нагрузку на государство за счет предоставления пособий по безработице и других социальных услуг.

Когда последняя угольная шахта во Франции — в Кройцвальде на Мозеле — закрылась в апреле 2004 года, никто даже не представлял, что бывшие шахтеры когда-нибудь снова найдут постоянную работу. Безработица в Мозельском районе составляла около 10% от активного населения; дальше к северу, в бывших шахтерских городах вдоль бельгийской границы, она составляла 15%. Франция в целом потеряла 1,5 миллиона рабочих мест в промышленности за последние три десятилетия века, большинство из них после 1980 года. Испания, которая очень быстро утратила все сравнительные преимущества, которые ей придавало то, что она принадлежала к одной из наиболее отсталых экономик Западной Европы, потеряла 600 000 рабочих мест за двадцать лет после перехода к демократии. В разгар рецессии середины 1990-х годов 44% трудоспособного населения страны в возрасте до 25 лет были безработными.

Безработица не было новым явлением. И, учитывая щедрую сеть социального обеспечения, доступную в большинстве стран ЕС, экономические последствия безработицы для отдельных лиц и сообществ никоим образом не были сопоставимы с опустошением межвоенных лет (его психологические последствия — это другой вопрос). Но что отличало социальные издержки экономических потрясений в последние годы двадцатого века, так это то, что они происходили во времена изобилия. Приватизация и открытие финансовых рынков создали огромное богатство, хотя и для относительно немногих; в некоторых местах — скажем, в Лондоне или Барселоне — его последствия были поразительно заметны. И благодаря сокращению расстояний и увеличению скорости связи — с помощью компьютеров и электронных средств массовой информации — информация о том, как жили другие люди, была немедленно и в изобилии доступна всем.

Именно это чувство вопиющего контраста между богатством и нищетой, процветанием и отсутствием безопасности, частным достатком и общественным убожеством вызвало растущий скептицизм в Европе по поводу громко рекламируемых достоинств нерегулируемых рынков и бесконтрольной глобализации — даже несмотря на то, что многие европейцы сами косвенно получили выгоду от изменений, о которых они сожалели. В прошлом такие настроения — в сочетании с давлением со стороны организованной рабочей силы и личными интересами политиков — могли бы способствовать отступлению к какой-либо форме ограниченного протекционизма.

Но руки правительств теперь были связаны, а профсоюзов, в традиционном смысле этого слова, уже практически не существовало. Только во Франции профсоюзам удалось, апеллируя к общественному мнению, временно заблокировать продажу государственных компаний: и даже тогда только в особых случаях, таких как «Electricite de France», символа послевоенного национализированного сектора, сотрудники которого были среди немногих оставшихся членов некогда гигантской (возглавляемой коммунистами) Конфедерации труда (CGT). В последние годы столетия, даже когда остальная часть европейского энергетического рынка была дерегулирована, EdF оставалась в государственной собственности.

Но CGT, когда-то доминировавший профсоюз синих воротничков во Франции, был тенью самого себя (французское профсоюзное движение в целом потеряло две трети своих членов с 1980 года). Рабочие, которых оно представляло, больше не были типичными представителями трудового населения во Франции или где-либо еще. Изменилась сама работа. Во многих местах возникала новая система четырех классов На вершине был новый профессиональный слой: столичный, космополитичный, богатый и образованный — часто связанный с банками и другими финансовыми агентствами, который больше всего выиграл от новой глобальной экономики. Следующим шел второй уровень, защищенное ядро традиционных наемных работников — на производстве, в сфере услуг или в государственном секторе. Их рабочие места были в определенной степени безопасны, а многие из их традиционных привелегий и гарантий все еще сохранялись. Третий уровень состоял из небольших предприятий и служб — владельцев магазинов, туристических агентств, портных, ремонтников электроники и т.д. Чаще всего их владельцами и сотрудниками были иммигранты или их потомки (арабы во Франции, турки или курды в Германии, выходцы из Южной Азии в Великобритании). К ним следует добавить очень значительную и, как правило, семейную «серую» экономику в Южной Европе. В Италии, где все, от обуви до текстильных изделий и деталей машин, часто производилось и распространялось вне поля зрения государства, в 1997 году было подсчитано, что «неформальный» сектор создал по меньшей мере четверть ВВП страны. В Португалии эта доля — конечно приблизительно, равнялась 22%; но в некоторых регионах, таких как город Брага на крайнем севере страны, «неофициальные» работники составляли до 45% местной рабочей силы.

Еще был четвертый уровень, который рос быстрее всех: люди, имевшие работу (если вообще ее имели), которая не обеспечивала ни долгосрочных гарантий, как в традиционных отраслях, требующих квалификации, ни льгот, которые во время бума 1950-1960 годов стали стандартными. Бесспорно, показатели безработицы в некоторых странах, в частности Великобритании или Нидерландах, в конце концов упали до отрадно низкого уровня: это свидетельствовало, как всюду говорили, о благотворном эффекте беспрепятственного и глобализованного рынка. Но многие из тех, кто больше не фигурировал в списках безработных, особенно женщины и молодежь, — теперь работали на низкооплачиваемой работе с частичной занятостью без бонусов или же по срочным договорам программ трудоустройства, финансируемых или поддерживаемых за государственный счет.

Те, кто зарабатывал слишком мало, чтобы обеспечить себя и свои семьи, могли все равно обратиться к государству благосостояния, и многие так и делали. В Великобритании, где тэтчеровская атака на государство и общество ощущалась наиболее остро, 14 миллионов человек в настоящее время живут в нищете, в том числе 4 миллиона детей.[506] Каждый шестой житель зависел от программ поддержки доходов или кредитования семьи, которые позволяли удерживаться над чертой бедности. Бездомность, которая, по крайней мере, в Северной Европе была эффективно искоренена к концу 1950-х годов, вновь увеличивалась: за годы правления Тэтчер число бездомных только в Лондоне выросло в десять раз. Районы британской столицы, расположены в нескольких километрах от самой дорогой недвижимости в мире, стали напоминать «Лондон изгнанников», типичный для поздневикторианского времени.[507]

В то время как в прошлом экономические подъемы, как правило, приводили многих из бедных к получению более высокооплачиваемой и более надежной работы, этого больше не происходило. Другими словами, Европа развивалась как низший класс в разгар изобилия. Как предсказывал французский социолог Андре Горц еще в 1960-х годах, конец индустриальной эры ознаменуется рождением новой касты случайных, временных работников — «не-класса неработающих, который будет находиться на обочине современной жизни и одновременно каким-то образом точно в ее центре.[508]

Как и его американский эквивалент, европейский низший класс определялся не только бедностью и безработицей (или неполной занятостью), но также и все в большей степени расой: в середине 90-х годов уровень безработицы в Лондоне среди молодых чернокожих мужчин составлял 51%. Бедные, как и Европа в целом к концу века, были поразительно многонациональными — или «мультикультурными», как это стало принято называть, в знак признания того факта, что многие темнокожие голландцы, немцы или британцы были рождены в этих странах детьми или даже внуками марокканских, турецких или пакистанских иммигрантов в первом поколении. Такие города, как Роттердам или Лестер, теперь были настолько многоязычными и разноцветными, что поразили бы любого, кто вернулся после двух десятилетий отсутствия. В 1998 году белые дети составляли меньшинство в местных (то есть государственных) средних школах внутреннего Лондона.

Крупнейшие города Европы, прежде всего Лондон, стали теперь по-настоящему космополитичными. Если высокооплачиваемая городская работа по-прежнему предназначалась белым европейцам (и североамериканцам), то почти вся низкооплачиваемая работа, от уборки улиц до ухода за детьми, теперь выполнялась не традиционными «второсортными» европейцами из Португалии или южной Италии, а «меньшинствами», часто черными или коричневыми, многие из которых не имели документов о трудоустройстве. По официальным данным, чистый прирост количества иностранцев, проживавших в Лондоне и на юго-востоке Англии, за 1992-2002 годы составил 700 тысяч человек; но реальные цифры были значительно выше.

Поэтому, несмотря на многолетние ограничительные мероприятия и строгий контроль иммиграции в Западной Европе, она оставалась одним из ключевых демографических факторов: среди уже упоминавшихся детей внутреннего Лондона в 1998 году треть не общалась на английском в быту. Часто это были потомки беженцев или, на тогдашнем сленге «искателей убежища», количество которых резко возросло в результате югославских войн; но также трудящихся-мигрантов из Центральной и Юго-Восточной Азии, Ближнего Востока и многих стран Африки, многие из которых работали нелегально, а следовательно, не были зарегистрированы.

В Германии где возможности для искателей убежища были (и есть) самыми щедрыми в Европе[509], но где иммигрантам традиционно было очень трудно получить полное гражданство, по оценкам, к концу века насчитывалось пять миллионов таких людей — включая членов их семей и иждивенцев. Большинство просьб о предоставлении убежища в Германии к началу нового века поступило из Ирака, Турции и стран бывшей Югославии, но также росло число просителей убежища из Ирана, Афганистана, России и Вьетнама.

Страх того, что Западную Европу «заполонят» «экономические беженцы», нелегальные иммигранты, ищущие убежища, и им подобные, не способствовал увеличению поддержки расширения ЕС, которой и так всегда не хватало. Уже к 1980-м годам много незарегистрированных рабочих из Польши работало на британских и немецких строительных площадках. Но проблема заключалась не столько в Польше, или Венгрии, или других потенциальных государствах-участниках Центральной Европы, но, скорее, в странах к востоку от них. В 1992 году в самой Польше проживало 290 000 «нелегальных» иммигрантов, в основном из Болгарии, Румынии и бывшего СССР; в Венгрии с населением всего 10 миллионов человек проживало более 100 000 просителей убежища. В то время как жизнь там — или в Словакии, или в Чешской Республике — была тяжелой, она не была невыносимой, и пропасть, отделяющая эти страны от их западных соседей, уже преодолевалась, хотя и медленно. Однако пропасть между Центральной Европой и остальной посткоммунистической Европой становилась все глубже.

Таким образом, в то время как в конце девяностых среднемесячная заработная плата в Польше и Чехии уже приближается к $400, в Беларуси, Украине и Румынии она колебалась около $80; в Болгарии составляла менее $70, а в Молдове всего $30, и даже этот средний показатель производил обманчивое впечатление, поскольку за пределами столицы, Кишинева, доходы были еще ниже, а 48% населения страны все еще работало на земле. И в отличие от Польши или даже Болгарии, положение бывших советских республик не улучшалось: по состоянию на 2000 год каждый второй житель Молдовы зарабатывал меньше чем 220 долларов в год — только 19 долларов в месяц.

В таких обстоятельствах единственной надеждой для молдаван — или украинцев, или даже многих русских за пределами крупных городов — было найти работу на Западе. И поэтому вызвающее тревогу число таких людей — прежде всего молодых женщин — оказалось в руках преступных синдикатов; их отправили в ЕС через Румынию и Балканы, чтобы нанять, в лучшем случае, в качестве низкооплачиваемых работников на производстве или обслуги в ресторанах, в худшем случае — и чаще всего — в качестве проституток в Германии или Италии — или даже в Боснии, обслуживая хорошо оплачиваемую клиентуру из числа западных солдат, администраторов и «работников по оказанию помощи». Таким образом, вынужденные молдавские и украинские «гастарбайтеры» присоединились к цыганам на дне мультикультурной массы континента.[510]

Жертвы сексуальной торговли были в основном невидимы — как и предыдущие поколения белых мигрантов с окраин Европы, они достаточно легко смешались с местным большинством, поэтому полиции и социальным службам оказалось так трудно их отследить. Но большинство людей, которых французские социологи и критики называли «les exclus» («исключенные»), были прекрасно видны. Новый низший класс состоял из людей, лишенных не столько работы, сколько «жизненных шансов»: людей, оказавшихся на обочине экономического мейнстрима. Их дети были плохо образованы, их семьи жили в многоквартирных домах, похожих на бараки, на окраинах городов, лишенных магазинов, услуг и транспорта. В 2004 году в ходе исследования, проведенного министерством внутренних дел Франции, был сделан вывод о том, что около двух миллионов таких людей живут в городских гетто, страдающих от социальной изоляции, расовой дискриминации и высокого уровня насилия в семье. В некоторых из этих районов безработица среди молодежи достигала 50%; больше всего пострадали молодые люди алжирского или марокканского происхождения.

Слишком часто этот низший класс отличался не только цветом кожи, но и вероисповеданием. Потому что Европейский союз не только является многокультурным, но и в настоящее время становится все более многоконфессиональным. Христиане оставались в подавляющем большинстве, хотя чаще всего были таковыми лишь номинально. Евреи были представлены небольшим меньшинством, а их количество было значительным только в России, Франции и в гораздо меньшей степени — в Великобритании и Венгрии. Но индуисты и, прежде всего, мусульмане теперь имели значительное и заметное присутствие в Великобритании, Бельгии, Нидерландах и Германии, а также в главных городах Скандинавии, Италии и Центральной Европы. Кроме того, из всех представленных в Европе ведущих мировых религий лишь у ислама стремительно росло число сторонников.

В начале ХХІ века во Франции проживало ориентировочно шесть миллионов мусульман (большинство — североафриканского происхождения) и почти столько же — в Германии (в основном турецкого или курдского происхождения). Учитывая почти два миллиона мусульман в Великобритании (преимущественно из Пакистана и Бангладеш) и многочисленные сообщества в странах Бенилюкса и Италии, можно было предположить, что во всем Евросоюзе вместе проживало около пятнадцати миллионов мусульман.

Присутствие мусульман в сообществах, которые до тех пор были в абсолютном большинстве светскими, поставило сложные вопросы социальной политики: каким должно быть отношение к ношению религиозной одежды или использование символики в государственных школах? В какой степени государство должно поощрять (или сдерживать) отдельные культурные институты и возможности? Была ли правильной политика поддержки многокультурных (и, следовательно, эффективно разделенных) сообществ, или власть скорее должна способствовать и даже принуждать к интеграции? Официальная политика во Франции защищала культурную интеграцию и запрещает демонстрацию символов вероисповедания в школах; в других странах, особенно в Великобритании и Нидерландах, наблюдалась более широкая терпимость к культурным различиям и настойчивой религиозной самоидентификации. Но мнения повсюду разделились (см. Главу 23).

То, что эти вопросы быстро оказались в фокусе внимания национальных правительств, а также были все теснее переплетены с дискуссиями об иммиграции и предоставлении убежища, стало следствием того, что по всему континенту ширилось беспокойство относительно роста нового поколения ксенофобних партий. Некоторые из этих партий уходили корнями в более раннюю эпоху сектантской или националистической политики; другие — вроде на удивление успешной «Народной партии» в Дании или «Списка Пима Фортейна» в Голландии — появились совсем недавно. Но все они неожиданно оказались искусными в использовании «антииммигрантских» настроений.

Независимо от того, выступали ли они, как «Британская национальная партия», против «этнических меньшинств» или, как Жан-Мари Ле Пен из «Национального фронта», были нацелены на «иммигрантов» (в немецком языке предпочтительным термином было «чужеземцы» или «чужаки»), партии крайне правых собрали богатый урожай в эти годы. С одной стороны, замедление темпов роста в сочетании с уязвимостью перед глобальными экономическими силами привело многих работающих людей к беспрецедентному, на памяти живущих, уровню экономической незащищенности. С другой стороны, старые представители левых сил больше не были способны сплотить и мобилизовать это чувство неуверенности под знамена классовой борьбы: не случайно Национальный фронт часто добивался лучших результатов в тех округах, которые когда-то были бастионами Французской коммунистической партии.

Присутствие все большего числа видимого и культурно чуждого меньшинства среди них — и перспектива того, что еще больше иностранцев будут претендовать на доступ к кормушке социального обеспечения или займут «наши» рабочие места, как только будут открыты шлюзы с Востока, — для новых правых стала вишенкой на торте. Утверждая, что «лодка переполнена» — или что их правительства отказались от контроля над своими границами в пользу «космополитических интересов» или «бюрократов Брюсселя», — популистские демагоги пообещали прекратить иммиграцию, репатриировать «иностранцев» и вернуть государство его белым гражданам, находящимся в состоянии войны с чужаками в их собственной стране.

В отличие от фашизма предыдущей эпохи, эти новые проявления ксенофобии могут показаться цветочками, хотя в Германии в начале 1990-х и прокатилась волна преступлений на почве ненависти против иностранцев и меньшинств, которая заставила некоторых комментаторов поднять более глубокие проблемы: Гюнтер Грасс с осуждением отмечал эгоцентричное безразличие западногерманской политической культуры и близорукий энтузиазм страны в отношении «незаслуженного» единства, утверждая, что ответственность за расистское насилие (особенно в разрушающихся, заброшенных промышленных городах бывшей ГДР, где анти-иностранное чувство было наиболее сильным) должна быть возложена прямо на самодовольную и страдающую амнезией политическую элиту страны.

Но даже если бы уровень насилия можно было сдержать, масштабы общественной поддержки новых правых вызывали серьезную озабоченность. Под руководством Йорга Хайдера, молодого и телегеничнго лидера, Партия свободы в соседней Австрии — наследница послевоенной Лиги независимых, но якобы очищенная от нацистских связей последней — неуклонно росла в опросах, представляя себя защитником «маленьких людей», оставленных взаимовыгодным сотрудничеством двух больших партий и находящихся под угрозой орд «преступников», «наркоманов» и другого «иностранного сброда», которые теперь вторгаются на их родину.

Чтобы не иметь проблем с законом, Хайдер обычно тщательно избегал действий, которые слишком очевидно могли бросить на него тень нацистской ностальгии. По большей части австриец (как и Жан-Мари Ле Пен) раскрывал свои предубеждения лишь косвенно — например, называя в качестве примеров того, что его оскорбляло в общественной жизни, людей, которые неожиданно оказывались евреями. Однако ему и его сторонникам больше были по нраву новые мишени вроде Европейского Союза: «Мы, австрийцы, не должны отвечать ни перед ЕС, ни перед Маастрихтом, ни перед той или иной международной идеей, а перед этим нашей Родиной».

На парламентских выборах в Австрии 1986 года Партия свободы Хайдера набрала 9,7% голосов. Четыре года спустя этот показатель вырос до 17%. На выборах в октябре 1994 года она потрясла венский истеблишмент, достигнув 23%, что всего на четыре пункта меньше, чем у Народной партии, которая управляла страной первые двадцать пять лет после войны и которая все еще доминировала в сельских провинциях Австрии. Еще более угрожающим было то, что Хайдер откусил большой кусок традиционного социалистического электората среди венского рабочего класса. Учитывая, что (согласно опросам общественного мнения 1995 года) каждый третий австриец вместе с Хайдером считал, что «гастарбайтеры» и другие иностранцы в Австрии имеют слишком много льгот и привилегий, это вряд ли стало неожиданностью.

Влияние Хайдера достигло пика в самом конце века, после выборов в октябре 1999 года, когда его партия получила поддержку 27% избирателей Австрии, отодвинув Народную партию на третье место и отстав от победителей-социалистов на 290 тысяч голосов. В феврале 2000 года, под несколько преувеличено испуганные вопли европейских партнеров Австрии, Народная партия сформировала коалиционное правительство с Партией свободы (в которое, однако, не вошел сам Хайдер). Но новый канцлер Австрии Вольфганг Шюссель сделал проницательный расчет: Партия свободы была движением протеста, партией «против них», которая обращалась к «обворованным, обманутым маленьким людям. Только оказавшись в правительстве и ощутив весь груз своих обязанностей, она вынуждена была разделить ответственность за непопулярные шаги, а потому быстро утратила привлекательность. На выборах 2002 года Партия свободы получила только 10,1% (тогда как Народная партия повысила результат до почти 43%). На европейских выборах 2004 года партия Хайдера получила еще меньше — 6,4% голосов.

Взлет и падение Хайдера (который, тем не менее, оставался популярным губернатором своей родной Каринтии) символизировали траекторию антимигрантских партий в других странах. Когда Список Пима Фортейна после смерти его лидера получил 17% голосов на выборах в 2002 году, партия на короткое время оказалась в рядах нидерландского правительства, после чего ее поддержка упала всего до 5% на следующих выборах, а ее представительство в парламенте сократилось с 42 до 8 мандатов. В Италии восхождение Северной Лиги в правительство под крылом Берлускони ускорило планомерное снижение ее поддержки.[511]

В Дании Датская народная партия прошла путь от малоизвестного начала в 1995 году до третьей крупнейшей фракции в парламенте в 2001 году. Оставаясь в оппозиции и почти исключительно сосредоточившись на вопросе иммиграции, партия и ее лидер Пиа Кьерсгор достигли влияния, обратно пропорциональном размеру партии. Обе руководящие партии Дании — либералы и социал-демократы — теперь соревновались в том, чтобы превзойти друг друга в своей новообретенной «твердости» в отношении законов, которые касались предоставления убежища и резидентов-иностранцев. «Мы — у власти», — заявила Кьерсгор после того, как ее партия получила 12% голосов на выборах 2001 года.[512]

В том смысле, что теперь в датском политическом мейнстриме не было практически ни одного политика левых или правых взглядов, который посмел бы действовать «мягко» в таких вопросах, она была права. Даже крошечная агрессивная Британская национальная партия (БНП) была способна бросить тень на действия новых лейбористских правительств в Великобритании. Традиционно маргинальная (ее лучшим результатом были 7% на выборах в 1997 году в районе Восточного Лондона, где бенгальцы заняли место евреев как местная этническая группа), БНП получила 11 643 голоса (14%) четыре года спустя в двух округах Олдхэма, бывшего шахтерского городка в Ланкашире, где незадолго до выборов вспыхнули расовые беспорядки.

Это были ничтожные цифры по сравнению с тем, что происходило на континенте, и БНП даже близко не приблизился к тому, чтобы получить место в парламенте. Но поскольку (согласно опросам общественного мнения) ее опасения, по-видимому, отражают широко распространенное национальное беспокойство, «правые» смогли запугать премьер-министра Тони Блэра, чтобы он еще больше ужесточил и без того неблагоприятные условия для потенциальных иммигрантов и беженцев в Великобритании. Это кое-что говорит о настроениях того времени, когда новое лейбористское правительство с подавляющим парламентским большинством и почти 11 миллионами избирателей на выборах 2001 года, тем не менее, должно было отреагировать таким образом на пропаганду неофашистской группировки, которая заручилась поддержкой всего 48 000 избирателей в стране в целом: пятая часть процента голосов и всего на 40 000 голосов больше, чем «Официальная партия свихнувшихся бредящих монстров».

Другое дело — Франция. Там у Национального фронта была проблема — иммигранты; массовая поддержка — 2,7 миллиона избирателей на всеобщих выборах 1986 года; и харизматичный лидер, блестяще умеющий превращать абстрактное народное недовольство в целенаправленный гнев и политическую предвзятость. Безусловно, крайне правые никогда бы не добились таких успехов, если бы Миттеран цинично не ввел во Франции в 1986 году систему пропорционального представительства, разработанную для обеспечения парламентского успеха Национального фронта — и, таким образом, разделения и ослабления традиционных консервативных партий Франции.

Но факт остается фактом: на президентских выборах 1995 года 4,5 миллиона французских избирателей поддержали Ле Пена. Эта цифра увеличилась до 4,8 миллиона в апреле 2002 года, когда лидер Национального фронта достиг беспрецедентного успеха, заняв второе место на президентских выборах с 17% голосов и устранив из гонки кандидата от левых, незадачливого премьер-министра, социалиста Лионеля Жоспена. Во Франции основные политики пришли к выводу, что они должны отреагировать на популярность Ле Пена путем присвоения его проблематики и обещаний жестких мер в решении вопроса безопасности и иммиграции, не потворствуя явно ни языку Ле Пена, ни его программе («Франция для французов» и репатриация для всех остальных).

Несмотря на связи Ле с более старой традицией ультраправой политики — его поддержку пуджадистов в юности, пребывания в сомнительных ультраправых организациях во время Алжирской войны и осторожные высказывания на защиту Виши и мотивации Петена, — его движение, так же как и движения его единомышленников по всему континенту, нельзя было просто отбросить как пережиток, ностальгическую отрыжку фашистского прошлого Европы. Конечно, Фортейн или Кьерсгор не могли быть классифицированы таким образом. Действительно, оба старались подчеркнуть свое стремление сохранить традиционную терпимость своих стран — под угрозой, как они утверждали, со стороны религиозного фанатизма и отсталых культурных практик новых мусульманских меньшинств.

Австрийская Партия свободы также не была нацистским движением; а Хайдер не был Гитлером. Наоборот, он демонстративно подчеркивал свои послевоенные достижения. Родившись в 1950 году, он часто повторял своим слушателям, что ему повезло появиться на свет поздно. Частично успех Хайдера — как и Кристофа Блохера, лидер швейцарской Народной партии, которая получила 28% голосов избирателей в 2003 году на антииммигрантских и антиевропейских лозунгах, — заключался в его умении спрятать расистский подтекст под образом модернизатора, национал-популиста либерального толка. Это неожиданно хорошо воспринимали молодые избиратели: в свое время Партия свободы была самой популярной партией Австрии среди избирателей до тридцати лет[513].

В Австрии, так же как и во Франции, страх и ненависть к иммигрантам (во Франции — с Юга, в Австрии — с Востока, и в обоих случаях — из тех краев, которые некогда были под их властью) заменили старые навязчивые идеи — особенно антисемитизм — и крепко связали ультраправых между собой. Но была и другая причина побед антисистемных партий — чистые руки. Не занимая официальных должностей, они не были запятнаны коррупцией, которая, как казалось в начале 1990-х, подтачивала корни европейской системы. Не только в Румынии, Польше или (в первую очередь) России, где ее можно было объяснить как побочный эффект перехода к капитализму, а в сердцевине европейской демократии.

В Италии, где еще со времен войны христианские демократы наслаждались удобными и выгодными отношениями с банкирами, бизнесменами, подрядчиками, городскими боссами, государственными служащими и, как часто поговаривали, мафией, новое поколение молодых судей отважно бросило вызов десятилетиям, когда общественность была вынуждена молчать. По иронии судьбы именно Социалистическая партия пала первой в результате скандала с tangentopoli («город взяток»)[514] в 1992 году, последовавшего за расследованиями ее руководства городом Милан. Партия была опозорена, а ее лидер, бывший премьер-министр Беттино Кракси, был вынужден бежать через Средиземное море в изгнание в Тунис.

Но дела социалистов были неразрывно связаны с делами христианских демократов, их давнего партнера по коалиции. Обе партии были еще более дискредитированы последовавшей волной арестов и обвинений, и они унесли с собой всю сеть политических договоренностей и соглашений, которые формировали итальянскую политику на протяжении двух поколений. На выборах 1994 года все ведущие политические партии страны, за исключением бывших коммунистов и бывших фашистов, были, по существу, устранены с политической арены; единственным, кто выиграл от этого политического землетрясения, был бывший поп-певец, одиозный медиа-магнат Сильвио Берлускони, который вошел в политику не для того, чтобы продолжить общенациональное очищение, а чтобы убедиться, что на его собственных бизнес-сделках это не скажется негативно.

В Испании политическую карьеру Фелипе Гонсалеса завершил скандал несколько иного толка, когда в середине 1990-х годов выяснилось (благодаря усилиям рьяного молодого поколения журналистов-расследователей из ежедневных газет «El Mundo» и «Diario 16»), что его правительство вело «грязную войну» против баскского терроризма в 1983-1987 годах, позволяя и поощряя «эскадроны смерти» похищать, пытать и убивать людей, как в Испании, так и за рубежом, в баскских регионах Франции, где часто действовала ЭТА (см. Главу 14).

Учитывая репутацию ЭТА, этого, возможно, было бы и недостаточно, чтобы дискредитировать харизматичного Гонсалеса (вследствие цинизма, присущего общественности в поздние годы франкистской эпохи, многие из его современников были воспитаны на определенно прагматических взглядах на государство и его законы), если бы не параллельные разоблачения коррупции и злоупотребления властью со стороны однопартийцев Гонсалеса, которые поддержали итальянский пример и вызвали широкое беспокойство по поводу морального состояния испанской демократии, которая только-только вставала на ноги.

Во Франции, Германии или Бельгии волна скандалов, изуродовавших общественную жизнь в девяностые годы, свидетельствовала не столько о хрупкости институтов и нравов, сколько о растущей стоимости действующей демократии в современных условиях. Политика — персонал, реклама, консультации — стоят дорого. Государственные денежные средства для политических партий были строго ограничены в Европе законом и традициями, и обычно предоставлялись только для участия в выборах. Если им требовалось больше, политики в прошлом обращались к своим традиционным сторонникам: членам партий, профсоюзам (левым) и частным предпринимателям и корпорациям. Но эти ресурсы иссякали: показатели членства в партиях падали, массовые профсоюзы приходили в упадок, а в условиях растущего межпартийного политического консенсуса по экономическим вопросам компании и частные лица не видели особых причин для щедрого вклада в какую-либо одну партию.

Возможно, по понятным причинам, основные политические партии Западной Европы начали искать альтернативные способы привлечения финансирования — как раз в то время, когда благодаря отмене контроля и глобализации бизнеса вокруг стало намного больше денег. Оказалось, что голлисты и социалисты во Франции, так же как и христианские демократы в Германии и новые лейбористы в Британии, на протяжении последних двух десятилетий получали средства различными сомнительными способами: продавали свои услуги, злоупотребляя властью или просто более настойчиво, чем в прошлом, обращались к традиционным источникам финансирования.

В Бельгии дела зашли несколько дальше: свидетельством этому может быть хотя бы один скандал из многих — так называемое дело «Дассо/Агусты». В конце 1980-х бельгийское правительство заключило контракт на закупку сорока шести военных вертолетов у итальянской фирмы «Agusta» и на работу по переоборудованию истребителей F-16 — с французской компанией «Dassault». Других претендентов на сделку не допустили до конкурса. Само по себе это не было чем-то необычным, а то, что были привлечены три страны, даже придает всему делу общеевропейский характер. Но позже выяснилось, что Социалистическая партия Бельгии (в то время находившаяся в правительстве) довольно неплохо заработала на откатах по обеим сделкам. Вскоре после этого одного ведущего политика-социалиста, который знал слишком много, Андре Кулса, убили на парковке в Льеже в 1991 году; второго, Этьена Манже, в 1995 году арестовали; а третьего, Вилли Класа, бывшего премьер-министра Бельгии, в свое время (1994-1995) — генерального секретаря НАТО и министра иностранных дел в момент, когда заключались соглашения, в сентябре 1998 года признали виновным в том, что он брал взятки для своей партии. Четвертый подозреваемый, бывший армейский генерал Жак Лефевр, который был тесно связан с этим делом, погиб при загадочных обстоятельствах в марте 1995 года. Типично бельгийской[515] эту историю, очевидно, делает то, что дублирование и размывание конституционной власти в этой стране привело не только к отсутствию правительственного надзора, но и практически к краху большей части ее государственного аппарата, включая систему уголовной юстиции. В других странах, кроме, как мы уже упоминали выше, Италии, свидетельств индивидуального взяточничества было на удивление мало:[516] большинство преступлений и нарушений совершались буквально в пользу партии. Однако ряд очень известных и влиятельных людей вдруг оказались за бортом политической жизни.

Среди них были не только Гонсалес, бывший французский премьер-министр Ален Жуппе и давние лидеры итальянских христианских демократов; но и даже бывший канцлер Германии Гельмут Коль, герой объединения, чья репутация была омрачена, когда он отказался разглашать имена тайных жертвователей средств в фонды своей партии. Если бы французского президента Жака Ширака — мэра Парижа во времена, когда город захлебывался в партийно-политической коррупции и властных злоупотреблениях — не защищала его должность, он бы точно присоединился к их числу.

Что, наверное, больше всего удивляет в этих событиях, то это то, что политическую систему в целом они дискредитировали сравнительно мало. Бесспорно, снижение явки на выборах свидетельствует об общей потере интереса к политическим делам; но это можно было заметить и несколько десятилетий назад по росту числа воздержавшихся, а политические споры становились не такими ожесточенными. Настоящей неожиданностью было не появление новой плеяды правых популистских партий, а то, что им постоянно не удавалось достичь еще лучшего результата, воспользоваться подрывом устоявшегося строя и недовольством после 1989 года.

На то была причина. Европейцы, возможно, потеряли веру в своих политиков, но в центре европейской системы управления было то, что даже самые радикальные антисистемные партии не решались открыто критиковать и продолжают чтить почти во всем мире. Это нечто, безусловно, не является Европейским Союзом, несмотря на все его многочисленные достоинства. Это не демократия: слишком абстрактная, слишком туманная и, возможно, слишком часто упоминаемая, чтобы выделяться в качестве объекта для восхищения. Также это не свобода или верховенство закона — они не подвергались серьезной угрозе на Западе в течение многих десятилетий и уже воспринимаются как должное молодым поколением европейцев во всех государствах-членах ЕС. То, что объединяет европейцев, даже когда они остро критикуют тот или иной аспект его практической работы, — это то, что стало обычным называть (и эта формулировка показательно отличается от «американского образа жизни») «европейской моделью общества».

XXIII. Разнообразие Европы

Мы действительно были бы мудры, если бы могли по-настоящему распознать знаки нашего времени и, понимая его требования и предпочтения, мудро изменить свое положение в нем. Вместо того чтобы неистово всматриваться в туманную даль, хотя бы немного спокойно оглядимся вокруг, посмотрим на это удивительное место, где мы находимся

Томас Карлайл

Создатель Европы сделал ее маленькой и даже разделил на небольшие части, чтобы наши сердца могли найти утешение не в размере, а в множественности

Карел Чапек

В Европе мы были азиатами, тогда как в Азии мы европейцы

Федор Достоевский

Когда коммунизм потерпел фиаско, а Советский Союз развалился, не только идеологическая система, а также политические и географические координаты всего континента изменились. На протяжении сорока пяти лет — дольше, чем большинство европейцев могли помнить — непростой исход Второй мировой войны находился в замороженном состоянии. Непреднамеренное разделение Европы со всеми соответствующими последствиями стали воспринимать как нечто необходимое. И тут вдруг оно было полностью отброшено. В ретроспективе послевоенные десятилетия приобрели кардинально другое значение. Если когда-то их считали началом новой эпохи безвозвратной идеологической поляризации, теперь они стали казаться тем, чем были на самом деле: продолжительным эпилогом европейской гражданской войны, которая началась в 1914 году, сорокалетним интервалом между поражением Адольфа Гитлера и окончательным урегулированием незавершенных дел, которые остались после войны.

С исчезновением мира 1945-1989 годов его иллюзии стали стали более очевидными. Широко известное «экономическое чудо» послевоенной Западной Европы вернуло региону положение в мировой торговле и производстве, которое он потерял в течение 1914-45 годов, а темпы экономического роста впоследствии вернулись к уровням, в целом сопоставимым с уровнем конца девятнадцатого века. Это было немалое достижение, но это был не совсем тот прорыв к бесконечно растущему процветанию, как когда-то наивно полагали современники.

Более того, восстановление было достигнуто не вопреки холодной войне, а благодаря ей. Подобно османской угрозе в более ранние времена, тень Советской империи уменьшила Европу, но вынудила выжившие остатки воспользоваться преимуществами единства. Без европейцев, которые были лишены свободы на Востоке, граждане Западной Европы процветали, свободные от обязательств бороться с бедностью и отсталостью государств, возникшие на месте старых континентальных империй, и под защитой американского военного зонтика от политических последствий недавнего прошлого. С позиции Востока такой взгляд был весьма ограничен. После крушения коммунизма и распада Советской империи его уже нельзя было воспринимать всерьез.

Наоборот, счастливый кокон послевоенной Западной Европы — с ее экономическими сообществами и зонами свободной торговли, ее обнадеживающими внешними союзами и избыточными внутренними границами — внезапно оказался уязвимым, призванным откликнуться на несбывшиеся ожидания потенциальных «еврограждан» на Востоке и больше не привязанным к самоочевидным отношениям с великой державой за западным океаном. Западные европейцы, вынужденые снова допустить далеких восточных соседей по континенту в процесс построения общего европейского будущего, были волей-неволей втянуты в общее европейское прошлое.

Как следствие, 1945-1989 годы стали чем-то вроде фразы в скобках. Открытые вооруженные конфликты между государствами — черта, которая была составной частью европейского образа жизни на протяжении трех веков — между 1913 и 1945 годами достигли апокалиптического уровня: около 60 миллионов европейцев погибли на войнах или были убиты по приказу государства в первой половине ХХ века. Но с 1945 по 1989 год межгосударственные войны на европейском континенте прекратились.[517] Два поколения европейцев выросли с ощущением, которое ранее невозможно было себе представить: что мир — это естественное состояние вещей. Война (и идеологическое противостояние) как продолжение политики была оставлена так называемому третьему миру.

Однако стоит вспомнить, что коммунистические государства, находясь в мире с соседями, вели особую форму перманентной войны со своим населением: в основном в форме строгой цензуры, искусственно созданных дефицитов и репрессий со стороны силовых органов, но время от времени открывая открытые боевые действия — в частности в Берлине в 1953 году, в Будапеште в 1956 году, в Праге в 1968 году и в Польше — кое-где с 1968 по 1981 год и во время военного положения. Поэтому коллективная память Восточной Европы запечатлела послевоенные годы совсем иначе (хотя их также воспринимали как интервал между двумя этапами). Но по сравнению с тем, что было раньше, Восточная Европа тоже пережила век необычного, хоть и вынужденного покоя.

Станет ли эпоха после Второй мировой войны, которая теперь быстро уходит в область воспоминаний с наступлением новых мировых (бес)порядков, объектом ностальгической тоски и сожаления, во многом зависит от того, где и когда вы родились. По обе стороны железного занавеса дети шестидесятых — то есть основная часть поколения бэби-бумеров, родившихся между 1946 и 1951 годами, — безусловно, с любовью оглядывались на «свое» десятилетие и продолжали хранить теплые воспоминания и преувеличенное представление о его значимости. А их родители, по крайней мере на Западе, были благодарны за политическую стабильность и материальную безопасность того времени, контрастировавшую с ужасами, которые происходили ранее.

Но те, кто были слишком молоды, чтобы помнить шестидесятые, часто возмущались эгоцентричным самовозвеличиванием их уже немолодых свидетелей; в то время как многие пожилые люди, прожившие свою жизнь при коммунизме, вспоминали не только надежную работу, дешевое жилье и безопасные улицы, но и прежде всего, серый пейзаж растраченных талантов и разрушенных надежд. И по обе стороны разделительной линии были пределы тому, что можно было извлечь из обломков истории двадцатого века. Конечно, мир, процветание и безопасность; но оптимистические убеждения предыдущей эпохи ушли навсегда.

Прежде чем в 1942 году покончить жизнь самоубийством, венский романист и критик Стефан Цвейг тоскливо писал о потерянном мире Европы до 1914 года, выражая «жалость к тем, кто не был молодым в те последние годы уверенности». Шестьдесят лет спустя, в конце ХХ века, практически все остальное было восстановлено или отстроено заново. Но уверенность, с которой европейцы поколения Цвейга вошли в век, так до конца и не восстановилась: слишком много всего произошло. В межвоенное время европейцы, вспоминая Belle Epoque[518] могли бы пробормотать: «Ох, если бы». Но после Второй мировой войны подавляющее большинство, кто размышлял о тридцатилетней катастрофе континента, сказали бы «Никогда больше».

Другими словами, пути назад не было. В Восточной Европе коммунизм стал неверным ответом на реальный вопрос. В Западной Европе на тот же вопрос — как преодолеть катастрофу первой половины ХХ века? — искали ответ, вообще отодвинув в сторону историю и повторив некоторые успехи второй половины ХІХ века (внутреннюю политическую стабильность, повышенную экономическую производительность и постоянное расширение внешней торговли), и обозначив их как «Европа». Однако после 1989 года процветающая, пост-политическая Западная Европа вновь столкнулась со своим восточным двойником, и «Европу» пришлось переосмыслить.

Как мы помним, перспективу избавиться от кокона приветствовали не везде, а Яцек Куронь, написавший в марте 1993 года статью для польского журнала «Polityka», не преувеличивал, когда полагал, что «некоторые политические фигуры на Западе ностальгируют по старым мировым порядкам и СССР». Но тот «старый мировой порядок» — привычный застой последних сорока лет — навсегда остался в прошлом. Теперь европейцы противостояли не только неопределенному будущему, но и прошлому, которое стремительно менялось.

То, что недавно было очень простым, теперь снова становится довольно сложным. В конце двадцатого века полмиллиарда человек на западном мысе евразийской суши все чаще задавались вопросом о своей собственной идентичности. Кто такие европейцы? Что значит быть европейцем? Что такое Европа — и какого рода местом хотят видеть ее европейцы?

Выхолостить сущность «Европы» — малопродуктивный замысел. «Идея Европы», о которой и так идет много дискуссий, имеет давнюю историю, местами достойную восхищения. И хотя определенная «идея» Европы, повторяющаяся в различных конвенциях и договорах, закладывает основы Союза, к которому сейчас принадлежит большинство европейцев, она лишь отчасти разъясняет, какой жизнью они живут. В эпоху демографических изменений и переселения сегодняшние европейцы более многочисленны и разнородны, чем когда-либо раньше. Любой рассказ об их общем состоянии на заре ХХІ века должен начинаться с признания этого разнообразия, отображения перекрывающихся контуров и линий разломов европейской идентичности и опыта.

Термин «контуры» здесь употреблен неслучайно. В конце концов, Европа — это такое место. Но ее границы всегда были довольно изменчивы. Древние границы — Рима и Византии, Священной Римской империи и христианской Европы — достаточно точно совпадают с позднейшими политическими разделениями, чтобы предположить определенную преемственность: сложные отношения между германской и славянской Европой для писателя XI века вроде Адама Бременского были столь же очевидны, как и нам; средневековые границы католического и православного христианства, от Польши до Сербии, практически не отличались от сегодняшних; а концепция Европы, разделенной Эльбой на восточную и западную, был бы знаком чиновникам Империи Каролингов IX века, если бы они мыслили такими терминами.

Но давали ли эти традиционные разделительные линии хоть какое-то указание на местонахождение Европы, всегда зависело от того, где выпало быть вам. Один известный пример: в XVIII веке большинство венгров и богемцев были католиками, и преимущественно немецкоязычными. Но для просвещенных австрийцев «Азия», тем не менее, начиналась на Ландштрассе, главной дороге, ведущей на восток из Вены. В 1787 году, отправившись из Вены в Прагу, Моцарт писал, что пересек восточную границу. Восток и Запад, Азия и Европа всегда были разделены в сознании по меньшей мере так же, как и земля — границами.

Поскольку до недавнего времени Европа в основном была поделена не на государства, а состояла из империй, о внешних признаках континента думали больше не как о границах, а как о неопределенных приграничных областях — пограничные районы, limes, militärgrenze, krajina: зоны имперского завоевания и поселения, не всегда топографически точные, но они обозначали важную политическую и культурную границу. От Балтии до Балкан, такие регионы и их население на протяжении веков считали себя авангардными стражами цивилизации, уязвимыми и чувствительными краями, где заканчивался знакомый мир и начиналось место сдерживания варваров.

Но эти границы были подвижными и передвигались в зависимости от времени и обстоятельств: их географическое значение можно понимать по-разному. Поляки, литовцы и украинцы в своей литературе и политических мифах изображали себя как стражей окраин «Европы» (или христианства).[519] Но, как видно из беглого взгляда на карту, их утверждения взаимоисключают друг друга: они не могут все быть правильными. То же самое относится и к конкурирующим венгерским и румынским рассказам, или к настойчивому утверждению как хорватов, так и сербов, что именно их южная граница (с сербами и турками соответственно) составляет жизненно важную внешнюю оборонительную линию цивилизованной Европы.

Эта путаница показывает, что внешние границы Европы на протяжении веков были достаточно важными, чтобы заинтересованные стороны с настойчивостью отстаивали свой взгляд, который противоречил другим, насчет того, кто принадлежит к Европе. Пребывание «в» Европе придавало определенную безопасность: гарантию — или по крайней мере обещание убежища и интеграции. На протяжении веков она все больше становилась источником коллективной идентичности. Статус «пограничного государства», образца и стража основных ценностей европейской цивилизации, был источником уязвимости, но также и гордости: именно поэтому ощущение того, что что они остались за бортом «Европы», и забыты, сделало советское господство особенно унизительным для многих интеллектуалов Центральной и Восточной Европы.

Таким образом, Европа имеет дело не столько с абсолютной географией — где на самом деле находится страна или народ, — сколько с относительной географией: где они находятся по отношению к другим. В конце двадцатого века писатели и политики в таких странах, как Молдова, Украина или Армения, утверждали свою «европейскость» не на исторических или географических основаниях (которые могут быть или не быть правдоподобными), а именно в качестве защиты как от истории, так и от географии. В общем, освобожденные от Московской империи, эти постимперские государства-сироты теперь смотрели на другую «имперскую» столицу: Брюссель.[520]

То, что эти периферийные страны надеялись получить от отдаленной перспективы включения в новую Европу, было менее важно, чем то, что они могли потерять, оставшись за ее пределами. Последствия исключения уже были ясны даже для самого обычного туриста в первые годы нового века. Все, что когда-то было космополитичным и «европейским» в таких городах, как Черновцы на Украине или Кишинев в Молдове, давно было выбито из них нацистской и советской властью; и окружающая сельская местность даже сейчас была «вчерашним миром грунтовых дорог и запряженных лошадьми повозок, колодцев на открытом воздухе и валенок, бескрайней тишины и бархатно-черных ночей».[521] Отождествление с «Европой» не было связано с общим прошлым, которое теперь полностью и по-настоящему разрушено. Речь шла о том, чтобы заявить о своих притязаниях на общее будущее, какими бы хрупкими и безнадежными они ни были.

Страх остаться за пределами Европы не ограничивался внешним периметром континента. С точки зрения румыноязычных молдаван, их соседи на Западе в самой Румынии были благословлены историей. В отличие от Молдовы, на Западе их считали законными претендентами, даже если они не прилагали достаточных усилий, чтобы стать членами ЕС; поэтому они могли быть уверены в действительно европейском будущем. Но, по мнению Бухареста, ситуация складывалась иначе: сама Румыния рисковала остаться в стороне. В 1989 году, когда коллеги Николае Чаушеску, наконец, начали поворачиваться против него, они написали письмо, в котором обвинили Кондукэтора в попытке оторвать их нацию от ее европейских корней: «Румыния была и остается европейской страной.... Вы начали менять географию сельских районов, но вы не можете перенести Румынию в Африку». В том же году румынский драматург Эжен Ионеско описал страну своего рождения как «собирающуюся навсегда покинуть Европу, что означает покинуть историю». И это беспокойство ощущалось не впервые: в 1972 году Эмиль Чоран[522], размышляя над мрачной историей своей страны, напомнил распространенный в Румынии страх: «Что больше всего меня удручало, так это карта Османской империи. Глядя на нее, я понимал наше прошлое и все остальное».

Румыны — так же как болгары, сербы и все, кто имел веские основания думать, что «основная» Европа видит в них аутсайдеров (если вообще их замечает), мечутся между двумя линиями поведения: то занимают оборонительную позицию и отстаивают свои исконно европейские черты (в литературе, архитектуре, топографии и тому подобное), или же признают безнадежность дела и бегут на Запад. После коммунизма происходило и то, и другое. Пока бывший премьер-министр Румынии Адриан Нэстасе разъяснял читателям «Le Monde» в июле 2001 года «добавленную стоимость», которую дает Румыния Европе, более половины из всех иностранцев, которых задерживали во время нелегального пересечения польско-немецкой границы, составляли его соотечественники. В опросе, проведенном в начале нового века, 52% болгар (и подавляющее большинство тех, кому меньше 30 лет) заявили, что, будь у них такая возможность, они эмигрировали бы из Болгарии — предпочтительно в «Европу».

Это ощущение того, что ты находишься на периферии чьего-то центра, что ты своего рода европеец второго сорта, сегодня в значительной степени присуще бывшим коммунистическим странам, почти все они находятся в зоне малых наций, от Нордкапа до мыса Матапан на Пелопоннесе. Но так было не всегда. В недавней памяти другие окраины континента были, по крайней мере, такими же периферийными — экономически, лингвистически, культурно. Поэт Эдвин Мюир описывал свой переезд из Оркнейских островов в Глазго в 1901 году, когда он был ребенком, как «путешествие на сто пятьдесят лет вперед за два дня»; через полвека другие люди также могли чувствовать то же самое. В 1980-х годах высокогорья и острова на окраинах Европы — Сицилия, Ирландия, северная Шотландия, Лапландия — имели больше общего друг с другом и своим собственным прошлым, чем с процветающими столичными регионами центра.

Даже сейчас — и прежде всего сейчас — нельзя рассчитывать на то, что линии разлома и границы будут следовать за национальными границами. Примером может служить Совет государств Балтийского моря. Основанный в 1992 году, он включает скандинавских участников: Данию, Финляндию, Норвегию и Швецию; три балтийских государства бывшего СССР: Эстонию, Латвию, Литву; Германию, Польшу, Россию (а с 1995 года, насилуя географию, но по настоянию скандинавов, — Исландию). Это символическое подтверждение древних торговых связей было высоко оценено бывшими ганзейскими городами[523], такими как Гамбург или Любек, и еще более приветствуется городскими руководителями Таллина и Гданьска, стремящимися занять место в центре заново обретенного (с акцентом на Запад) балтийского сообщества и дистанцироваться от континентальной глубинки и недавнего прошлого.

Но в других регионах некоторых государств, в частности Германии и Польши, Балтия означала немного. Наоборот: в недавние годы Краков, например, ради привличения туристов подчеркивал свою ориентацию на юг и рекламировал свою давнюю роль столицы «Габсбургской Галиции». Мюнхен и Вена, хотя и конкурируют за трансграничные промышленные инвестиции, тем не менее вновь открыли для себя общее «альпийское» наследие, чему способствовало фактическое исчезновение границы, отделяющей южную Баварию от Зальцбурга и Тироля.

Таким образом, региональные культурные различия, безусловно, имеют значение, хотя экономические различия значат еще больше. Австрию и Баварию объединяет не только южногерманский католицизм и альпийские пейзажи: в течение последних десятилетий они обе превратились в сервисные экономики с высокой заработной платой, которые основывались скорее на технологиях, чем на физическом труде, опережая по производительности и процветанию более старые промышленные регионы на севере. Как и Каталония, итальянские Ломбардия и Эмилия-Романья, французский регион Рона-Альпы и Иль-де-Франс, Южная Германия и Австрия — вместе со Швейцарией, Люксембургом и частями бельгийской Фландрии — образуют общую экономически привилегированную зону Европы.

Хотя абсолютные уровни бедности и экономического неблагополучия по-прежнему были самыми высокими в бывшем Восточном блоке, сейчас самые резкие различия наблюдаются скорее внутри стран, чем между ними. Сицилия и южная Италия, как и южная Испания, так же сильно отставали от бурно развивающегося севера, как и в течение многих десятилетий: к концу 1990-х годов безработица в южной Италии была в три раза выше, чем к северу от Флоренции, в то время как разрыв в ВВП на душу населения между севером и югом фактически был больше, чем в 1950-х годах. В Великобритании также в последние годы увеличился разрыв между богатыми регионами юго-востока и бывшими промышленными районами на севере. Лондон, безусловно, процветал. Несмотря на то, что британская столица держала дистанцию от еврозоны, теперь она была неоспоримым финансовым центром континента и приобрела блестящую, высокотехнологичную энергию, которая заставляла другие европейские города казаться безвкусными и отсталыми. Переполненный молодыми специалистами и гораздо более открытый приливам и отливам космополитических культур и языков, чем другие европейские столицы, Лондон в конце двадцатого века, казалось, восстановил блеск «свингующих шестидесятых годов», что оппортунистически воплотили сторонники Тони Блэра в новом бренде страны «Крутая Британия».

Но блеск был лишь на поверхности. Учитывая цены на жилье, которые в самой перенаселенной столице Европы взлетели до небес, водители автобусов, медсестры, уборщики, школьные учителя, полицейские и официанты, которые обслуживали космополитических новых бриттов, больше не могли позволить себе жить рядом с ними и были вынуждены находить жилье все дальше и дальше, доезжая на работу на общественном транспорте, насколько им это удавалось в условиях наиболее перегруженных дорог Европы, или же пользуясь дорогими услугами потрепанной британской железной дороги. За внешними пределами Большого Лондона, который теперь, словно спрут, протянулся вглубь сельского юго-востока, возник не виданный до сих пор в недавней английской истории региональный контраст.

В конце двадцатого века из десяти административных районов Англии только три (Лондон, Юго-Восточная и Восточная Англия) достигли или превысили средний показатель национального богатства на душу населения. Вся остальная страна была беднее, иногда даже намного беднее. На северо-востоке Англии, когда-то самом сердце горнодобывающей и судоходной промышленности страны, валовой внутренний продукт на душу населения составлял всего 60% от лондонского. После Греции, Португалии, сельской Испании, южной Италии и бывших коммунистических земель Германии, Великобритания в 2000 году была крупнейшим получателем структурных фондов Европейского Союза — это означает, что некоторые части Великобритании были одними из самых обездоленных регионов ЕС. Скромные цифры общей безработицы в стране, что для почитателей не только Тэтчер, но и Блэра стало широко разрекламированным поводом для гордости, были искажены из-за непропорционального процветания столицы: безработица на севере Англии оставалась намного ближе к худшему уровню в континентальной Европе.

Заметные региональные различия в богатстве и бедности в Великобритании усугублялись непродуманной государственной политикой; но они также были предсказуемым следствием конца индустриальной эры. В этом смысле они были, так сказать, органическими. Однако в Германии сопоставимые различия были прямым, хотя и непреднамеренным следствием политического решения. Поглощение Восточной Германии в единую Германию обошлось Федеративной Республике более чем в тысячу миллиардов евро в виде трансфертов и субсидий в период с 1991 по 2004 год. Но восточная часть Германии не только не догнала Запад, а в конце девяностых даже начала еще больше отставать.

У частных немецких фирм не было стимула размещать предприятия на Востоке — в Саксонии или Мекленбурге, — когда они могли найти лучших работников за более низкую зарплату (а также превосходную транспортную инфраструктуру и местные услуги) в Словакии или Польше. Старение населения, плохое образование, низкая покупательная способность, отъезд квалифицированных рабочих на запад и укоренившаяся враждебность к иностранцам со стороны тех, кто остался, означали, что Восточная Германия была явно непривлекательна для внешних инвесторов, у которых теперь было много других вариантов. В 2004 году безработица в бывшей Западной Германии составляла 8,5%; на востоке она превысила 19%. В сентябре того же года неонацистская национально-демократическая партия получила 9% голосов и привела в парламент Саксонии двенадцать депутатов.

Пропасть взаимного презрения, отделяющая «весси» от «осси» в Германии, была связана не только с работой и безработицей или богатством и нищетой, хотя с восточной точки зрения именно это было ее самым очевидным и болезненным симптомом. Немцы, как и все остальные жители новой Европы, все больше разделялись новым набором различий, которые противоречили общепринятым географическим или экономическим границам. С одной стороны существовала утонченная элита европейцев: мужчин и женщин, обычно молодых, которые много путешествовали, имели хорошее образование и, возможно, учились в двух или даже трех различных университетах по всему континенту. Их квалификация и профессия позволяли им найти работу в любой точке Европейского Союза: от Копенгагена до Дублина, от Барселоны до Франкфурта. Высокие доходы, низкие цены на авиабилеты, открытые границы и интегрированная железнодорожная сеть (см. ниже) способствовали легким и частым переездам. В целях потребления, досуга и развлечений, а также занятости этот новый класс европейцев путешествовал с уверенной легкостью по своему континенту — общаясь, как средневековые священнослужители, бродившие между Болоньей, Саламанкой и Оксфордом, на космополитичном лингва франка[524]: тогда латинском, теперь английском.

С другой стороны, были — до сих пор в подавляющем большинстве — те, кто не мог или же решил (пока что?) не становиться частью этого смелого нового континента: миллионы европейцев, которые из-за недостатка умений, образования, практики, возможностей или средств были глубоко укоренены там, где они жили. Эти люди, которые в новом средневековом ландшафте Европы были крепостными, не могли вот так сразу воспользоваться преимуществами единого рынка товаров, услуг и труда Европейского Союза. Вместо этого они оставались привязанными к своей стране или местному сообществу, сдерживаемые тем, что не знали о далеких возможностях и не владели иностранными языками, и часто были значительно более враждебными к «Европе», чем их космополитические сограждане.

У этого нового международного классового разделения, которое начало размывать старые национальные различия, было два важных исключения. Для ремесленников и рабочих из Восточной Европы, которые искали заработка, новые возможности найти работу в Лондоне, Гамбурге или Барселоне были неразрывно переплетены с ранее устоявшимися традициями трудовых мигрантов и сезонного трудоустройства за рубежом. В далекие края, чтобы найти работу, обычно ехали мужчины; не владея иностранными языками, вызывая враждебное недоверие у работодателей и, в любом случае, имея намерение вернуться домой вместе со старательно сэкономленным заработком. В этом не было ничего уникально европейского, и словацких маляров (как и ранее — турецких механиков и сенегальских торговцев) вряд ли можно было увидеть за ужином в брюссельском ресторане, на итальянском курорте или на шопинге в Лондоне. Тем не менее и у них теперь был отчетливо европейский образ жизни.

Вторым исключением были британцы — или, скорее, англичане, известные своим евроскептицизмом. Подталкиваемые заграницу метеорологическими недостатками их родного неба и поколением бюджетных после-тетчеровских авиакомпаний, предлагавших переправить их в любую точку континентальной Европы дешевле, чем стоимость обеда в пабе, новое поколение британцев, образованных не лучше, чем их родители, тем не менее вступило в двадцать первый век как одни из самых непоседливых, если не самых космополитичных, европейцев. Ирония этого сопоставления популярного английского презрения и недоверия к институтам и амбициям «Европы» с широко распространенным национальным стремлением тратить там свое свободное время и деньги, не ускользнула от континентальных наблюдателей, для которых это оставалось загадочной причудой.

Но ведь британцы, как и ирландцы, не должны были изучать иностранных языков. Они уже говорили по-английски. В других странах Европы лингвистическая предприимчивость (как мы уже отмечали выше) быстро становилась главным разделительным маркером идентичности континента, мерой положения в обществе и коллективной культурной силой. В маленьких странах вроде Дании или Нидерландов уже давно признали, что одноязычие в случае, когда на этом языке практически никто больше не говорит, — это недостаток, который страна не могла себе позволить. Студенты в Амстердамском университете теперь учились на английском, а от самого молодого банковского клерка в провинциальном датском городе ожидалось, что он уверенно проведет операцию на английском языке. Отличным подспорьем было то, что в Дании и Нидерландах, как и во многих маленьких европейских странах, и студенты, и банковские клерки давно свободно владели языком, по крайней мере пассивно, поскольку смотрели англоязычные программы по телевидению без дубляжа.

В Швейцарии, где любой, кто получил среднее образование, часто владел тремя или даже четырьмя местными языками, тем не менее считалось, что проще, а также тактичнее прибегать к английскому языку (не являющемуся родным языком) при общении с кем-либо из другой части страны. Аналогичным образом в Бельгии, где, как мы помним, валлоны и фламандцы гораздо реже владели языком друг друга на достаточном для комфортной коммуникации уровне, и те, и другие охотно переходили на английский как язык межнационального общения.

В странах, где региональные языки — каталанский, например, или баскский — теперь преподавали официально, нередко молодые люди («поколения Е» — «Европы», — как это теперь называли) послушно изучали местный язык, но проводя свободное время — в качестве жеста подросткового бунта, социального снобизма и просвещенного эгоизма — говорили по-английски. Проигравшим оказался не язык меньшинства или диалект — у которого в любом случае было ограниченное местное прошлое и никакого международного будущего, — а национальный язык государства. Поскольку английский язык использовался по умолчанию, основные языки теперь были вытеснены на обочину. Будучи исконно европейским языком, испанский, как португальский или итальянский, больше широко не преподавался за пределами своей родины; он сохранился как средство общения за пределами Пиренеев только благодаря своему статусу официального языка Европейского союза.[525]

Немецкий язык также быстро терял свое место в лиге европейских языков. Умение читать по-немецки когда-то было обязательным для всех, кто участвует в международном учебном или научном сообществе. Наряду с французским, немецкий также был универсальным языком культурных европейцев — и до войны он был наиболее распространенным, языком, активно используемым ежедневно от Страсбурга до Риги.[526] Но с уничтожением евреев, изгнанием немцев и приходом Советов центральная и Восточная Европа резко отвернулась от немецкого языка. Старшее поколение в городах продолжало читать и — иногда — говорить по-немецки; а в изолированных немецких общинах Трансильвании и в других местах он оставался маргинальным языком ограниченного практического использования Но все остальные выучили — или, во всяком случае, обучались — русский язык.

Связь русского языка с советской оккупацией значительно ограничивала его привлекательность, даже в таких странах, как Чехословакия или Польша, где он был доступен благодаря лингвистической родственности. Несмотря на то, что граждане государств-сателлитов должны были изучать русский, большинство населения не сильно пыталось освоить этот язык, не говоря уже о том, чтобы на нем разговаривать, за исключением тех случаев, когда вынуждены были это делать.[527] Через несколько лет после падения коммунизма уже было понятно, что одним из парадоксальных последствий немецкой и советской оккупации стало то, что любое системное владение их языками было искоренено. В землях, которые так долго находились между Россией и Германией, теперь существовал только один иностранный язык, который имел значение. Быть «европейцем» в Восточной Европе после 1989 года, особенно для молодежи, означало говорить по-английски .

Для носителей немецкого языка в Австрии, Швейцарии или самой Германии, постепенная провинциализация их языка — до такой степени, что даже те, чей родной язык тесно связан с немецким, например голландский, больше не изучали и не понимали его, — была свершившимся фактом, и не было смысла оплакивать потерю. В 1990-е крупные немецкие компании вроде Siemens обернули эту ситуацию себе на пользу и установили английский язык в качестве своего корпоративного рабочего языка. Немецкие политики и руководители бизнеса стали известны легкостью, с которой они вращались в англоязычных кругах.

Другое дело — сужение сферы функционирования французского. В качестве языка повседневного обихода французский не играл значительной роли в Европе со времен упадка имперской аристократии старых режимов. За пределами Франции только несколько миллионов бельгийцев, люксембуржцев и швейцарцев, вместе с маленькими сообществами в итальянских Альпах и испанских Пиренеях, использовали французский язык в качестве своего родного языка и многие из них пользовались такими диалектными формами, которые презирали те, кто стоял на страже официального языка в Académie Française. В строго статистических терминах, по сравнению с немецким или русским, французский язык уже давно находился на европейской лингвистической периферии.

Но со времени упадка латыни французский был главным языком образованных космополитических элит, а следовательно — без сомнения, европейским языком. Когда в начале ХХ века в Оксфордском университете впервые предложили ввести преподавание французского в рамках учебной программы по современным языкам, против высказались несколько членов совета на том убедительном основании, что любой человек, достойный поступления в университет, уже свободно владеет французским языком. В академиях и посольствах по всей Европе таких взглядов широко придерживались вплоть до середины века (даже если и не говорили об этом откровенно). Автор этих строк может подтвердить необходимость и достаточность французского, как средства общения среди студентов от Барселоны до Стамбула еще в 1970 году.

За последующие тридцать лет все изменилось. К 2000 году французский перестал быть надежным средством международного общения даже среди элит. Только в Великобритании, Ирландии и Румынии он был рекомендован для школьников, начинающих изучать первый иностранный язык — все остальные изучали английский. В некоторых частях бывшей габсбургской Европы французский язык больше не был даже вторым иностранным языком, предлагаемым в школах, поскольку его вытеснил немецкий. «Франкофония» — всемирное сообщество франкоговорящих, большинство из которых проживало в бывших колониях, — продолжало играть существенную роль на мировой языковой арене; но упадок французского в его европейском доме ни у кого не вызывал сомнений, и, наверное, пути назад не было.

Даже в Европейской комиссии в Брюсселе, где французский язык был доминирующим официальным языком в первые годы существования Сообщества, и где носители французского языка в бюрократии, таким образом, пользовались значительным психологическим и практическим преимуществом, все изменилось. Изменения произошли не столько из-за присоединения самой Британии, ведь все государственные служащие, командированные из Лондона, свободно владели французским; а скорее как результат появления скандинавов, свободно владеющих английским, расширения (благодаря объединению Германии и вступления Австрии) немецкоязычного сообщества, и перспектива появления новых членов с Востока. Несмотря на привлечение переводчиков-синхронистов (чтобы обеспечить перевод для 420 возможных языковых комбинаций Союза, состоявшего из 25 членов), владение одним из трех главных языков Союза было обязательным требованием для каждого, кто хотел иметь реальное влияние на политику и ее реализацию. И французский теперь оказался в меньшинстве.

Однако, в отличие от немцев, французские власти не перешли на английский язык, чтобы обеспечить свою коммерческую и политическую эффективность. Хотя все больше и больше молодых французов изучали английский и выезжали за границу, чтобы пользоваться им, власть решительно заняла оборонительную позицию: несомненно, отчасти из-за совпадения снижения использования французского языка с уменьшением международной роли страны. Великобритания избежала этого, потому что американцы тоже говорили по-английски.

Первоначальная реакция французов на признаки сокращения использования французского состояла в том, чтобы настаивать, чтобы другие продолжали говорить на их языке: как выразился президент Жорж Помпиду в начале 1970-х годов, «если французский когда-либо перестанет быть основным рабочим языком Европы, то сама Европа никогда не будет полностью европейской». Однако вскоре стало ясно, что это безнадежное дело, и интеллектуалы и политики предпочли вместо этого «осадный менталитет»: если на французском больше не говорят за пределами страны, то, по крайней мере, он должен иметь исключительную монополию внутри нее. В июле 1992 года 250 выдающихся личностей, в частности писатели Режис Дебре, Ален Финкелькраут, Жан Дютур, Жан Галло и Филипп Соллерс, подписали петицию, в которой требовали, чтобы правительство законодательно закрепило исключительное использование французского на конференциях и встречах, которые проводятся на французской территории, в фильмах с французским финансированием и тому подобное. В противном случае, предупреждали они, «англоглоты» заставят нас всех говорить по-английски, или, скорее, по-американски».

Французские чиновники всех политических убеждений были рады подчиниться, пусть даже только формально. «В международных организациях, в науке и даже в стенах наших городов, — заявила министр и член социалистической партии Катрин Таска, — битвы за французский язык не избежать». Через два года министр культуры консерватор Жак Тубон продолжил эту тему, открыто высказав то, что оставила недоговореним Таска: поводом для беспокойства был не только упадок французского, но, прежде всего, гегемония английского. «Почему, — спрашивал Тубон, — наши дети должны изучать убогий английский — то, что они всегда могут выучить в любом возрасте, — когда им следовало бы стать более глубокими ценителями немецкого, испанского, арабского, китайского, итальянского, португальского или русского?»

Цель Тубона — которую он презрительно назвал «торгашеским английским», который вытесняет французский («основной капитал, символ достоинства французского народа») — все время ускользала, даже когда он брал ее на мушку. Интеллектуалы вроде Мишеля Серра, могли жаловаться, что на улицах Парижа во время оккупации было меньше названий на немецком языке, чем сегодня на английском, но молодому поколению, выросшему на фильмах, телевизионных шоу, видеоиграх, интернет-сайтах и международной поп-музыке — и говорившему на современном французским сленгом, в котором было полно заимствованных и адаптированных слов и словосочетаний, — было глубоко наплевать.

Принять закон, обязывавший французов говорить друг с другом на французском — это было одно дело. Но попытка ввести требование, чтобы иностранные ученые, бизнесмены, аналитики, юристы, архитекторы и т. п, находясь на французской территории, изъяснялись бы только на французском или понимали его, когда на нем говорят другие, могла иметь только одно следствие: они перенесут свой бизнес и свои идеи куда-нибудь в другие страны. К началу нового века эту истину осознали большинство французских публичных лиц и политиков (хотя далеко не все), и они смирились с жесткой реальностью Европы ХХІ века. Новые европейские элиты, кем бы они ни были, не говорили и не собирались говорить на французском: «Европа» больше не была французским проектом.

Чтобы понять, какой же была Европа в конце второго тысячелетия, хочется проследить, как это сделали мы, ее внутренние расколы, трещины и разрывы, неизбежно отражающие глубоко расколотую современную историю континента и безоговорочное разнообразие ее сообществ, идентичностей и историй, которые накладывались друг на друга. Но представление европейцев о том, кто они такие и как они живут, было сформировано как тем, что их связывало, так и тем, что их разделяло: и теперь они были связаны друг с другом более тесно, чем когда-либо прежде.

Лучшей иллюстрацией «все более тесного союза», в который объединились европейцы, — или, точнее, были объединены их просвещенными политическими лидерами, — была все более плотная сеть коммуникаций, которая его породила. Инфраструктура внутриевропейских перевозок, — мосты, туннели, дороги, поезда и паромы — за последние десятилетия расширилась до неузнаваемости. Европейцы теперь имели самую быструю и (за исключением справедливо порицаемой британской железнодорожной сети) самую безопасную систему железных дорог в мире.

На многолюдном континенте, на относительно небольших расстояниях которого наземный транспорт предпочтительнее воздушного, железные дороги были бесспорным объектом постоянных государственных инвестиций. Те же страны, которые объединились в Шенгене, теперь сотрудничали — при значительной поддержке ЕС — в прокладке расширенной сети усовершенствованных высокоскоростных трасс, идущих от Мадрида и Рима до Амстердама и Гамбурга, с планами ее дальнейшего расширения на север в Скандинавию и на восток через центральную Европу. Даже в тех регионах и странах, которые, возможно, никогда не будут пользоваться поездами TGV, ICE или ES,[528] европейцы теперь могут путешествовать по всему своему континенту — не обязательно намного быстрее, чем столетие назад, но с гораздо меньшими препятствиями.

Как и в девятнадцатом веке, железнодорожные инновации в Европе происходили за счет тех городов и районов, которые ими не обслуживались, что грозило им потерей рынков и населения и отставанием от своих более удачливых конкурентов. Но теперь существовала обширная сеть высокоскоростных дорог — и, за пределами бывшего Советского Союза, южных Балкан и беднейших провинций Польши и Румынии, для большинства европейцев теперь был доступен автомобиль. Эти изменения, вместе со скоростными судами и неуклонно дешевеющими авиалиниями, дали людям возможность жить в одном городе, работать в другом, а делать покупки или развлекаться еще где-либо: это не всегда было дешево, но никогда еще не было так легко. Для молодых европейских семей стало довольно обычным делом жить в Мальме (Швеция) и работать, например, в Копенгагене (Дания); или ездить из Фрайбурга (Германия) в Страсбург (Франция) или даже через море из Лондона в Роттердам; или из Братиславы (Словакия) в Вену (Австрия), возрождая некогда обычную связь эпохи Габсбургов. Зарождалась подлинно интегрированная Европа.

Становясь все более мобильными, европейцы теперь знали друг друга лучше, чем когда-либо прежде. И они могли путешествовать и общаться на равных условиях. Но некоторые европейцы оставались определенно более равными, чем другие. Два с половиной столетия спустя после того, как Вольтер определил границу между Европой, которая «знает», и Европой, которая «ждет, чтобы ее узнали», это различие почти не потеряло актуальности. Власть, процветание и институты — все это было сосредоточено в дальнем западном углу континента. Моральная география Европы — Европы в головах европейцев — состояла из ядра «истинно» европейских государств (некоторые из них, например Швеция, географически весьма периферийны), чьи конституционные, правовые и культурные ценности считались образцом для менее амбициозных европейцев, стремящихся, так сказать, стать по-настоящему самими собой.

Таким образом, от восточных европейцев ожидалось, что они узнают Запад. Однако, когда знания потекли в противоположном направлении, это не всегда было очень лестно. Дело не только в том, что обнищавшие восточные и южные европейцы путешествовали на север и запад, чтобы продать свой труд или свое тело. К концу столетия некоторые восточноевропейские города, исчерпав свою привлекательность в качестве вновь открытых аванпостов потерянной центральной Европы, начали позиционировать себя на прибыльном нишевом рынке в качестве дешевых мест отдыха для массового туризма с Запада. Таллинн и Прага, в частности, заслужили сомнительную репутацию как места проведения британских «мальчишников» — недорогих туров выходного дня для англичан, которые искали море алкоголя и дешевый секс.

Туристические агенты и организаторы туров, клиенты которых когда-то облюбовали Блэкпул или (совсем недавно) Бенидорм, теперь сообщают о восторженном энтузиазме по поводу экзотических развлечений, предлагаемых на европейском востоке. Но тогда англичане тоже были периферийными в своем роде — вот почему Европа оставалась для многих из них экзотическим объектом. В 1991 году софийский еженедельник «Kultura» спросил болгар, к какой иностранной культуре они чувствуют себя ближе всего: 18% ответили «французская», 11% «немецкая» и 15% "американская». Но только 1,3% признались, что чувствуют какую-либо близость к «английской культуре».

Бесспорным центром Европы, несмотря на все ее проблемы после объединения, по-прежнему оставалась Германия: по численности населения и объему производства, безусловно, самое большое государство в ЕС, это было собственно ядро «центральной Европы», как всегда настаивал каждый канцлер от Аденауэра до Шредера. Германия также была единственной страной, которая преодолела прежний разрыв. Благодаря объединению, иммиграции и перемещению федерального правительства, Большой Берлин теперь был в шесть раз больше Парижа. Это характеризовало относительное положение двух членов — лидеров Союза. Германия доминировала в европейской экономике. Это был крупнейший торговый партнер большинства государств-членов ЕС. Две трети чистого дохода Союза поступали только из Федеративной Республики. И, несмотря на то, что немцы были его основными плательщиками — или, возможно, по этой причине — они оставались одними из самых преданных граждан ЕС. Немецкие государственные деятели периодически выступали за создание «ускоренного списка» государств, приверженных полностью интегрированной федеральной Европе, только для того, чтобы отступить в нескрываемом разочаровании по поводу проволочек своих партнеров.

Если Германия — продолжая вольтеровские аналогии — была страной, которая лучше «знала» Европу, ожидалось, что в начале ХХІ века две другие бывшие империи должны были наиболее настойчиво стремиться «узнать» ее. Как и Германия, Россия и Турция когда-то играли имперскую роль в европейских делах. И многие русские и турки разделили незавидную судьбу этнических немецких общин Европы: вынужденные переселенцы, наследники автократической власти, которые теперь превратились в обиженные и уязвимые меньшинства в чужом национальном государстве, брошенные при имперском отступлении. В конце 1990-х годов, по оценкам, более тридцати миллионов россиян проживали за пределами России в независимых странах Восточной Европы.[529]

Но на этом сходство заканчивалось. Постсоветская Россия была скорее евразийской империей, чем европейским государством. Поглощенную кровавыми восстаниями на Кавказе, от остальной Европы ее удерживали на расстоянии новые буферные государства — Беларусь, Украина и Молдова, а также собственная все более нелиберальная внутренняя политика. Не было и речи о вступлении России в ЕС: новые участники, как мы видели, должны были соответствовать «европейским ценностям» — в отношении верховенства закона, гражданских прав и свобод и институциональной прозрачности, — которые путинская Москва признавала только на словах, но не собралась реализовывать на деле.[530] В любом случае российские власти были больше заинтересованы в строительстве трубопроводов и продаже газа в ЕС, чем в вступлении в него. Многие россияне, в частности жители западных городов, интуитивно не считали себя европейцами: когда они путешествовали на запад, то говорили (как и англичане), что «едут в Европу».

Тем не менее, Россия была «активной» европейской державой в течение трехсот лет, и наследие осталось. Латвийские банки стали мишенью для поглощения российскими бизнесменами. Президент Литвы Роландас Паксас был отстранен от должности в 2003 году по подозрению в тесных связях с русской мафией. Москва сохранила свой балтийский анклав вокруг Калининграда и продолжала требовать неограниченного транзита (через Литву) для российских грузовых и воинских перевозок, а также безвизовых поездок для российских граждан, посещающих ЕС. Отмытые денежные средства от коммерческих предприятий российских олигархов выводились через рынок недвижимости в Лондоне и на Французской Ривьере.

Таким образом, в краткосрочной перспективе Россия явно испытывала дискомфорт от своего пребывания с внешней стороны Европы. Но не представляла угрозы. Российские военные были заняты другими делами и в любом случае находились в полуразрушенном состоянии. Состояние здоровья населения России вызывает серьезную озабоченность — ожидаемая продолжительность жизни, особенно мужчин, стремительно падала, и международные инстанции уже некоторое время предупреждали, что в стране распространяется туберкулез, а заболеваемость СПИДом находится на грани эпидемии. Однако это был повод для волнения прежде всего для самих россиян. В ближайшем будущем Россию полностью поглотили собственные дела.

В долгосрочной перспективе сам факт близости России, ее огромных размеров и непревзойденных запасов ископаемого топлива неизбежно должен бросить тень на будущее бедного энергией европейского континента. Уже в 2004 году половина природного газа Польши и 95% ее нефти поступали из России. А тем временем российские власти и некоторые россияне ожидали от Европы «уважения». Москва хотела быть более тесно вовлеченной в процесс принятия решений внутри Европы (неважно, чего они касались — НАТО, администрирование балканского урегулирования или торговых соглашений — как двусторонних, так и заключенных через Всемирную торговую организацию) не потому, что решения, принятые в отсутствие России, обязательно нанесли бы ущерб ее интересам, а ради принципа.

Европейская история, как казалось многим наблюдателям, прошла полный круг. В XXI веке — собственно, как и в XVIII — Россия была и в Европе, и вне ее: «европейской нацией» Монтескье и «скифами-дикарями» Гиббона. Для русских Европейский Запад оставался тем, чем он был на протяжении веков: противоречивым объектом притяжения и отталкивания, восхищения и обиды. Российские правители и народ были подчеркнуто чувствительны к внешнему мнению и в то же время относились с глубоким недоверием к любой критике или вмешательству из-за рубежа. История и география подарили европейцам соседа, которого они не могли ни игнорировать, ни приспособиться.

То же самое можно было сказать о Турции. На протяжении почти семисот лет османские турки были европейскими «другими», заменив арабов, которые выполняли эту роль в предыдущие пятьсот лет. Много веков «Европа» начиналась там, где заканчивались турки (и именно поэтому Чорана так угнетало напоминание о долгих годах пребывания Румынии под османской властью); а тезис о том, что христианскую Европу время от времени «спасали» — то у ворот Вены и Будапешта, или во время битвы при Лепанто 1571 года — от когтей турецкого ислама, набила оскомину. Начиная с середины XVIII века, когда османская Турция погрузилась в застой, «восточный вопрос» — что делать с упадком Османской империи и как быть с территориями, которые теперь высвободились от веков турецкой власти — стало насущной проблемой для европейских дипломатов.

Поражение Турции в Первой мировой войне, свержение османов и их замена подчеркнуто светским, модернизирующимся государством Кемаля Ататюрка сняли Восточный вопрос с европейской повестки дня. Турки, теперь с правительством в Анкаре, имели достаточно собственных забот; и хотя их уход с Балкан и арабского Ближнего Востока оставил по себе запутанное паутину конфликтов и решений, которые имели определяющие долгосрочные последствия для Европы и мира, сами турки перестали быть частью проблемы. Если бы не стратегическое расположение Турции на морском пути Советского Союза в Средиземное море, эта страна вполне могла бы вообще исчезнуть из западного сознания.

Вместо этого Анкара стала на время холодной войны покладистым участником Западного альянса, предоставив НАТО довольно значительный контингент солдат. Американцы разместили свои ракеты и базы в Турции, как часть санитарного кордона, что окружал Советский Союз от Балтийского моря до Тихого океана. Западные правительства не только предоставляли Турции щедрую помощь, но и доброжелательно смотрели сквозь пальцы на ее нестабильные диктаторские режимы, которые часто появлялись в результате военных переворотов, и безудержные нарушение прав меньшинств (в частности курдов на дальнем востоке страны, которые составляли пятую часть населения). Тем временем турецкие «гастарбайтеры», как и остальное избыточное сельское население Средиземноморского бассейна, в больших количествах мигрировали в Германию и другие западноевропейские страны в поисках работы.

Однако османское наследие вернулось, чтобы преследовать новую Европу. С окончанием холодной войны особое местоположение Турции приобрело другое значение. Страна больше не была пограничным форпостом и государством-барьером в международном геополитическом противостоянии. Вместо этого она превратилась в связующее звено между Европой и Азией, имеющее связи и сходство в обоих направлениях. Хотя Турция формально была светской республикой, большинство из ее семидесяти миллионов граждан были мусульманами. Многие пожилые турки не были особенно ортодоксальными, но с ростом радикального ислама росли опасения, что даже безжалостно навязанное Ататюрком светское государство может оказаться уязвимым для нового поколения, восстающего против своих секуляризованных[531] родителей и ищущего корни в более древнем наследии османского ислама.

Но образованные профессиональные и бизнес-элиты Турции преимущественно сосредоточивались в европейском городе Стамбул и с энтузиазмом идентифицировала себя с западной одеждой, культурой и обычаями. Как и другие амбициозные восточные европейцы, они считали Европу — европейские ценности, европейские институты, европейские рынки товаров и труда — единственным возможным будущим для себя и своей неоднозначно расположенной страны. Они имели четкую цель: убежать от истории и попасть в «Европу». Более того, это была одна из целей, которую они разделяли с традиционно влиятельным офицерским корпусом, который всем сердцем разделял мечту Ататюрка о светском государстве и открыто выражал раздражение в связи с ползучей исламизацией в общественной жизни Турции.

Впрочем, Европа — или, по крайней мере Брюссель — сильно колебалась: заявка Турции на вступление в Европейский Союз много лет лежала без рассмотрения. Были веские причины для осторожности: тюрьмы Турции, ее отношение к внутренним критикам и ее неадекватные гражданские и экономические кодексы — это лишь некоторые из многих вопросов, которые необходимо будет решить, прежде чем она сможет надеяться выйти за рамки строго торговых отношений со своими европейскими партнерами. Высокопоставленные европейские комиссары, такие как австриец Франц Фишлер, открыто высказывали сомнения в долгосрочных демократических перспективах страны. Кроме того, были практические трудности: как государство-член Турция будет вторым по величине в Союзе после Германии, а также одним из самых бедных — пропасть между ее процветающим западным краем и обширным, обнищавшим востоком была огромной, и при наличии возможности миллионы турок вполне могли отправиться на запад, в Европу, чтобы заработать себе на жизнь. Вряд ли можно было не обращать внимания на возможные последствия для иммиграционной политики государств-членов, а также для бюджета ЕС.

Но настоящие препятствия заключались в другом.[532] Если бы Турция вошла в ЕС, внешняя граница Союза пролегал бы вдоль Грузии, Армении, Ирана, Ирака и Сирии. Есть ли смысл переносить «Европу» за сто пятьдесят километров от Мосула, было вполне уместным вопросом; при тогдашних обстоятельствах это, безусловно, создавало определенные риски безопасности. И чем дальше Европа расширяла свои границы, тем больше многие — в том числе составители конституционного документа 2004 года — чувствовали, что Союз должен четко указать, что именно определяет европейский общий дом. Это, в свою очередь, побудило ряд политиков в Польше, Литве, Словакии и других странах — не говоря уже о польском Папе Римском — безуспешно попытаться вставить в преамбулу нового текста европейской конституции напоминание о том, что Европа когда-то была христианской Европой. Разве не Вацлав Гавел, выступая в Страсбурге в 1994 году, напомнил своей аудитории, что «Европейский союз основан на большом наборе ценностей, уходящих корнями в античность и христианство»?

Кем бы ни были турки, но уж точно не христианами. Ирония заключалась в том, что именно по этой причине — потому что они не могли определить себя как христиан (или «иудео-христиан») — турки, которые претендовали на европейскость, еще больше других подчеркивали светские, толерантные и либеральные аспекты европейской идентичности.[533] Они также, и со все большей настойчивостью пытались использовать европейские ценности и нормы как предохранитель против реакционных влияний в общественной жизни Турции, что сами государства — члены Европы давно поощряли.

И хотя в 2003 году турецкий парламент наконец устранил, по настоянию Европы, многие давние ограничения в культурной жизни и политическом самовыражении курдов, длительное топтание на месте в переговорах правительства и брюссельских бюрократов, начало давать свои плоды. Турецкие критики членства в ЕС настойчиво указывали на унижение некогда имперской нации, теперь низведенной до статуса просителя у европейских дверей, требуя поддержки ее заявки от ее бывших подданных. Кроме того, неуклонный рост религиозных настроений в Турции не только привел к победе на выборах умеренной исламистской партии страны, но и побудил национальный парламент обсудить предложение о том, чтобы сделать супружескую измену снова уголовным преступлением. В ответ на явные предупреждения Брюсселя о том, что это может окончательно поставить под угрозу заявку Анкары на вступление в ЕС, это предложение было отклонено, и в декабре 2004 года Европейский союз наконец согласился начать переговоры о вступлении с Анкарой. Но ущерб уже был нанесен. Противники членства Турции — а их было много, в Германии[534] и Франции, а также ближе к дому, в Греции или Болгарии — вновь могли сослаться на ее непригодность. В 2004 году ушедший в отставку голландский еврокомиссар Фриц Болкестейн предупредил о грядущей «исламизации» Европы. Вероятность того, что переговоры пройдут гладко, еще больше снизилась — Гюнтер Ферхойген, комиссар ЕС по вопросам расширения, признал, что не ожидает, что Турция станет членом Европейского Союза «раньше 2015 года». Между тем, цена будущего отказа или дальнейших задержек — для турецкой гордости и политической стабильности уязвимого края Европы — еще больше возросла. Восточный вопрос вновь оказался на повестке дня.

В том, что история так сильно довлела над европейскими делами в начале ХХІ века, была определенная ирония, учитывая то, как легко она ложилась на плечи современных европейцев. Проблема заключалась не столько в образовании (то есть в том, как точно преподавали историю в школах, хотя в некоторых частях Юго-Восточной Европы, это также было поводом для беспокойства), как в том, для чего теперь использовали прошлое в публичном пространстве. Конечно, в авторитарных обществах этот прием применяли издавна; но Европа по своему определению была пост-авторитарной. Правительства больше не имели монополии на знания, а историю нельзя было менять просто в угоду политике.

В основном ее и не меняли. Угроза истории в Европе исходила не от преднамеренного искажения прошлого в лживых целях, а от того, что на первый взгляд могло показаться естественным дополнением к историческому знанию: ностальгии. Последние десятилетия века стали свидетелями растущего общественного интереса к прошлому как к обособленному артефакту, заключающему в себе не недавние, а утраченные воспоминания; история не столько как источник информации о настоящем, а скорее как иллюстрацию того, что раньше все было совсем иначе. История на телевидении — рассказанная или сыгранная; история в тематических парках; история в музеях: все подчеркивало не то, что связывало людей с прошлым, а все, что отделяло их от него. Настоящее было изображено не как преемник истории, а как ее сирота: отрезаное от того, что было прежде, от потерянного мира.

В Восточной Европе ностальгия напрямую связана с сожалением об утраченной убежденности в коммунизме, теперь очищенной от его темной стороны. В 2003 году Музей декоративного искусства в Праге организовал выставку «дореволюционной одежды»: ботинок, нижнего белья, платьев и тому подобного из мира, который закончился всего четырнадцать лет назад, но уже был объектом отстраненного восхищения. Выставка привлекла многих пожилых людей, для которых серое однообразие выставленных на витрине предметов, должно быть, было недавним воспоминанием И все же реакция посетителей предполагала определенную степень симпатии и даже сожаления, что застало кураторов врасплох.

Остальгия, как ее называли в Германии, развивалась в том же духе, что и забвение воспоминаний. Учитывая, что ГДР — если воспользоваться описанием Мирабо[535] Пруссии Гогенцоллернов — была чуть более чем государством при службе безопасности, в свете ретроспективы она продемонстрировала замечательную способность вызывать симпатию и даже тоску.

Однако немцы и чехи, как и другие центральные европейцы, имели слишком большой опыт внезапных и травмирующих национальных начинаний с чистого листа. Их избирательная ностальгия по всему, что можно было извлечь из осколков утраченного прошлого, имела большой смысл: неслучайно каждую серию фильма «Родина: немецкая хроника» режиссера Эдгара Райца смотрело в среднем 9 миллионов западногерманских зрителей, когда его показывали по телевидению в 1984 году. Одержимость ностальгией, охватившей другие страны Западной Европы в последние годы предыдущего столетия и, как следствие, появление организаций, которые занимались сохранением наследия, мемориалами, реконструкциями, постановками и обновлениями, объяснить не так легко.

То, что историк Эрик Хобсбаум описал в 1995 году как «великую историческую мифологию», конечно, случалось не впервые. Хобсбаум блестяще развенчал «изобретение традиции» в Европе XIX века, на заре эпохи национализма: своего рода эрзац-культуру, отвергнутую также Эдвином Мьюиром[536]. Здесь можно вспомнить стихотворение последнего «Шотландия 1941», где он высказался о Бернсе и Скотте как о «фальшивых бардах для фальшивой нации». Но творческое переосмысление национального прошлого во Франции и Великобритании в конце двадцатого века носило совершенно иной характер.

Не случайно история-как-ностальгия была так сильно выражена, в частности, в этих двух странах. Вступив в двадцатый век в качестве гордых имперских держав, обе страны были лишены территории и ресурсов в результате войн и деколонизации. Уверенность и безопасность глобальной империи сменились тревожными воспоминаниями и неопределенными перспективами на будущее. Раньше было очень четко понятно, что значит быть французом или британцем, но теперь все изменилось. Альтернатива — стать заядлыми «европейцами» — была намного проще в небольших странах, таких как Бельгия или Португалия, или в таких местах, как Италия или Испания, где о недавнем прошлом лучше было не вспоминать.[537] Но для наций, воспитанных в рамках живой памяти на величии и славе, «Европа» всегда была бы неприятным превращением: компромиссом, а не выбором.

В институциональном отношении, ностальгия в Британии началась почти сразу после Второй мировой войны, когда министр-лейборист Хью Далтон основал «Национальный земельный фонд», чтобы скупать для государства объекты и здания «исторического и эстетического значения», а управлять им должен был Национальный траст. За одно поколение имущество Национального траста — парки, замки, дворцы и «зоны чрезвычайной природной красоты» — стали туристическими достопримечательностями: в некоторых из них до сих пор жили их первоначальные владельцы, которые завещали свои реликвии государству в обмен на значительные налоговые льготы.

С пятидесятых по семидесятые годы ободряющая версия недавнего прошлого снова и снова всплывала в виде военных фильмов, костюмированных драм и одежды: возрождение эдвардианской моды, от тедди-боев[538] до усов и бород. Ее апогеем было ностальгическое и стыдливо старомодное празднование серебряного юбилея Королевы в 1977 году, посреди уличных вечеринок, фотовыставок и общенациональных воспоминаний о лучших былых временах. Но после тэтчеровской революции восьмидесятых годов даже этот элемент преемственности был утрачен. В течение этого десятилетия Британия — точнее, та Англия, которая могла ощутить некий теплый отблеск узнавания, оглядываясь на 40-е годы или даже на 1913 год, была совершенно уничтожена.

На ее месте возникла страна, неспособная увидеть связь с собственным недавним прошлым, кроме как через нечаянную иронию отрицания или же как своего рода очищенное, бестелесное «наследие». Отрицание было хорошо видно в неуверенности старого образовательного эстеблишмента Оксфорда и Кембриджа, унизительно стесненного в новой атмосфере оппортунизма, что царила во времена правительства Блэра, настаивающего на своей «анти-элитарности»; или в гротескном самоуничижении культурных учреждений, таких как лондонский музей Виктории и Альберта, который в 1990-х игриво рекламировал себя как «прикольную кафешку — и музей рядом тоже ничего».

Что же касается исторического наследия, то его, при содействии и поддержке нового правительственного «Министерства национального наследия», вполне откровенно превратили в бизнес-предложение, «индустрию наследия». Основанное консервативным правительством в 1992 году, но в связи с планами, разработанными еще при правительстве лейбористов, новое министерство позднее вошло в состав другого, которое красноречиво называлось «по вопросам культуры, СМИ и спорта» в новом лейбористском правительстве Тони Блэра. Такой всеобъемлющий фон важен: наследие не было партийным проектом. Прошлым не злоупотребляли и не эксплуатировали его; его отчистили и украсили.

Барнсли, расположенный в самом сердце заброшенного угольного месторождения Южного Йоркшира, был тому примером. Некогда важный центр горнодобывающей промышленности, Барнсли в эпоху после Тэтчер преобразился до неузнаваемости. Его центральную часть выпотрошили, общественный центр разрушили и заменили крикливыми торговыми рядами, окруженными бетонными парковками. Осталась только мэрия и горстка соседних домов, архитектурных памятников муниципальной славы города XIX века, к которым туристов направляли дорожные знаки, сделанные «под старину». Тем временем книжные киоски на местном рынке теперь специализировались на продаже местной ностальгии коренным жителям района (Барнсли не входил ни в один установленный туристический маршрут) — черно-белых фотографий, гравюр и книг с такими названиями, как «Золотые годы Барнсли» или «Воспоминания о Старом Донкастере» (соседний город): напоминания о только недавно потерянном и уже полузабытом мире.

В нескольких милях от Барнсли, недалеко от деревни Оргрив, в 2001 году снимали фильм о «Битве у Оргрива». Противостояние между бастующими шахтерами и полицией в июне 1984 года было самым жестоким и отчаянным из столкновений, ознаменовавших противостояние Маргарет Тэтчер с Национальным союзом шахтеров в том году. С тех пор многие шахтеры остались без работы — кое-кто из них участвовал (за плату) в реконструкции тех событий, одетый соответственно к тому времени. Такая «постановка» известных сражений была традиционным английским досугом. Но то, что к Оргриву относились как к «наследию», свидетельствовало об ускоренной «историзации», которая идет в настоящее время. В конце концов, прошло триста лет, прежде чем англичане собрались воспроизвести сражение Гражданской войны при Нэсби в двух часах езды к югу; Оргрив был перезапущен для телевидения через семнадцать лет после этого события.

Городу Барнсли уделено значительное внимание в книге «Дорога на Уиган-Пирс», в которой Джордж Оруэлл описал трагедию межвоенной безработицы среди британского промышленного рабочего класса. Семьдесят лет спустя в самом Уигане теперь был не только пирс (как известно, Оруэлл отмечал его отсутствие), но и указатель на близлежащей автомагистрали, призывающий людей его посетить. Рядом с очищенным каналом был построен музей «Какими мы были» и «Оруэлл в Уиган-Пирс» — обычный современный паб, в котором продавали бургеры и жареную картошку. Страшные северные дебри, описанные Оруэллом, действительно были стерты не только из поля зрения, но и из памяти местных: в «Воспоминаниях о Уигане 1930-1970 годов», путеводителе, который продавался в музее, были помещены симпатичные черно-белые фотографии скромных девушек-продавщиц и причудливых забытых магазинов. Но о шахтах и рабочих, чье положение привлекло Оруэлла туда и принесло Уигану сомнительную славу, не было ни слова.

Так к историческому наследию относились не только на Севере. В районе гончарных мастерских Западного Мидленда в Англии туристов и местных школьников поощряли изучать, как Джозая Веджвуд, производитель керамики восемнадцатого века, изготовлял свои знаменитые изделия. Но они напрасно искали свидетельств о том, как жили рабочие-гончары или почему регион прозвали «Черным краем» (Оруэлл описывал, что даже снег чернел от дыма, который извергали сотни дымоходов). И таких примеров, когда то, что было (или есть) на самом деле, подменяли тем, как все должно было быть, можно умножить стократно.

Да, все соглашались, что британские железные дороги в тогдашнем состоянии были национальным позором; но по состоянию на 2000 год Британия имела больше паровых железных дорог и музеев паровых железных дорог, чем остальные страны Европы, вместе взятые: сто двадцать, из них девяносто одна — в Англии. Большинство поездов никуда не едут, а тем, которые еще на ходу, даже удается с какой-то удивительной беззаботностью совместить реальность и выдумку: летом посетителей Вест-Райдинга в Йоркшире приглашают прокатиться на «паровозе Томаса» по маршруту Китли — Хеворт и посетить дом Бронте.

Таким образом, в современной Англии история и вымысел органично переплетаются. Промышленность, бедность и классовые конфликты были официально забыты и преодолены. Глубокие социальные контрасты отрицаются или размываются. И даже совсем недавнее и противоречивое прошлое доступно только в ностальгическом бутафорном воспроизведении. Эта цензура памяти всей страны была знаковым достижением новой политической элиты страны. Выезжая на достижениях миссис Тэтчер, новые лейбористы успешно обошлись без прошлого; а преуспевающая английская индустрия наследия с радостью заменила его на «Прошлое».

Способность англичан выращивать и лелеять Сад забвения, с любовью вспоминая прошлое, и в то же время упорно его отрицая, уникальна. Аналогичная одержимость национальным наследием — le patrimoine — во Франции приняла другую форму. Во Франции увлечение выявлением и сохранением достойных объектов и мест национального прошлого насчитывает много десятилетий, начиная с войн: оно началось с межвоенных выставок сельского хозяйства, которые вызывали ностальгию по утерянному миру до 1914 года, и было ускорено усилиями режима Виши заменить неудобное городское настоящее идеализированным сельским прошлым.

После войны, при Четвертой и Пятой Республиках, государство вложило значительные суммы денег в национальное и региональное сбережение, накапливая культурное наследие, которое должно было служить своего рода материальной педагогикой: застывшее современное напоминание (после болезненного и бурного века) об уникальном прошлом страны. Но к последним десятилетиям века Франция — Франция президентов Миттерана и Ширака — изменилась до неузнаваемости. Теперь обсуждали не преемственность с прошлой славой — или прошлой трагедией, — а скорее отсутствие этой преемственности. Прошлое — революционное, крестьянское, языковое, но прежде всего недавнее прошлое, от Виши до Алжира — предлагало мало ориентиров на будущее. В результате демографических преобразований и двух поколений социально-географической мобильности некогда цельная история Франции, казалось, должна была вот-вот вообще исчезнуть из национальной памяти.

Беспокойство из-за потери привело к двум последствиям. Одним из них было увеличение номенклатуры национального достояния — кόрпуса памятников и артефактов, которые официально поддерживала государственная власть и получили от нее печать «наследие». В 1988 году по распоряжению министра культуры Миттерана Жака Ланга список официально охраняемых предметов культурного наследия Франции, ранее ограниченный реликвиями в стиле ЮНЕСКО, такими как Пон-дю-Гар возле Нима, или крепостные стены Филиппа Смелого в Эг-Морт, был значительно расширен.

Примечательно, что, согласно критериям Ланга и его преемников, среди новых «объектов наследия» Франции был разрушающийся фасад Отеля-дю-Норд на набережной Жемапп в Париже: откровенно ностальгическая дань уважения классическому фильму 1938 года Марселя Карне с таким же названием. Но Карне снимал весь фильм в студии. Поэтому сохранение дома (или фасада дома), который никогда и не показывали в фильме, можно было считать — в зависимости от предпочтений — или проявлением утонченной французской постмодернистской иронии, или же симптомом неизбежно фальшивой природы любой памяти, которая в зависимости от необходимости меняет содержание.

Собственный отличительный вклад Миттерана в национальное достояние состоял не столько в том, чтобы сохранить или классифицировать его, сколько в том, чтобы изготовить его в режиме реального времени. Ни один французский правитель со времен Людовика XIV не отмечал свое правление таким изобилием зданий и церемоний. Четырнадцать лет пребывания Миттерана на посту были отмечены не только постоянным нарастанием количества музеев, мемориалов, торжественных инаугураций, захоронений и перезахоронений, но и титаническими усилиями, направленными на то, чтобы обеспечить место самого президента в национальном наследии: от уродливой Большой арки Дефанс в Западном Париже до элегантной Пирамиды Лувра, агрессивно модернистской Оперы Бастилии и вызывающей споры Национальной библиотеки на южном берегу Сены.

Между тем, пока Миттеран был занят лапидарным монументализмом, в буквальном смысле вписывая себя в физическую память нации, гложущее чувство, что страна теряет связь со своими корнями, побудило выдающегося парижского историка Пьера Нора стать редактором «Мест памяти», 5600-страничного труда в трех частях и семи томах, изданного в течение 1984-1992 годов. Она стала попыткой определить и разъяснить места и сферы некогда общей для Франции памяти: имена и понятия, места и люди, проекты и символы, которые являются — или были — Францией, от соборов до кулинарии, от земли до языка, от городского планирования до карты Франции в сознании французов.

Ни в одной другой стране никогда не было задумано аналогичного труда, и даже представить себе такое было сложно. Ведь труд «Места памяти» Нора передает удивительную уверенность в коллективной идентичности Франции — безоговорочное утверждение, что восемьсот лет национальной истории завещали Франции уникальность и общее наследие, которые поддаются мнемоническому представлению таким образом, — и в то же время ощущение тревоги, о чем прямо говорит автор в предисловии, что эти традиционные коллективные символы общего прошлого вскоре будут потеряны навсегда.

Эта ностальгия как страх: страх того, что однажды — скоро — серые информационные указатели, которые расположены вдоль идеально продуманных и безукоризненно проложенных французских трасс, потеряют любое содержательное наполнение для самих французов. Какой тогда смысл был бы в аллюзиях (сначала — в форме символов, затем, чуть позже, — в названиях) на собор в Реймсе, амфитеатр в Ниме, виноградники Кло-де-Вужо, Мон-Сен-Виктуар или поле битвы при Вердене, если бы намек ничего не значил. Что останется от Франции, если случайный путешественник, наткнувшийся на такие названия, потерял связь с воспоминаниями, которые они должны вызывать, и чувствами, которые они призваны пробудить?

Индустрия наследия в Англии заключается в одержимости тем, чего на самом деле не было, — культивирование, так сказать, подлинной ностальгии по фальшивому прошлому. Напротив, французскому увлечению своим духовным наследием присуща определенная культурная подлинность. «Франция» всегда представляла себя аллегорически: посмотрите на различные изображения и воплощения «Марианны», Республики. Таким образом, вполне уместно, что сожаление о ключах к утраченной французскости было сосредоточено на формальном наборе символов, будь то материальных или интеллектуальных. Они и «есть» Франция. Если они будут потеряны или перестанут быть общими, Франция не будет собой — в том понимании, которое имел в виду Шарль де Голль, когда заявил, что «Франция не может быть Францией без славы».

Эти убеждения разделяли политики, интеллектуалы и люди разных политических взглядов — вот почему «Места памяти» были таким успешным изданием, запечатлев для десятков тысяч читателей мимолетную французскость, которая уже ускользала между пальцами в повседневной жизни. И поэтому очень показательно, что в то время как христианство — христианские идеи, христианские здания, обычаи и символы — занимают видное место в книгах Нора, «евреям» посвящен лишь один краткий раздел в основном как объектам ассимиляции, изгнания или преследования — и вообще нет ни одной записи о «мусульманах».

Это не было оплошностью. В храме французской памяти исламу не было места, и создание такого уголка постфактум противоречило бы цели проекта. Но это упущение, тем не менее, иллюстрировало проблемы, с которыми Франции, как и ее соседям, предстояло столкнуться при размещении миллионов новых европейцев в своей среде. Из 105 членов Европейской конвенции, которым было поручено написать европейскую конституцию, ни один не имел неевропейского происхождения. Как и остальная политическая элита континента, от Португалии до Польши, они представляли прежде всего белую христианскую Европу.

Или, точнее, бывшую христианскую Европу. Хотя разновидностей христианства в Европе было множество — от украинских униатов до валлийских методистов, от закарпатских греко-католиков до норвежских лютеран, — число христиан, которые фактически практиковали свою веру, продолжало сокращаться. В Испании, где в конце двадцатого века все еще насчитывалось 900 монастырей и обителей — 60% от общего числа в мире, — число активных верующих сокращалось, что тесно коррелировало с удаленностью, старостью и сельской отсталостью. Во Франции лишь каждый седьмой взрослый утверждал, что посещает церковь, и то в среднем только раз в месяц. В Скандинавии и Великобритании эти показатели были еще ниже. Христианство шло на убыль даже в Польше, где граждане становились все более глухими к моральным увещеваниям некогда могущественной католической иерархии. К началу века более половины всех поляков (и еще большая доля — среди лиц до тридцати лет) высказались за легализацию абортов[539].

Зато ислам расширял круг своих сторонников — особенно среди молодежи, для которой он все больше служил источником общинной идентичности и коллективной гордости в тех странах, где граждан арабского, турецкого или африканского происхождения все еще считали «иностранцами» и относились к ним соответственно. Их родители, дедушки и бабушки изо всех сил старались интегрироваться и ассимилироваться, зато молодые мужчины и женщины в Антверпене, Марселе или Лестере теперь открыто отождествляли себя и со страной рождения (Бельгией, Францией или Великобританией), и с религией и коренным регионом своей семьи. Девушки начали носить традиционную одежду и религиозную символику — иногда под давлением со стороны семьи, но часто — в знак протеста против компромиссов старшего поколения.

Реакция государственной власти, как мы помним, различалась в зависимости от местных обычаев и обстоятельств: только французская Национальная ассамблея в праведном порыве светского республиканства решила запретить ношение любой религиозной символики в государственных школах — за это проголосовали 494 депутата, против 36. Но этот шаг, предпринятый в феврале 2004 года и направленный на «вуаль» — головной убор благочестивых мусульманских девушек, — должен быть понят в более широком и более тревожном контексте. Расовые предрассудки во многих странах использовались крайне правыми в политических целях; и антисемитизм был на подъеме в Европе, впервые за более чем сорок лет.

Глядя с противоположной стороны Атлантического океана, как во Франции, Бельгии или Германии антисемитизм стал излюбленной темой в речах антиевропейских и неоконсервативних политиков, тенденцию сразу охарактеризовали как возврат к темному европейскому прошлому. В своей статье в «Washington Post» в мае 2002 года влиятельный обозреватель Джордж Уилл зашел так далеко, что описал всплеск антиеврейских настроений в Европе как «второй и заключительный этап борьбы за «окончательное решение еврейского вопроса»». Американский посол в ЕС Рокуэлл Шнабель сообщил на специальном заседании Американского еврейского комитета в Брюсселе, что антисемитизм в Европе «приближается к той стадии, когда станет таким же радикальным, как и в 1930-х годах».

Это были провокационные и ложные заявления. В современной Европе антиеврейских настроений практически не было — кроме как среди мусульман и особенно европейцев арабского происхождения, которые оказались в Европе в результате мучительного кризиса на Ближнем Востоке. Арабское телевидение, которое теперь через спутник можно было смотреть в Европе, регулярно передавало новости о событиях в Газе и на оккупированном Западном берегу реки Иордан. Возмущенные тем, что они видели и слышали, и отождествляющие Израиль со своими местными еврейскими соседями, молодые люди (в основном) в пригородах Парижа, Лиона или Страсбурга набросились на своих еврейских соседей: они нацарапали граффити на зданиях еврейских общин, осквернили кладбища, взорвали школы и синагоги и в нескольких случаях напали на еврейских подростков или семьи.

Нападения на евреев и еврейские учреждения, которые в основном пришлись на первые годы нового века, вызвали беспокойство не только из-за их масштаба, и даже не из-за их расистского характера, а из-за их неявного межобщинного характера. Это был не старый европейский антисемитизм: для тех, кто искал козла отпущения, чтобы выплеснуть свое недовольство, евреи уже не были излюбленной мишенью. Действительно, они занимали довольно низкое место в этой иерархии. Опрос во Франции в январе 2004 года показал, что, в то время как 10% опрошенных признались в неприязни к евреям, гораздо большее число — 23% — не любили «североафриканцев». Расово мотивированные нападения на арабов — или, в зависимости от страны, на турок, индусов, пакистанцев, сенегальцев, бангладешцев и другие заметные меньшинства — были значительно многочисленнее, чем нападения на евреев. В некоторых городах они имели характер эпидемии. В новом антисемитизме беспокойство вызвало то, что, тогда как евреи опять же были жертвами, виновниками теперь стали арабы (мусульмане).

Единственным исключением из этого правила, по-видимому, была Германия, где возрождающиеся крайне правые не утруждали себя тем, чтобы провести границу между иммигрантами, евреями и другими «не-немцами». Но Германия, по понятным причинам, была особым случаем. В других странах государственные власти больше беспокоились о растущем отчуждении своих арабских и других мусульманских общин, чем о каком-либо предполагаемом возрождении фашизма. Вероятно, они были правы.

В отличие от Соединенных Штатов, которые продолжали относиться к «исламу» и мусульманам как к далекому вызову, чуждому и враждебному, который лучше всего решать с помощью повышенной безопасности и «упреждающей войны», у правительств Европы были веские причины смотреть на этот вопрос совсем по-другому. Особенно во Франции кризис на Ближнем Востоке перестал быть вопросом внешней политики: он превратился во внутреннюю проблему. Перенос страстей и разочарований от преследуемых арабов в Палестине к их озлобленным, разочарованным собратьям в Париже не должен был стать неожиданностью — в конце концов, это было еще одно наследие империи.

XXIV. Европа как образ жизни

Бесплатное медицинское обслуживание является триумфальным примером превосходства коллективных действий и общественной инициативы в отношении того сегмента общества, где коммерческие принципы рассматриваются в их худшем проявлении.

Эньюрин Бивен

Мы хотим, чтобы сотрудники Nokia чувствовали, что все мы партнеры, а не начальники и подчиненные. Возможно, это европейский способ работы, но для нас он действенный.

Йорма Оллила (генеральный директор Nokia)

Европейцы хотят быть уверены, что в будущем их не ждут никакие приключения. Им их уже хватило вволю.

Альфонс Ферплааце (управляющий Бельгийским национальным банком) 1996

В Америку надо ехать, когда ты молод и холост. Но когда наступает пора взрослеть, надо возвращаться в Европу.

(Венгерский бизнесмен в опросе общественного мнения, 2004)

Современное общество… это демократическое общество, за которым следует наблюдать без всплесков восторга или возмущения.

Раймон Арон

Растущее многообразие Европы в конце двадцатого века: изменчивая геометрия ее регионов, стран и Союза в целом; противоположные перспективы и настроения христианства и ислама, двух основных религий континента; беспрецедентная скорость коммуникаций и обмена внутри границ Европы и за их пределами; множество линий разлома, которые размывают то, что когда-то было четкими национальными или социальными разделениями; неопределенность в отношении прошлого и будущего — за всем этим сложнее разглядеть черты коллективного опыта. Концу двадцатого века в Европе не хватает однородности, присущей уверенным описаниям конца предыдущего века. Тем не менее, налицо была отчетливо выраженная европейская идентичность, заметная во многих сферах жизни. В сфере высокой культуры — в частности, в области исполнительского искусства — государство сохранило свою спонсорскую роль, по крайней мере в Западной Европе. Музеи, художественные галереи, оперные театры, оркестры и балетные труппы — все это во многих странах в значительной степени зависело исключительно от щедрых ежегодных грантов из государственных фондов. Вопиющее исключение Великобритании после Тэтчер, где национальная лотерея сняла с казны часть бремени культурной поддержки, вводило в заблуждение. Лотереи — это лишь другой способ сбора средств в бюджет, просто он социально более регрессивный, чем традиционные инструменты налогообложения.[540]

Высокая стоимость такого государственного финансирования вызывала сомнения относительно того, как долго можно выплачивать такие щедрые дотации, особенно в Германии, где на протяжении девяностых правительства некоторые земель начали ставить под сомнение значительные объемы своих расходов. Государственные субсидии в Германии обычно покрывали свыше 80% стоимости работы драматического или оперного театра. Но на этом уровне культура была тесно связана со статусом и региональной идентичностью. Несмотря на рост дефицита и застой в доходах, город Берлин поддерживал три постоянных театра: Немецкую оперу (прежнюю оперу Западного Берлина), Государственную оперу (прежнюю оперу Восточного Берлина) и Берлинскую комическую оперу, к которой нужно добавить Берлинский камерный оркестр и Филармонию. Все они опирались на значительную государственную поддержку. Франкфурт, Мюнхен, Штутгарт, Гамбург, Дюссельдорф, Дрезден, Фрайбург, Вюрцбург и много других немецких городов продолжали поддерживать первоклассные международные балетные и оперные труппы, выплачивая годовые зарплаты с бонусами и государственные пенсии исполнителям, музыкантам и работникам театра. По состоянию на 2003 год в Германии официально насчитывалось 615 тысяч человек, которых классифицировали как «работников сферы искусства» с полной занятостью.

Во Франции искусство (особенно театр) также процветало в отдаленных провинциальных городках — во французском случае благодаря прямой помощи, которую из центральных фондов выделяло Министерство культуры. Кроме строительства библиотеки своего имени и прочих достопримечательностей, президент Миттеран тратил беспрецедентные со времен правления Людовика XIV суммы не только на Лувр, Парижскую оперу и Комеди Франсез, но и на региональные музеи, культурные центры, провинциальные театральные труппы, а также общенациональную сеть синематек, чтобы хранить и показывать классические и современные фильмы.

В то время как в Германии высокое искусство было космополитичным (Владимир Деревянко, руководитель дрезденского Театра оперы и балета, заказывал постановку у Уильяма Форсайта, американского хореографа, для восторженных немецких зрителей), большая часть смысла художественных субсидий во Франции заключалась в сохранении и демонстрации богатства национального наследия — исключительной культуры Франции. Высокая культура во Франции сохраняла широко признанную педагогическую функцию, и канон французского театра, в частности, по-прежнему строго внедрялся в национальную учебную программу. Джейн Браун, директор лондонской школы, которая в 1993 году запретила школьный поход на спектакль «Ромео и Джульетта» на том основании, что пьеса была политически некорректной (по ее словам, «откровенно гетеросексуальной»), не получила бы поддержки по ту сторону Ла-Манша.

Масштабы государственного финансирования, пожалуй, наиболее поразительны во Франции и Германии, но государство было основным — и в большинстве случаев единственным — источником финансирования искусства по всей Европе. Действительно, «культура» была последней важной областью общественной жизни, в которой национальное государство, а не Европейский союз или частная компания, могло играть особую роль в качестве почти единоличного донора. Даже в Восточной Европе, где старшее поколение еще хорошо помнило, что происходит, когда закрепить за правительством последнее слово в культурной жизни, скудная государственная казна служила единственной альтернативой безжалостному воздействию рыночных сил.

При коммунизме исполнительское искусство было скорее дорогим, чем захватывающим: обычно технически компетентным, почти всегда осторожным и консервативным — любой, кто видел постановку «Волшебной флейты» в, скажем, в Вене или Будапеште, вряд ли мог не заметить разницы. Но после коммунизма, несмотря на большое количество экспериментов с небольшим бюджетом (к примеру, София стала средоточием изысканных постмодерных экспериментов в хореографии и драматургии), средств практически не было, и многие из лучших музыкантов, танцоров и даже актеров направились на Запад. Присоединение к Европе означало превращение в провинцию.

Еще одной причиной этого было то, что аудитория европейского высокого искусства теперь сама стала европейской: национальные труппы в крупных городах выступали перед все более международной аудиторией. Новый класс межнациональных офисных работников, которые оживленно общались, преодолевая физические и языковые границы, имел средства и время свободно путешествовать в поиске развлечений и саморазвития в не меньшей степени, чем в поиске одежды или лучшей работы. Рецензии на какую-то выставку, спектакль или оперу, появлялись в прессе разных стран. Успешная постановка в одном городе — в Лондоне или, скажем, в Амстердаме — могла привлечь зрителей и гостей аж из Парижа, Цюриха или Милана.

Имела ли новая космополитическая публика действительно утонченный вкус — в отличие от простой состоятельности, — было в известной мере неоднозначным вопросом. Мероприятия с давними традициям, вроде ежегодного Зальцбургского фестиваля или периодических постановок «Кольца Нибелунгов» в Байройте, до сих пор посещали зрители старшего возраста, которые были знакомы не только со сценическим материалом, но и с социальными ритуалами, которые его сопровождали. Но преобладающая тенденция заключалась в активной популяризации традиционных произведений для более молодой аудитории, чье знакомство с классикой (и на языке оригинала) нельзя было принимать как должное — или же заказывать новые, более доступные для нового поколения произведения.

Для тех, кто относился к ним благосклонно, современные оперные постановки, «передовые» танцевальные труппы и «постмодерновые» художественные выставки иллюстрируют трансформацию европейского культурного пространства, полного юношеской энергии, инновационного, дерзкого и прежде всего популярного — как и подобает отрасли, которая зависела так сильно от государственных щедрот, и поэтому обязана искать и радовать широкую аудиторию. Впрочем, для их критиков новые сценические постановки в Лондоне («брит-арт»), как и противоречивые балеты Уильяма Форсайта во Франкфурте или причудливые оперные «адаптации», периодически устраиваемые в Париже, подтверждали их раздраженный прогноз, что «больше» может означать только «хуже».

Таким образом, европейская «высокая» культура, которая когда-то пользовалась унаследованным знакомством своих покровителей с общим каноном, теперь эксплуатировала культурную неосведомленность аудитории-неофита, которая не могла уверенно отличить хорошее от плохого (но на которую можно было рассчитывать, что она всегда с энтузиазмом откликнется на требования моды). Как склонны были утверждать культурные пессимисты, такие ситуации уже случались: тема недоучившихся нуворишей, неуверенностью которых пользовались другие, существовала в литературной и театральной сатире меньшей мере со времен Мольера. Однако новым был континентальный масштаб культурного сдвига. Состав зрителей от Барселоны до Будапешта теперь был поразительно однородным, как и предлагаемый репертуар. Для критиков это лишь подтвердило очевидное: искусство и его аудитория оказались в взаимно душных объятиях: ЕвроКульт для Евротрэша.

Сделал ли более тесный Союз своих участников более космополитическими, или просто перемешал вместе их отдельные провинциальности, был не просто вопросом для страниц о высоком искусстве в «Frankfurter Allgemeine Zeitung» или «Financial Times», ставших теперь были поистине европейскими газетами, которые продавали и читали на всем континенте. Однако массовая бульварная пресса по-прежнему была жестко ограничена национальными языками и границами. Но их аудитория повсюду уменьшалась: больше всего их читали в Великобритании, меньше всего — в Испании, поэтому различные национальные традиции популярной журналистики уже играли не такую роль, как раньше, кроме как, опять же, в Англии, где популярная пресса раздувала и использовала антиевропейские предубеждения. В Восточной Европе и на Иберийском полуострове длительное отсутствие свободной прессы означало, что многие люди, особенно за пределами крупных городов, полностью пропустили эпоху газет — перейдя непосредственно от основ грамотности к электронным средствам массовой информации.

Последние — телевидение прежде всего — теперь были основным источником информации, идей и культуры (высокой и низкой) для большинства европейцев. Как и в случае с газетами, так и с телевидением: именно британцы больше всего привязывались к медиапространству, регулярно возглавляя европейские показатели просмотра, за ними следовали Португалия, Испания, Италия и — хотя все еще с некоторым отставанием — восточноевропейцы. Традиционным государственным телевизионным каналам составляли конкуренцию и наземные коммерческие компании, и спутниковые каналы, но первые удержали удивительно большую долю аудитории. Кроме того, они в основном шли в фарватере ежедневной прессы и резко уменьшили освещение зарубежных новостей.

Как следствие, европейское телевидение в конце двадцатого века представляло любопытный парадокс. Предлагаемые развлечения мало отличались от страны к стране: импортированные фильмы и комедии, «реалити-шоу», игровые шоу и другой массовый телевизионный продукт можно было увидеть с одного конца континента до другого, разница заключалась лишь в том, дублировались ли импортированные программы (как в Италии), сопровождали их субтитрами или оставляли на языке оригинала (что случалось все чаще в маленьких или многоязычных странах). Стиль ведущих — например, в выпусках новостей — был удивительно похожим, ведь во многих случаях его заимствовали из американской модели новостных выпусков.[541]

С другой стороны, телевидение оставалось отчетливо национальным и даже изолированным средством массовой информации. Поэтому итальянское телевидение было однозначно итальянским — начиная с удивительно старомодных шоу-варьете и высокопарных интервью до прославленной красоты его ведущих и характерных ракурсов, используемых при съемке скудно одетых молодых женщин. В соседней Австрии местные ток-шоу снимали с искренней поучительной серьезностью, что резко отличало их от стиля немецких передач, которые занимали почти всю оставшуюся часть эфира. В Швейцарии (как и в Бельгии) каждый регион страны имел свои собственные телевизионные каналы, использующие разные языки, сообщающие о разных событиях и работающие в резко контрастирующих стилях.

Компания BBC, как с сожалением отмечали ее критики, отказалась от эстетики и идеалов прошлого, как морального арбитра нации и доброжелательного учителя, в стремлении конкурировать со своими коммерческими соперниками. Но, несмотря на ее упрощение (или, возможно, благодаря этому), она была даже более безошибочно британской, чем раньше. Каждый, кто сомневался, мог просто сравнить репортаж, дебаты или спектакль на ВВС с аналогичными передачами на французском канале «Antenne 2» или TF1: то, что изменилось, по обе стороны Ла-Манша, впечатляло гораздо меньше чем то, насколько оно осталось прежним. Интеллектуальные или политические проблемы, противоположное отношение к влиянию и власти были такими же характерными и отличительными, как и полвека назад. Во времена, когда большинство других коллективных развлечений и общественных организаций переживали упадок, именно телевидение объединяло большинство населения в каждой стране. И это очень эффективно способствовало усилению национальных различий и высокому уровню взаимного невежества.

Ибо, за исключением крупных кризисов, телеканалы проявляли на удивление небольшой интерес к происходящему в соседних странах — на самом деле гораздо меньший, чем в первые годы появления телевидения, когда увлечение технологиями и заинтересованность жизнью соседних государств стали толчком для многочисленных документальных фильмов и «внешних репортажей» из экзотических городов и морских побережий. Но поскольку Европа теперь воспринималась как должное и — за исключением ее беспокойного и бедного юго-востока — была явно не экзотичной для большинства зрителей, программы о путешествиях и другие программы на европейском телевидении уже давно «глобализовались», обратив свое внимание на более дальние горизонты, оставив остальную Европу влачить жалкое существование, предполагая, что это знакомая территория, которая на самом деле была преимущественно неизвестной.

Основные зрелища — публичные похороны в имперском стиле во Франции; королевские браки и смерти в Великобритании, Бельгии, Испании или Норвегии; перезахоронения, чествования и президентские выступления в разных посткоммунистических странах — все они были сугубо местными событиями, которые широко транслировались для национальной аудитории, но за рубежом у них была очень скромная аудитория.[542] . Результаты выборов в других странах национальные СМИ сообщали лишь в том случае, если они имели большое значение для международных отношений. По большей части европейцы имели очень слабое представление о том, что происходит в соседних странах. Их исключительное отсутствие интереса к европейским выборам было вызвано не только подозрительностью или скукой от брюссельских заседаний; это было естественным следствием преимущественно не-европейского ментального мира большинства европейцев.

Было, однако, одно вездесущее исключение: спорт. Спутниковый телеканал «Евроспорт» транслировал различные спортивные события на различных европейских языках. Каждая национальная телевизионная станция от Эстонии до Португалии выделяла значительные блоки эфира для спортивных соревнований, многие из которых происходили между европейскими странами и часто — даже без участия местных и национальных команд. Аппетит к зрелищным видам спорта резко возрос в последние десятилетия века, тогда как количество людей, посещающих их вживую преимущественно упало. В трех средиземноморских странах спрос на спортивные новости был таков, что оправдывал существование очень солидных многотиражных ежедневных газет, посвященных исключительно спорту «(L’Equipe» — во Франции, «Marca» — в Испании, «Gazzetta dello Sport» — в Италии).

Хотя многие страны все еще могли похвастаться самобытными национальными видами спорта и спортивными мероприятиями — хоккеем с шайбой в Чешской Республике, баскетболом в Литве и Хорватии, Тур де Франс и ежегодный Уимблдонский теннисный турнир — на уровне континента это были нишевые события, которые, впрочем, могли иногда привлечь внимание миллионной аудитории. (Тур — единственное спортивное мероприятие, которое в течение десятилетий даже увеличило количество зрителей вживую). Бои быков в Испании пользовались небольшой популярностью среди молодых испанцев, хотя их и восстановили в девяностые как нечто вроде потенциально прибыльной «индустрии наследия». Даже крикет, культовая летняя игра англичан, опустился до нишевых позиций в области развлечений, несмотря на усилия сделать ее более красочной, более насыщенной событиями — и положить конец неторопливым, но коммерчески провальным пятидневным играм. Что действительно объединяло Европу, так это футбол.

Так было не всегда. В эту игру играли в каждой европейской стране, но в первые послевоенные десятилетия игроки не уезжали далеко от дома. Относительно нечастые международные игры в некоторых местах рассматривались как замещающие, эмоционально заряженные повторы военной истории. Никто из тех, кто в те годы посещал футбольные матчи между Англией и Германией, например, или Германией и Нидерландами (не говоря уже про Польшу и Россию), не питал бы никаких иллюзий относительно Римского договора и «все более тесного союза». Актуальной исторической параллелью вполне четко была Вторая мировая война.

В первые послевоенные десятилетия игроки из разных европейских стран были не очень знакомы друг с другом и обычно вне поля никогда не встречались: когда в 1957 году валлийский форвард Джон Чарльз вошел в историю, оставив «Leeds United» и перейдя в туринский «Juventus» за баснословную сумму в 67 тысяч фунтов, об этом на первых полосах написали газеты обеих стран. Вплоть до конца 1960-х в клубных командах редко когда играли иностранцы — кроме Италии, где креативные менеджеры только начинали охотиться на талантливых игроков из других команд. Славная команда «Real Madrid» в 1950-е действительно гордилась несравнимым венгром Ференцом Пушкашем, но то было исключение. Пушкаш, капитан венгерской национальной сборной, бежал из Будапешта после советского вторжения и принял испанское гражданство. До тех пор, как он, как и любой другой венгерский футболист, был практически неизвестен за пределами своей страны — вплоть до того, что, когда Пушкаш вывел венгерскую сборную на поле на лондонском стадионе «Уэмбли» в ноябре 1953 года, кто-то услышал, как один из английских игроков ляпнул: «Посмотрите на этого толстчяка. Мы их растопчим». Венгрия выиграла со счетом 6: 3, впервые в истории Англия потерпела поражение дома.

Поколение спустя у «Ювентуса», «Лидса», «Реала» и почти у каждого крупного европейского футбольного клуба был космополитичный список игроков из многих разных стран. Талантливый парень из Словакии или Норвегии, когда-то обреченный на нелегкую карьеру в Кошице или Тронхейме с редкими выступлениями в своей национальной команде, теперь мог надеяться играть в высшей лиге: получить известность, опыт и очень хорошую зарплату в Ньюкасле, Амстердаме или Барселоне. Менеджер сборной Англии в 2005 году был из Швеции. «Арсеналом», ведущей футбольной командой Великобритании в начале двадцать первого века, руководил француз. В первый состав команды клуба северного Лондона вошли игроки из Франции, Германии, Швеции, Дании, Исландии, Ирландии, Нидерландов, Испании, Швейцарии, Бразилии, Кот-д'Ивуара и США, а также несколько человек из Англии. Футбол был игрой без границ, как для игроков, менеджеров, так и для зрителей. Модные клубы вроде «Manchester United» превращали свой успех в соревнованиях в «бренд», который одинаково успешно мог продаваться (и продавался) от Ланкашира до Латвии.

Горстка звезд футбола — не обязательно самых талантливых, но тех, кто мог похвастаться хорошей внешностью, красивыми женами и оживленной личной жизнью, — взяла на себя роль в общественной жизни Европы и популярных газетах, до сих пор зарезервированную для кинозвезд или второстепенных членов королевской семьи. Когда Дэвид Бекхэм (английский игрок со средними техническими навыками, но непревзойденным талантом к саморекламе) перешел из «Манчестер Юнайтед» в «Реал Мадрид» в 2003 году, это стало топовой телевизионной новостью в каждой стране-члене Европейского Союза. Позорное выступление Бекхэма на Европейском чемпионате по футболу в Португалии в следующем году (капитан английской команды не забил два пенальти, приблизив унизительный ранний вылет своей страны из соревнований) почти никак не уменьшило восторга его поклонников.

Что еще более показательно, уход сборной Англии с соревнований не оказал заметного влияния на телевизионную аудиторию Великобритании в оставшихся матчах между командами из небольших стран (Португалия, Нидерланды, Греция и Чехия), у которых среди британских болельщиков не было особых поклонников. Несмотря на страсти вокруг международных игр, где размахивали флагами, демонстрировали клубную символику и перепевали друг друга гимнами, общее увлечение просмотром игры — любой игры — перевешивали чувство преданности своей команде.[543] В разгар трансляции матчей, которые происходили тем летом в Португалии, на ВВС их посмотрело двадцать пять миллионов зрителей только в Соединенном Королевстве. Официальный сайт турнира Euro.com посетило сорок миллионов пользователей, а количество просмотров страниц протяжении игр достигла полумиллиарда.

Футбол хорошо адаптировался к своей новой популярности. Это было совершенно эгалитарное времяпровождение. В него мог играть любой желающий в любом месте: для игры был нужен лишь мяч, в отличие от плавания, тенниса или гимнастики, для которых требовался определенный уровень дохода или какие-либо общественные сооружения, не слишком доступные во многих европейских странах. Не было никакого преимущества в том, чтобы быть необычно высоким или крепким — совсем наоборот — и игра не была особенно опасной. Как вид занятости футбол долго был низкооплачиваемой альтернативой для ребят из рабочего класса промышленных городков; теперь это был путь к вершинам процветания пригородов и многому другому.

Более того, какими бы талантливыми и популярными были отдельные футболисты, они оставались неотъемлемой частью команды. Их нельзя было легко превратить, как «вечно второго» французского велогонщика Раймона Пулидора, в символ несбывшихся национальных амбиций. Футбол был слишком простым, чтобы использовать его в метафорических и квазиметафизических целях, которое в Америке порой применяют к бейсболу. И игра была открыта для каждого мужчины (и, все чаще, для каждой женщины) в такой мере, в какой это было невозможно в случае профессионального командного спорта, например, в Северной Америке. Короче говоря, футбол был очень европейской разновидностью игры.

В качестве объекта внимания европейской общественности футбол, как порой утверждали, теперь заменил не только войну, но и политику. Он точно занимал гораздо больше места в газетах, а политики повсюду старались выразить свое почтение спортивным героям и продемонстрировать должное знакомство с их достижениями. Но политика в Европе потеряла свое собственное конкурентное преимущество: исчезновение старых господствующих концепций (социализм против капитализма; пролетарии против собственников; империалисты против революционеров) не означало, что определенные вопросы государственной политики больше не будоражили, не поляризовали общественное мнение. Но это затрудняло описание политического выбора и приверженности в традиционных партийных терминах. Старые политические крайности — крайне левые, крайне правые — теперь часто объединялись: обычно ради противодействия иностранным мигрантам и их общем страхе перед европейской интеграцией. Антикапитализм — несколько неубедительно перевоплощенный в антиглобализм, будто национальный капитализм был каким-то другим, менее отвратительным видом, — был привлекателен как для реакционеров-националистов, так и для радикалов-интернационалистов.

Что касается политического мейнстрима, то старые различия между партиями правоцентристов и левоцентристов в значительной степени исчезли. По широкому кругу современных вопросов, шведские социал-демократы и французские неоголисты, например, вполне могут иметь больше общего друг с другом, чем со своими идеологическими предшественниками. Политическая топография Европы резко изменилась за последние два десятилетия. Традиционное деление на «левую» и «правую» политику сохранилось, но в чем именно заключалась разница, было непонятно.

Политическая партия старого стиля стала одной из жертв этих изменений, с уменьшением членства и падением явки на избирательные участки, как мы видели. От этих изменений пострадали политические партии старого образца: как мы помним, они теряли членов, а на выборы приходило все меньше людей. Другим пострадавшим был почти столь же уважаемый европейский институт — публичный интеллектуал. Конец XIX века отмечен расцветом политически ангажированных интеллектуалов — в Вене, Берлине, Будапеште, но прежде всего в Париже: людей вроде Теодора Герцля[544], Карла Крауса[545] или Леона Блюма[546]. На европейской сцене столетие спустя их потенциальные преемники были если не полностью отсутствуют, то все больше отодвинуты на задворки.

Для упадка европейских интеллектуалов существовали различные причины (это явление всегда было нетипичным для Британии, а его единичные проявления обычно становились последствиями эмиграции, как в случае Артура Кестлера или Исайи Берлина). В Центральной и Восточной Европе вопросы, которыми когда-то занималась политическая элита — марксизм, тоталитаризм, права человека или переходная экономика, — у младших поколений теперь вызывали скуку и безразличие. Стареющие моральные авторитеты вроде Гавела или бывшие политические герои, как Михник, неизбежно ассоциировались с прошлым, которое мало кого интересовало. То, что Чеслав Милош однажды назвал «раздражением восточноевропейских интеллектуалов» из-за одержимости американцев чисто материальными продуктами, теперь все больше было направлено на их собственных сограждан.

В Западной Европе проповедническая функция интеллектуала не исчезла полностью — читатели немецкой или французской качественной прессы все еще периодически подвергались пылким политическим проповедям Гюнтера Грасса или Режиса Дебре — но она потеряла свою цель. Было много частных грехов, против которых могли бы выступать общественные моралисты, но не было общей цели или идеала, во имя которых можно было бы мобилизовать своих последователей. Фашизм, коммунизм и война были изгнаны с континента вместе с цензурой и смертной казнью. Аборты и контрацепция были почти повсеместно доступны, гомосексуализм свободно разрешался и открыто практиковался. Грабеж свободного капиталистического рынка, глобального или локального, и далее вызвал критику интеллектуалов из всех стран; но при отсутствии убедительного антикапиталистического контрпредложения эта дискуссия больше подходила аналитическим центрам, чем философам.

Единственной сферой, где европейские интеллектуалы еще могли совместить моральную искренность с универсальными политическими рекомендациями, была внешняя политика, свободная от сложных внутриполитических компромиссов и в которой вопросы правды и неправды, жизни и смерти все еще были очень актуальны. Во время югославских войн интеллектуалы из Западной и Восточной Европы заняли активную позицию. Некоторые, как Ален Финкелькраут в Париже телом и душой болели за хорватов. Другие, в частности во Франции и Австрии, осудили западное вмешательство как возглавляемое Америкой нападение на сербскую автономию, что основывалось на (как они утверждали) преувеличенных или даже вымышленных рассказах о преступлениях, которых на самом деле никогда не было. Большинство отстаивали необходимость вмешательства в Боснию или Косово на общих принципах, опираясь на правовые аргументы, которые впервые были сформулированы за двадцать лет до того, и подчеркивая геноцидный характер действий сербских сил.

Но даже Югославия, при всей ее срочности, не смогла вернуть интеллектуалов в центр общественной жизни. Бернара-Анри Леви в Париже могли бы пригласить в Елисейский дворец для консультаций с президентом, так же Тони Блэр периодически устраивал выездные встречи с привилегированными британскими журналистами и другими придворными акулами пера. Но эти тщательно продуманные меры по созданию политического имиджа не имели влияния на политику: ни Франция, ни Британия, ни любой их союзник никоим образом не меняли своих расчетов вследствие интеллектуального давления. И, как стало очевидно в ходе атлантического раскола 2003 года, сыграть роль, которая когда-то была ключевой в мобилизации общественного мнения, публичные интеллектуалы тоже не могли.

Европейская общественность (в отличие от некоторых европейских государственных деятелей) в абсолютном большинстве была против американского вторжения в Ирак в том году, так и более общих тенденций американской внешней политики времен президентства Джорджа Буша. И несмотря на то, что многие европейские интеллектуалы разделяли тревогу и гнев, в которые вылилось это сопротивление, они не смогли ни сформулировать его, ни организовать. Некоторые французские писатели — тот же Леви или Паскаль Брюкнер — отказались осудить Вашингтон, частично из-за страха показаться бездумными антиамериканистами, а отчасти из сочувствия к его позиции против «радикального ислама». На них практически никто не обратил внимания.

Некогда влиятельные фигуры, такие как Михник и Глюксманн, призывали своих читателей поддержать политику Вашингтона в Ираке, утверждая, опираясь на свои более ранние работы о коммунизме, что политика «либерального интервенционизма» в защиту прав человека повсюду оправдана общими принципами и что Америка сейчас, как и прежде, в авангарде борьбы с политическим злом и моральным релятивизмом. Убедив таким образом самих себя, что американский президент вел свою внешнюю политику ради их целей, они были искренне удивлены, когда позже оказались в одиночестве, а их традиционная аудитория на них не обращает внимания.

Но Михник или Глюксман оказались невостребованы не из-за особенности их позиции. Та же судьба ждала интеллектуалов, которые отстаивали противоположное мнение. 31 мая 2003 года двое известных европейских писателей, философов и интеллектуалов Юрген Хабермас и Жак Деррида опубликовали в «Frankfurter Allgemeine Zeitung» статью под названием «Наше восстановление. После войны: возрождение Европы», в которой утверждали, что новая опасная политика Америки была сигналом тревоги для Европы — возможностью для европейцев переосмыслить их общую идентичность, опереться на общие ценности Просвещения и выработать четкую европейскую позицию в мировой политике.

Выход их статьи был приурочен к появлению по всей Западной Европе подобных сочинения столь же известных общественных деятелей: Умберто Эко — в «La Repubblica»; его итальянского коллеги, философа Джанни Ваттимо — в «La Stampa»; президента Немецкой академии искусств, швейцарца Адольфа Мушга — в «Neue Zürcher Zeitung»; испанского философа Фернандо Саватера — в «El País»; и одинокого американца, философа Ричарда Рорти — в «Süddeutsche Zeitung». Практически в любой период предыдущего века инициатива такого масштаба, в таких ведущих газетах и деятелями сопоставимого положения, стала бы крупным общественным событием: манифестом и призывом к бою, которые вызвали бы волну в политическом и культурном сообществе.

Но инициатива Деррида-Хабермаса, даже несмотря на то, что она выражала чувства, разделяемые многими европейцами, прошла практически незамеченной. Она не стала новостью в прессе, ее текст не цитировали сторонники. Никто не умолял его авторов взяться за перо и прокладывать путь вперед. Правительства значительного числа европейских государств, включая Францию, Германию, Бельгию и позднее Испанию, несомненно, в общих чертах сочувствовали взглядам, выраженным в этих очерках; но никому из них не пришло в голову пригласить для консультаций профессоров Дерриду или Эко. Вся идея сошла на нет. Через сто лет после дела Дрейфуса, через пятьдесят лет после апофеоза Жан-Поля Сартра ведущие интеллектуалы Европы бросили клич — и никто не пришел.

Через шестьдесят лет после окончания Второй мировой войны Атлантический альянс между Европой и Соединенными Штатами находился в смятении. Отчасти это был предсказуемым следствие конца «холодной войны»: несмотря на то, что мало кто хотел роспуска или забвения НАТО, в этой организации в том виде, который она имела на то время, было мало смысла, а ее будущие цели оставались непонятными. Альянс еще больше пострадал в ходе югославских войн, когда американские генералы не хотели делиться принятием решений с европейскими коллегами, которые неохотно проявляли инициативу и могли оказать небольшую практическую поддержку на поле боя.

Прежде всего, НАТО испытало беспрецедентное напряжение из-за реакции Вашингтона на нападения 11 сентября 2001 года. Бескомпромиссный и бестактный односторонний подход президента Буша («с нами или против нас»), пренебрежение предложением помощи его союзников по НАТО и вступление США в войну в Ираке, несмотря на мощную международную оппозицию и отсутствие какого-либо мандата ООН, гарантировали, что Америку — не в меньшей степени, чем «терроризм», против которого она объявила войну на неопределенное время — отныне стали считать основной угрозой миру и безопасности в мире.

Разделение на «Старую» и «Новую Европу», которое, по словам министра обороны США Дональда Рамсфелда, проявилось весной 2003 года, чтобы вбить клин между европейскими союзниками Вашингтона, мало что объясняло по внутриевропейским разногласиям и сильно противоречило реальности. Америка могла рассчитывать на непоколебимое уважение и поддержку только в Польше. В других частях Европы, как новой, так и старой, американскую политику в отношении Ирака и другие действия не одобряли.[547] Но тот факт, что высокопоставленный американский чиновник мог попытаться таким образом разделить европейцев всего через несколько лет после того, как они с такими трудностями начали собирать себя воедино, многих подводил к выводу, что теперь самой серьезной проблемой Европы стали собственно Соединенные Штаты.

НАТО возникло для того, чтобы компенсировать неспособность Западной Европы защитить себя без американской помощи. Продолжающаяся неспособность европейских правительств создать собственную эффективную военную силу давала смысл существованию этой организации. Начиная с Маастрихтского договора 1993 года, Европейский Союз по крайней мере признал необходимость совместной внешней политики и политики безопасности, хотя какой она была и как ее можно было определить и внедрить, оставалось непонятным. Однако десять лет спустя ЕС приблизился к тому, чтобы создать Силы быстрого реагирования в составе 60 тысяч человек для выполнения задач по вмешательству и поддержанию мира. По настоянию Франции и к явному раздражению Вашингтона европейские правительства также приближались к соглашению об автономном оборонном учреждении, способном действовать независимо от НАТО и вне зоны его ответственности.

Но Атлантический разрыв был не просто разногласием по поводу армий. Речь даже не шла об экономическом конфликте, хотя Европейский союз теперь был достаточно велик, чтобы оказать эффективное давление на Конгресс США и на отдельных американских производителей, чтобы они соблюдали его нормы и правила или рисковали быть вытесненными с его рынков: это событие застало многих конгрессменов и бизнесменов США врасплох. Мало того, что Европа больше не находилась в тени Америки, напротив, в своих отношениях они поменялись местами. Прямые европейские инвестиции в США в 2000 году составили 900 миллиардов долларов (против менее чем 650 миллиардов американских прямых инвестиций в Европу); почти 70% всех иностранных инвестиций в США были из Европы; а европейские многонациональные компании теперь владели большим количеством знаковых американских товаров, в частности «Brooks Brothers», «Random House», маркой сигарет «Kent», «Pennzoil», «Bird’s Ey» и бейсбольной командой «Los Angeles Dodgers».

Экономическая конкуренция, какой бы напряженной она ни была, тем не менее была своего рода близостью. Что действительно разделяло два континента, так это растущие разногласия по поводу «ценностей». По словам «Le Monde», «трансатлантическое сообщество ценностей рушится». С точки зрения Европы, Америка, которая на протяжении «холодной войны» стала на первый взгляд казаться знакомой, начинала выглядеть очень чужой. Искренняя религиозность все большего количества американцев, которую воплощал их последний, «перерожденный» президент[548] была непонятна большинству христиан-европейцев (чего, вероятно, нельзя было сказать об их более набожных соседях-мусульманах). Американское пристрастие к личному оружию, не исключая полностью оснащенных полуавтоматических винтовок, сделало жизнь в США опасной и анархичной, в то время как для подавляющего большинства европейских наблюдателей частое и бескомпромиссное применения смертной казни, казалось, вывело Америку за рамки современной цивилизации.[549]

Сюда же добавлялось рост пренебрежения Вашингтона к международным соглашениям, собственное мнение по любому вопросу, от глобального потепления до международного права и прежде всего — предвзятая позиция в отношении израильско-палестинского кризиса. Ни в одном из этих случаев американская политика кардинально не изменила направления после избрания президента Джорджа У. Буша в 2000 году; Атлантический разрыв начал проявляться задолго до этого. Но более резкий тон новой администрации подтвердил для многих европейских комментаторов то, что они уже подозревали: это были не просто разногласия по отдельным политическим вопросам. Они становились все большим доказательством фундаментального культурного антагонизма.

Идея о том, что Америка культурно отличается — или уступает, или угрожает ей, — вряд ли была оригинальной. В 1983 году министр культуры Франции Жак Ланг предупредил, что широко распространенный телесериал «Даллас» представляет серьезную угрозу французской и европейской идентичности. Девять лет спустя, когда во французских кинотеатрах начался показ «Парка Юрского периода», его слова дословно повторил один из его преемников-консерваторов. Когда весной 1992 года открылся европейский Диснейленд, радикальный парижский театральный режиссер Ариана Мнушкина пошла еще дальше и предупредила, что парк развлечений окажется «культурным Чернобылем». Но это были знакомые мелкие проявления интеллектуальной заносчивости и чувства культурной неуверенности в сочетании — и во Франции, и в других странах — с немалой шовинистической ностальгией. На пятидесятую годовщину высадки союзников в Нормандии Джанфранко Фини, лидер бывшей итальянской фашистской партии Национальный альянс, сказал в интервью итальянской ежедневной газете «La Stampa» следующее: «Надеюсь, меня не обвинят в защите фашизма, если я спрошу, не потеряла ли Европа из-за высадки американцев часть своей культурной идентичности».

Новым в ситуации начала двадцать первого века было то, что подобные настроения становились обычным явлением и переместились с интеллектуальных или политических окраин непосредственно в центр европейской жизни. Глубина и широта антиамериканских настроений в современной Европе намного превзошли все, что можно было увидеть во время войны во Вьетнаме или даже в разгар мирных движений начала 1980-х. Хотя в большинстве стран все еще верили, что атлантические отношения могут быть сохранены, трое из пяти европейцев в 2004 году году (в некоторых странах, в частности в Испании, Словакии и, неожиданно, Турции, — значительно больше) считали сильное американское лидерство в мире «нежелательным».

Отчасти это можно объяснить широко распространенной неприязнью к политике и личности президента Джорджа У. Буша, в отличие от положения, в котором находился Билл Клинтон, его предшественник. Но многие европейцы злились на президента Линдона Джонсона в конце шестидесятых; и все же их чувства по поводу войны в Юго-Восточной Азии обычно не трансформировались в неприязнь к Америке или американцам в целом. Сорок лет спустя по всему континенту (в частности в большой степени в Британии, где население возмущенно выступало против того, как их премьер-министр восторженно поддерживает американского союзника), что с преобразованиями, которые происходят в Америке, что-то не так — или, как многие теперь утверждали, всегда было не так.

На самом деле кажущаяся «не-американистость» Европы быстро становилась самым распространенным фактором европейской самоидентификации. Европейские ценности противопоставлялись американским ценностям. Европа была — или стремилась быть — всем тем, чем не была Америка. В ноябре 1998 года Жером Клеман, президент «Arte», франко-немецкого телеканала, посвященного культуре и искусству, предупредил, что «европейская креативность» — это последний бастион против сирен американского материализма, и как пример привел посткоммунистическую Прагу — город, которому угрожало пасть жертвой «смертоносной либеральной утопии»: рабства дерегулированных рынков и приманки прибыли. В первые посткоммунистические годы Прага, как и остальная Восточная Европа, несомненно, призналась в стремлении ко всему американскому, от индивидуальной свободы до материального изобилия. И никто из тех, кто посещает восточноевропейские столицы, от Таллина до Любляны, не мог пропустить агрессивное новое поколение модно одетых молодых мужчин и женщин, деловито спешащих на встречи и походы по магазинам на своих дорогих новых автомобилях, наслаждаясь смертоносной либеральной утопией ночных кошмаров Клемана. Но даже восточноевропейцы отдалялись от американской модели: отчасти из уважения к их новой ассоциации с Европейским союзом; отчасти из-за растущего отвращения к аспектам американской внешней политики; но все больше потому, что как экономическая система и модель общества Соединенные Штаты больше не казались столь очевидным путем будущего.[550]

Откровенный антиамериканизм в Восточной Европе и в дальнейшем разделяло меньшинство. В странах вроде Болгарии или Венгрии это теперь стало косвенным, политически приемлемым способом выражения ностальгии по национал-коммунизму и, как это часто бывало в прошлом, удобным заменителем антисемитизма. Но даже среди основных комментаторов и политиков больше не было обычным делом поддерживать американские институты или практики в качестве источника вдохновения или объекта для подражания. Долгое время Америка была другим временем — будущим Европы. Теперь это было просто другое место. Конечно, многие молодые люди все еще мечтали уехать в Америку. Но, как объяснил интервьюеру один венгр, проработавший несколько лет в Калифорнии: «В Америку надо ехать, когда ты молод и холост. Но когда наступает пора взрослеть, надо возвращаться в Европу».

Образ Америки как края вечной молодости и приключений (в отличие от Европы XXI века, которую изображали как рай для людей среднего возраста и не склонных к риску) был особенно распространен, в частности, в самой Америке. И действительно, Европа старела. Из двадцати стран мира в 2004 году с наибольшей долей людей старше шестидесяти все, кроме одной, находились в Европе (исключением была Япония). Уровень рождаемости во многих европейских странах был значительно ниже уровня воспроизводства населения. В Испании, Греции, Польше, Германии и Швеции показатели рождаемости были ниже 1,4 ребенка на одну женщину. В некоторых частях Восточной Европы (например, в Болгарии и Латвии или Словении) они были ближе к 1,1, что является самым низким показателем в мире. В перспективе эти данные означают, что многие из европейских стран могли к 2040 году ожидать сокращения населения на 20% или больше.

Ни одно из традиционных объяснений снижения рождаемости, по-видимому, не объясняло начинающийся демографический кризис в Европе. Бедные страны, такие как Молдова, и богатые, такие как Дания, столкнулись с одной и той же проблемой. В католических странах, таких как Италия или Испания, молодые люди (как женатые, так и неженатые) часто жили в домах своих родителей даже после тридцати лет, в то время как в лютеранской Швеции у них были свои собственные дома и доступ к щедрой государственной помощи на ребенка и отпуска по беременности и родам. Но хотя у скандинавов было немного больше детей, чем у средиземноморских европейцев, различия в рождаемости были менее разительными, чем сходство. И цифры повсюду были бы еще ниже, если бы не иммигранты из неевропейских стран, которые увеличили общую численность населения и имели гораздо большую склонность к размножению. В Германии в 1960 году количество детей, которые имели одного родителя-иностранца, составляло только 1,3% от всех рожденных в том году младенцев. Через сорок лет этот показатель вырос до 20%.

Демографическая ситуация в Европе на самом деле не так уж сильно отличалась от ситуации за Атлантикой — к началу нового тысячелетия рождаемость коренных американцев также упала ниже уровня воспроизводства населения. Разница заключалась в том, что число иммигрантов, въезжающих в США, было настолько большим (среди них непропорционально большую долю составляла молодежь), что общая рождаемость в США, похоже, в обозримом будущем значительно превысит показатели Европы. И хотя демографические спады означали, что и Америка, и Европа могут столкнуться с проблемами при выполнении государственных пенсионных и других обязательств в предстоящие десятилетия, системы социального обеспечения Европы были несравненно более щедрыми и, следовательно, находилась под большой угрозой.

Европейцы оказались перед явно прямолинейной дилеммой: что будет, если (когда?) трудоустроенных молодых людей станет недостаточно, чтобы поддерживать сообщество граждан-пенсионеров, количество которых неуклонно росло и которые теперь жили значительно дольше, чем раньше, не платили налоги, да еще и создавали все больше нагрузки на сферу медицинских услуг?[551]

Одним из ответов было сокращение пенсионных пособий. Другой вариант состоял в том, чтобы повысить порог, после которого она будет выплачиваться, то есть заставить людей работать дольше до выхода на пенсию. Третья альтернатива состояла в том, чтобы взимать больше налогов с зарплат тех, кто все еще работает. Четвертый вариант, который по-настоящему рассматривался только в Великобритании (и без особого энтузиазма), состоял в том, чтобы подражать США и поощрять или даже обязывать людей обращаться за социальным страхованием в частный сектор. Все эти выборы были потенциально политически взрывоопасными.

Для многих критиков свободного рынка европейских государств всеобщего благосостояния основной проблемой, с которой столкнулась Европа, был не демографический дефицит, а экономическая негибкость. Дело было не в том, что не было или не будет достаточного количества работников, а в том, что существовало слишком много законов, защищающих их заработную плату и их рабочие места, или же гарантирующих такие высокие уровни пособий по безработице и пенсионных выплат, что у них вообще не было стимула работать. Если бы эта «негибкость рынка труда» была устранена, а дорогостоящие социальные гарантии были сокращены или приватизированы, то больше людей могли бы трудоустроиться, нагрузка на работодателей и налогоплательщиков была бы уменьшена, а «евросклероз» мог быть преодолен.

Как диагноз, это было одновременно и правдой, и ложью. Не было никаких сомнений в том, что некоторые льготы государства всеобщего благосостояния, согласованные и закрепленные на пике послевоенного бума, теперь стали серьезным бременем. Любой немецкий рабочий, потерявший работу, имел право на 60% от своей последней заработной платы в течение следующих тридцати двух месяцев (67% если у него был ребенок). После этого ежемесячные выплаты падали до 53% (или 57%) — на неопределенный срок. Неясно, стимулировала ли эта система социальной защиты людей к поиску оплачиваемой работы. Но за это пришлось заплатить. Из-за размытости правил, целью которых было защитить интересы работников на рабочем месте, работодателям большинства стран ЕС было сложно увольнять штатных работников (особенно во Франции). Следствием такой политики стало их нежелание нанимать людей, что, соответственно, упорно поддерживало высокие показатели безработицы среди молодежи.

С другой стороны, то, что по американским стандартам европейские экономики были зарегулированные и негибкие, не означало, что они обязательно неэффективны или непродуктивные. В 2003 году, если судить по производительности труда за отработанный час, экономика Швейцарии, Дании, Австрии и Италии была сопоставима с экономикой США. По тому же критерию Ирландия, Бельгия, Норвегия, Нидерланды и Франция опередили США. Если Америка в целом все же была более продуктивной (если американцы производили больше товаров и услуг и зарабатывали больше денег), то лишь потому, что большая доля среди них имели оплачиваемую работу; они работали больше часов, чем европейцы (в 2000 году в среднем на триста часов); а их отпуска были реже и короче.

В то время как британцы по закону имели право на 23 оплачиваемых дня отпуска в год, французы — на 25, а шведы — на 30 и более, многие американцы должны были соглашаться на менее чем половину этого срока, в зависимости от места их проживания. Европейцы сделали осознанный выбор: меньше работать, меньше зарабатывать — и жить лучше. В обмен на свои уникально высокие налоги (еще одно препятствие для роста и инноваций, по мнению англо-американских критиков) европейцы получали бесплатные или почти бесплатные медицинские услуги, досрочный выход на пенсию и широкий спектр социальных и общественных услуг. В средней школе они были образованнее американцев. Они жили в большей безопасности и — отчасти по этой причине — дольше, имели лучшее здоровье (несмотря на то, что тратили гораздо меньше[552]) и гораздо меньше людей жили в бедности.

Это была «Европейская социальная модель». Это, без сомнения, было очень дорого. Но то, что она обещала гарантии занятости, прогрессивное налогообложение и большие социальные выплаты, большинство европейцев воспринимали как воплощение негласного договора между правительством и гражданами, а также между самими гражданами. Согласно ежегодным опросам «Евробарометра», подавляющее большинство европейцев придерживалось мнения, что бедность вызвана социальными обстоятельствами, а не индивидуальной несостоятельностью. Они также заявляли о готовности платить более высокие налоги, если их направляли на уменьшение бедности.

Такие настроения, как и следовало ожидать, были широко распространены в Скандинавии. Но они были почти так же распространены в Великобритании или в Италии и Испании. Существовало широкое международное, межклассовое согласие в отношении обязанности государства защищать граждан от опасностей судьбы или рынка: ни фирма, ни государство не должны относиться к работникам как к заменимым винтикам производства. Социальная ответственность и экономические преимущества не должны быть взаимоисключающими — «рост» похвален, но не любой ценой.

Эта европейская модель была представлена в нескольких стилях: «скандинавском», «рейнском», «католическом», а внутри каждого существовали свои вариации. Их объединял не отдельный набор услуг или экономических действий и не уровень государственного привлечения. Это скорее было ощущение (порой прописанное в документах и законах, порой — нет) баланса социальных прав, гражданской солидарности и коллективной ответственности, которое было уместным и возможным для современного государства. Совокупные результаты могут выглядеть очень по-разному, скажем, в Италии и Швеции. Но социальный консенсус, на котором они основывались, был расценен многими гражданами как формально обязательный — когда в 2004 году социал-демократический канцлер Германии внес изменения в социальные выплаты страны, он столкнулся с бурей социального протеста, точно так же, как голлистское правительство на десять лет ранее, когда предлагало аналогичные реформы во Франции.

С 1980-х годов предпринимались различные попытки решить вопрос о выборе между европейской социальной солидарностью и экономической гибкостью в американском стиле. Молодое поколение экономистов и предпринимателей, некоторые из которых учились в бизнес-школах или фирмах США и были разочарованы тем, что, по их мнению, является негибкостью европейской бизнес-среды, внушило политикам необходимость «упорядочить» процедуры и поощрять конкуренцию. Метко названные во Франции «Gauche Américaine» (американскими левыми), они принялись освобождать левых от антикапиталистического комплекса, сохраняя одновременно их социальную сознание; в Скандинавии вредные последствия высокого налогообложения обсуждали (хотя и не всегда признавали) даже в социал-демократических кругах. Правые были вынуждены признать потребность в социальном обеспечении, тогда как левые — преимущества прибыли.

Попытки совместить лучшее с обоих сторон неслучайно совпали с поиском проекта, который мог бы заменить отжившую дискуссию между капитализмом и социализмом, которая более века формировала основу западной политики. На короткое время в конце 1990-х результатом стал так называемый «Третий путь», который якобы совмещал увлечение неограниченным капиталистическим производством с должным осознанием социальных последствий и коллективных интересов. Вряд ли это можно было считать новой идеей: по сути, она мало чем дополняла «социально ориентированную рыночную экономику» 1950-х годов Людвига Эрхарда. Но политика, особенно постидеологическая, касалась формы; и именно форма третьего пути, созданного по модели успешного «сведѐния» левого и правого подходов Билла Клинтона, и сформулированая новым лейбористом Тони Блэром, привлекла наблюдателей.

У Блэра, конечно, были определенные преимущества, уникальные для его времени и места. В Великобритании Маргарет Тэтчер сдвинула политические ориентиры далеко вправо, в то время как предшественники Блэра в руководстве лейбористской партии проделали тяжелую работу по уничтожению старых левых партий. Поэтому в послететчеровской атмосфере Блэр мог убедительно казаться прогрессивным и «европейским», просто говоря положительные вещи о желательности правильно распределенных государственных услуг; в то же время его широко разрекламированное восхищение частным сектором и благоприятной для бизнеса экономической обстановкой, к которой стремилась его политика, прочно поместило его в «американский» лагерь. Он тепло говорил о том, чтобы вовлечь Великобританию в европейское сообщество, но, тем не менее, настаивал на том, чтобы его страна была освобождена от социальной защиты, предусмотренной европейским законодательством, и фискальной гармонизации, подразумеваемой «единым рынком» Союза.

Третий путь подавали и как прагматичное решение экономических и социальных головоломок, и как значительный концептуальный прорыв после десятилетий теоретического застоя. Его сторонники на континенте, не обращая внимания на прерванные «третьи пути» в их собственном прошлом — особенно популярный фашистский «третий путь» 1930-х годов, радостно его подхватили. При Жаке Делоре (1985-1995) Европейская комиссия, казалось, была озабочена разработкой и навязыванием норм и правил, что заменяли «Европу» утраченным наследием бюрократического социализма в стиле Фабиана. Складывалось впечатление, что Брюсселю также нужен какой-то третий путь: собственная история, которая бы вдохновляла и помогала Союзу найти свое место между институциональной невидимостью и излишней зарегулированностью.[553]

Блеровская политика «нового взгляда» не пережила его катастрофического с решения связать свою страну и свою репутацию со вторжением в Ирак в 2003 году — шаг, который просто напомнил иностранным наблюдателям, что Третий путь «Новых лейбористов» был неразрывно связан с нежеланием Великобритании выбирать между Европой и Соединенными Штатами. А свидетельство того, что в Великобритании, как и в США, наблюдается резкий рост числа бедных — в отличие от остальной части ЕС, где бедность если и росла, то медленно, — серьезно уменьшили привлекательность британской модели. Но у «третьего пути» всегда был короткий срок годности. Само его название подразумевало наличие двух крайностей — ультра-рыночного капитализма и государственного социализма, — которых больше не существовало (и в случае первого всегда было плодом доктринального воображения). Необходимость в драматическом теоретическом (или риторическом) прорыве отпала.

Поэтому в начале 1980-х приватизацию воспринимали неоднозначно. Она вызвала широкие дискуссии о влиянии и легитимности государственного сектора, а также ставила под сомнение достижимость социал-демократических целей и моральную легитимность прибыли в качестве мотивации в создании общественных благ. Однако к 2004 году приватизация была делом сугубо прагматичным. В Восточной Европе это было необходимым условием для членства в ЕС в соответствии с брюссельскими ограничениями против искажающих рынок государственных субсидий. Во Франции или Италии продажу государственных активов теперь использовали как краткосрочный бухгалтерский способ уменьшить годовой дефицит и не нарушить правила еврозоны.

Даже собственные проекты Тони Блэра в рамках «третьего пути» — например, относительно полуприватизации лондонской подземки или введения «конкуренции» между услугами больниц — было начато после расчета их экономической эффективности и сопутствующих преимуществ для государственного бюджета. То, что их можно было объяснить социальным преимуществом, воспринимали как неубедительный, задним числом выдуманный аргумент. Кроме того, популярность Блэра со временем снижалась (как показало резкое уменьшение количества голосов, которые он получил во время своей третьей победы на выборах в мае 2005 года). Несмотря на сокращение правительственных расходов, уклонения от европейских норм по социальной поддержке, снижение корпоративного налогообложения и привлечение внутренних инвестиций всеми возможными пряниками, производительность Великобритании упорно оставалась низкой. В исчислении производительности в час она постоянно отставала от «неповоротливых», зарегулированных партнеров в ЕС.

Более того, план новых лейбористов относительно предотвращения грядущего кризиса недофинансированных государственных пенсионных систем — путем передачи ответственности в частный сектор — уже и так был обречен на поражение менее чем через десять лет после его торжественного открытия. В Великобритании, как и в США, компании, вложившие свои пенсионные фонды в нестабильный фондовый рынок, не имели большой надежды выполнить долгосрочные обязательства перед своими сотрудниками, тем более что эти сотрудники — не меньше, чем пенсионеры, зависящие от государственного финансирования — теперь будут жить намного дольше, чем раньше. Становилось ясно, что большинство из них никогда не увидят полную пенсию компании... если только государство не будет вновь вовлечено в пенсионные дела, чтобы компенсировать нехватку. «Третий путь» начинал казаться ужасно похожим на игру в наперстки.

В начале ХХІ века дилемма, перед которой оказались европейцы, называлась не «социализм против капитализма», «левые против правых» или «третий путь», и даже не «Европа против Америки», поскольку для большинства людей выбор, по сути, уже был сделан в пользу Европы. Скорее это был вопрос — то же вопрос, — который история поставила на повестку дня в 1945 году и который тихо, но упрямо вытеснил или пережил все другие темы, которые претендовали на внимание европейцев. Каким могло быть будущее для отдельных европейских национальных государств? Было ли у них будущее?

О возврате к миру отдельных национальных государств, которые были сами по себе и не имели ничего общего со своим соседом, кроме общей границы, не могло быть и речи. Поляки, итальянцы, словаки, датчане и даже британцы теперь были европейцами. Как и миллионы сикхов, бенгальцев, турок, арабов, индийцев, сенегальцев и тому подобное. В своей экономической жизни каждый, чья страна входила в Европейский Союз — или хотела войти — теперь безвозвратно стал европейцем. ЕС был крупнейшим в мире единым внутренним рынком, крупнейшим в мире торговцем услугами и уникальным источником полномочий государств-членов во всех вопросах экономического регулирования и правовых кодексов.

В мире, где относительное преимущество в неизменных ресурсах — энергетике, полезных ископаемых, сельскохозяйственных угодьях, даже местоположении — имело меньшее значение, чем действия, которые способствовали образованию, исследованиям и инвестициям, было чрезвычайно важно, чтобы Союз проявлял все большую инициативу в этих областях. Подобно тому, как в формировании рынка ключевую роль всегда играло государство, создавая правила, которыми руководствовался обмен, занятость и движение, теперь эти правила устанавливал ЕС; кроме того, благодаря собственной валюте он практически стал монополистом на рынке самих денег. Единственным ключевым видом экономической деятельности, который остался в компетенции правительств, а не ЕС, было налогообложение — и то лишь потому, что на этом настояла Великобритания.

Но люди живут не на рынках, а в сообществах. За последние несколько сотен лет эти сообщества были сгруппированы добровольно или (чаще) принудительно в государствах. Пережив 1914-1945 годы, европейцы во всех странах испытывали острую потребность в государстве: политика и социальные программы 1940-х годов отражают эту тревогу сильнее всего остального. Однако после того, как наступило экономическое процветание, общественный мир и международная стабильность, эта потребность постепенно сошла на нет Зато появилась подозрительность относительно государственного вмешательства и стремление к индивидуальной независимости и устранению ограничений для частной инициативы. Более того, в эпоху сверхдержав судьба Европы, казалось, в значительной степени была вырвана из ее рук. Поэтому роль европейских национальных государств все больше казалась чрезмерной. Однако оказалось, что с 1990 года — и тем более с 2001-го — эти государства снова начали приобретать весьма важное значение.

Государство раннего нового времени выполняло две тесно связанные функции: сбор налогов и ведения войны. Европа — Европейский союз — это не государство. Она не повышает налоги и не способна развязывать войны. Как мы видели, ей действительно потребовалось очень много времени, чтобы приобрести даже зачатки военного потенциала, не говоря уже о внешней политике. На протяжении полувека после того, как закончилась Вторая мировая война, в основном это не было недостатком: мысль о еще одной европейской войне с отвращением воспринималась почти всеми европейцами, а для обороны против единственного вероятного врага они имели союзника по ту сторону Атлантического океана.

Но после 11 сентября 2001 года стали очевидны ограничения постнационального рецепта лучшего европейского будущего. В конце концов, традиционное европейское государство не только воевало за границей, но и поддерживало мир у себя дома. Это, как давно понял Гоббс[554], и придает государству его особую и незаменимую легитимность. В странах, где в последние годы насильственные боевые действия развернулись против мирного невооруженного населения (Испания, Великобритания, Италия и Германия), о важности государства — полиции, армии, разведки и судебной системы — никогда не забывали. В «эпоху терроризма» монополию государства на вооруженную силу поддерживает большинство его граждан, и это придает им уверенности.

Государства гарантируют безопасность своих граждан. В то же время не было ни одного намека на то, что в обозримом будущем Брюссель (Европейский Союз) может или собирается взять на себя эту ответственность. В этом ключевом аспекте государство продолжало быть главным легитимным представителем своих граждан, и транснациональный союз европейцев, несмотря на все его паспорта и парламенты, не мог даже надеяться составить ему конкуренцию. Европейцы могли пользоваться свободой подавать апелляции через головы своих правительств европейским судьям, и многих по-прежнему удивляло, что национальные суды в Германии или Великобритании с такой готовностью выполняли решения, вынесенные в Страсбурге или Люксембурге. Но когда речь шла о том, чтобы остановить боевика или террориста, ответственность и, следовательно, власть оставались в Берлине или Лондоне. В конце концов, что должен сделать европейский гражданин, если его или ее дом бомбят? Позвонить бюрократу?

Легитимность определяется способностью: легитимность разрозненного, ультрафедеративного государства Бельгия подвергли сомнению именно потому, что оно порой казалось неспособным обеспечить безопасность своих граждан. И хотя государственная состоятельность начинается с оружия, но не завершается на нем даже сегодня. До тех пор, пока именно государство (а не надгосударственное объединение) выплачивает пенсии, обеспечивает безработных и дает образование детям, государственная монополия на определенный вид политической легитимности будет оставаться неоспоримой. На протяжении ХХ века европейские национальные государства брали на себя значительную ответственность за безопасность и благополучие своих граждан. В недавние годы они сложили с себя навязчивый надзор за нравственностью поведения граждан и в определенной степени — но не полностью — полномочия в экономике. Остальное осталось без изменений. Легитимность также зависит от территории. Европейский союз, как отмечали многие наблюдатели, является совершенно оригинальным созданием: он определен территориально, но не является единым территориальным образованием. Его законы и нормативные акты действуют на всей территории страны, но его граждане не могут голосовать на национальных выборах друг друга (при этом они могут свободно голосовать на местных и европейских выборах). Географическому охвату Союза совершенно противоречит его относительная незначительность в повседневных делах европейцев, по сравнению со страной их рождения или проживания. Безусловно, Союз является крупным поставщиком экономических и других услуг. Но это определяет его граждан скорее как потребителей, чем как участников «сообщества пассивных граждан... которыми управляют незнакомцы». Именно поэтому могут напрашиваться нелестные сравнения с Испанией или Польшей до установления демократии, или молчаливой политической культурой Западной Германии при Аденауэре: бесперспективные прецеденты для такого амбициозного начинания.

Гражданство, демократия, права и обязанности тесно связаны с государством — особенно в странах с живой традицией активного участия граждан в государственных делах. Физическая близость имеет значение: чтобы участвовать в государстве, вам нужно чувствовать себя его частью. Даже в век сверхскоростных поездов и электронных коммуникаций в режиме реального времени непонятно, как кто-то, скажем, в Коимбре или Жешуве, может быть активным гражданином Европы. Для того чтобы эта концепция сохраняла какое-то значение, а также чтобы европейцы и дальше были политическими в позитивном смысле этого слова, их опорным пунктом в обозримом будущем будет оставаться Лиссабон или Варшава, но не Брюссель. Неслучайно в современном мире, когда граждане не очень доверяют федеральной столице и всем ее действиям, государства-гиганты, такие как Китай, Россия или США, или устанавливают авторитарный режим, либо же остаются сильно децентрализованными.

Поэтому внешность была обманчивой. Европейский союз в 2005 году не заменил традиционные территориальные единицы и не будет этого делать в обозримом будущем. Через шесть десятилетий после поражения Гитлера множественная идентичность, суверенитет и территории, которые вместе определяли Европу и ее историю, безусловно, пересекались и взаимодействовали больше, чем когда-либо в прошлом. Новым и достаточно сложным для понимания сторонних наблюдателей стало то, что теперь можно быть французом и европейцем, каталонцем и европейцем или арабом и европейцем.

Самобытные нации и государства не исчезли. Подобно тому, как мир не сводился к единственному «американскому» эталону, развитые капиталистические общества демонстрировали большое разнообразие общественных форм и очень разное отношение как к рынку, так и к государству, так же и Европа включала в себя целую палитру народов и традиций. Иллюзия того, что мы живем в пост-национальном или пост-государственном мире, возникает из-за того, что мы уделяем слишком много внимания «глобализированным» экономическим процессам... и предполагаем, что аналогичные транснациональные события должны происходить во всех других сферах человеческой жизни. Рассматриваемая исключительно через призму производства и обмена, Европа действительно превратилась в сплошную схему транснациональных потоков. Но если взглянуть на нее как на центр власти, политической легитимности или культурных связей, можно утверждать, что она осталась тем, чем и была: знакомым собранием отдельных государственных частиц. Национализм в значительной степени пришел и ушел;[555] но нации и государства остались.

Учитывая, что европейцы сделали друг с другом в первой половине двадцатого века, это было довольно необычно. Разумеется, предсказать это посреди обломков 1945 года было невозможно. Возрождение разоренных народов Европы и их самобытных национальных культур и институтов на руинах европейской тридцатилетней войны вполне можно считать даже большим достижением, чем их общий успех в создании наднационального Союза. В конце концов, оно фигурировало в различных европейских планах еще задолго до Второй мировой войны, и опустошение, вызванное конфликтом, наоборот этому способствовало. Но воскресение Германии, Польши или Франции, не говоря уже про Венгрию и Литву, казалось гораздо менее вероятным.

Еще менее предсказуемым — на самом деле совершенно немыслимым всего за несколько десятилетий до этого — было появление Европы на заре двадцать первого века в качестве образца международных добродетелей: сообщества ценностей и системы межгосударственных отношений, которые европейцы и неевропейцы одинаково считали образцом для подражания для всех. Отчасти это было следствием растущего разочарования в американской альтернативе, но репутация была вполне заслуженной. И это предоставило беспрецедентную возможность. Однако выдержит ли отполированный новый имидж Европы, очищенный от прошлых грехов и превратностей, вызовы наступающего столетия, будет во многом зависеть от того, как европейцы будут реагировать на не-европейцев в своей среде и на своих границах. В беспокойные первые годы двадцать первого века этот вопрос оставался открытым.

Сто семьдесят лет назад, на заре националистической эры, немецкий поэт Генрих Гейне провел показательное различие между двумя видами коллективных чувств:

Нам [немцам], — писал он, — приказали быть патриотами, и мы стали патриотами, ибо мы делаем все, к чему вынуждают нас наши правила. Однако не стоит думать, что это такой же патриотизм, как и то чувство, что так же называется здесь, во Франции. Патриотизм француза означает, что у него согревается сердце, и благодаря этому теплу оно растягивается и увеличивается, поэтому его любви хватает не только на ближайшего родственника, но и на всю Францию, весь цивилизованный мир. Патриотизм немца означает, что его сердце сокращается и сжимается, как кожа на холоде, и тогда немец начинает ненавидеть все иностранное, не хочет больше быть гражданином мира, европейцем, а лишь провинциальным немцем.

Франция и Германия уже перестали быть ключевыми ориентирами. Но выбор между двумя типами патриотизма, очерченными Гейне, вполне точно соответствует ситуации в современной Европе. Если новая Европа, сжимаясь «как кожа на холоде», свернет в «немецкую» сторону к защитному провинциализма (референдумы во Франции и Нидерландах весной 2005 года, когда четкое большинство отвергло проект «европейской конституции», намекают на такое развитие событий), тогда возможность будет упущена, и Европейский Союз никогда не выйдет за пределы своего функционального происхождения. Он останется не более чем суммой и наибольшим общим знаменателем отдельных личных интересов его членов.

Но если бы патриотизм в Европе смог найти способ выйти за собственные пределы, ухватить дух идеализированной Франции Гейне, «растягиваясь и увеличиваясь, чтобы охватить весь цивилизованный мир», тогда стало бы возможным нечто большее. В ХХ веке — веке Америки — Европа бросилась в пропасть. Восстановление старого континента происходило медленно и неуверенно. В некоторых аспектах оно никогда не завершится: Америка будет иметь самую большую армию, а Китай будет производить больше дешевых товаров. Но ни Америка, ни Китай не смогли предложить практической модели для всеобщего подражания. Несмотря на ужасы их недавнего прошлого — и в значительной степени из-за них — именно европейцы сейчас оказались в уникальном положении, чтобы предложить миру некоторые скромные советы о том, как избежать повторения своих собственных ошибок. Мало кто мог бы предсказать это шестьдесят лет назад, но двадцать первый век все еще может принадлежать Европе.

ЭПИЛОГ

Из дома мертвецов

ЭССЕ О СОВРЕМЕННОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПАМЯТИ

Проблема зла станет фундаментальной проблемой послевоенной интеллектуальной жизни в Европе — как смерть стала фундаментальной проблемой после последней войны

Ханна Арендт (1945)

Забвение, я бы даже сказал, историческая ошибка, является решающим фактором в создании нации; таким образом, прогресс исторических исследований часто представляет опасность для национальной идентичности… Суть нации в том, что у всех людей есть много общего, а также в том, что они многое забыли

Эрнест Ренан

Обработка историками событий этого периода должно происходить и пониматься в контексте Аушвица... Здесь всякая историзация достигает своих пределов

Саул Фридлендер

Для евреев, по заключению Генриха Гейне, крещение стало «входным билетом в Европу». Но это было в 1825 году, когда ценой за доступ в современный мир был отказ от угнетающего наследия еврейских отличий и изоляции. Сегодня цена пропуска в Европу изменилась. По иронии судьбы, которую Гейне с его пророческими намеками на «дикие темные времена надвигающихся на нас» оценил бы лучше всех, — те, кто на рассвете XXI века станут полноценными европейцами, сначала должны принять новое и гораздо более гнетущее наследство. Сегодня уместное определение Европы — это не крещение, а истребление.

Признание Холокоста — наш сегодняшний входной билет в Европу. В 2004 году польский президент Квасневский, пытаясь перевернуть мучительную страницу прошлого своей страны и поставить Польшу в один ряд с ее партнерами в ЕС, официально признал страдания, которым подверглись польские евреи во время войны, включая их жертвы от рук самих поляков. В следующем году даже в Румынии президент Илиеску в конце своего срока ради стремления его страны вступить в ЕС был вынужден признать то, что он и его круг долго и упорно отрицали: Румыния также сыграла свою роль в уничтожении европейских евреев...

Бесспорно, для полного участия в европейской семье есть и другие критерии. То, что Турция и дальше отказывается признать «геноцид» ее армянского населения в 1915 году, будет препятствием для ее заявки на членство в ЕС, так же как и Сербия будет продолжать томиться у европейских дверей до тех пор, пока ее политический класс не возьмет на себя ответственность за массовые убийства и другие преступления Югославских войн. Но причина, по которой подобные преступления теперь несут такой политический заряд — и причина, по которой «Европа» возложила на себя ответственность за то, чтобы на них обращали внимание, и определяли «европейцев» как людей, которые обращают на них внимание, заключается в том, что они являются частичными соучастниками преступления: попытка одной группы европейцев уничтожить каждого члена другой группы европейцев, здесь, на европейской земле, все еще жива в памяти.

Гитлеровское «окончательное решение еврейского вопроса» в Европе — это не только основа послевоенной международной юриспруденции: «геноцида» или «преступлений против человечности». Оно также определяет моральную (и в некоторых европейских странах правовую позицию тех, кто о нем отзывается. Отрицать или умалять Холокост — значит поставить себя вне цивилизованного публичного диалога. Вот почему серьезные политики, как могут, избегают компании демагогов вроде Жана-Мари Ле Пена. Сегодня Холокост — это гораздо больше, чем просто еще один бесспорный факт прошлого, с которым европейцы больше не могут не считаться, даже если хотят. По мере того как Европа готовится оставить Вторую мировую войну в прошлом — открывая последние мемориалы, почитая последних участников и жертв, которые еще живы — восстановленая память о погибших евреях Европы стала определением и гарантией возвращенной человечности континента. Так было не всегда.

То, что произошло с европейскими евреями, никогда не было тайной. То, что около 6 миллионов из них были убиты в течение Второй мировой войны, уже через несколько месяцев после ее окончания стало известным фактом. Видя тех, кто выжил, — в лагерях для перемещенных лиц, или в своих странах — можно было косвенно вычислить количество погибших. Из 126 тысяч вывезенных из Австрии евреев вернулись 4500. В Нидерландах, где до войны проживало 140 тысяч евреев, депортировано было 110 тысяч, а вернулось — менее 5 тысяч. Во Франции из 76 тысяч евреев (большинство из которых родились за рубежом), депортированных в 1940-1944 годах, выжило меньше 3000. Дальше на восток цифры были еще более чудовищны: из довоенного еврейского населения Польши, которое составляло свыше 3 миллионов, было истреблено 97,5%. В самой Германии в мае 1945 года из 600 тысяч немецких евреев осталось только 21 450 человек.

Тем, кто выжил и возвращался, не очень радовались. После многих лет антисемитской пропаганды местное население во всех странах не только было склонно обвинять абстрактных «евреев» в своих страданиях, но и не скрывало сожаления возвращением мужчин и женщин, чьи рабочие места, имущество и квартиры они присвоили. В 4-м округе Парижа 19 апреля 1945 года сотни людей вышли на демонстрацию протеста, когда еврей, который вернулся из депортации, попытался заявить права на свою (занятую) квартиру. Прежде чем демонстрацию разогнали, она превратилась почти в бунт, а толпа кричала «Франция для французов!» Почтенный французский католический философ Габриель Марсель, безусловно, такими высказываниями не пользовался бы. Но он не постеснялся несколько месяцев спустя написать в журнале «Témoignage Chrétien» о «наглой самоуверенности» евреев и их стремлении «захватить все».

Не удивительно, что будущий член правительства Франции Симона Вейль после возвращения из Берген-Бельзена написала: «Мы чувствовали себя так, будто наши жизни не имели значения; и все же нас было так мало». Во Франции (как и в Бельгии) к депортированным участников движения Сопротивления, которые выжили и теперь возвращались обратно, относились как к героям — спасителям чести своей страны. Но евреи, которых депортировали не за их взгляды, а за их этническую принадлежность, не могли служить такой полезной цели. В любом случае де Голль (как и Черчилль) почему-то не обращал внимания на расовую особенность жертв Гитлера, вместо этого понимая нацизм в контексте прусского милитаризма. В Нюрнберге французскому прокурору Франсуа де Ментону не нравилось даже само определение «преступлений против человечности» (он отдавал предпочтение термину «преступления против мира»), а в течение процесса он ни разу не вспомнил о депортации или убийствах евреев.

Спустя почти три года авторы редакционной статьи в «Le Monde» от 11 января 1948 года под заголовком «Те, кто выжил в лагерях смерти» смогли трогательно рассказать о «280 тысяч депортированных, из которых выжило 25 тысяч», ни разу не употребив слово «еврей». Согласно закону, принятому в 1948 году, термин «депортирован» можно было применять только для французских граждан или жителей, которых депортировали по политическим причинам или из-за сопротивления окупантам. Закон никак не различал их по тому, в какие лагеря их отправляли и что с ними происходило после прибытия. Поэтому еврейские дети, которых заперли в поездах и отправили в Аушвиц на смерть в газовых камерах, в официальных документах были записаны как «политические депортированые». По жестокой, пусть и случайной иронии, этих детей, многие из которых были сыновьями и дочерьми евреев, родившихся за границей, и которых насильно разлучили с родителями французские жандармы, чествовали в документах и на памятных табличках как «погибших за Францию»[556].

В Бельгии католические партии в первом послевоенном парламенте протестовали против идеи выплаты какой-либо компенсации «евреям, арестованным просто по расовому мотиву», — большинство из которых, как намекали, вероятно, были торговцами на черном рынке. На самом деле в исключении евреев из любых программ послевоенной помощи Бельгия зашла еще дальше. Поскольку 95% депортированных из Бельгии евреев были иностранными гражданами или не имели гражданства, согласно послевоенному законодательству евреи, которые выжили и оказались в Бельгии после войны, не могли претендовать на какую-либо государственную помощь — если только они также не принимали участия в организованном движениии Сопротивления. В октябре 1944 года бельгийские власти автоматически приписывали национальность «немец» каждому еврею или еврейке, которые оставались в Бельгии и не могли доказать свое бельгийское гражданство. Теоретически это отменяло все «расовые» различия военного времени, но также превращало выживших евреев в фактических враждебных иностранцев, которых можно было интернировать и чья собственность была конфискована (и возвращена только в январе 1947 года). Такие постановления имели дополнительное преимущество, заключавшееся в том, что эти евреи могли в конечном итоге вернуться в Германию теперь, когда им больше не угрожали нацистские преследования.

В Нидерландах, где, как сообщала газета нидерландского сопротивления «Vrij Nederland», сами нацисты были поражены той готовностью, с которой местные граждане и гражданские лидеры сотрудничали в их собственном унижении, горстка возвращающихся евреев была решительно нежелательна. Одна из них, Рита Купман, вспоминала как ее так приветствовали по возвращении: «Сколько же вас повозвращалось! Радуйтесь, что вас здесь не было — мы так страдали от голода!» Действительно, голландцы потерпели немало страданий течение «Голодной зимы» 1944-1945 годов, и много еврейских домов, которые после депортации хозяев стояли пустыми, особенно в Амстердаме, были ценным источником дерева и других запасов. И, несмотря на все рвение, с которым нидерландские власти идентифицировали и арестовывали местных евреев, их послевоенные преемники (сами-то они имели чистую совесть) — не чувствовали себя обязанными что-либо исправлять по отношению к евреям. Зато они весьма пафосно подчеркивали, что не видят никакой разницы между нидерландскими гражданами по национальным или любым иным основаниям, обрекая таким образом погибших нидерландских евреев на будущую анонимность и невидимость. В пятидесятые годы католический премьер-министр Нидерландов даже отказался внести свой вклад в создание международного памятника в Освенциме, назвав это «коммунистической пропагандой».

В Восточной Европе, конечно, никогда особо не шла речь о том, чтобы признать страдания евреев, не говоря уже о возмещения. В первые послевоенные годы евреи в этом регионе были озабочены прежде всего тем, чтобы просто остаться в живых. Витольд Кула, поляк по национальности, описывал поездку на поезде из Лодзи в Вроцлав в августе 1946 года, во время которой он был свидетелем антисемитского издевательства над еврейской семьей: «Рядовой польский интеллектуал не представляет себе, что сегодня в Польше еврей не может водить машину, не рискнет ехать поездом, не осмелится отправить своего ребенка на школьную экскурсию; он не может поехать в отдаленные места, отдает предпочтение большим городам даже перед средними, а когда наступает ночь, ему не стоит выходить из дома. Надо быть героем, чтобы продолжать жить в такой атмосфере после шести лет страданий».

После поражения Германии многие евреи в Восточной Европе придерживались стратегии выживания, которую практиковали во время войны: они скрывали свое еврейское происхождение от коллег, соседей и даже собственных детей, растворяясь, как могли, в послевоенном мире и восстанавливая по крайней мере вид нормальной жизни. И не только в Восточной Европе. Во Франции, хотя новые законы запрещали откровенную антисемитскую риторику довоенной общественной жизни, наследие Виши сохранилось. Табу более позднего поколения еще не укоренились, а поведение, которое со временем стали считать дурным тоном, было еще приемлемым. Как и в 1930-х, не обошлось без левых. В 1948 году депутат парламента, коммунист Артур Раметт обратил внимание на некоторых ведущих политиков-евреев — Леона Блюма, Жюля Мока, Рене Майера, — чтобы сравнить их с парламентариями из его собственной партии: «У нас, коммунистов, только французские имена» (это утверждение было таким же грубым, как и ложным).

При этих обстоятельствах большинство европейских евреев стояли перед сложным выбором: уехать (в Израиль, как только он был создан, или Америку, после того как ее двери открылась в 1950 году) или же молчать и, насколько это возможно, оставаться незаметными. Бесспорно, многие из них испытывали непреодолимое стремление говорить и свидетельствовать. По словам Примо Леви, «абсолютная, патологическая жажда высказаться» заставила его описать все, что он только что пережил. И, с другой стороны, судьба самого Леви довольно показательная. Когда он в 1946 году предложил книгу «Человек ли это?», историю своего заключения в Аушвице, ведущему итальянскому издателю левого толка Эйнауди, ему категорически отказали: описание преследований и спасения, которое Леви начал со своей депортации как еврея, а не как участника Сопротивления, не согласовывалось с возвышенными версиями итальянцев о общенациональном антифашистском сопротивлении.

Это произведение было опубликовано маленьким издательством тиражом всего 2500 экземпляров, большинство из которых остались непроданными на складе во Флоренции и были уничтожены большим наводнением двадцать лет спустя. Мемуары Леви «Человек ли это?», вышли в свет в Британии лишь в 1959 году, где продали лишь несколько сотен экземпляров (американское издание под названием «Выживание в Аушвице», которое вышло через двадцать лет, также не продавалось). «Галлимар», престижное французское издательство, долгое время удерживалось от покупки любых книг Леви; только после его смерти в 1987 году его работа и ее значимость стали приобретать во Франции признание. Поэтому Примо Леви в течение многих лет оставался практически неслышимым: его никто не слушал. В 1955 году он отметил, что говорить о лагерях стало «бестактно» — «можно нарваться на обвинение в непристойной показушности или в выставлении себя жертвой». Джулиана Тедески, которая также пережила Аушвиц, говорила о том же: «Я встречала людей, которые ничего не хотели знать, потому что, в конце концов, итальянцы также страдали, даже те, кто не был в лагерях... Они говорили: «Ради бога, это уже в прошлом», — и я долго молчала»».

Даже в Великобритании о Холокосте не упоминали публично. Подобно тому, как символом концлагеря для французов был Бухенвальд с четко обустроенными отделами для политических заключенных-коммунистов, в послевоенной Британии знаковым образом нацистского лагеря стал не Аушвиц, а Берген-Бельзен (который освободила британская армия); а полумертвых узников, которых снимали и показывали в новостных выпусках в кино в конце войны, обычно не называли евреями.[557] В послевоенной Британии евреи также старались не привлекать к себе внимания, и держать свои воспоминания при себе. В 1996 году, описывая свое английское детство в качестве сына выживших в лагерях, Джереми Адлер вспоминал, что, хотя дома не существовало табу на обсуждение Холокоста, эта тема оставалась закрытой повсюду: «Мои друзья могли похвастаться тем, как папа сражался с Монти[558] в пустыне. Но о том, что пережил мой отец, говорить было не разрешено. До недавнего времени этому опыту не было места. На прохождение публичного цикла от подавления к одержимости темой Холокоста в Британии понадобилось около пятидесяти лет»».[559]

Оглядываясь назад, я понимаю, что всеобщий характер пренебрежения является наиболее поразительным. Холокост евреев был изгнан из памяти не только в тех местах, где действительно были веские причины не думать об этом — например, в Австрии (которая имела только одну десятую населения довоенной Германии, но из которой происходил каждый второй охранник концлагерей) или в Польше; но и в Италии, где у большинства нации не было причин для стыда на этот счет, или в Великобритании, где в целом военное время вспоминали с гордостью и даже некоторой ностальгией. Быстрое начало холодной войны, конечно, способствовало этому.[560] Но были и другие причины. Большинство европейцев не связывали Вторую мировую войну с евреями (за исключением тех случаев, когда их в ней обвиняли), а любое предположение, что страданиям евреев может быть отведено видное место, вызвало глубокое возмущение.

Холокост был лишь одной из многих вещей, которые люди хотели забыть: «В сытые послевоенные годы... европейцы спрятались за коллективной амнезией» (Ханс-Магнус Энценсбергер[561]). После компромиссов с фашистскими администраторами и оккупационными силами, сотрудничеством с военными учреждениями и руководителями, личных унижений, материальных трудностей и личных трагедий миллионы европейцев имели собственные веские основания отвернуться от недавнего прошлого или даже подкорректировать воспоминания. То, что французский историк Анри Руссо позднее назвал «синдромом Виши» — растянутый на десятилетия сложный процесс признания того, что произошло во время войны, и общее желание стереть воспоминания или же изменить их так, чтобы они не разрушали хрупкие связи послевоенного общества, — никоим образом не касалось только Франции.

Каждая оккупированная страна в Европе развила свой собственный «синдром Виши». Например, мытарства итальянцев во времена войны — как внутри страны, так и в лагерях для военнопленных — отвлекали внимание от страданий, которых итальянцы нанесли другим: например, на Балканах или в итальянских африканских колониях. Истории, которые нидерландцы или поляки рассказывали самим себе про войну, десятилетиями поддерживали в стране национальный образ: голландцы, в частности, придают большое значение своему имиджу как нации, которая сопротивлялась, забывая при этом, насколько это возможно, что 23 000 голландцев добровольно вступили в Войска СС: самый большой контингент из Западной Европы. Даже Норвегии каким-то образом пришлось переварить память о том, что каждый пятый ее офицер добровольно вступил в нацистскую партию Видкуна Квислинга «Национальное единство» до или после апреля 1940 года. Но в то время как освобождение, сопротивление и депортации — и даже героические поражения вроде Дюнкерка или Варшавского восстания 1944 года — можно было как-то использовать для компенсационного национального мифотворчества, в Холокосте не было ничего пригодного для использования»[562].

В определенном смысле немцам было даже легче осознать и признать масштаб их преступления. Конечно, не сразу: мы помним, как провалилась «денацификация». Преподавание истории в первые годы Федеративной Республики завершалось на периоде Германской империи. За редким исключением государственных деятелей вроде Курта Шумахера, который еще в июне 1947 года предупреждал своих сограждан, что им лучше «раз и навсегда научиться говорить о евреях в Германии и в мире», публичным лицам в Германии в сороковых и пятидесятых годах удавалось ни словом не упомянуть «Окончательное решение». Американский писатель Альфред Казин отметил, что для его студентов в Кельне в 1952 году «...война завершилась. О войне не надо было вспоминать. Мои студенты не произнесли ни одного слова о войне». Когда западные немцы оглядывались на прошлое, то видели воспоминания о своих собственных страданиях: согласно опросам, которые проводили в конце пятидесятых, абсолютное большинство называло послевоенную союзническую оккупацию «худшим временем в их жизни».

Как уже предсказывали некоторые наблюдатели в 1946 году, немцы успешно дистанцировались от Гитлера: уклонившись как от наказания, так и от моральной ответственности, предложив Фюрера миру в качестве козла отпущения. Действительно тем, что Гитлер натворил, сильно возмущались — но скорее из-за беды, которую он навлек на головы немцев, чем за то, что он и немцы совершили в отношении других. Нацеливание на евреев, как казалось многим немцам в эти годы, было не столько величайшим преступлением Гитлера, сколько его самой большой ошибкой: в ходе опроса 1952 года почти двое из пяти взрослых в Западной Германии не колеблясь сообщили интервьюерам, что, по их мнению, для Германии было бы «лучше», если бы на ее территории не было евреев.

Такому отношению способствовало то, что почти все напоминания о нацистских зверствах находились далеко; нацисты продуманно расположили главные лагеря смерти далеко от «старого рейха». Не то чтобы близкое расположение само по себе было гарантией чуткости. То, что Дахау был расположен в пригороде Мюнхена, и из центра города до него можно было доехать на трамвае, не углубляло у местного населения осознание того, что там происходило: в январе 1948 года баварский парламент единодушно проголосовал за то, чтобы реорганизовать этот нацистский лагерь в «Arbeitslager», лагерь принудительного труда для «лентяев и асоциальных элементов». Ханна Арендт, приехав в Германию в 1950 году, отметила: «Всюду заметно, что никто не реагирует на то, что произошло, но трудно сказать, что это — сознательный отказ оплакивать погибших или проявление собственно эмоциональной несостоятельности». В 1955 году франкфуртский суд оправдал некоего доктора Петерса, генерального менеджера компании, которая поставляла СС газ Циклон-Б, на тех основаниях, что не было «достаточного количества доказательств того, что его использовали для убийства депортируемых».

В то же время немцы — единственные во всей Европе — не могли отрицать того, что они сделали с евреями. Они могли пытаться не говорить об этом; могли подчеркивать свои собственные страдания; могли перекладывать вину на «горстку» нацистов. Но не могли уклониться от ответственности за преступление геноцида, переложив ее на кого-то другого. Даже Аденауэр, хотя он публично ограничивался выражением сочувствия еврейским «жертвам», никогда не называя тех, кто их преследовал, был вынужден подписать договор о возмещении ущерба с Израилем. И несмотря на то, что ни британцы, ни французы, ни даже сами итальянцы не проявляли никакого интереса к мемуарам Примо Леви, «Дневник Анны Франк» (надо признать, написанный более доступно) стал рекордным бестселлером среди книг в бумажной обложке в истории Германии, разойдясь тиражом свыше 700 тысяч экземпляров по состоянию на 1960 год.

Серия судебных процессов, вызванных запоздалыми расследованиями немецких преступлений на Восточном фронте, стали спусковым крючком для немецкого самоанализа. Начавшись в Ульме в 1958 году с разбирательств против членов «Групп воздействия» военного времени, за которыми последовали арест и судебное преследование Адольфа Эйхмана, и завершившись франкфуртскими процессами над охранниками Аушвица в период с декабря 1963 по август 1965 года, эти процессы стали первой за все послевоенное время возможностью для бывших заключенных публично заговорить о том, что они пережили. В то же время двадцатилетний срок давности Федеративной Республики за убийство был продлен (хотя еще не отменен).

В значительной степени к такой смене настроений привела волна антисемитского вандализма в конце 1950-х годов и рост очевидности того, что молодые немцы абсолютно ничего не знают про Третий рейх: их родители ничего им не рассказывали, а учителя избегали этой темы. Начиная с 1962 года, десять западногерманских земель объявили, что теперь история 1933-1945 годов, в том числе истребление евреев, станет обязательным предметом во всех школах. Следовательно предположение Конрада Аденауэера, которое он сделал сразу после войны, вывернули наизнанку: здоровье немецкой демократии теперь требовало того, чтобы о нацизме помнили, а не забыли. И все больше внимания уделялось геноциду и «преступлениям против человечности», а не «военным преступлениям», с которыми до сих пор в первую очередь ассоциировался национал-социализм. Новому поколению предстояло осознать природу и масштабы нацистских злодеяний. Популярные журналы вроде «Stern» и «Quick» больше не могли преуменьшать значимости лагерей так, как в 1950-х, или петь оды «хорошим» нацистам. Общество начало понемногу узнавать о неприемлемости и непристойности недавнего немецкого прошлого.

Это изменение не следует преувеличивать. В шестидесятых и западногерманский канцлер (Кизингер), и федеральный президент (Ганс Любке) были бывшими нацистами — вопиющее противоречие в представлениях о себе Боннской республики. Одним делом было сказать правду о нацистах, а совсем другим — признать коллективную ответственность немецкого народа: об этом большинство политического класса Германии все еще хранило молчание. Кроме того, несмотря на то, что количество западных немцев, которые считали, что Гитлер стал бы одним из величайших государственных деятелей Германии, «если бы не война», уменьшилось с 48% в 1955 году до 32% в 1967-м, последние цифры (пусть они и представляли преимущественно ответы старших респондентов) вряд ли были обнадеживающими.

Настоящая трансформация произошла в следующем десятилетии. Серия событий — Шестидневная арабо-израильская война 1967 года, канцлер Брандт, опустившийся на колени у мемориала Варшавского гетто, убийство израильских спортсменов на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене и, наконец, показ по немецкому телевидению минисериала «Холокост» в январе 1979 года — объединились, чтобы поставить евреев и их страдания во главу немецкой общественной повестки дня. Из них телесериал был, безусловно, самым важным. Чистый продукт американского коммерческого телевидения — с простой историей, в основном двухмерными персонажами и повествованием, которое должно вызывать максимальное эмоциональное потрясение — «Холокост» (как было отмечено в главе 14) возненавидели и презирали европейские кинематографисты от Эдгара Райца до Клода Ланцманна, которые обвиняли его в том, что он превратил немецкую историю в американскую мыльную оперу и сделал доступным и понятным то, что всегда должно оставаться невыразимым и непроницаемым.

Но именно из-за этих ограничений сериал имел такой эффект. Четыре вечера подряд его показывали по западногерманскому национальному телевидению, и его посмотрели около двадцати миллионов зрителей — более чем половина взрослого населения. Его показ также случайно совпал по времени с судебным процессом над бывшими тюремщиками лагеря смерти Майданек: это напоминало зрителям о том, что дело еще не завершено. Влияние на общество было огромным. Пять месяцев спустя Бундестаг проголосовал за отмену срока давности за убийство (хотя следует отметить, что среди тех, кто голосовал против, был будущий канцлер Гельмут Коль). Отныне немцы будут одними из самых информированных европейцев по вопросу о Холокосте и на переднем крае всех усилий по поддержанию осведомленности общественности об исключительном преступлении их страны. Если в 1968 году Дахау посетила всего 471 школьная группа, то к концу семидесятых их ежегодное число значительно превысило пять тысяч.

Знания — и публичное признание — о том, что немцы сделали с евреями за сорок лет до того, стало значительным продвижением вперед; но определение места этих событий в немецкой и европейской истории, как продемонстрировало «столкновение историков» в восьмидесятых, было тяжелой и неразрешенной дилеммой. Некоторым консервативным историкам, среди которых был почтенный ученый Эрнст Нольте, не нравилось требование относиться к Гитлеру, его движению и его преступлениям, как к уникальным и единственным в своем роде. Если мы хотим понять нацизм, утверждали они, мы должны рассматривать его в контексте его времени и места. По мнению Нольте, возникновение национал-социализма и некоторых из его самых причудливых проявлений стали прежде всего ответом на большевизм: они подражали и в определенной степени копировали пример Ленина и его преемников. Это не умаляет преступлений нацизма, утверждал Нольте в своей печально известной статье в «Frankfurter Allgemeine Zeitung» в июне 1986 года, но без большевистского прецедента их невозможно полностью объяснить. Пришло время пересмотреть нацистскую эпоху, поместив Холокост в более широкий контекст современных геноцидов.

Ответ Нольте поступил прежде всего от Юргена Хабермаса, который, как и Энценсбергер, Гюнтер Грасс и другие представители «скептического поколения», был достаточно взрослым, чтобы помнить нацизм и, следовательно, с большим подозрением относился к любой попытке «ограничить» ответственность Германии. «Чепуха», — ответил Хабермас, — «в том-то и дело, что нацизм нельзя «поставить в контекст» или «историзировать»: это соблазн, которому ни один немец никогда не будет иметь права поддаться». Преступление нацистов — немецкое преступление — было уникальным: уникальным по своему масштабу, уникальным по своим амбициям, уникальным по своему неисчерпаемому злу. Контекстуализация в том смысле, в котором ее предлагал Нольте, с неявной релятивизацией немецкой ответственности, которая неизбежно должна была последовать, была просто запрещена.

Но бескомпромиссный подход Хабермаса устанавливал такую планку, что вряд ли можно было ожидать, что большинство его сограждан (в частности историков, для которых сравнение и контекст — это основа их дисциплины) долго смогут ее удерживать. Новая актуальность Холокоста в общественной дискуссии, — которая достигла апогея в девяностых, кульминацией которой в девяностых годах стали многочисленные проявления официального раскаяния за прошлые грехи, а немцы погрузились в то, что писатель Петер Шнайдер назвал «своего рода праведным самобичеванием», не могло длиться вечно. Добиваться от каждого нового поколения немцев того, чтобы они вечно жили в тени Гитлера, настаивать, чтобы они приняли ответственность за память об уникальной вине Германии и сделали ее ключевым мерилом их национальной идентичности, было наименьшим, чего можно было требовать, но слишком многим, чтобы этого ожидать.

В других странах Западной Европы процесс вспоминания и признания сначала должен был преодолеть эгоистичные местные заблуждения: обычно это происходило в пределах двух поколений и отнимало много десятилетий. В Австрии, где «Холокост» показали по телевидению через два месяца после трансляции в Германии, но где он и близко не произвел подобного впечатления, (некоторые) австрийцы начали серьезное, но до сих пор не завершеное исследование нацистского прошлого своей страны только тогда, когда в середине 1980-х оказалось, что президент Австрии Курт Вальдхайм был причастен к жестокой оккупации Югославии вермахтом. На самом деле то, что Вальдгайм ранее занимал должность генерального секретаря ООН и никто в международном сообществе не интересовался его деятельностью во время войны, подогревало подозрения многих австрийцев, что их заставляют придерживаться более высоких стандартов, чем кого бы то ни было. Наконец, в Австрии после войны канцлером стал еврей (социалист Бруно Крайський), и это уже превосходило все, что можно было сказать о немцах.

Но от австрийцев никто многого и не ожидал. Их, в основном, безоблачные отношения с недавней историей (в 1990 году почти 40% австрийцев все еще считали, что их страна — жертва, а не сообщник Гитлера, а 43% думали, что нацизм имеет и хорошие, и плохие стороны») лишь подтверждали их собственные и чужие предубеждения.[563] Другое дело — сосед Австрии по альпийскому региону, Швейцария. На протяжении четырех десятилетий после 1945 года Швейцария обеспечивала себе душевное спокойствие за свои деяния военного времени. Все не просто забыли о том, что Швейцария прилагала значительные усилия, чтобы не впускать евреев: в популярной литературе и в кино страну всегда изображали как безопасную и гостеприимную гавань для всех преследуемых, кто мог добраться до ее границ. Швейцарцы наслаждались чистой совестью и завистливым восхищением мира.

На самом деле, к 1945 году швейцарцы приняли всего 28 000 евреев — семь тысяч из них до начала войны. Беженцам военного времени было отказано в разрешении на работу — им была оказана поддержка за счет платежей, взимаемых с богатых жителей-евреев. Только в июне 1994 года власти Берна официально признали, что просьба Швейцарии (направленная в Берлин в октябре 1938 года) ставить букву «J» в паспортах всех немецких евреев — для более успешного их сдерживания — была актом «неприемлемой расовой дискриминации». Если бы на этом швейцарские проступки заканчивались, много шумихи не было бы; Лондон и Вашингтон никогда не требовали идентификационных меток в еврейских паспортах, но когда речь шла о спасении еврейских беженцев, Британии и Америке вряд ли было чем гордиться. Но швейцарцы зашли значительно дальше.

Как стало очевидно во время официальных расследований, проведенных в 1990-е годы, Швейцария не только контрабандой ввозила награбленное золото и обеспечивала существенное содействие Германии (см. Главу 3); швейцарские банки и страховые компании также сознательно присваивали неприлично большие суммы, которые принадлежали евреям, которые имели там счета, или претендентам на страховые полисы в случае гибели их родственников. По секретному послевоеннму соглашению с коммунистической Польшей, которое впервые обнародовали в 1996 году, Берн даже предлагал переписать банковские счета мертвых польских евреев на новую власть в Варшаве в обмен на выплату возмещения швейцарским банкам и предприятиям, которые отобрали коммунисты.[564] Как только начали появляться такие свидетельства, блестящая репутация страны посыпалась, и никакое количество (неохотно выданных) возмещений и выплат из «фондов жертв» не сможет быстро ее улучшить. Редакция немецкой газеты «Die Zeit», в колонке от 13 сентября 1996 года изрядно позлорадствовала, что наконец Швейцарию накрыла «длинная тень Холокоста». Но это была правда.

Несколько раньше и по местной инициативе дискредитация коснулась и безупречного образа Нидерландов периода войны (ведь считалось, что там почти все вступали в «сопротивление» и изо всех сил пытались помешать немецким планам). К середине 1960-х многотомные официальные истории Второй мировой войны предоставляли подробную информацию о том, что происходило в Нидерландах во время войны, включая депортациями, но тщательно избегали данных о том, кто, как и почему был причиной еврейской катастрофы. В любом случае, их мало кто читал. Но в апреле 1965 года нидерландский историк Якоб Прессер опубликовал «Уничтожение» — первую полную историю уничтожения голландского еврейства; только в 1965 году она разошлась тиражом в 100 тысяч экземпляров и вызвала бурю общественного интереса к этой теме.

Вскоре после этого хлынул шквал телевизионных документальных фильмов и других программ о военной оккупации (один из них, «Оккупация», показывали на протяжении более двадцати лет), в то же время изменилась и позиция правительства. В 1965 году нидерландское правительство впервые предложило свое участие в создании мемориала в Освенциме, хотя прошло еще семь лет, прежде чем Нидерланды, наконец, согласились выплатить евреям, которые пережили депортацию, пенсию, которую предоставляли участникам Сопротивления и другим жертвам нацизма с 1947 года.

Как и в Германии, толчком интереса голландцев к их туманному прошлому были израильские и немецкие судебные процессы начала 1960-х годов. В Нидерландах, как и в других странах, послевоенное поколение бэби-бумеров интересовалось недавней историей и не очень верило той ее версии, которую им рассказывало — или, скорее, не рассказывало — «молчаливое поколение» их родителей. Общественные изменения шестидесятых помогли пробить стену официального молчания об оккупации: разрушение социальных и сексуальных табу, что в некоторых частях Нидерландов, в частности в Амстердаме, имело глубоко разрушительные последствия до сих пор консервативного общества, и повлекло недоверие к другим принятым практикам и культурным обычаям. Для нового поколения читателей, основной текст голландского Холокоста — дневник Анны Франк — теперь читался в совершенно ином свете: Анна и ее семья, в конце концов, были преданы немцам своими голландскими соседями.

К концу века 1940-1945 годы стали наиболее подробно изучаемым периодом в истории Нидерландов. Но несмотря на то, что правда об участии голландцев в выявлении, арестах, депортациях и смерти их еврейских сограждан впервые стала известна общественности в шестидесятых, понадобилось много времени, прежде чем удалось постичь его истинное значение: глава государства — королева Беатрикс — публично признала трагедию нидерландских евреев лишь в 1995 году, во время визита в Израиль. Похоже, реальное осознание пришло только в середине 1990-х, когда все увидели, как вооруженные нидерландские миротворцы ООН спокойно отошли в сторону, позволив сербским ополченцам захватить и убить семь тысяч мусульман в Сребренице. Наконец могла начаться национальная дискуссия, которую так долго откладывали, относительно цены, которую голландцы заплатили за свое наследие порядка, сотрудничества и послушания.

В свою защиту голландцы — собственно, как и бельгийцы, норвежцы, итальянцы (после сентября 1943 года) и большая часть оккупированной Восточной Европы, могли бы заявить, что, каким бы позорным ни было сотрудничество отдельных бюрократов, полицейских и других с оккупационными властями, инициатива всегда исходила сверху: от немцев. Это не совсем так, как когда-то считали, и в некоторых местах, в частности на территориях Словакии или Хорватии (или Венгрии в последние месяцы войны), где местные марионеточные правительства воплощали свои преступные планы, было правдой лишь наполовину. Но в оккупированной Западной Европе, за одним удивительным исключением, не было ни признанных населением местных режимов, ни якобы легитимных национальных правительств, которые имели власть, а значит, несли полную ответственность за то, что происходило. Немцы не смогли бы сделать то, что они сделали в оккупированной Норвегии, Бельгии или Нидерландах, если бы не сотрудничество со стороны местного населения (евреи выжили в одной-единственной стране — Дании, где не пошли на сотрудничество). Но во всех этих случаях именно немцы отдавали приказы.

Исключением, конечно, является Франция. И именно вымученная, долго отрицаемая и последовательно замалчиваемая память о войне во Франции — о режиме Виши и его соучастнической, активной роли в нацистских проектах, прежде всего в «Окончательном решении», — затмила все послевоенные усилия Европы по примирению со Второй мировой войной и Холокостом. Не то чтобы Франция вела себя хуже всех. До 1989 года Париж — по причинам, обсуждаемым в этой книге, — все еще был интеллектуальной и культурной столицей Европы: возможно, в большей степени, чем когда-либо со времен Второй империи. Франция также была на сегодняшний день самым влиятельным государством в континентальной Западной Европе, благодаря замечательным достижениям Шарля де Голля в восстановлении своей страны на международной властной арене. И именно Франция — французские государственные деятели, французские институты и французские интересы — была движущей силой проекта континента, объединенного на французских условиях. До тех пор, пока Франция не решалась взглянуть в глаза своему прошлому, над новой Европой нависала тень — тень лжи.

Сформулировать проблему Виши довольно просто. Режим маршала Петена был легитимизирован последним парламентом Третьей французской республики в июле 1940 года; таким образом, это был единственный режим, который действовал во время войны и мог претендовать на какую-то преемственность, пусть и фальшивую, с довоенными демократическими институтами. По крайней мере, до конца 1942 года подавляющее большинство французских мужчин и женщин считали Виши и его институты законной властью во Франции. А для немцев Виши был огромным удобством — он избавил их от необходимости устанавливать собственный дорогостоящий оккупационный режим в такой большой стране, как Франция, и в то же время обеспечивал их всем, что им было нужно от такого режима: согласие на поражение, «военные репарации», сырье, дешевая рабочая сила… и многое другое к тому же.

Ибо Виши сделал больше, чем просто приспособил себя и своих подданных к поражению Франции и управлял своей страной для удобства Германии. Под руководством Петена и его премьер-министра Пьера Лаваля Франция инициировала собственные совместные проекты: как известно, введение в 1940 и 1941 годах «еврейских законов» без какого-либо давления Германии, а также договоренность, в соответствии с которой французские власти сами должны были арестовывать еврейское население страны (начиная со многих евреев иностранного происхождения, проживающих там), чтобы выполнить квоты, требуемые нацистскими властями. В результате этого успешного утверждения французской административной автономии большинство депортированных евреев из Франции даже не видели иностранной униформы, пока их не передали немцам для окончательной пересылки в Освенцим с железнодорожной станции в Дранси (к северу от Парижа). До тех пор все дело было в руках французов.

После освобождения, несмотря на все обличения, обрушившиеся на Петена и его сообщников, роль его режима в Холокосте практически никогда не упоминали, а французская послевоенная власть — и подавно. Дело было не только в том, что французы успешно загнали «Виши» в уголок национальной памяти и там его законсервировали. Они просто не видели связи между Виши и Освенцимом. Виши предал Францию. Соучастники совершили измену и военные преступления. Но «преступления против человечности» не входили во французский юридический лексикон. Они были делом немцев.

Двадцать лет спустя ситуация не изменилась. Когда автор этих строк в конце шестидесятых изучал историю Франции в Великобритании, в научной литературе о Франции Виши — в той, что была в наличии, — не уделяли практически никакого внимания «еврейскому» измерению. «Вишистские исследования» во Франции и в других странах сосредоточивались на вопросе, был ли режим Петена «фашистским», или «реакционным» и в какой мере он представлял преемственность или разрыв с республиканским прошлым страны. Существовала даже уважаемая школа французских историков, которые утверждали, что петенский «щит» защитил Францию от «полонизации» — так, будто Гитлер когда-то собирался обращаться со своими западными завоеваниями с такой же варварской жестокостью, как и с восточными. Ни в историографии, ни в публичном пространстве все еще даже не просматривалось никакого сомнения в мифе героического всенародного сопротивления.

Единственная уступка, на которую французские власти в те годы смогла пойти, учитывая изменений настроений за рубежом, произошла в декабре 1964 года, когда Национальная ассамблея с опозданием ввела категорию «преступления против человечности» (впервые определены в Лондонских соглашениях 8 августа 1945 года) во французское законодательство и объявила их не имеющими срока давности. Но это никак не было связано с Виши. Это было реакцией на процесс Освенцима, проходивший тогда во Франкфурте, и имело целью способствовать дальнейшему преследованию на французской территории лиц (немцев или французов) за их прямое участие в нацистских планах уничтожения. То, насколько официальная власть была далека от того, чтобы снова поднять вопрос французской коллективной ответственности, стало очевидно в 1969 году, когда правительство запретило показ фильма «Скорбь и жалость» Марселя Офюльса на французском телевидении.

Документальный фильм Офюльса об оккупации в городе Клермон-Ферран в Центральной Франции основывался на интервью с французами, британцами и немцами. В нем почти ничего не было о Холокосте и очень мало о Виши: он был посвящен распространенной продажности и ежедневной коллаборации военных лет. Офюльс заглядывал за кулисы корыстной послевоенной истории Сопротивления. Но даже это было слишком для властей последних лет правления де Голля. И не только для власти. Когда фильм, наконец, через два года показали — и не на национальном телевидении, а в маленьком кинотеатре в парижском Латинском квартале, — одна женщина среднего возраста, выйдя из кинотеатра, сказала: «Позорно, но чего еще ждать? Офюльс же еврей, не так ли?».

Стоит обратить внимание, что только во Франции прорыв к более честному погружению в военную историю произошел благодаря работе историков-иностранцев, двое из которых — Эбергард Экель из Германии и Роберт Пакстон из США, авторы выдающихся работ, вышедших в конце 1960-х — середине 1970-х — были первыми, кто использовал германские источники, чтобы продемонстрировать, какой процент преступлений Виши было совершено по инициативе Франции. Это была не та тема, к которой мог бы обратиться любой местный историк: через тридцать лет после освобождения Франции национальные чувства все еще были очень уязвимы. Аж в 1976 году, узнав о деталях выставки в честь французских жертв Освенцима Министерство по вопросам ветеранов выдвинуло требование относительно некоторых изменений: именам в списке «недоставало надлежащего французского звучания».

Как это часто бывало во Франции в те годы, такие настроения вызвала скорее ущемленная гордость, чем неприкрытый расизм. Еще в 1939 году Франция была крупной международной державой. Но за короткие тридцать лет она потерпела сокрушительное военное поражение, унизительную оккупацию, кроваво и позорно потеряла две свои колонии и (в 1958 году) пережила смену режима, который состоялся почти как переворот. Великая нация пережила с 1914 года так много потерь и унижений, что в ней глубоко запечатлелась компенсаторная склонность выпячивать национальную гордость при каждом удобном случае. Бесславные (как минимум) эпизоды лучше было отправить в дыру памяти. В конце концов, французы спешили оставить в прошлом не только Виши — никто не хотел говорить об «грязных войнах» в Индокитае и Алжире, а еще меньше — о пытках, которые там применяла армия.

В этом аспекте уход де Голля от власти мало что изменил, несмотря на то, что младшее поколение французов и француженок проявляли незначительный интерес к национальной славе и не вкладывало личных средств в мифы, окружающие недавнюю историю Франции. В последующие годы французы, безусловно, стали более осведомлены в вопросе Холокоста и более чувствительны к страданиям евреев в целом — отчасти из-за возмущения, которое всколыхнула печально знаменитая пресс-конференция де Голля 27 ноября 1967 года после победы Израиля в Шестидневной войне, когда французский президент отозвался о евреях как о «самоуверенном и властном народе». А документальный фильм «Шоа», снятый французским режиссером Клодом Ланцманном в 1985 году, произвел ошеломляющее впечатление на французских зрителей, несмотря на то (или благодаря тому), что в нем речь шла почти исключительно об истреблении евреев на Востоке.

Но даже несмотря на то, что французские историки, двигаясь в фарватере своих зарубежных коллег, уже установили безоговорочную всеобъемлющую ответственность военного режима Франции за судьбу депортированных с французской земли евреев, официальная государственная позиция так и не изменилась. От Жоржа Помпиду (президента в 1969-1974 годах), на протяжении правления Валери Жискара д’Эстена (1974-1981) и Франсуа Миттерана (1981-1995) линия оставалась той же: пусть все, что было совершено при режиме Виши или режимом Виши, это было делом Виши. Так, возможно, Виши имел место во Франции и был делом рук некоторых французов. Но то был авторитарный режим, вынесенный за скобки истории Французской республики. Другими словами, Виши не был Францией, а следовательно, государственная совесть Франции была чистой.

Президент Миттеран, последний французский глава государства, который встретил Вторую мировую войну в взрослом возрасте (он родился в 1916 году), имел особые причины на то, чтобы настаивать на этой казуистике. Как бывший государственный служащий режима Виши Миттеран построил свою дальнейшую политическую карьеру в большой степени благодаря тому, что скрывал неоднозначности собственной биографии, а также проецируя их на страну в целом. Он тщательно избегал любых упоминаний о Виши во время публичных событий; и несмотря на то, что Миттеран никогда не отказывался вслух говорить о Холокосте в общем — будь то в Иерусалиме в 1982 году, в своей стране по случаю пятидесятой годовщины ареста 12884 парижских евреев в июле 1942 года, — он никогда не позволял себе даже намека на то, что французы имели в этом деле неуплаченные долги.

Установленое Миттераном табу, которому он неотступно следовал и которое точно забрал бы с собой в могилу, наконец нарушил (как часто бывало в таких случаях) ряд судебных процессов. В 1994 году, после почти пятидесяти лет в бегах, поймали и отдали под суд активиста милиции Виши Поля Тувье за убийство семи французских евреев в июне 1944 года возле Лиона. Сам по себе Тувье был неважен: он был винтиком в механизме Виши и сотрудником Клауса Барбье, главы Гестапо в Лионе, которого схватили и осудили в 1987 году. Но суд над Тувье и свидетельство о сотрудничестве властей Виши с Гестапо, а также ее роли в депортации и убийстве евреев, служили чем-то вроде заменителя других процессов, которые так и не состоялись: в частности над Рене Буске, старшим чиновником полицейской администрации в режиме Виши. Судебное преследование Буске, который в 1942 году лично вел переговоры с немецкими властями о выдаче евреев, могло стать для Франции случаем посмотреть в глаза правде о Виши. И не только Виши, поскольку Буске много десятилетий счастливо прожил в послевоенной Франции под защитой высокопоставленных друзей, должностных лиц, включая самого Миттерана. Но прежде чем предстать перед судом, Буске случайно погиб от рук какого-то «сумасшедшего») в июне 1993 года.

После осуждения Тувье и в отсутствие Буске французская судебная система наконец нашла в себе мужество (после смерти Миттерана) обвинить, арестовать и привлечь к ответственности другую крупную фигуру, Мориса Папона. Бывший когда-то министром правительства и начальником полиции Парижа при де Голле, Папон был назначен генеральным секретарем административного района Бордо во время войны. Это была чисто бюрократическая должность, и его пребывание в Бордо на службе у Петена не оказалось препятствием для успешной послевоенной карьеры Папона в качестве государственного служащего. Однако, находясь в Бордо, Папон был непосредственно ответственен за санкционирование ареста и отправки евреев региона в Париж, а оттуда в депортацию. Именно за это — теперь определяемое французским законодательством как преступление против человечности — он был отдан под суд в 1997 году.

Процесс Папона, который длился шесть месяцев, не выявил никаких новых доказательств — за исключением, возможно, самого человека, который продемонстрировал поразительное отсутствие сожаления или раскаяния. И, конечно, суд опоздал на пятьдесят лет: слишком поздно было наказывать восьмидесятилетнего Папона за его преступления слишком поздно было мстить за его жертв; и слишком поздно спасать честь его страны. Ряд французских историков, вызванных для дачи показаний в качестве свидетелей-экспертов, отказались явиться. Их задача, настаивали они, состояла в том, чтобы рассказать и объяснить, что произошло во Франции пятьдесят лет назад, а не использовать это знание для уголовного преследования.[565] Но тем не менее суд был поучительным. Он окончательно продемонстрировал, что тонкой грани между «Виши» и «Францией», которую так старательно проводили все от де Голля до Миттерана, никогда не существовало. Папон был французом, который служил режиму Виши, а позже — Французской республике: власть и первого, и второго была прекрасно знакома с его деятельностью в префектуре Бордо, и ее это абсолютно не волновало.

К тому же Папон был такой не один: подобных личностей и историй было на самом деле предостаточно. Как и многие другие, все, что он сделал, — это подписывал смертные приговоры людям, которых он никогда не знал и к судьбе которых был равнодушен. Самое интересное в случае Папона (и Буске) — то, почему французским властям понадобилось почти пятьдесят лет, чтобы обнаружить их в своей среде, и почему в конце века лед молчания наконец тронулся. Этому есть много объяснений, и не все они положительно характеризуют французский политический класс или национальные СМИ. И, пожалуй, наиболее верное объяснение состоит в том, что прошло время, а также в психологическом эффекте ощущение конца эпохи.

Пока Франсуа Миттеран оставался у власти, он был персональным воплощением национальной несостоятельности открыто говорить о позоре оккупации. Когда его не стало, все изменилось. Его преемнику, Жаку Шираку, в 1944 году, когда Францию освободили, было только одиннадцать. В течение нескольких недель после того, как он занял должность, на пятьдесят третью годовщину того самого ареста парижских евреев, в отношении которого Миттеран всегда был так осмотрителен, президент Ширак нарушил пятидесятилетнее табу и впервые открыто признал роль страны в истреблении европейских евреев. Десятилетие спустя, 15 марта 2005 года, в недавно открытом музее Холокоста в Иерусалиме премьер-министр Ширака Жан-Пьер Раффарен торжественно провозгласил: «Франция временами была соучастницей этого позора. Она навсегда связана грехом, который она на себя навлекла».

Под конец ХХ века центральное место Холокоста в западноевропейской идентичности и памяти казалось незыблемым. Бесспорно, оставались отдельные лица и организации — «ревизионисты», — которые и дальше пытались показать, что массового уничтожения евреев не могло быть (хотя они проявляли большую активность в Северной Америке, чем в самой Европе). Но такие люди были сосредоточены на крайней политической обочине, а то, что они настаивали на технической невозможности геноцида, служило бессознательным признанием всей чудовищности нацистского преступления. Однако то, что теперь европейцы в знак искупления всегда и везде признавали, изучали и чтили память о своих погибших евреях, создавало другие риски.

Во-первых, всегда существовала опасность ответной реакции. Иногда даже основные немецкие политики время от времени выражали разочарование бременем национальной вины — еще в 1969 году баварский христианский социальный лидер Франц-Йозеф Штраус публично выразил мнение о том, что «народ, достигший таких замечательных экономических успехов, имеет право больше не слышать об «Освенциме»». Конечно, политики имели свои причины.[566] Что, возможно, больше свидетельствовало о грядущем культурном сдвиге, так это широко распространенное в начале двадцать первого века стремление вновь открыть вопрос о страданиях немцев, после многих лет общественного внимания к жертвам евреев.

Художники и критики — среди них Мартин Вальсер, современник Хабермаса и влиятельный голос в литературе послевоенной Федеративной Республике — теперь начали говорить о еще одном «неуправляемом прошлом»: не уничтожение евреев, а недооцененную другую сторону недавней истории Германии. Почему, спрашивали они, после всех этих лет мы не должны говорить о сожжении немецких городов или даже о неприятной правде, что жизнь в гитлеровской Германии (для немцев) была вполне приятной, по крайней мере, до последних лет Второй мировой войны? Потому что мы должны говорить вместо этого о том, что Германия сделала с евреями? Но мы говорили об этом десятилетиями; это стало рутиной, привычкой. Федеративная Республика является одной из наиболее признанных филосемитских наций в мире; как долго мы (немцы) должны оглядываться через плечо? Новые книги о «преступлениях союзников» — бомбардировке Дрездена, сожжении Гамбурга и потоплении кораблей с немецкими беженцами (тема романа Гюнтера Грасса «Траектория краба», 2002) — продавались огромными тиражами.

Во-вторых, вновь обретенная значимость Холокоста в официальных отчетах о прошлом Европы несла в себе опасность искажения иного рода. Ибо действительно неприятная правда о Второй мировой войне заключалась в том, что то, что произошло с евреями между 1939 и 1945 годами, было далеко не так важно для большинства главных героев, как хотелось бы считать позже. Если многим европейцам в течение десятилетий удавалось игнорировать судьбу своих еврейских соседей, то не потому, что их снедало чувство вины и они подавляли невыносимые воспоминания. Это было потому, что — за исключением горстки высокопоставленных нацистов — Вторая мировая война не была связана с евреями. Даже для нацистов уничтожение евреев было только частью более амбициозного проекта расовой чистки и переселения.

Понятный соблазн перечитать через пол века знания и ощущения сороковых годов подталкивает переписать историю, поставить антисемитизм в ее центр. В конце концов, как еще мы можем объяснить то, что произошло в Европе в те годы? Но это слишком просто — и в каком-то смысле слишком успокаивающе. Например, причина, по которой Виши был приемлем для большинства французов после поражения 1940 года, заключалась не в том, что им нравилось жить при режиме, который преследовал евреев, а в том, что режим Петена позволял французам продолжать вести свою жизнь в иллюзии безопасности и нормальности и с минимальными нарушениями. То, как режим обращался с евреями, никого не волновало: евреи просто не имели такого значения. И примерно то же самое касалось большинства других оккупированных территорий.

Сегодня такое равнодушие может шокировать — показаться симптомом чего-то глубоко ошибочного в моральном состоянии Европы в первой половине ХХ века. Так же правы и те, кто вспоминает, что в каждой европейской стране были люди, которые видели, что происходило с евреями, и изо всех сил пытались преодолеть равнодушие своих сограждан. Но если не учитывать это равнодушие и предположить, что большинство других европейцев пережили Вторую мировую войну так же, как евреи — как войну на уничтожение, — тогда мы получим еще один слой ложных воспоминаний. В ретроспективе «Освенцим» — это самое важное, что надо знать про Вторую мировую войну. Но в то время так не казалось.

Кроме того, Восточной Европе тоже так не казалось. Для восточных европейцев, которые с опозданием, после 1989 года, освободились от гнета официального толкования Второй мировой войны, которое насаждали коммунисты, западная озабоченность конца века Холокостом евреев несла разрушительные последствия. С одной стороны, Восточной Европе после 1945 года было гораздо больше о чем вспомнить и забыть, чем Западной Европе. В восточной половине Европы было больше евреев, и их было убито больше; большая часть убийств происходила в этом регионе, и многие местные жители принимали в этом активное участие. Но с другой стороны, послевоенные власти в Восточной Европе уделили гораздо больше внимания тому, чтобы стереть всю общественную память о Холокосте. Дело не в том, что ужасы и преступления войны на востоке были преуменьшены — напротив, они неоднократно повторялись в официальной риторике и закреплялись в памятниках и учебниках повсюду. Просто евреи не были частью этой истории.

В Восточной Германии, где бремя ответственности за нацизм было вменено исключительно западногерманским наследникам Гитлера, новый режим выплатил компенсацию не евреям, а Советскому Союзу. В школьных учебниках ГДР Гитлер был представлен как инструмент монополистических капиталистов, которые захватили территорию и начали войны в погоне за интересами крупного бизнеса. «День памяти», который ввел Вальтер Ульбрихт в 1950 году, был посвящен не жертвам Германии, а одиннадцати миллионам погибших «борцов против гитлеровского фашизма». Бывшие концентрационные лагеря на территории Восточной Германии, в частности Бухенвальд и Заксенхаузен, на некоторое время были превращены в «специальные лагеря изоляции» для политических заключенных. Через много лет, после того как Бухенвальд превратился в мемориал, его путеводитель описывал провозглашенные цели «немецкого фашизма» как «уничтожение марксизма, месть за проигранную войну и жестокий террор против всех, кто оказывал сопротивление». В той же брошюре фотографии отбора евреев для казни в Аушвице были подписаны цитатой немецкого коммуниста Эрнста Тельмана: «Буржуазия серьезно относится к своей цели уничтожить партию и весь авангард рабочего класса». Этот текст был удален только после падения коммунизма.

Такую же версию событий можно было найти по всей коммунистической Европе. В Польше невозможно было отрицать или преуменьшать то, что происходило в лагерях уничтожения в Треблинке, Майданеке или Собиборе. Но некоторых из этих мест больше не существовало — немцы приложили невероятные усилия, чтобы стереть их с лица земли, прежде чем бежать от наступающей Красной Армии. И там, где улики действительно сохранились — как в Освенциме, в нескольких километрах от Кракова, второго города Польши, — им постфактум было приписано другое значение. Хотя 93% из около 1,5 миллиона человек, казненных в Аушвице, были евреями, в музее, созданном там послевоенным коммунистическим режимом, жертв пересчитывали только по гражданству: поляки, венгры, немцы и др. Польских школьников действительно провели мимо шокирующих фотографий; им показали груды обуви, волос и очков. Но им не сказали, что большая часть этих вещей принадлежала евреям.

Конечно, было Варшавское гетто, память о жизни и гибели людей в котором действительно увековечили на том месте, где оно было расположено. Но еврейское восстание 1943 года было вытеснено в польской памяти собственным Варшавским восстанием поляков годом позже. В коммунистической Польше, хотя никто и не отрицал того, что немцы сделали с евреями, эта тема мало обсуждалась. «Повторное заключение» Польши в тюрьму при Советах вместе с широко распространенным убеждением в том, что евреи приветствовали и даже способствовали коммунистическому захвату власти, затуманило народные воспоминания о немецкой оккупации. В любом случае собственные страдания поляков во время войны отвлекали их внимание от еврейского Холокоста и в определенной степени конкурировали с ним: проблема «сопоставимой жертвенности» на протяжении многих лет отравляла польско-еврейские отношения. Такое сопоставление всегда было неуместным. Во Второй мировой войне погибло три миллиона поляков (не-евреев); это было пропорционально меньше, чем уровень смертности в некоторых частях Украины или среди евреев, но все равно ужасно много. Впрочем, отличие было. Полякам было сложно выжить при немецкой оккупации, но в принципе возможно. Для евреев существовала теоретическая возможность выжить при немецкой оккупации, но на практике это было нереально.

Там, где местный марионеточный режим сотрудничал со своими нацистскими правителями, его жертвы были должным образом увековечены. Но мало внимания было уделено тому факту, что они в основном были евреями. Были национальные категории («венгры») и, прежде всего, социальные категории («рабочие»), но этнических и религиозных определений старательно избегали. Вторую мировую войну, как мы помним (см. главу 6), определяли и изучали, как войну против фашизма; ее расового измерения не учитывали. После 1968 года правительство Чехословакии даже позаботилось о том, чтобы закрыть пражскую Пинкасову синагогу[567] и закрасить надписи на ее стенах, в которых были указаны имена чешских евреев, убитых в результате Холокоста.

Переписывая недавнюю историю этого региона, послевоенная коммунистическая власть, несомненно, могла рассчитывать на имеющийся запас антисемитизма. То была одна из причин, почему она приложила усилия, чтобы даже постфактум уничтожить такие свидетельства (в семидесятые польские цензоры постоянно запрещали упоминать о межвоенном антисемитизме в стране). Но если восточные европейцы постфактум и уделяли меньше внимания страданиям евреев, то не потому, что им тогда было все равно или они были озабочены собственным выживанием. А потому, что коммунисты сами вызвали достаточно страданий и несправедливости, чтобы образовался новый слой обид и воспоминаний.

В течение 1945-1989 лет через цикл депортаций, арестов, показательных процессов и «нормализаций» прошла почти каждый человек в Советском блоке: он или что-то потерял, или был сопричастен к чужой потери. Квартиры, магазины и другое имущество мертвых евреев или изгнанных немцев, которые кто-то присвоил, очень часто через несколько лет отбирали опять во имя социализма — как следствие, после 1989 года вопрос компенсации прошлых потерь стал безнадежно запутанным в датах. Должны ли выплачиваться компенсации за то, что потеряли люди, когда коммунисты захватили власть? Если делать такие выплаты, то кому? Тем, кто владел имуществом после войны, в 1945 году, и через несколько лет потерял снова? Или потомкам тех, у кого отобрали или украли предприятие или квартиру в какой-то момент между 1938 и 1945 годами? В какой момент? В 1938-м? В 1939-м? В 1941-м? От каждой даты зависели политически чувствительные определения национальной или этнической легитимности, а также морального приоритета.[568]

Кроме того, существовали дилеммы, связанные с историей внутри самого коммунистического периода. Должны ли быть привлечены к ответственности за эти преступления те, кто призвал российские танки подавить Венгерскую революцию 1956 года или Пражскую весну 1968-го? Сразу после революций 1989 года многие считали, что так и должно быть. Но некоторые из их жертв были бывшими коммунистическими лидерами. Кто заслужил внимание потомков: неизвестные словацкие или венгерские крестьяне, которых лишили их имущества, или коммунистические аппаратчики, которые это совершили, но через несколько лет сами стали жертвами режима? Какие жертвы и чья память должны быть в приоритете? Кто должен это определить?

Таким образом, падение коммунизма принесло с собой поток горьких воспоминаний. Жаркие споры о том, что делать с досье секретной полиции, были лишь одним из аспектов этого дела (см. Главу 21). Реальной проблемой было искушение преодолеть память о коммунизме, поменяв «минус» на «плюс» и наоборот. То, что некогда было официальной правдой, теперь подверглось коренной дискредитации, превратившись, так сказать, в официальную ложь. Но такого рода нарушение табу несет в себе свой собственный риск. До 1989 года каждого антикоммуниста считали «фашистом». Но если бы «антифашизм» был просто очередной коммунистической ложью, то сейчас было бы очень заманчиво задним числом с симпатией и даже благосклонностью взглянуть на всех до сих пор дискредитированных антикоммунистов, включая фашистов. Писатели-националисты тридцатых годов девятнадцатого века вернулись в моду. Посткоммунистические парламенты ряда стран приняли постановления, восхваляющие маршала Антонеску в Румынии или его коллег в других странах Балкан и центральной Европы. До недавнего времени их презирали как националистов, фашистов и пособников нацистов, а теперь возносили за их военный героизм (парламент Румынии даже почтил Антонеску минутой молчания).

Другие табу пали вместе с дискредитированной риторикой антифашизма. Роль Красной Армии и Советского Союза теперь можно было обсуждать в ином свете. Недавно освобожденные прибалтийские государства потребовали, чтобы Москва признала незаконность Пакта Молотова-Риббентропа и одностороннее уничтожение Сталиным их независимости. Поляки, добившиеся наконец (в апреле 1995 года) от России признания того, что 23 000 польских офицеров, убитых в Катынском лесу, действительно были убиты НКВД, а не вермахтом, потребовали полного доступа к российским архивам для польских следователей. По состоянию на май 2005 года ни одна из просьб, похоже, не встретила российского согласия, и воспоминания продолжали терзать.[569]

У русских, однако, были свои собственные воспоминания. С точки зрения стран-сателлитов советская версия недавней истории была очевидно ложной; но для многих россиян она была правдой. Вторая мировая война действительно была «Великой отечественной войной»; в абсолютных цифрах советские солдаты и мирное население действительно пострадали более всего; Красная Армия действительно освободила обширные территории Восточной Европы от ужасов немецкой власти; а поражение Гитлера действительно было поводом для искренней радости и облегчения для большинства советских граждан — и не только. После 1989 года многие в России были искренне поражены явной неблагодарностью бывших братских народов, которые были освобождены в 1945 году от немецкого ига благодаря жертвам советской армии.

Но при всем этом русская память была разделена. Действительно, это разделение приняло институциональную форму, когда появились две гражданские организации, чтобы продвигать критические, но диаметрально противоположные версии коммунистического прошлого страны. «Мемориал» был основан в 1987 году либеральными диссидентами с целью получения и публикации правды о советской истории. Его члены уделяли особое внимание нарушениям прав человека и важности признания того, что было сделано в прошлом, чтобы предупредить повторение подобных действий в будущем. «Память», созданная двумя годами ранее, также стремилась восстановить и почтить прошлое, но на этом сходство заканчивается. Учредители «Памяти» — антикоммунистические, но далекие от либерализма диссиденты, хотели предложить улучшенную версию российского прошлого: очищенную от советской «лжи», но также свободную от других влияний, чуждых российскому наследию, прежде всего от «сионистов». За несколько лет «Память» превратилась в националистическое движение, которое использовало забытую и «попранную» историю России как оружие, чтобы отбиваться от «космополитических» вызовов и злоумышленников.

Политика оскорбленных воспоминаний — как бы они ни отличались в деталях и даже противоречили друг другу — составляла последнюю оставшуюся связь между бывшим советским центром и его имперскими владениями. Их объединяло возмущение из-за недооцененности со стороны международного сообщества их прежних страданий и потерь. А как же жертвы ГУЛАГа? Почему им не выплатили компенсацию и не увековечили их память, как жертв и выживших после нацистского угнетения? Как быть с миллионами людей, для которых нацистское угнетение военного времени стало послевоенным коммунистическим угнетением без заметной паузы? Почему Запад так мало обращал на это внимание?

Желание сгладить прошлое и осудить его одним махом — воспринимая все, от Ленина до Горбачева, как рассказ о диктатуре и преступлениях, целостное повествование о режимах и репрессиях, навязанных посторонними или совершенных от имени народа невыбраная власть, — несло в себе другие риски. Во-первых, это была плохая история, исключающая из памяти подлинный энтузиазм и стремления предыдущих десятилетий. Во-вторых, новая доктрина оказывала влияние и на современную политику. Если чехи — или хорваты, или венгры, или кто — либо еще — не играли активной роли в темной стороне своего недавнего прошлого; если история Восточной Европы с 1939 года — или, в случае России, с 1917 по 1991 год — была исключительно работой других, тогда вся эпоха стала своего рода скобкой в национальной истории. Это сопоставимо с местом, отведенным Виши в послевоенном французском сознании, но охватывающим значительно более длительный период и еще более мрачный архив плохих воспоминаний. И последствия были бы аналогичными: в 1992 году власти Чехословакии запретили показ на кинофестивале в Карловых Варах документального фильма BBC об убийстве в Праге Рейнхарда Гейдриха[570], потому что он содержал «неприемлемые» кадры, на которых чехи выражали поддержку военном нацистскому режиму.

С этим посткоммунистическим переустройством памяти в Восточной Европе табу на сравнение коммунизма с нацизмом начало рушиться. Действительно, политики и ученые начали настаивать на таких сравнениях. На Западе это сопоставление оставалось спорным. Прямое сравнение между Гитлером и Сталиным не было проблемой: мало кто сейчас оспаривал чудовищные качества обоих диктаторов. Но предположение о том, что сам коммунизм — до и после Сталина — следует отнести к той же категории, что и фашизм или нацизм, имело неприятные последствия для собственного прошлого Запада, и не только в Германии. Для многих западноевропейских интеллектуалов коммунизм был неудачным вариантом общего прогрессивного наследия. Но для их коллег из Центральной и Восточной Европы он был очень успешным местным воплощением преступных патологий авторитаризма ХХ века, и они считали, что таким его и надо запомнить. Европа могла быть объединена, но европейская память оставалась глубоко асимметричной.

Западное решение проблемы тревожных воспоминаний Европы заключалось в том, чтобы буквально высечь их в камне. К началу XXI века плиты, мемориальные доски и музеи, посвященные жертвам нацизма, появились по всей Западной Европе, от Стокгольма до Брюсселя. В некоторых случаях, как мы видели, они были измененными или «исправленными» версиями тех мест, которые существовали раньше; но было и много новых. Некоторые стремились к откровенно педагогической функции: Мемориал Холокоста, открывшийся в Париже в январе 2005 года, объединил два существующих объекта: «Мемориал неизвестному еврейскому мученику» и «Центр современной еврейской документации». В комплекте с каменной стеной, на которой выгравированы имена 76 000 евреев, депортированных из Франции в нацистские лагеря смерти, он повторял как Мемориал Вьетнама в США, так и — в гораздо меньшем масштабе — амбиции Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне, округ Колумбия, или Яд Ва-Шем в Иерусалиме. Подавляющее большинство таких инсталляций действительно были посвящены — частично или полностью — памяти о Холокосте: самая впечатляющая из них была открыта в Берлине 10 мая 2005 года.

Явный посыл последнего раунда мемориалов резко контрастирует с двусмысленностью и уклончивостью более раннего поколения каменных памятников. Берлинский мемориал, занимающий заметный участок площадью 19 тысяч квадратных метров возле Бранденбургских ворот, — самый яркий пример: он отнюдь не предлагает обобщенно почтить память «жертв нацизма», а совершенно откровенно является «Мемориалом убитым евреям Европы».[571] В Австрии молодые люди, отказывающиеся от военной службы по моральным соображениям могли выбрать «Службу по увековечению памяти», основанную в 1991 году и работать стажерами и экскурсоводами в ведущих заведениях, посвященных Холокосту и финансируемых государством. Можно не сомневаться в том, что западноевропейцы, прежде всего немцы, теперь имеют все возможности повернуться лицом ко всем ужасам их недавнего прошлого. Как напомнил канцлер Германии Герхард Шредер своей аудитории в шестидесятую годовщину освобождения Освенцима, «память о войне и геноциде является частью нашей жизни. Ничто этого не изменит: эти воспоминания — часть нашей идентичности».

В других местах, однако, тени остаются. В Польше официальное раскаяние в том, как Польша сама обращалась со своим еврейским меньшинством, вызвало громкие возражения. Удручающим свидетельством этого стала реакция обладателя Нобелевской премии мира и героя Солидарности Леха Валенсы на выход в 2000 году книги Яна Томаша Гросса «Соседи» — авторитетного исследования американского историка об уничтожении евреев их польскими соседями во время войны. «Гросс, — сетовал Валенса в радиоинтервью, — решил посеять вражду между поляками и евреями. Он был «посредственным писателем... евреем, который пытается заработать».

О сложности введения фактов об уничтожении евреев в современную память посткоммунистической Европы красноречиво свидетельствует опыт Венгрии. В 2001 году правительство Виктора Орбана ввело День памяти Холокоста, который должны были ежегодно отмечать 16 апреля (годовщина создания гетто в Будапеште в 1944 году). Через три года преемник Орбана на посту премьер-министра, Петер Медьеши, открыл в Будапеште Центр памяти Холокоста в доме, где когда-то держали евреев. Но большую часть времени этот Центр Холокоста стоит почти пустым, его экспонаты и информационные бюллетени просматривает тонкая струйка посетителей — многие из них иностранцы. Тем временем венгры стекались к «Terrorhaza» («Дому террора») на другом конце города.

«Terrorhaza» — это, как свидетельствует его название, музей ужасов. Он рассказывает историю государственного насилия, пыток, репрессий и диктатуры в Венгрии на протяжении 1944-1989 годов. Эти даты имеют значение. Эта версия венгерской истории, воссозданая в мрачных тюремных камерах, орудиях пыток и комнатах для допросов в стиле музея Тюссо, которые когда-то здесь были размещены, и которые представали перед глазами тысяч школьников и других посетителей, не показывает разницы между головорезами «Партии скрещенных стрел» Ференца Салаши, который находился у власти с октября 1944 года до апреля 1945 года, и коммунистическим режимом, установленным после войны. Однако членам «Партии скрещенных стрел» — и истреблению 600 тысяч венгерских евреев, в котором они активно участвовали — посвящены только три комнаты. Остальная часть очень большого здания посвящена богато иллюстрированному и явно пристрастному каталогу преступлений коммунизма.

Очевидным здесь является посыл, что коммунизм и фашизм тождественны. Но не совсем: из способа представления и содержания экспозиции будапештского «Дома террора» вполне понятно, что, в глазах кураторов музея, коммунизм не только длился дольше, но и нанес куда больший ущерб, чем его предшественник — нацизм. Для многих венгров старшего поколения этот тезис еще убедительнее, поскольку совпадает с их опытом. И это послание было подтверждено посткоммунистическим венгерским законодательством, запрещающим публичную демонстрацию всех изображений недемократического прошлого страны: не только свастики или символа креста со стрелой, но и до сих пор вездесущей красной звезды и сопровождающих ее серпа и молота. Вместо того, чтобы оценить различия между режимами, представленными этими символами, Венгрия — по словам премьер-министра Орбана на открытии Будапештского «Дома террора» 24 февраля 2002 года — просто «хлопнула дверью больного ХХ века».

Но эти двери было не так легко закрыть. Венгрия, как и остальные страны Центральной и Восточной Европы, все еще застряла в черном ходе. Те же самые прибалтийские государства, которые призывали Москву признать свое жестокое обращение с ними, решительно не спешили выполнять свои собственные обязанности: с момента обретения независимости ни Эстония, ни Латвия, ни Литва не возбудили ни одного дела против выживших военных преступников в их странах. В Румынии — несмотря на признание бывшим президентом Илиеску участия его страны в Холокосте — «Мемориал жертв коммунизма и антикоммунистического сопротивления», открытый в Сигете[572] в 1997 году (и поддержанный Советом Европы), увековечил память различных активистов «Железной гвардии» межвоенного и военного времени и других румынских фашистов и антисемитов, которые теперь стали жертвами коммунистических преследований.

В поддержку своего настойчивого требования «эквивалентности» эксперты в Восточной Европе могут указать на культ «жертвы» в современной западной политической культуре. Они отмечают, что мы переходим от истории победителей к истории жертв. Очень хорошо, но тогда давайте будем последовательны. Даже если нацизм и коммунизм были совершенно разными по намерениям — даже если, по формулировке Раймона Арона, «существует разница между философией, логика которой ужасна, и философией, которую можно ужасно толковать», — это было слабым утешением для их жертв. Человеческие страдания не должны оцениваться в соответствии с целями преступников. Рассуждая таким образом, для тех, кого там наказывают или убивают, коммунистический лагерь ничем не лучше и не хуже нацистского лагеря.

Аналогичным образом, акцент на «правах» (и возмещении за их нарушение) в современной международной юриспруденции и политической риторике послужил аргументом для тех, кто считает, что их страдания и потери остались непризнанными — и не компенсированными. Некоторые консерваторы в Германии, руководствуясь международным осуждением «этнической чистки», вновь открыли претензии немецких общин, изгнанных со своих земель в конце Второй мировой войны. Почему, спрашивают они, их страдания является жертвой меньшего масштаба? Разве то, что Сталин сделал с поляками, или то, что совсем недавно Милошевич совершил с албанцами, чем-то отличалось от того, что чехословацкий президент Бенеш сделал с судетскими немцами после Второй мировой войны? В начале нового века в уважаемых берлинских кругах обсуждали идею установления в Берлине еще одного мемориала — «Центра против изгнаний», музея, посвященного всем жертвам этнических чисток.

Этот последний поворот, с его предположением о том, что все формы коллективной жертвы по сути сопоставимы, даже взаимозаменяемы, и, следовательно, им следует уделять равное внимание, вызвал энергичное опровержение со стороны Марека Эдельмана, последнего выжившего командира восстания в Варшавском гетто, когда он подписал петицию в 2003 году против предлагаемого Центра. «Какое воспоминание! Они что, так сильно страдали? Потому что они потеряли свои дома? Конечно, очень печально, когда тебя заставляют покинуть свой дом и свою землю. Но евреи потеряли свои дома и всех своих родственников. Да, изгнание — это страдание, но в мире так много страданий. Больные люди также страдают, но никто не строит памятникам, чтобы почтить их».

Реакция Эдельмана является своевременным напоминанием о рисках, которым мы подвергаемся, чрезмерно потворствуя культу памяти и когда переводим внимание с преступников на жертв С одной стороны, воспоминаниям и переживаниям, которые стоят того, чтобы о них помнить, в принципе нет границ. С другой стороны, увековечивание прошлого в зданиях и музеях — это также способ его ограничить и даже не обращать на него внимания, переложив ответственность за память на других. До тех пор, пока вокруг были мужчины и женщины, которые действительно помнили, исходя из личного опыта, это, возможно, не имело значения. Но теперь, как напомнил 81-летний Хорхе Семпрун другим живым свидетелям Холокоста на 60-й годовщины освобождения Бухенвальда 10 апреля 2005 года, «цикл активной памяти подходит к концу».

Даже если бы Европа каким-то образом смогла бесконечно держаться за живую память о преступлениях прошлого (для чего, собственно, и создают мемориалы и музеи со всеми их недостатками), в этом было бы мало смысла. Память по своей сути противоречива и однобока: признание одного человека означает упущение другого. И это плохой проводник в прошлое. Первая послевоенная Европа сознательно выстраивалась на не памяти — на забывании, как образе жизни. Зато с 1989 года Европа начала опираться на компенсаторный избыток памяти: институционализированная общественная память как основа коллективной идентичности. Первое не могло продолжаться долго, но так же когда-то не будет и второго. Определенная доля невнимания и даже забвения — это необходимое условие общественного здоровья.

Сказать это — не значит пропагандировать амнезию. Нация должна сначала что-то вспомнить, прежде чем она сможет начать это забывать. Пока французы не поймут Виши таким, какой он есть, — а не таким, каким они решили его запомнить, — они не смогут оставить его в стороне и двигаться дальше. То же самое относится и к полякам в их запутанных воспоминаниях о евреях, которые когда-то жили среди них. То же самое будет справедливо и в отношении Испании, которая в течение двадцати лет после перехода к демократии скрывала молчаливую завесу над болезненными воспоминаниями о гражданской войне. Публичное обсуждение этой войны и ее итогов только сейчас начинается.[573] Только после того, как немцы оценили и переварили чудовищность своего нацистского прошлого — шестидесятилетний цикл отрицания, образования, дебатов и консенсуса — они научились с этим жить или, другими словами, оставили это позади.

Инструментом припоминания во всех таких случаях была не сама память. Это была история в обоих ее значениях: как течение времени и как профессиональное изучение прошлого — последнее прежде всего. Зло, прежде всего зло в масштабах, практикуемых нацистской Германией, никогда не может быть удовлетворительно запомнено. Сама чудовищность преступления делает всю мемориализацию незавершенной.[574] Его внутренняя невероятность — сложность представить его себе с перспективы спокойного дня — открывает путь к его умалению и даже отрицанию. Оно не предоставляется для запоминания таким, каким оно было в действительности, а потому, по своей сути, склонно к тому, что его будут помнить таким, каким оно не было. Против такого вызова бессильна сама память: «Только историк, наделенный жаждой фактов, доказательств и свидетельств, которые являются неотъемлемыми в его призвании, может успешно стоять на страже».[575]

В отличие от памяти, которая подтверждает и усиливает себя, история способствует тому, чтобы мир избавлялся от иллюзий. Большая часть того, о чем она повествует, беспокоит, даже разрушает некоторые представления: вот почему использовать прошлое как моральный дубинку, чтобы бить и ругать народ за его прошлые грехи, не всегда политически целесообразно. Но историю нужно учить — и время от времени переучивать. В популярном советском анекдоте слушатель звонит в «Армянского радио» с вопросом: «Можно ли, — спрашивает он, — предугадать будущее?». Ответ: «Да, без проблем. Мы точно знаем, каким будет будущее. У нас проблема с прошлым: оно все время меняется».

Это действительно так — и не только в тоталитарных обществах. Однако тщательное исследование и изучение противоположных друг другу версий европейского прошлого и места, которое эти версии занимают в европейском коллективном самосознании, было одним из недооцененных достижений и источников европейского единства в недавние десятилетия. Однако это достижение, бесспорно, нивелируется, если его бесконечно воспроизводить. Недавнее варварское прошлое Европы, темная «другая сторона», в противовес которой упорно строили послевоенную Европу, уже не принадлежит к воспоминаниям молодых европейцев. Пройдет еще поколение, и мемориалы и музеи будут покрываться пылью — к ним будут приходить, как на места боев Западного фронта, только любители истории и потомки участников.

Если мы хотим в будущем помнить, почему так важно было построить именно такую Европу на развалинах крематориев Освенцима, нам может помочь только история. Новая Европа, которую объединяют знаки и символы ее ужасного прошлого, — это потрясающее достижение; но она навсегда останется привязанной к этому прошлому. Если европейцы хотят сохранить эту жизненно важную связь — если прошлое Европы должно продолжать наполнять настоящее Европы поучительным смыслом и моральной целью, — то этому придется заново учиться с каждым уходящим поколением. «Европейский союз» может быть ответом на историю, но он никогда не сможет заменить ее.

Примечания

1

Цитата из речи Уинстона Черчилля «Это был их звездный час», которую он произнес 18 июня 1940 года перед Палатой общин

2

Энн О'Хэйр Маккормик (1880-1954) Американская журналистка, первая женщина, получившая Пулитцеровскую премию в 1937г

3

Для сравнения — среднесуточное потребление калорий во Франции в 1990 году составляло 3618.

4

У них были веские основания для страха. Британская армия в Австрии позже передаст их югославским властям (в соответствии с соглашением союзников о возвращении таких заключенных правительству, против которого они воевали), и по меньшей мере 40 000 из них были убиты.

5

Однако у них тоже не было реального выбора — в годы Депрессии любой, кто отказался от предложенного трудового контракта из Германии, рисковал потерять свои голландские пособия по безработице.

6

В своей речи 9 мая в Братиславе Бенеш заявил, что чехи и словаки больше не желают жить с венграми и немцами в одном государстве. Эти настроения и действия, которые они спровоцировали, с тех пор омрачают чешско-немецкие и словацко-венгерские отношения

7

За значительным исключением греков и турок, в соответствии с Лозаннским договором 1923 года.

8

International Refugee Organization (англ.).

9

В конце мая 1945 года британская армия передала югославским властям 10 000 словенских солдат и гражданских лиц, бежавших в Австрию. Большинство из них были перевезены на грузовиках на юг, в леса Кочевье, и без промедления расстреляны

10

Галичина, или Галицкая дивизия Ваффен СС, состояла из украинцев, которые были гражданами Польши в межвоенный период и регион происхождения которых был включен в состав СССР после войны. Таким образом, они не были репатриированы в Советский Союз, несмотря на то, что воевали против него вместе с вермахтом, и к ним относились западные власти как к лицам без гражданства.

11

Партизаны-«четники» военного времени были названы в честь горных партизанских отрядов, которые сражались против османских правителей Сербии в восемнадцатом веке.

12

Но не все — оппортунистическая послевоенная поддержка греческими коммунистами присоединения к коммунистической Болгарии этнически славянских регионов северной Греции мало способствовала продвижению их дела.

13

Однако обратите внимание, что протекторатом Богемии в 1942 году управляли всего 1900 немецких бюрократов. В этом, как и в других отношениях, Чехословакия была, по крайней мере, частично, западной.

14

В Нидерландах так называли женщин, которые имели интимные отношения с немецкими солдатами или которых в этом подозревали

15

Даже в 1960 году 62 из 64 префектов, которые возглавляли местные администрации итальянских провинций, а также все 135 начальников полиции занимали должности еще во времена фашизма.

16

В 1998 году папа Иоанн ПавелII объявил Степинаца мучеником и причислил к лику блаженных

17

Домобранство — Хорватские силы самообороны — вооружённые силы Независимого государства Хорватия, марионеточного государства нацистской Германии и фашистской Италии, существовавшие в 1941 — 1944 годах.

18

В 1946 году Западногерманский национальный совет (Совет регионов) рекомендовал союзным властям сократить продовольственные пайки для перемещенных лиц в связи с нынешней нехваткой продовольствия в Германии. Генерал Люциус Клей ограничил свой ответ напоминанием о том, что продовольствие, о котором идет речь, было предоставлено другими европейскими странами, ставшими жертвами собственной агрессивной войны Германии.

19

Жан Моне родился в Коньяке в 1888 году, в семье торговца бренди. После окончания школы он много лет жил и работал за границей, в частности в Лондоне; после Первой мировой войны он был назначен генеральным секретарем новой Лиги Наций. Большую часть Второй мировой войны он провел в США, ведя переговоры о поставках оружия от имени британского правительства и Свободной Франции. Его преданность экономическому планированию и его последующий вклад в План Шумана по европейскому экономическому сотрудничеству, таким образом, основывались на знакомстве с крупномасштабной организацией и межгосударственным сотрудничеством, что было поразительно необычно для француза его класса и времени

20

Народно-республиканское движение (Mouvement républicain populaire, МРП), франц. политич. партия. Создана в ноябре 1944г.

21

Сол Падовер (1905 — 1981), в1945г аналитик разведки в Управлении стратегических служб США

22

Мейнард Кейнс (1883-1946) английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической науке.

23

Джордж Фрост Кеннан ( 1904 — 2005) — американский дипломат, политолог и историк

24

Однако обратите внимание, что 4 из 10 избирателей-коммунистов во Франции высказались за принятие помощи Маршалла, несмотря на оппозицию партии. Французское подозрение в отношении Плана Маршалла было не столько политическим, сколько культурным; многие люди, похоже, были особенно оскорблены тем, что было описано как «безвкусные анкеты и номера», исходящие от американской бюрократии — особенно раздражающее напоминание об их подчинении низшей цивилизации.

25

Сталин разорвал отношения с польским правительством в изгнании в Лондоне в 1943 году после того, как последнее потребовало международного расследования Катынской резни. Немцы, обнаружившие это место, правильно утверждали, что это было место массовой казни советами захваченных польских офицеров. Советские власти и их западные сторонники тогда и в течение следующих полувека гневно отрицали это.

26

Индия и некоторые из британских заморских владений имели значительные запасы в фунтах стерлингов, особенно в качестве кредита в годы войны. Если бы фунт был свободно конвертируемым в доллары сразу после войны, многие из этих активов могли бы истощиться, что еще больше ослабило бы и без того хрупкие запасы иностранной валюты в Великобритании. Вот почему после первоначального, катастрофического эксперимента с конвертируемостью, навязанного Вашингтоном в качестве условия для американского займа, Великобритания вновь ввела контроль над фунтами стерлингов в 1947 году.

27

«Дли́нная телегра́мма» — устоявшееся название телеграммы № 511 посольства США в Москве, отправленной Джорджем Ф. Кеннаном в Вашингтон 22 февраля 1946 года, в которой он обрисовал невозможность сотрудничества с СССР. Результаты анализа американским правительством и общественностью этой телеграммы привели к тому, что взгляды Кеннана стали определяющим фактором подхода США к отношениям с Советским Союзом и Холодной войны; сам Кеннан стал известен как «архитектор Холодной войны»

28

По словам Кеннана, «ваши национальные лидеры в Вашингтоне совершенно не представляли и, вероятно, были бы неспособны представить, что означала советская оккупация, поддерживаемая советской тайной полицией времен Берии, для людей, которые подверглись ей».

29

Способ сосуществования (лат.).

30

В феврале 1945 года, на опросе, кто больше всего поможет Франции восстановиться, 25 процентов опрошенных ответили, что СССР, 24 процента-США.

31

В соответствии с условиями секретного чешско-советского соглашения от марта 1945 года СССР имел право добывать и извлекать уран из месторождений Яхимова в Западной Чехии.

32

В 1990 году Эдвард Шеварднадзе, советский министр иностранных дел, как сообщается, рассказал, что, несмотря на сорокалетнюю холодную войну с Соединенными Штатами, когда его внуки играли в военные игры, Германия все еще оставалась врагом.

33

Италия потеряла все свои колонии, выплатила 360 миллионов долларов репараций СССР, Югославии, Греции, Албании и Эфиопии и уступила полуостров Истрия Югославии. Вопрос о принадлежности пограничного города Триеста оставался спорным еще восемь лет.

34

Это оказалось легким компромиссом. По словам одного американского солдата, приятно удивленного приемом, оказанным ему в Германии после прохладного приема освободителей, который им устроили французы, замечал: «Черт возьми, эти люди более чистоплотны и благодушнее, чем французы. Это же свои люди»»

35

Коминформ или Коминформбюро (Информационное бюро коммунистических и рабочих партий) — международная коммунистическая организация в 1947 — 1956 годах. КомИнформ стал фактически преемником КомИнтерна

36

В сентябре 1947 года Андрей Жданов, выступая, как всегда, за своего хозяина, сообщил делегатам на учредительном конгрессе Коминформа, что Доктрина Трумэна была направлена по меньшей мере в такой же степени против Великобритании, как и против СССР, «потому что она означает изгнание Великобритании из сферы ее влияния в Средиземноморье и на Ближнем Востоке».

37

Пожалуй, самая известная книга Милована Джиласа, из-за которой в 1962 году он был в очередной раз арестован. В этой книге Джилас рассказывает о встрече со Сталиным и другими представителями советской власти во время своих трех визитов в СССР в 1944, 1945 и 1948 годах

38

Болгары на самом деле довольно заметно колебались за эти годы от восторженного прогерманизма до ультраславянофильства. Ни то, ни другое не сослужило им хорошей службы. Как заметил в то время местный комментатор, «Болгария всегда выбирает не ту карту… и тут же швыряет ее на стол!»

39

Это был не первый случай, когда выборы в Польше проходили под контролем русских войск: во время местных парламентских выборов 1772 года, на которых полякам было предложено выбрать представителей, которые подтвердили бы раздел их страны, иностранные войска угрожающе стояли рядом, чтобы обеспечить желаемый результат.

40

Аграрная партия Чехии и ее партнер, Народная партия Словакии, были запрещены после войны за попустительство нацистской политике.

41

На западное общественное мнение также повлияла смерть Масарика 10 марта 1948 года — сообщалось, что он «выпал» из окна во двор Министерства иностранных дел. Точные обстоятельства его смерти так и не были выяснены

42

Леон Блюм (1872-1950) — социалист, трижды занимал пост премьер-министра Франции до Второй мировой войны. Во время режима Виши арестован и отправлен в концлагерь Бухенвальд. После войны Леон Блюм оставался одним из самых авторитетных политиков в Европе.

43

Когда Тито закрыл сухопутную границу Греции с Югославией в июле 1949 года, после его разрыва со Сталиным, греческое коммунистическое сопротивление рухнуло почти сразу.

44

Не случайно советские советники были выведены из Югославии 18 марта 1948 года, всего за сорок восемь часов до того, как генерал Соколовский покинул заседание Контрольного совета союзников в Германии.

45

Аэропорт Темпельхоф был официально закрыт в 2008 году, а на его территории обустроили парк. Напротив главного терминала установлен памятник воздушному мосту с именами 39 британских и 31 американского пилотов, которые погибли во время операции по поддержке населения Западного Берлина во время блокады

46

Если бы он захотел это сделать, то практически не было бы никаких препятствий. Весной 1948 года Советский Союз располагал тремя сотнями дивизий в пределах досягаемости Берлина. У США было всего 60 000 солдат во всей Европе, менее 7 000 из них в Берлине

47

Основной закон был намеренно временным — «чтобы придать новый порядок политической жизни на переходный период», то есть до воссоединения страны.

48

«I Got Plenty o’ Nuttin’» — песня, написанная в 1934 году композитором Джорджем Гершвином для оперы «Порги и Бесс».

49

Это часть торгового баланса, которая состоит из услуг и товаров без передачи физических объектов. Например, прибыль от туризма, предоставление страховых услуг, доходы от патентов и тому подобное

50

Точка зрения, прекрасно отраженная в строках, анонимно написанных во время переговоров по послевоенному кредиту Великобритании:

В Вашингтоне лорд Галифакс

Однажды шепнул лорду Кейнсу:

«Это правда, что у них есть мешки с деньгами

Но у нас есть все мозги»

51

По понятным причинам немцы помнили войну иначе, поэтому еще в течение многих десятилетий они бывали озадачены, когда в кричалках английских футбольных болельщиков и британских таблоидах их называли «гуннами», «фрицами» и тому подобное.

52

Институты Германской Демократической Республики были несколько иными, что отражало ее временное положение в глазах Советского Союза. Но дух ее законов и практики был безупречно ортодоксальным

53

Определение «нэпманы» и «кулаки» появились для обозначение категорий населения Советского Союза в межвоенный период, поэтому их применение в контексте Восточной Европы несколько условное

54

Страны Балтии, полностью включенные в состав самого Советского Союза, оказались в еще худшем положении, чем остальная Восточная Европа. В 1949 году колхозы северной Эстонии должны были начать поставки зерна еще до начала сбора урожая, чтобы не отставать от Латвии, расположенной в четырехстах километрах к югу. К 1953 году сельские условия в доселе процветающей Эстонии ухудшились до такой степени, что коровы, которых сдувало ветром, были слишком слабы, чтобы встать на ноги без посторонней помощи

55

Первоначальными участниками СЭВ были Болгария, Чехословакия, Венгрия, Польша, Румыния и СССР, к которым вскоре присоединились Албания и ГДР. В последующие годы членами также стали Югославия, Монголия, Китай, Северная Корея и Северный Вьетнам. В 1963 году доля стран СЭВ в международной торговле составляла 12 процентов; к 1979 году она составляла 9 процентов и снижалась.

56

По Конституции 1946 года республики, входившие в состав Югославии — Сербия, Хорватия, Словения, Босния, Македония и Черногория, — имели право выйти из федерации. Через семь лет их этого права лишили

57

Английский писатель Лоренс Даррелл (1912-1990) — автор около тридцати книг: романов, эссе, воспоминаний, стихов.

58

Примечательно, что Сталин оставил своих физиков-ядерщиков в покое и никогда не позволял себе сомневаться в их расчетах. Сталин вполне мог быть сумасшедшим, но он не был глупым.

59

Тем не менее, они были казнены. Через три недели после его смерти режим опубликовал посмертное «признание» Петкова. Но это было настолько очевидно сфальсифицировано, что быстро стало позором даже в коммунистической Болгарии. Власти перестали говорить об этом, и начальник болгарской тайной полиции, который неразумно организовал его публикацию, был через некоторое время расстрелян.

60

Еще в 1966 году четыре пятых польских государственных служащих имели только начальное школьное образование. Страной управляла поразительно малообразованная административная каста.

61

Берто́льт Брехт — 1898 — 1956 — немецкий драматург, поэт, прозаик, театральный деятель, теоретик искусства, основатель театра «Берлинер ансамбль».

62

В 1924 году 27-летний Костов был арестован и подвергнут пыткам болгарской полицией. Опасаясь, что он может предать (подпольных) коммунистов, он выпрыгнул из окна четвертого этажа полицейского управления в Софии и сломал обе ноги.

63

Ноель Филд (1904-1970) — в 1930-х годах работал на Госдепартамент США, а во время Второй мировой войны — в Швейцарии, где помогал антифашистским силам и беженцам. Его арестовали в 1949 году в Праге и передали в Венгрии; после освобождения в 1954 году он остался в Будапеште

64

Бунд был еврейским рабочим движением, корни которого уходили в довоенную царскую Россию, и чья межвоенная деятельность ограничивалась Польшей.

65

Рош га-Шана (ивр. «голова года») — праздник начала нового года у иудеев; Йом-Кипур (ивр. «День очищения») — День искупления, который отмечается на десятый день седьмого месяца; считается, что тогда оцениваются деяния человека за прошедший год и определяется его судьба на год грядущий

66

Илья Эренбург (1891-1967) работал военным журналистом во время двух мировых войн и войны в Испании. Его роман «Оттепель» дал название периоду в советской истории. Эренбург вместе с Василием Гроссманом был редактором «Черной книги» о преступлениях нацистов против евреев и непосредственно о Холокосте

67

По знакомому сценарию Комаров и сам позже был заключен в тюрьму и казнен, однако до конца отстаивал свои антисемитские взгляды

68

Лина Штерн (1878-1968) — биохимик, автор работы о гематоэнцефалический барьере; возглавляла Институт физиологии Академии Наук СССР; в 1939 году стала первой женщиной — действительным членом Академии Наук СССР

69

Резни́к, шохе́т (в ашкеназском произношении шойхе́т или шайхе́т) — забойщик скота и птицы в еврейской общине, одна из профессий, связанных с религиозными традициями еврейской общины

70

Все выжившие были освобождены в последующие годы, хотя они и их коллеги-жертвы не были полностью реабилитированы и оправданы до 1968 года.

71

Сценарий был очень точный. Когда Андре Марти был неофициально «судим» Центральным комитетом Французской коммунистической партии, его «прокурор» Леон Мове обвинил его в том, что он сказал «троцкистский интернационал», а не «троцкистская сволочь» или «группа троцкистских полицейских шпионов», что было для коммунистов «естественным и привычным способом» говорить про троцкистов. За саму только эту оговорку Марти оказался под тяжким подозрением.

72

Андрей Януарьевич Вышинский 1883 — 1954. Советский государственный и партийный деятель. Дипломат, юрист, один из организаторов сталинских репрессий

73

Мариан Спыхальский — (1906- 1980) — польский военный и государственный деятель, маршал Польши.

74

Карол Бацилек — (1896 — 1974) — чехословацкий политический, общественный и государственный деятель, член Коммунистической партии Чехословакии и Первый секретарь компартии Словакии (1953 — 1963), Словацкого национального совета(1950-1951), министр национальной безопасности Чехословакии (1952 — 1953).

75

Геза Лошонци (1917 — 1957) — венгерский журналист и политик.

76

Хеда Марголиус Ковали (1919 — 2010) была чешским писателем и переводчиком. Она пережила Лодзинское гетто и Освенцим, где умерли ее родители

77

Артур Лондон, (1915-1986), был эмиссаром Коминтерна, сражавшимся на гражданской войне в Испании. Он женился на француженке, стал одним из лидеров коммунистического Сопротивления в оккупированной Франции, был арестован и отправлен в концлагерь Маутхаузен. По окончании войны он вернулся в Западную Европу, но уже в 1948 г. переехал в Прагу, где был назначен министром иностранных дел

78

Людек Пахман (1924 — 2003) чехословацкий, затем немецкий шахматист ,гроссмейстер, писатель, политический деятель и диссидент

79

Чеслав Милош (1911-2004). Польский поэт, переводчик, эссеист. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1980 года

80

Центр безопасности — философско- богословский трактат Яна Амоса Коменского.

Коменский (1592-1670) — Чешский педагог-гуманист, писатель, религиозный и общественный деятель, епископ Чешскобратской церкви, основоположник педагогики как самостоятельной дисциплины

81

Зденек Млынарж (1930-1997) Чехословацкий политик, секретарь ЦК Коммунистической партии Чехословакии в 1968-1970. Один из лидеров Пражской весны, идеолог «социализма с человеческим лицом. Эмигрировал в Австрию

82

Ми́лован Джи́лас (1911, — 1995) — югославский политический деятель и литератор, известный как популяризатор концепции «нового класса» — партийной номенклатуры, правящей коммунистических странах.

83

Вольф Би́рман (род. 15 ноября 1936) — немецкий бард, один из самых известных диссидентов в ГДР

84

Брехт, что характерно, подстраховался, сохранив австрийский паспорт.

85

Фабианство, или Фабианский социализм — философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. Сторонники фабианства считали, что преобразование капитализма в социалистическое общество должно происходить постепенно, медленно, в результате постепенных институциональных преобразований

86

Томас Стернз Элиот (1888-1965). Американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

87

Сирил Коннолли (1903-1974)Английский литературный критик, член колледжа патафизики. C 1940 года по 1949 был редактором влиятельного литературного журнала Horizon: A Review of Literature and Art. Коннолли придумал много остроумных эпитетов и проницательных замечаний, которые широко цитируются

88

PSI в эти годы была уникальной среди западноевропейских социалистических партий по своей близости и подчиненности коммунистам — модель, гораздо более знакомая в Восточной Европе.

89

Бенедетто Кроче (1866-1952) Итальянский интеллектуал, атеист, критик, философ, политик, историк. Представитель неогегельянства. Оказал большое влияние на эстетическую мысль первой половины XX столетия. Его самая известная работа называется «Эстетика как наука выражения и как общая лингвистика»

90

Антонио Грамши (1891-1937) Итальянский философ, журналист и политический деятель; основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии и теоретик марксизма

91

Партия действия (итал. Partito d’Azione) — итальянская либерально-социалистическая антифашистская партия, основанная в 1942 году.

92

Игнацио Силоне (1900-1978) Итальянский писатель, публицист, политический деятель социалистической ориентации.

93

Элио Витторини (1908-1966) итальянский писатель, критик, переводчик

94

Симона де Бовуар (1908-1986) Французская писательница, представительница экзистенциальной философии, идеолог феминистского движения.

95

Мори́с Мерло́-Понти́ (1908-1961) — французский философ

96

«Странная война» (англ. Phony War) — период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 года на Западном фронте. Для нее была характерна почти полное отсутствие боевых действий между враждебными сторонами.

97

Клаус Манн (1906-1949) Немецкий писатель, старший сын Томаса Манна. Эмигрировал в 1933 году

98

В частности, Эммануэль Мунье писал в Esprit в феврале 1946 года: «Антикоммунизм... это необходимая и достаточная формообразующая сила для возвращения фашизма».

99

Гуляш-коммунизм — также обычно называемый кадаризмом или венгерской оттепелью, относится к разновидности коммунизма в Венгрии после венгерской революции 1956 года. С элементами регулируемой рыночной экономики, а также улучшенной репутацией в области прав человека, он представлял собой тихую реформу и отклонение от сталинских принципов, применявшихся к Венгрии в предыдущее десятилетие.

100

Выражение, которым охарактеризовали попытку смягчения тоталитарного характера государства в Чехословакии в 1968 году, получившую название «Пражская весна»

101

Аналогично культ Мао на Западе достиг пика в разгар Культурной революции — именно тогда и именно потому, что Мао преследовал писателей, художников и учителей.

102

Отец Жан Булье (1894-1980) — видный деятель рабочего католицизма

103

Франсуа Фейто (Ференц Фейто)(1909-2008) — родился в Венгрии; французский журналист и политолог. В 1945 году возглавил отдел печати посольства Венгрии в Париже. Он оставил свой пост в знак протеста против осуждения своего давнего друга Ласло Райка

104

Эмманюэ́ль Мунье́( 1905- 1950) — французский философ-персоналист. С 1932 и до своей смерти издавал журнал «Esprit» (в 1941 — 1944 журнал был запрещён оккупационными властями). Участник движения Сопротивления.

105

Жак Лоран (1919-2000) французский журналист, прозаик, эссеист

106

Роже Нимье (1925-1962) Французский писатель, журналист и сценарист.

107

Солипсизм (лат. solus bononiae — «только сам) — теоретическая установка, сквозь призму которой весь мир представляется порождением сознания

108

Дриё ла Рошель (1893-1945) один из самых знаменитых французских писателей середины ХХ века, яркий пример французского «фашиствующего интеллекта». Покончил с собой, видя поражение фашизма

109

Эрнст Юнгер (1895-1998) немецкий писатель, мыслитель и офицер, внёсший значительный вклад в военную теорию. Один из главных теоретиков консервативной революции.

110

Young fogeys (англ.) — «молодые чудаки» — юмористическое прозвище молодых людей консервативных взглядов в Британии 1980-х лет; часто они выделялись визуально благодаря старомодным костюмам 1930-х годов, которым отдавали предпочтение в одежде

111

Хилер Беллок (1870-1953) Писатель и историк англо-французского происхождения. Один из самых плодовитых английских писателей начала XX века. Был горячим приверженцем Римско-католической церкви, что оказало большое влияние на большинство его работ.

112

Луиджи Эйнауди (1874-1961) — итальянский государственный деятель и экономист, президент Италии (1948 — 1955)

113

Исайя Берлин (1909-1997) Английский философ, переводчик русской литературы и философской мысли, один из основателей современной либеральной политической философии.

114

Первый ПЕН-клуб был основан в Лондоне в 1921 году. Название клуба — это аббревиатура от английских слов «Poets, Playwrights, Essayists and Novelists», которые складываются в слово «pen» — ручка для писания. Сегодня эта неправительственная организация объединяет поэтов, писателей, драматургов, редакторов, поэтов, а также журналистов и историков. Ее цель — налаживать сотрудничество между авторами, способствовать развитию литературы и защищать свободу слова

115

Иньяцио Силоне (1900-1978) итальянский писатель, публицист, политический деятель социалистической ориентации. В 1930, объявив о своей оппозиции Сталину и сталинскому руководству Коминтерна, по идейным соображениям порвал с ИКП

116

Ричард Кроссман (1907-1974) Британский государственный деятель, председатель Лейбористской партии (1960-1961); Являлся плодовитым писателем и редактором

117

Эти настроения были случайно гротескно воспроизведены в отчете, подготовленном учителем младших классов в Праге в апреле 1948 года: «Дети, все вы знаете, что в Америке люди живут в ямах, вырытых в земле, и явлвются рабами нескольких капиталистов, которые все забирают себе. Но в России все счастливы, и мы в Праге также очень счастливы благодаря правительству Клемента Готтвальда. Теперь, дети, громко повторяйте за мной: «Мы все очень довольны и поддерживаем правительство Готтвальда».

118

Очевидно, имеется в виду «взрывной» статуса Данцига в межвоенный период. В результате Версальских договоренностей его не передали Польше, и он получил статус вольного города под мандатом Лиги Наций. При этом большинство населения составляли немцы. В 1933 году Нацистская партия, сыграв на чувствах местной немецкой общины, победила на местных выборах. Город стал центром нацистского влияния, а в 1939 году Гитлер использовал статус города как повод для вторжению в Польшу, требуя вернуть его Германии.

119

Программа образовательных грантов, выдвинутая бывшим сенатором от штата Арканзас США Джеймсом Уильямом Фулбрайтом и финансируемая госдепартаментом, с целью укрепления культурно-академических связей между гражданами США и других стран

120

Джо́зеф Макка́рти (1908 — 1957) — американский сенатор-республиканец, придерживавшийся крайне правых реакционных политических взглядов, с чьим именем связывают период политических настроений в Американском обществе, известный как маккартизм.

121

«Мы не терпели идиотизма в сферах, в которых мы хорошо ладили, — писал французский поэт Клод Рой, который присоединился к Компартии через год после предварительных заигрываний с ультраправой «Аксьон Франсез»,- но прощали преступления в тех вопросах, о которых знали мало».

122

Эдвардианская эпоха истории Британии — период правления Короля ЭдуардаVII с 1901 по 1910 год. Порой так обозначают также период до Первой мировой войны

123

В школьных учебниках истории смысл прихода Франко к власти был однозначен: «Будущее Испании объединилось, спустя три столетия, с судьбой прошлого!… Древняя шествие не прекратилось… По его пути продвигаются мертвые и живые, переполненные христианством, в котором мир, дезориентированный и находящийся в катастрофических конвульсиях, сосредотачивается и закрепляется… Это великая задача, которую Бог сохранил для сегодняшней Испании… Исключительная судьба… Через Империю, к Богу!»

124

В тексте обыграно аббревиатуру «B.C.» («Before Сhrist» — до Рождества Христова), которая в контексте также означает «Before Crosby», то есть «Кросби». Бинг Кросби (1903-1977) — американский актер, а также один из самых популярных певцов ХХ века, продавшего более полумиллиарда пластинок.

125

«Ниночка» — романтическая комедия 1939 года студии Metro-Goldwyn-Mayer, в которой критически изображено Советское государство и показано его отсталость по сравнению с капиталистическим Западом. В киноленте коммунистка Ниночка, которую играет Грета Гарбо, влюбляется в графа Леона д'Альґу и покидает Советский Союз

126

Хэмфри Богарт (1899-1957) — американский киноактер, один из ведущих представителей киножанра «нуар».

127

Подписанный государственным секретарем США Джеймсом Бирнсом и представителем французского правительства Леоном Блюмом, договор имел целью уменьшить долг Франции перед США и получить новые кредиты в обмен на открытие французского рынка для американских товаров, в том числе кинофильмов. После резкой критики внутри Франции в 1948 году договор пересмотрели.

128

Нормирование в Восточной Европе не было отменено до 1953 года в Чехословакии, Венгрии, Польше и Болгарии; 1954 года в Румынии, 1957 года в Албании и 1958 года в Восточной Германии. Но поскольку коммунистическая экономика систематически вызывала дефицит, сравнения с Западной Европой неуместны

129

Джон Фостер Даллес (1888-1959) Американский политик-республиканец, занимавший пост государственного секретаря США при президенте Дуайте Эйзенхауэре

130

План Шумана — предложение министра иностранных дел Франции Робера Шумана объединить металлургическую, железорудную и угледобывающую промышленность Франции и Западной Германии. Реализация этого предложения привела к созданию Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), предшественника Европейского союза.

131

План создания Европейского оборонительного сообщества. Особенностью этого плана было то, что Западной Германии разрешалось иметь собственные войска, которые могут войти в европейскую армию, но сама ФРГ не имеет полномочий распоряжаться этой армией.

132

Единственным явным ограничением, наложенным на перевооружение Германии, был абсолютный запрет на любую немецкую программу ядерных вооружений, тогда или когда-либо.

133

В оригинальном тексте не было упоминания о нейтралитете; этот пункт добавил австрийский парламент во время обсуждения Декларации.

134

Демонстрация советских боевого потенциала всполошила не только американцев. В 1960 году британский премьер-министр от консерваторов Гарольд Макмиллан непублично поделился следующим выводом: «Они [СССР] больше не боятся нападения. Их ядерное оружие по меньшей мере такое же мощное, как и западное. Они имеют внутренние связи. Их экономика процветает, и вскоре капиталистическое общество проиграет им в соперничестве за материальное благополучие».

135

Смогут ли британцы влиять на их применение, и если да, то в какой именно степени, осталось неясным. В совместном коммюнике Черчилля — Трумэна, изданном в тот период (в 1952 году), довольно туманно говорилось, что «в свете текущих обстоятельств... применение этих баз в крайнем случае будет вопросом совместного решения».

136

Американское давление на Англию и Францию с целью вывода войск из Суэца в ноябре 1956 года (см. Девятую главу) привело к опасениям среди стран НАТО, что, когда дело дойдет до войны, США могут отступить в свое полушарие, бросив незащищенных европейцев. Отсюда очевидная необходимость в Вашингтоне «твердо стоять на своем», сначала в Берлине, а затем на Кубе, чтобы успокоить уязвимых союзников Америки.

137

16 июня 1953 года строители Восточного Берлина начали забастовку после заявления руководства о сокращении заработной платы. Уже на следующий день она приобрела общенациональный масштаб и переросла в политический митинг против коммунистической власти ГДР. Выступление жестоко подавили советские войска, применив против протестующих оружие.

138

Га́рольд Макми́ллан (1894 —  1986) — британский политический деятель, член Консервативной партии Великобритании, 65-й премьер-министр Великобритании (с 1957 по 1963 год).

139

Как им предстояло убедиться в 1990 году, их опасения не были беспочвенными.

140

Я из Берлина (нем.).

141

Неприятие войны Хрущевым было искренним. Как он написал Кеннеди 26 октября, в разгар кубинского кризиса: «Если действительно начнется война, то мы не сможем остановить ее, ибо такова логика войны. Я участвовал в двух войнах и знаю, что война заканчивается, когда она прокатывается по городам и деревням, повсюду сея смерть и разрушения».

142

Олдермастон — населенный пункт в графстве Беркшир, Англия, в котором находится Научно — исследовательский центр атомной промышленности. Движение «За ядерное разоружение» ежегодно с 1958 по 1963г. во время Пасхи проводило марш протеста против ядерного оружия («Олдермастонский поход»)

143

Даже в 1975 году начало карьеры 95% итальянских государственных служащих старших рангов приходился на времена до свержения фашизма.

144

На выборах 1945 года австрийские коммунисты получили лишь 174 тысячи голосов (то есть 5%) и четыре места в парламенте. После этого они не играли никакой роли в австрийской политике.

145

Накануне Аншлюса 1938 года в Вене было 189 тысяч евреев. Когда в 1945 году город освободили, их осталось меньше тысячи.

146

Название фашистского движения в Бельгии, во главе которого стоял Леон Дегрель. Основу партии составили члены правых католических организаций, сам Дегрель состоял в Католической ассоциации бельгийской молодёжи, из которой вышел в 1934 году, чтобы создать новую партию. Новое объединение получило название Рексистской партии, а декларируемая ей идеология — рексизм. Название партии происходит от Christus Rex — Царь Христос, термина из консервативной католической доктрины и одновременно названия католического журнала.

147

Люстрация — законодательные ограничения для политической элиты прежней власти, вводимые после смены власти, в виде ограничения активного и пассивного избирательного права, а также права на участие в управлении делами государства.

148

Культурная борьба (нем.)

149

Перемещенные (нем.).

150

В короткометражном документальном фильме Алена Рене «Ночь и туман» изображены нацистские концлагеря

151

На что Рене ответил: «Конечно, я не осознавал, что в Каннах будет представлен режим национал-социалистов. Но теперь я это, бесспорно, понимаю».

152

Мэтью Риджвей (1895-1993) во время войны в Корее был Верховным главнокомандующим объединенных сил ООН и США.

153

Дин Ачесон (1891-1973) Американский политик-демократ, занимавший пост государственного секретаря США в администрации президента Гарри Трумэна.

154

Мартин Хайдеггер ( 1889-1976)немецкий мыслитель, один из крупнейших философов XX века Является одним из самых выдающихся представителей немецкого экзистенциализма.

155

Португальского диктатора доктора Антонио де Оливейру Салазара спросили в 1968 году (через семь лет после начала восстания в Анголе, начавшегося в феврале 1961 года), когда он предполагал независимость африканских колоний Португалии — Анголы и Мозамбика: «Это проблема на века», — ответил он. — В течение пятисот лет. А тем временем им придется продолжать участвовать в процессе развития».

156

Юлиана (1909-2004) взошла на престол Нидерландов 6 сентября 1948 года

157

Время от времени французские заявления имели основания: Феликс Эбуэ, генерал-губернатор Французской Экваториальной Африки в 1945 году, был высокопоставленным французским колониальным администратором, к тому же чернокожим.

158

Целью Браззавильской конференции губернаторов французских колониальных владений (30 января — 8 февраля 1944 года) была модернизация французской колониальной системы. Де Голль стремился сохранить политическое господство Франции над колониями, даже путем уступок

159

Андре Жид (1869-1951) Французский писатель, прозаик, драматург и эссеист, оказавший значительное влияние не только на французскую литературу XX века, но и на умонастроения нескольких поколений французов. Лауреат Нобелевской премии по литературе.

160

Некоторые источники свидетельствуют о том, что де Голль не поддерживал открытых дискуссий о колониальное самоуправление, чтобы европейские переселенцы, в частности в Алжире, не воспользовались случаем, чтобы отделиться от Франции и создать сегрегированное государство по образцу Южноафриканской республики. Как показали дальнейшие события, такое беспокойство было небезосновательным.

161

«Вьетминь» — организация, созданная Хо Ши Мином для борьбы за независимость Вьетнама от Франции и Японии

162

И для друзей, и для врагов утверждения Хо Ши Мина в роли иконы международного коммунизма окончательно состоялось 14 января 1950 года, когда Мао и Сталин первыми признали только что провозглашенную Демократическую Республику Вьетнам.

163

Референдум устанавливал новую, Пятую республику. Через три месяца де Голля избрали ее первым президентом

164

Когда в 1960 году бельгийцы ушли из Конго, то оставили только 30 конголезских выпускников университетов для замещения 4 тысяч административных должностей высшего звена.

165

ОАС (франц. OAS, Organisation armée secrète — Секретная вооружённая организация) Первоначально выступала против предоставления Алжиру независимости, а после подавления французскими властями путча ОАС в Алжире в апреле 1961 года выступила за свержение республиканского строя во Франции и установление военно-фашистской диктатуры.

166

В течение 1954-1962 годов в Алжире служили 2 миллиона французских солдат. Из них 1,2 миллиона были призывниками.

167

Пьер Пужад (1920-2003)Французский крайне правый политик, «национал-синдикалист», основатель пужадизма. В 1940-1942 поддерживал коллаборационистское правительство Виши, к «Свободной Франции» присоединился только после полной оккупации Франции немцами. В 1950-х годах Пужад возглавлял крайне правое движение во Франции. Он был одним из наиболее ярых критиков неэффективного парламентаризма Четвёртой республики. В 1953 году Пьер Пужад основал «Союз по защите владельцев магазинов и ремесленников» для отстаивания интересов мелких предпринимателей.

168

Старый порядок (фр.Ancien Régime) — политический и социально-экономический режим, существовавший во Франции приблизительно с конца XVI — начала XVII века. до Великой французской революции

169

Теперь Зимбабве

170

Восстание Мау-Мау взорвалось в 1952 году как реакция на захват земель европейцами. Противостояния, которым была свойственна чрезвычайная жестокость, продолжались до 1956 года.

171

29 мая 1953 года Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей впервые покорили вершину Эвереста. Новость об этой победе британской экспедиции достигла Соединенного Королевства в день коронации Елизаветы II 2июня

172

Руководство, предназначенное Сталиным, непоколебимо оставалось на местах, процессы непублично продолжались еще два года, а 1 мая 1955 года гротескный, слишком большой памятник Сталину был возведен на холме с видом на Прагу. Десталинизация докатилась до Чехословакии лишь через десять лет и имела потрясающие последствия.

173

Кадар, которого Надь за три года до того выпустил из тюрьмы, был назначен первым секретарем венгерской Компартии 25 октября. Он заступил на место Герё, который в то самое утро приказал службе безопасности открыть огонь по мирным протестующим на Парламентской площади.

174

С 1947 по 1979 год летняя резиденция Тито располагалась на острове Большой Бриони

175

В особенно отсталых организациях наподобие французской Компартии (которая долгое время отрицала любую информацию об осуждении Сталина Хрущевым) многие члены вышли из партии не за то, что происходило в Советском блоке, а потому что местное руководство вообще запрещала говорить об этом.

176

Ха́нна А́рендт ( 1906 — 1975) — немецко-американский философ еврейского происхождения, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

177

Хорхе Семпрун (1923-2011) Французский и испанский писатель, общественный и государственный деятель. Писал на французском и испанском языках

178

Леонид Плющ (1939-2015) советско-французский, украинский математик, публицист, участник правозащитного движения в СССР, член Инициативной группы по защите прав человека в СССР.

179

Английский экономист Томас Мальтус (1766-1834) стремился привлечь внимание к ограниченности земных ресурсов и выступал за урегулирование рождаемости. Он указывал, что увеличение населения происходит экспоненциально, тогда как пищевые ресурсы растут в арифметической прогрессии, а потому не смогут удовлетворить потребности роста. В этих условиях вспыхнет голод, болезни и войны («мальтузианская катастрофа»), которые сократят население Земли до оптимального уровня

180

Великобритания, как всегда, отличалась. В 1956 году 74% экспорта Соединенного Королевства шло за пределы Европы, в основном в ее колоний и стран Содружества. Даже в 1973 году, когда Великобритания наконец вошла в ЕЭС, лишь одна треть ее экспорта приходилась на те 12 стран, которые в 1992 году образовали Европейский Союз.

181

Для сравнения стоит заметить, что в 1950 году в аграрном секторе США работало 12% населения.

182

Частичное исключение составляет Швеция. Рецептом шведского послевоенного процветания было создание уникального производства товаров с высокой добавленной стоимостью. Но шведы могли пользоваться ресурсом дешевой и легкодоступной рабочей силы (финских) иммигрантов, а также гидроэлектростанциями, которые защищали страну от потрясений, связанных с колебаниями цен на нефть. Как и Швейцария, Швеция составляет отдельный случай (по аналогичным причинам).

183

Показательна разница с практиками в прошлом. На первых этапах французской индустриализации даже парижским инвестиционным банкам не хватало ресурсов, чтобы поддержать модернизацию промышленной инфраструктуры страны, а от правительства они не получали ни помощи, ни поддержки. Запущенное состояние французских заводов, дорог, железных дорог и коммунальных сооружений в 1945 году был красноречивым свидетельством этого.

184

По состоянию на 1950 год Югославия, Польша, Румыния и Албания были единственными европейскими странами, где больше чем каждый десятый ребенок не доживала до годовалого возраста. В Западной Европе наихудшие показатели были в Португалии — там уровень детской смертности в 1950 году составил 94,1 ребенка на тысячу.

185

В следующем году, в марте 1956-го, это право было распространено на всех французских рабочих. Работники «Рено» получили четвертую неделю оплачиваемого отпуска в 1962 году, но эта норма уже была распространена на остальные страны только через семь лет.

186

Поскольку в конце 1960-х годов в Греции начал развиваться туризм, оказалось, что стране самой не хватает рабочих рук, особенно в сфере услуг.

187

Только за пятнадцать лет до того, в 1958 году, в Западной Германии согласно официальной переписи проживало 25 тысяч итальянцев, 4 тысячи югославов, а турок так мало, что они даже не попали в реестр.

188

Дада Уме Иди Амин (1925-2003) — президент Уганды в 1971-1979 годах, установил чрезвычайно жестокий и кровавый авторитарный режим, который поведал экстремистским национализмом и трайбализмом

189

Эти драконовские ограничения колониальной иммиграции соответствовали позициям обеих крупнейших партий. Впрочем, меньше чем за одно поколение до того и при других обстоятельствах, премьер-министр от лейбористов Клемент Эттли в июле 1948 года писал: «Британские подданные, будь то из доминиона, или колониального происхождения (любой расы и цвета кожи) должны иметь право свободного въезда в Соединенное Королевство; это традиция. Я считаю, что этой традиции нельзя просто пренебречь, особенно тогда, когда мы в большом количестве завозим иностранную рабочую силу».

190

Исключением была Италия, где в 1971 году в 538 имеющихся в стране супермаркетах осуществляли менее чем 5% всех покупок, а почти все продолжали отдавать предпочтение местным специализированным магазинам. Через двадцать лет ситуация не изменилась: в 1991 году, когда количество продуктовых магазинов в Западной Германии упала до 37 тысяч, а во Франции их осталось только 21,5 тысячи, в Италии их насчитывалось аж 182 432. Только в Польше было больше магазинов на душу населения.

191

«Культурное» сопротивление также имел место. В 1952 году французский коммунистический писатель Роже Ваян утверждал, что «в такой стране, как Франция, весь год, кроме двух месяцев, да и то не всегда, все время так холодно, что жаркое в продуктовом контейнере на подоконнике можно хранить все выходные; к тому же холодильник — это «символ», (американская), «мистификация»».

192

Лишь в 1963 году Электроэнергетическая компания Франции начала обновлять городские электросети, чтобы они смогли выдержать нагрузку от нескольких одновременно включенных приборов. Изменения в сельской местности наступили на несколько лет позже.

193

Первые европейские гипермаркеты, которые считались таковыми, если имели по меньшей мере 7,5 тысяч квадратных метров площади на одном этаже и обычно были расположены не менее чем в трех километрах от центра города, начали появляться в конце 1960-х годов. К 1973 году в Западной Европе насчитывалось около 750 таких гигантских магазинов, из них 620 — только во Франции и Западной Германии. В Италии по состоянию на тот же год их функционировало только 3. Двадцать лет назад во Франции было полных 8 тысяч гипер — и супермаркетов... а в Италии и тогда только 118.

194

Шарабан (фр.char à bancs — «повозка со скамьями») — 4-колесный конный экипаж с несколькими поперечными сиденьями

195

В период с 1959 по 1973 год число туристов, посетивших Испанию, выросло с 3 миллионов до 34 миллионов. Уже в 1966 году число ежегодных туристов в Испании — 17,3 миллиона — намного превысило общие показатели по Франции или Италии. В некоторых районах северо-востока и Средиземноморского побережья Испании переход от доиндустриальной экономики к эпохе кредитных карт был осуществлен за половину поколения. Эстетическое и психологическое воздействие не всегда было положительным.

196

За исключением Пиренейского полуострова и Южных Балкан, где владение радио в 1960 году было примерно сопоставимо с владением в Западной Европе тридцатью пятью годами ранее, и где люди все еще собирались в кафе, чтобы слушать новости и музыку.

197

Пожалуй, стоит подчеркнуть маргинальность джаза. Подобно американской фолк- и кантри-музыке шестидесятых годов, джаз ценило и покупало лишь небольшое число людей в Западной Европе: обычно образованных, буржуазных или богемных (или, как правило, и тех и других) и гораздо старше среднего любителя рок-н-ролла. Ситуация в Восточной Европе была несколько иной. Там джаз был американским (и черным), поэтому одновременно экзотическим и подрывным, западным, но радикальным — и нес в себе заряд, которого совершенно не хватало дальше на Запад.

198

Скиффл (англ. skiffle) — тип фолк-музыки — пение с аккомпанементом, сочетающее элементы английских фолк-куплетов и американского диксиленда. Инструментарий непременно включал гитару, гармонику и стиральную доску в качестве ритм-инструмента

199

Феномен 1930-х годов, когда в кино показывали две ленты по цене одной, чтобы привлечь посетителей в годы Депрессии.

200

Американский писатель Уильям Стид издал свою книгу «Американизация мира» в 1902 году, возможно, несколько опередив время с ее тематикой, но не сильно.

201

Фредерик Тейлор (1856-1915) — американский инженер, основоположник научной организации труда и менеджмента

202

Программа образовательных грантов, основанная в 1946 году и выдвинутая бывшим сенатором от штата Арканзас США Джеймсом Уильямом Фулбрайтом и финансируемая госдепартаментом, с целью укрепления культурно-академических связей между гражданами США и других стран.

203

Обыграно выражение «Parlais-vous francais?» — «Говорите ли Вы по-французски?». «Franglais» — слово-макаронизм, которое состоит из двух частей — «francais» («французский») и «anglais» («английский»), то есть обозначает смесь двух языков

204

«Таблица Соединенных Штатов».

205

В 1960 году рост экономики Германии составил 9% в год, а в Великобритании — 2,6%. Это был наименьший показатель среди развитых стран, за исключением Ирландии, которая в то время все еще была вовсе не «развитой».

206

«Фольксваген Жук»

207

Сравните с Италией, где в то же время было 13 различных правительств и 11 разных премьер-министров, или с Францией, где с 1945 по 1968 год сменилось 23 правительства и 17 премьер-министров. Лидеры партий, которые долго находились на посту, были шведском «изюминкой»: предшественник Эрландера Пер Альбин Ханссон возглавлял Шведскую социал-демократическую партию с 1926 по 1946 год.

208

Гражданское или в некоторых государствах должностное лицо, на которое возлагаются функции контроля соблюдения справедливости и интересов определенных гражданских групп в деятельности органов исполнительной власти и должностных лиц

209

Сальтшёбаденский пакт в некоторых аспектах был подобен «Трудовому миру», заключенному годом ранее в Швейцарии. По условиям этого договора, работники и работодатели договорились ввести систему неконфликтного ведения коллективных переговоров, которая оказалась длительным фундаментом стабильности и процветания страны в будущем. Однако разница между этими двумя договорами заключалась в том, что в то время как швейцарский «Трудовой мир», имел целью исключить правительство из процесса экономических переговоров, Сальтшёбаденский пакт обязывал правительство гармонично сотрудничать с работодателями и работниками ради общего интереса.

210

Уровень самоубийств в Западной Европе по состоянию на 1973 год действительно был самым высоким среди наиболее развитых и богатых стран — Дании, Австрии, Финляндии и Западной Германии. А самым низким он был в более бедных регионах: уровень самоубийств в Дании в шесть раз превышал этот показатель в Италии и в четырнадцать раз — в Ирландии. Что именно это говорит о депрессивных последствиях процветания, климата, географии, питания, религии, семейных связей или государства благосостояния, было неясно ни тогда, ни сегодня.

211

Фабианство, или Фабианский социализм (англ. Fabian Socialism) — философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. Получило своё название от имени древнеримского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного), чья стратегия в войне с превосходящей армией Ганнибала заключалась в победе из-за истощения противника, а не решительных битв. Организационное воплощение фабианство получило в форме «Фабианского общества», основанного в Лондоне в 1884 г.

212

По иронии судьбы, именно шведские социал-демократы долгое время больше интересовались идеями «австро-марксистских» теоретиков Отто Бауэра и Рудольфа Гильфердинга начала ХХ века. А преемники этих мыслителей в самой Австрии, наоборот, обычно были рады оставить их идеи в прошлом — за исключением редких отголосков, как, например, в программе Австрийской социалистической партии 1958 года, в которой туманно утверждалось, что «демократический социализм занимает место между капитализмом и диктатурой».

213

Ликвидация системы отбора в английских государственных школ просто привела к тому, что средний класс перешел в сектор частного образования, что, со своей стороны, улучшило и перспективы, и прибыль платных «публичных школ», которые радикалы-лейбористы так презирали. Тем временем отбор никуда не исчез, но происходил не по заслугам, а по финансовым положением: родители, которые могли себе это позволить, переезжали в район с «хорошими» школами. Соответственно, дети бедняков оставались на милости слабых школ и худших учителей, а их перспективы получить лучшее образование впоследствии значительно уменьшались. «Универсализация» британского школьного образования была одной из наиболее социально регрессивных изменений в послевоенной Британии.

214

С прекращением клерикальной политики политические антицерковные движения потеряли свою актуальность, соответственно положив конец противостоянием и страстям, которые кипели на протяжении почти двух столетий.

215

Однако в Ирландии авторитет церкви и ее постоянное привлечение в политику продолжались значительно дольше — вплоть до 1990-х годов

216

«Комеди Франсез», известный также как Театр-Франсэ или Французский Театр (фр. Comédie-Française) — единственный во Франции репертуарный театр, труппу которого финансирует правительство

217

Рольф Хоххут(1931-2020) Немецкий драматург, публицист и политический активист Считается одним из основоположников документального и политического театра.

218

В американском контексте «Камелот» (замок и двор легендарного короля Артура) стал обозначать окружение президента США Джона Кеннеди после одного из интервью его жены Джеки, в котором она процитировала любимые строки из одноименного мюзикла, и добавила: «Еще будут другие великие президенты, но никогда не будет другого Камелота».

219

«Вещи из Парижа» (фр.).

220

Итальянцы, безусловно, могли бы создавать автомобили, как подтвердил бы любой энтузиаст автоспорта. Именно итальянские автомобилестроители первыми сняли брызговики, подножки и другие лишние наросты с небольших семейных автомобилей — точно так же, как миланские портные в те же годы устраняли манжеты брюк и изобретали четкие, чистые линии и покрой современного итальянского костюма. Что итальянские автопроизводители, казалось, не могли сделать с какой-либо последовательностью, так это построить автомобили, которые представляли себе их конструктора.

221

Ле Корбюзье (1887-1965) — швейцарско-французский архитектор и урбанист, сторонник архитектуры модернизма, сочетание минимализма в дизайне и функциональности с использованием таких материалов, как стекло, сталь и железобетон.

222

В восхищенном комментарии одного парижского критика тысячи одинаковых квартир, втиснутых в новые «grands ensembles», были «настоящими крошечными домами, объединенными в вертикальную структуру, как множество разных бутылок в одной винной полке».

223

На этом фоне разительно отличался Роттердам: полностью разбомбленный немцами и поэтапно отстроенный в позднейшие десятилетия, нидерландский порт был сознательно и по-настоящему «спроектированным» городом.

224

Меритократия — принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка

225

Высшая нормальная школа (фр. École normale supérieure) в Париже — один из самых престижных учебных заведений Франции

226

Конечно, это не касалось маленьких элитных академий вроде Политехнической школы или Высшей нормальной школы во Франции, которые принимали студентов по результатам строгого вступительного экзамена и потом действительно очень хорошо их обучали. Но эти случаи необычные и очень нетипичные.

227

В середине 1960-х годов лишь 44% итальянских студентов получали дипломы; на протяжении 1970-х годов эти цифры стали еще меньше.

228

В коммунистическом блоке «шестидесятые» как поп-культура по необходимости воспринимались из вторых рук. Но эту разницу не следует преувеличивать. Если говорить о ключевом маркере эпохи, то все в Восточной Европе знали, кто такие «Битлз», и многие люди слышали их музыку. И не только «Битлз»: когда французская рок-звезда Джонни Холлидей выступил в маленьком городке Кошице в Словакии в 1966 году, послушать его собралось 24 тысячи человек.

229

«Битлз» происходили из ливерпульского рабочего класса — или, в случае Пола Маккартни, на одну-две ступени выше. Другая культовая рок-группа шестидесятых, The Rolling Stones, была более традиционно богемной по своей тематике, как и подобало ее участникам из лондонского среднего класса. Это препятствие было преодолено расчетливой грубостью стиля и широко разрекламированной и демонстративно непристойной личной жизнью Стоунов.

230

Однако обратите внимание, что на протяжении большей части шестидесятых годов во многих частях Западной и Восточной Европы все еще было запрещено распространять информацию о контрацепции. Великобритания была исключением в разрешении противозачаточных таблеток для использования в 1961 году

231

Обозначение характерных явлений рубежа XIX и XX веков в истории европейской культуры. В первую очередь этот период считался периодом декаданса (упадка)

232

Однако в отдаленных провинциях черные береты, шапки из простой ткани и даже женские капоры все еще носили ежедневно. Головной убор некоторое время оставался надежным традиционным признаком регионального происхождения и общественного положения.

233

В следующем десятилетии эта одежда также быстро превратился в типичный наряд скинхедов

234

Джон Стюарт Милль (1806-1873) Британский философ, социолог, экономист и политический деятель. Внёс значительный вклад в обществознание, политологию и политическую экономию. Внёс основополагающий вклад в философию либерализма. Отстаивал концепцию индивидуальной свободы в противоположность неограниченному государственному контролю.

235

Эмиль Дюркгейм (1858-1917) Французский социолог и философ, основатель французской социологической школы и предшественник структурно-функционального анализа. Наряду с Огюстом Контом, Карлом Марксом и Максом Вебером считается основоположником социологии как самостоятельной науки.

236

Бертран Рассел(1872-1970) Британский философ, логик, математик и общественный деятель. Известен своими работами в защиту пацифизма, атеизма, а также либерализма и левых политических течений.

237

Карл Ясперс (1883-1969) Немецкий философ, психолог и психиатр, один из основных представителей экзистенциализма.

238

Ян Паточка (1907-1977) Чешский философ феноменологического направления, автор трудов по моральной и политической философии, правозащитник.

239

Лешек Колаковский (1927-2009) Польский и британский философ писатель и публицист. Марксист, католический философ, рационалист, политический активист и противник коммунистических властей

240

Ричард Хоггарт (1918-2014) литературовед, член Королевского литературного общества. Экспертное мнение Хоггарта чрезвычайно повлияло на решение по делу литературного произведения «Любовник леди Чаттерлей».

241

Реймонд Уильямс (1921-1988) Британский уэльский писатель, теоретик культуры и литературы, неомарксист, один из наиболее активных и влиятельных в Великобритании новых левых.

242

Ганс-Ульрих Велер(1931-2014) немецкий леволиберальный историк

243

Билефельдская школа — группа немецких историков, которые сосредоточились на социальной и политической истории с фокусом на социально-культурном развитии общества в противовес изучению роли личности в истории

244

Клод Леви́-Стросс (1908-2009) французский этнолог, социолог, этнограф, философ и культуролог, создатель собственного научного направления в этнологии — структурной антропологии и теории инцеста (одной из концепций происхождения культуры), исследователь систем родства, мифологии и фольклора.

245

Фернан Бродель (1902-1985) французский историк. Произвёл революцию в исторической науке своим предложением учитывать экономические и географические факторы при анализе исторического процесса.

246

Пьер Булез (1925-2016) Французский композитор и дирижёр. На протяжении многих лет являлся одним из лидеров французского музыкального авангарда

247

Мишель Фуко (1926-1984) французский философ, теоретик культуры и историк. Создал первую во Франции кафедру психоанализа. Книги Фуко о социальных науках, медицине, тюрьмах, проблеме безумия и сексуальности сделали его одним из самых влиятельных мыслителей XX века

248

Анри Бергсон (1858-1941) Французский философ, представитель интуитивизма и философии жизни. Профессор Коллеж де Франс, член Французской академии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1927 года

249

До 1960 года «экзистенциализм» (так же как и «структурализм» несколько лет назад) стал модным словечком для обозначения буквально всего, приблизительным эквивалентом определение «богемный» в предыдущие десятилетия: все безработные художники-студенты, которые приходили послушать The Beatles на улицу Репербан в Гамбурге, называли себя «екзи».

250

Фрайкор (от нем. «freikorps») — полувоенные добровольческие формирования в Австрии и Германии.

251

Луи Альтюссер (1918-1990) Французский философ-неомарксист, один из самых влиятельных представителей западного марксизма, создатель структуралистского марксизма

252

Тезис Альтюссера опиралась на странный структуралистский анализ Маркса, былая привлекательность которого для молодых соискателей Теории была прямо пропорциональна его иезуитской туманности (на старших ученых его труда не производили впечатления). Но упор на авторитетности был вполне четкий: существует только один правильный подход к прочтению Маркса, утверждал он, и этот подход — его. Во Франции звезда Альтюссера зашла вместе с упадком Партии, идеи которой он поддерживал. Сегодня его шаткая популярность ограничена маргинальными кругами англо-саксонской научного сообщества.

253

«Репрессивная толерантность» — название эссе Герберта Маркузе (1965)

254

Философско-методологическая дисциплина, исследующая знание как таковое, его строение, структуру, функционирование и развитие. Нередко слово выступает как синоним гносеологии. Гносеология — философская дисциплина, занимающаяся исследованиями, критикой и теориями познания.

255

Франц Фанон (1925-1961) — франко-алжирский психиатр, философ, в книге «Гонимые и голодные» исследовал то, как ситуация колониализма влияет на индивида.

256

Алексис де Токвиль (1805-1859) Французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции. Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке»

257

Джими Хендрикс (1942-1970) Американский гитарист-виртуоз, певец и композитор. В 2009 году журнал «Time» назвал Хендрикса величайшим гитаристом всех времён

258

Сочетание противоречащих друг другу понятий; сочетание слов с противоположным значением.

259

Долгое время это было поводом для конфликтов. В январе 1966 года, после многомесячной полемики в комплексе студенческих общежитий в Антони, на юге Парижа, новоназначенный директор ввел радикальные на тот момент изменения. Девушки и парни, старше двадцать один года, с тех пор могли принимать лиц противоположного пола в своих комнатах. Те, кому еще не исполнилось двадцати одного, могли делать это с письменного разрешения их родителей. Нигде больше такой либерализации не произошло.

260

Министр по вопросам молодежи, некий Франсуа Мисоф, приехал в Нантер, чтобы открыть новую спортивную площадку. Кон-Бендит, местный студенческий бунтарь, спросил, почему Министерство образования ничего не делает, чтобы решить вопрос общежитий (или, по его выражению, «сексуальные проблемы»). Купившись на провокацию, министр ответил, что, если Кон-Бендит имеет сексуальные проблемы, он может прыгнуть в замечательный новый бассейн. «Именно таким, — ответил Кон-Бендит, который был наполовину немцем, — был бы ответ Гитлерюгенда».

261

Как выяснилось, для того чтобы съездить в подразделения французской армии в Германии и получить заверения в их верности и готовности действовать, если до этого дойдет. Однако тогда об этом не знали.

262

Очевидно, это была неправда. Французская Компартия в 1968 году не имела никакой четкой стратегии, кроме поливания грязью студентов-радикалов и попыток сохранить свое влияние в рабочем движении. Она даже представить себе не могла захвата власти, не говоря уже о том, чтобы это реализовать.

263

Среди студенческих лидеров не было женщин. На тогдашних фотографиях и в выпусках новостей было хорошо видно девушек на плечах таких ребят, но в студенческой армии они в лучшем случае сидели на скамье запасных. Протест молодежи 1968 года во многом касался секса, но участников мало беспокоили вопросы гендерного равенства.

264

Гюнтер Грасс (1927-2015) Немецкий писатель, скульптор, художник и график. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1999 года

265

Мартин Вальзер (род. 1927) Немецкий писатель и драматург, один из крупнейших представителей послевоенной немецкой литературы

266

Ганс-Магнус Энценсбергер (род.1929) Немецкий поэт, писатель, детский писатель, драматург, эссеист, переводчик, издатель и общественный деятель левого толка

267

Юрген Хабермас (род.1929) Немецкий философ и социолог

268

Эдгар Рейц (род.1932) Немецкий режиссер и профессор кино в Государственной высшей школе гештальта в Карлсруэ.

269

Немецкий марксистский социолог и политик. Лидер западногерманского и западноберлинского студенческого движения 1960-х годов, ведущий представитель поколения немецких «новых левых»

270

Гудрун Энсслин (1940-1977) Немецкая террористка. Одна из основательниц и лидеров Фракции Красной Армии(RAF). Энслин была одним из интеллектуальных лидеров RAF.

271

Андреас Баадер (1943-1977) Один из основателей и лидеров Фракции Красной Армии, городской леворадикальный террорист.

272

Фассбиндер (1945-1982)Немецкий режиссёр, сценарист, драматург, актёр. Один из лидеров «нового немецкого кино».

273

Национально-демократическая партия Германии — ультраправая, неонацистская партия, действовавшая с 1964 года

274

Отголоски этой перестановки снова можно было услышать во время первой войны в Персидском заливе в 1991 году, когда ее критики в Германии не гнушались называть Америку государством, совершившим главные военные преступления ХХ века... а Германию — ее первой жертвой.

275

«Штурмовик» (нем.) — пропагандистский журнал, выходивший в нацистской Германии в течение 1923-1945 годов

276

Эрих Фромм (1900-1980) Немецкий социолог, философ, социальный психолог, психоаналитик, представитель Франкфуртской школы, один из основателей неофрейдизма и фрейдомарксизма.

277

Вильге́льм Райх (1897-1957) австрийский и американский психолог, неофрейдист, один из основоположников американской школы психоанализа

278

Доверие к советской системе в значительной степени зависело от ее способности получать результаты от земли. На протяжении большей части своей восьмидесятилетней истории советское сельское хозяйство так или иначе находилось в чрезвычайном положении. Это не показалось бы особенно необычным европейцу восемнадцатого века или даже африканскому наблюдателю двадцатого века, но Советский Союз придерживался гораздо более высоких стандартов работы.

279

Через год после выхода на свободу Синявский эмигрировал во Францию и получил должность преподавателя русской литературы в Сорбонне. Даниель остался в России, где и умер в 1988 году.

280

Хотя самым известным экономистом-реформатором 1960-х годов был чех Ота Шик, именно венгерская школа имела широчайший влияние и наибольшее практическое значение

281

Когда «Новый класс» вышел на Западе, Джиласа на четыре года упекли в тюрьму, а затем, вскоре после выхода на свободу, — еще на четыре.

282

Георге Георгиу-Деж (1901-1965) Румынский государственный деятель, руководитель Румынии с 1947 и до своей смерти в 1965 году.

283

Ричард Никсон был отнюдь не последним американцем, который поддался чарам румынского диктатора. Под впечатлением от Николае Чаушеску во время визита в Румынию в 1978 году сенатор Джордж Макговерн назвал его «одним из главных адвокатов контроля над вооружениями в мире»; даже в сентябре 1983 года, когда ужасная правда о режиме Чаушеску уже получила широкую огласку, президент Джордж Буш незабываемо высказался о нем как об «одним из хороших коммунистов Европы».

284

Модус вивенди (лат, Modus vivendi) — образ жизни, способ существования

285

Dziady (Деды — пол.) Романтическо-драматическая поэма Адама Мицкевича, опубликованная в 1823-1832 годах. Дзяды — название обряда, сохранившегося с языческих времён. В день Дзядов жрецы-кудесники поминают умерших и приносят им жертвы

286

Из примерно 30 000 евреев в Польше середины шестидесятых годов менее 7500 официально были евреями

287

В 1966 году польском издание сфальсифицированных антисемитских текстов «Протоколы сионских мудрецов» неофициально распространяли в партийных кругах, в университетах и в армии.

288

Реакции боялся не только Новотны. 5 апреля 1963 года лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти обратился в Новотны и его окружению с тайной просьбой не объявлять о реабилитации Сланского и других жертв судебных процессов до того, как в Италии состоятся выборы. Руководитель ИКП хорошо понимал, что не только чехи имели повод возмутиться сговору политической верхушки относительно прикрытия крупномасштабного судебного убийства, которое произошло десять лет назад.

289

В декабре 1967 года членами Партии были 16,9% населения Чехословакии — самый высокий показатель среди всех коммунистических государств.

290

Просьба вряд ли была спонтанной. Двумя неделями ранее — на секретной встрече у озера Балатон в Венгрии, организованной Яношем Кадаром — Василю Биляку (одному из противников Дубчека в руководстве чехословацкой партии) Шелест сообщил, что Москва хотела бы получить «письмо-приглашение». В последующем письме прямо говорилось о «потере партией контроля», вероятности «контрреволюционного переворота» и «рисках для социализма», прежде чем пригласить Москву «вмешаться и оказать всестороннюю помощь». Оно заканчивается так: «Мы просим вас относиться к нашему заявлению с максимальной секретностью, и по этой причине мы пишем вам лично на русском языке».

291

Поскольку Чаушеску отказался участвовать во вторжении и не позволил войскам Варшавского договора пользоваться территорией Румынии, болгарский контингент был вынужден добираться самолетом в Украину. Их участие не слишком оправдывало такие усилия; но важность разделения ответственности за нападение среди как можно большего количества братских государств перевесила другие соображения.

292

Сборные Чехословакии и СССР встретились в Стокгольме на Чемпионате мира по хоккею 21 марта 1969 года. Спортивное противостояние стало политическим. Сборная Чехословакии выиграла со счетом 2:0. На следующей встрече 28 марта некоторые из чехословацких хоккеистов заклеили красную звезду на одежде черной лентой, демонстрируя протест против действий Москвы в Праге. На этот раз чехословацкая сборная также одержала победу со счетом 4:3.

293

После 1989 года выяснилось, что чешская тайная полиция в годы нормализации создала особое подразделение, которое прицельно отслеживал чешское еврейство — эхо чехословацкого прошлого и тогдашних событий в Польше. У власти не осталось незамеченным, что из ведущих коммунистов тогдашней верхушки отказался подписать московское заявление и отречься от своих действий только Франтишек Кригель, который среди них всех был также единственным евреем.

294

Восемьдесят тысяч чехов и словаков после советского вторжения бежали за границу.

295

Илья Рипс выжил и в 1972 году эмигрировал в Израиль, став известным математиком.

296

Именно поколение бэби-бумеров никогда не страдало от недостатка рабочих мест. Зато с этим столкнулось следующее поколение — те, кто родились после 1953 года и вышли на рынок труда именно тогда, когда работы стало меньше. Не удивительно, что политика этого поколения кардинально отличалась.

297

Лишь в Испании, где цикл социальных протестов, прежде чем слиться с движением за возвращение парламентской демократии, продолжался вплоть до середины 1970-х, потрясения 1960-х стали предвестниками настоящих политических изменений. Эту историю мы рассмотрим в главе 16.

298

Солипси́зм (от лат. solus — «одинокий» и ipse — «сам») — философская доктрина и позиция, характеризующаяся признанием собственного индивидуального сознания в качестве единственной и несомненной реальности и отрицанием объективной реальности окружающего мира. Может рассматриваться как крайняя форма субъективного идеализма.

299

Британское дело Профумо 1963 года — восхитительно многогранный скандал, связанный с сексом, высшим обществом, наркотиками, расовыми отношениями, политикой и шпионами, который занимал страну в течение нескольких месяцев, — было бы немыслимо несколько лет спустя. Грешки падших элит могли продолжать вызывать определенный похотливый интерес, но после шестидесятых они больше не могли шокировать.

300

Дефицит федерального бюджета США увеличился с 1,6 миллиарда в 1965 году до 25,2 миллиарда в 1968-ом.

301

Рефляция — это стимулирование экономики путем увеличения денежной массы или снижения налогов с целью повысить темпы роста цен до долгосрочного тренда после спада в деловом цикле

302

Для сравнения: импорт нефти в США на пике кризиса 1973 года составлял не более 36% внутреннего потребления страны.

303

Дефляция — это повышение реальной стоимости денег и снижение общего уровня цен на товары, работы и услуги. Дефляция является процессом противоположным инфляции.

304

Конечно, средний показатель — это лишь средний показатель. В особо депрессивном 1976 году, когда безработица в Британии впервые после войны охватила свыше одного миллиона человек, а ежегодная инфляция достигла 25%, темпы роста повсюду упали — в Италии национальная экономика даже сократилась впервые после войны.

305

Национальная ассоциация чиновников местного самоуправления (National Association of Local Government Officers); Национальный союз государственных работодателей (National Union of Public Employees); Ассоциация ученых, технических работников и менеджеров (Association of Scientific, Technical and Managerial Staffs).

306

Эта аббревиатура имела четкую политическую функцию: возрождение названия французской монеты XVIII века помогало Парижу справиться с неприятными ощущениями от необходимости признать первенство Западной Германии, которое та приобретала в европейских делах [écu — аббревиатура от European Currency Unit].

307

Убийство Джона Кеннеди в 1963 году, его брата Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга — в 1968-ом.

308

Самый печально известный случай произошел 17 октября 1961 года, когда после марша протеста в Париже от действий французской полиции погибло около двухсот алжирцев, из них многие утонули в Сене. Начальником полиции тогда был Морис Папон, которого позже признали виновным в преступлениях против человечности за сотрудничество в поимке и высылке французских евреев в Аушвиц во время Второй мировой войны.

309

Политический кризис в США был вызван прослушиванием офиса Демократической партии во время выборов 1972 года. После огласки и расследования тех событий президент от Республиканской партии Ричард Никсон подал в отставку в 1974 году.

310

В 1975 году Сайгон, столица Южного Вьетнама, был захвачен Народной армией Вьетнама. Вьетнамская война завершилась установлением коммунистического режима.

311

«Люди в лодках» — так называли беженцев из Вьетнама во время военных конфликтов в Индокитае, начиная с 1946 года

312

Джордж Сантаяна (1883-1952) Американский философ и писатель испанского происхождения

313

«Временная» ИРА обязана своим названием декларации, обнародованной 24 апреля 1916 года в Дублине, которой повстанцы провозглашали временное правительство.

314

Ежегодное шествие в Дерри в память о тринадцати подмастерьях, которые заперли городские ворота перед армией английского короля Якова II 7 декабря 1688 года, после чего началась осада Дерри.

315

В 1984 году ИРА совершила покушение на премьер-министра Маргарет Тэтчер и членов ее правительства. В результате взрыва в отеле Брайтон пятеро человек погибли и более тридцати были ранены, но Тэтчер не пострадала.

316

По тогдашним подсчетам, британское присутствие в Северной Ирландии стоил 3 миллиарда фунтов в год, когда Лондон и так еле сводил концы с концами.

317

The Angry Brigade («Бригада гнева») была британской леворадикальной террористической группировкой, ответственной за серию взрывов в 1970-1972 годах. В качестве мишеней избирались дома депутатов от Консервативной партии, банки, посольства и фешенебельные бутики. Всего полиция приписала The Angry Brigade 25 взрывов. Все они причиняли, в основном только материальный ущерб, и только один человек получил легкие ранения.

318

Запрет на профессию (нем.)

319

Безупречно законопослушная Французская социалистическая партия даже создала «Комитет по защите прав человека» в Федеративной Республике, который предлагал обмен опытом и поддержку тем подзащитным, которых государство обвиняли в терактах.

320

Heimat. — родина, отечество, отчизна (нем.)

321

Как и в Германии, в определенный момент полиция все-таки задержала руководителей, но потом снова их упустила. Ренато Курчо арестовали в 1974 году, после чего он в феврале 1975 года бежал из тюрьмы, но впоследствии, через одиннадцать месяцев, попался снова.

322

Сначала Негри отпустили, но затем в 1983 году арестовали вновь. В июне 1984 года его приговорили к тридцати годам лишения свободы.

323

Период итальянской политической жизни с конца 1960-х по начало 1980-х годов, характеризовавшийся разгулом уличного насилия, ультраправого и ультралевого терроризма.

324

Одна из таких сетей, печально известная P2 Lodge, была тайной масонской организацией из правых политиков, банкиров, военных и полицейских, которую основал Личо Джелли, бывший военный «Социальной республики» Муссолини в 1943-1945 годах. Среди ее 962 членов было 30 генералов, 8 адмиралов, 43 депутата парламента, 3 члена действующего правительства и значительное количество представителей высших звеньев промышленности и частного банковского сектора.

325

Мишель Фуко (1926-1984) Французский философ, теоретик культуры и историк. Является одним из наиболее известных представителей антипсихиатрии. Книги Фуко о социальных науках, медицине, тюрьмах, проблеме безумия и сексуальности сделали его одним из самых влиятельных мыслителей XX века.

326

Дискурс — многозначный термин, означающий, в общем смысле, речь, процессы языковой деятельности и предполагающие их системы понятий.

327

Нарратив — это произвольное изложение нескольких взаимосвязанных между собою событий на основе представлений о мире конкретного человека (повествование).

Метанарратив — в критической теории — и особенно в постмодернизме — это повествование о повествованиях исторического значения, опыта или знаний, которое предлагает легитимацию общества через ожидаемое завершение (пока еще нереализованной) главной идеи.

328

В Британии эта тенденция доходила корнями в давнее увлечение вегетарианством, «аутентичными» строительными материалами и одеждой и тому подобное, которое часто было распространено в социалистических кружках и кружках любителей пеших прогулок, которые стали ответом левых на увлечения консервативных кругов — такие как охоту и рыбалку. В континентальной Европе культура и левых, и правых движений имела совершенно другую историю. «Путеводитель по здоровой еде», созданный при редакции социалистов «Фабианского Общества», с самого начала презентовали как вклад в классовую борьбу на гастрономическом фронте, тогда как французский «Путеводитель Мишлена» всегда был исключительно коммерческим проектом, хотя и имел со своим британским аналогом одинаковую аудиторию.

329

Луддитами называли рабочих текстильных мануфактур, которые стихийно выступали против внедрения машин в производство в начале XIX века. Впоследствии так стали называть всех, кто противостоял автоматизации и внедрению новых технологий

330

«Перелетная птица» (нем.); образовательные и туристические центры по организации отдыха на природе и пеших путешествий. Появились еще в 1896 году в Германии и до сих пор существуют.

331

Иерусалим, Новый Иерусалим (англ. «And did those feet in ancient time...») — стихотворение Уильяма Блейка, написанное под влиянием легенды о посещении Англии Иисусом Христом. Это одна из самых популярных патриотических песен Великобритании, вошла к предисловию эпической поэмы «Мильтон» 1804 года

332

К 1980 году Советский Союз выбрасывал в атмосферу почти столько же углекислого газа, как и Соединенные Штаты; эта статистика для его сторонников еще до недавнего времени была скорее поводом для гордости, чем для стыда.

333

В определенных пределах экологический протест — из-за его якобы аполитичного характера — предлагал безопасное пространство для политических действий и национального самовыражения в других недемократических режимах. К 1983 году проблема загрязнения воды привела к тому, что 10% населения Советской Литвы вступило в «Литовскую ассоциацию охраны природы».

334

Франкфуртская школа — Критическая теория современного (индустриального) общества, разновидность неомарксизма.

335

Макс Хоркхаймер (1895-1973) Немецкий философ и социолог, один из основателей Франкфуртской школы. Хоркхаймер обратился к проблемам авторитаризма, милитаризма, экономического разрушения, экологического кризиса и массовой культуры, используя философию истории в качестве основы.

336

В те же годы Москва предоставляла крошечной американской Коммунистической партии поддержку в объеме около 42 миллионов долларов, что красноречиво свидетельствовало о беспристрастной щедрости.

337

Политической нестабильностью, которая возникла вследствие длительного противостояния парламента с президентом Альенде, воспользовались военные силы и совершили переворот, который поддержала администрация президента Никсона. Социалистические и коммунистические силы были запрещены, а президент Сальвадор Альенде совершил самоубийство. В 1974 году Пиночет сосредоточил власть в своих руках.

338

Генри Киссинджер (род.1923) Американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений. Советник по национальной безопасности США и Государственный секретарь США.

339

13 апреля 1976 года, всего за девять недель до выборов в Италии, Киссинджер публично заявил, что США «не приветствовали бы» роль коммунистов в правительстве Италии, тем самым подтвердив предчувствия Берлингуэра.

340

Одним из первых решений Брандта после вступления в должность в 1969 году было переименование «Министерства по общегерманским вопросам» в «Министерство по межгерманским отношениям», чтобы развеять опасения Восточной Германии по поводу того, что Федеративная Республика продолжит отстаивать свои законные права говорить от имени всех немцев, и указать на его готовность относиться к ГДР как к особому и прочному образованию.

341

Эта юридическая фикция и связанные с ней эмоциональные проблемы объясняют первоначальное нежелание Христианско-демократической партии подписать Базовый договор 1973 года, который установил отношения с Восточной Германией, — и продолжающуюся настойчивость ХДС в сохранении открытой проблемы восточных границ вплоть до 1990 года.

342

В 1973 году секретная служба Западной Германии получила информацию, что личный помощник Брандта, Гюнтер Гийом, шпионил в пользу Восточной Германии. В апреле 1974 года он был арестован, а в следующем месяце Брандт подал в отставку с должности канцлера. Предположение, что инициатором скандала было руководство ГДР, что таким образом хотело подорвать власть Брандта, который стал довольно популярным политиком с обеих сторон железного занавеса, не получило достаточного подтверждения. Скандал спровоцировал, но не был основной причиной отставки Брандта, который уже давно думал покинуть свой пост. В 1981 году Западная Германия обменяла Гийома на своего агента, которого поймали на территории ГДР. Гийом стал героем в Восточной Германии и даже опубликовал свои воспоминания

343

От самого начала Ostpolitik особое внимание и привилегии предоставляли Volksdeutsche — немцам, которые все еще жили за пределами немецких границ, на востоке или на юге. По происхождению, семейныму или этническому, такие люди имели право на полное гражданство, если им удавалось добраться до Федеративной Республики. Сотни тысяч жителей Украины, России, Румынии, Венгрии и других стран вдруг нашли свое немецкое корни, которые они с такими усилиями отрицали в течение предыдущего полувека.

344

Cuius regio, eius religio — латинская фраза, которая буквально означает «Чье царство, того и вера». На базе этого принципа был подписан Аугсбургский мир 1555 года, который положил конец периоду вооруженного конфликта между римско-католическими и протестантскими силами в Священной Римской империи. Принцип «cuius regio, eius religio» предусматривал внутреннее религиозное единство внутри государства: религия князя становилась религией государства и всех его жителей.

345

Первую «Хельсинкскую группу» основали 12 мая 1976 года в Москве. В состав ее первых одиннадцати членов вошли Юрий Орлов, Елена Боннэр и Анатолий Щаранский. Два года спустя родилась Helsinki Watch — международная зонтичная организация, созданная специально для того, чтобы делать публичной информацию о нарушениях прав человека в государствах — подписантах Хельсинкских соглашений.

346

«Доктри́на Тру́мэна» — внешнеполитическая программа , объявленная президентом США Гарри Трумэном после Второй мировой войны в выступлении перед Конгрессом 12 марта 1947 года. В ней была сформулирована политика «сдерживания» в отношении СССР во всём мире. Она была направлена на пересмотр сформировавшейся при Рузвельте системы международных отношений. Доктрина Трумэна была направлена на борьбу США и их сторонников за политико-экономическую однополярность мира

347

С 1962 года Греция имела статус ассоциированного члена Европейского экономического сообщества.

348

Движение греческих общин за пределами Греции за присоединения своих территорий к Греческого государства

349

Впрочем, сама хунта не избежала наказания. Одиннадцать ее лидеров судили и признали виновными в августе 1975 года. Трое получили смертный приговор, позже смягченный до пожизненного заключения. Пападопулос скончался в тюрьме в 1999 году, до конца так и не признав вины. Позже суд признал виновным генерал-бригадира Иоаннидиса за его действия в подавлении восстания в Политехническом университете; он умер в тюрьме в 2010 году от болезни легких.

350

Моррас умер в 1952 году в возрасте 84 лет. Сам Салазар, сын агента по недвижимости, родился в португальском городе Вимейру 28 апреля 1889 года, на неделю позже Гитлера. Для человека, руководившего европейским государством в конце 1960-х годов, он был на удивление глубоко укоренен в обычаи прошлого века — его мать родилась в 1846 году.

351

По состоянию на 1973 год на Западную Европу приходилось две трети импорта и экспорта Португалии.

352

Речь идет о периоде, когда Александр Керенский был председателем Временного правительства в 1917 году в России

353

Ирония заключается в том, что в результате тщательно отмеренных свобод, которые Франко позволил активистам-студентам в последнее десятилетие своего правления, испанские студенты поколения шестидесятых обычно постфактум преувеличивали ту роль, которую они сыграли в дальнейшей борьбе страны за демократию.

354

Как следствие, католические лидеры, не запятнанные связанным с Франко прошлым, могли сыграть активную роль в демократических преобразованиях страны, выполняя функцию «моста» между радикалами и консерваторами

355

Грандиозный мемориальный комплекс «Долина павших», открытый в 1959 году, стал местом захоронения (часто вынужденного) погибших в Гражданскую войну 1936-1939 годов. Несмотря на то, что это место, по словам Франко, должно было стать национальным актом искупления и примирения, оно оставалось спорным, как и события войны. С демократизацией Испании, Долина павших, как символ диктатуры продолжала провоцировать дебаты в обществе. Спор был решен в октябре 2019 года, когда останки Франко, который в 1975 году был похоронен в мемориале, перенесли в семейной склеп.

356

Каудильо в переводе с испанского означает «вождь». С 1937 года до своей смерти титул каудильо носил Франциско Франко.

357

Испанская социалистическая рабочая партия; исп. Partido Socialista Obrero Español.

358

Социально-географическое распределение выборов 1977 года сильно напоминало распределение 1936 года — по сути, политическая культура страны была законсервирована на четыре десятилетия.

359

Статья151 Конституции предоставляла возможность «самоуправления» любому региону, который бы об этом попросил.

360

Против короля и парламента в 1982 и 1985 годах произошло еще два мятежи, оба легко подавили.

361

Антонио Техеро, как одного из основных руководителей военного мятежа, приговорили к 30 годам лишения свободы в мае 1982 года. Техеро вышел из тюрьмы в 1996-м, пробыв за решеткой больше, чем остальные участники мятежа

362

К середине восьмидесятых годов официальные данные по безработице свидетельствали о том, что более одного из пяти человек трудоспособного возраста не имели работы. Реальная цифра, вероятно, была ближе к одному из четырех. В стране, где все еще отсутствовала полностью функционирующая система социальной защиты и где мало у кого были частные сбережения, эти цифры свидетельствуют о широко распространенных трудностях.

363

В 1982 году кампания ИСРП происходила под слоганом «НАТО — «нет» вступлению!». Через четыре года на их листовках было написано: «НАТО — членству «да»!».

364

Традиционная социалистическая платформа национализации мало касалось Испании, где авторитарное государство и так контролировала большую часть официальной экономики.

365

Новая конституция Испании 1978 года, замысел которой был направлен прежде всего на примирение антагонистических полюсов испанской истории — левых/правых; Церкви/антиклерикалов; центра/периферии, — демонстративно умалчивала о режиме, который она сменила.

366

Игра английских слов «general elections» (всеобщие выборы) и «general erections» (общие эрекции).

367

В обоих случаях столица Осло абсолютным большинством проголосовала «за», но противниками такого решения была антиевропейская коалиция радикалов, борцов за окружающую среду, «языковых националистов» и фермеров из прибрежных и северных провинций страны, а также рыбаков, которые выступали категорически против того, что ЕЭС ограничивает прибрежную зону рыбалки лишь двадцатью километрами. Вступление Дании также подталкивало к этому и Гренландию, которая в то время все еще подчинялась Копенгагену. Но после того, как Гренландия в 1979 году получила самоуправление, в стране провели референдум, на котором население проголосовало за выход из ЕЭС — это был первый и последний выход государства-члена из Сообщества.

368

Впрочем, это компенсировали новые возможности для инвестиций в частном секторе: доля зарубежного капитала в испанских компаниях в 1983-1992 годах возросло на 374%.

369

Более богатые страны, как правило, были менее зависимы от Брюсселя и сохраняли более тесный контроль над своими делами. Во Франции, несмотря на «децентрализацию», закрепленную в законах, принятых в 1980-х годах, бразды правления бюджетной властью прочно оставались в руках парижан. В результате процветающие регионы Франции следовали международной тенденции и извлекали выгоду из своих связей с ЕС, но бедные районы по-прежнему зависели прежде всего от государственной помощи.

370

Если бы не ощутимый рост уровня рождаемости в иммигрантских сообществах из Азии, Африки и стран Карибского бассейна, эти цифры были бы еще ниже.

371

В Восточной Европе сравнительно низкого уровня рождаемости в те самые годы первой достигла Венгрия, где «подпольная» экономика (см. раздел 18) позволяла многим людям иметь более высокий уровень жизни, чем в других странах Восточного Блока.

372

Больше всего гневных протестов было организовано профсоюзами, которые объединяли работников низкооплачиваемой сферы государственных услуг, от уборщиков до медсестер. Большие промышленные союзы намного оптимистичнее смотрели на правительственные сокращения: пока лейбористы следовали обещаниям защищать квалифицированных рабочих промышленной сферы и не трогать их льготы, их лидеры спокойно относились к «вероотступничеству» правительства. Больше их удивило то, что подобные договоренности не получилось заключить с миссис Тэтчер.

373

С англ. «Maggie Thatcher Milk Snatcher».

374

Советский писатель Юрий Гаврилов впервые назвал Тэтчер «железной леди» в своей публикации от 1976 года в московской газете «Красная звезда». Поводом стало резкое антисоветский выступление Тэтчер, как нового лидера Консервативной партии. Тэтчер использовала этот негативный эпитет во время предвыборной кампании 1979 года.

375

В течение десяти недель в 1982 году Великобритания и Аргентина находились в состоянии необъявленной войны за Южную Георгию и Южные Сандвичевы острова. Заявляя о возврате своих территорий, Аргентина оккупировала эти британские территории в Атлантическом океане. Конфликт закончился тем, что Аргентина отступила и вернула острова под британский контроль.

376

В 1996 году (в последний год своего существования) британская национализирована железнодорожная сеть «похвасталась» самым низким уровнем государственного субсидирования в Европе. В тот год, когда французы закладывали уровень инвестиций в железную дорогу на уровне 21 фунт на душу населения, итальянцы — 33 фунта, тогда как британцы — всего 9 фунтов.

377

И частной бедностью тоже. Разорвав связь между пенсиями и зарплатами, Тэтчер резко снизила пенсионный доход большинства ее соотечественников. По состоянию на 1997 год государственные пенсии в Великобритании составляли только 15% от среднего заработка — в ЕС это было самое низкое соотношение.

378

Фридрих II (1712-1786) прусский король и курфюрст Священной Римской империи. Один из величайших немецких правителей, представитель просвещенного абсолютизма. По результатам его правления территория государства значительно расширилась, также он реформировал армию и поддерживал искусство.

379

Кембриджский онлайн-словарь определяет «Маленького англичанина» как «англичанина, который считает, что Англия лучше всех других стран, и что Англия должна сотрудничать с другими странами только тогда, когда в этом есть преимущество для Англии». Этот термин использовался как уничижительный термин для английских националистов и англичан, которые являются ксенофобами или чрезмерно националистическими. Он также применялся к противникам глобализма, интернационализма и ксенофобии

380

На партийном съезде шотландских тори 14 мая 1982 года она объясняла: «Очень захватывающе иметь дело с настоящим кризисом, когда половину своей политической жизни ты должен давать совет по банальным вопросам, вроде проблем окружающей среды».

381

Возможно, с той лишь разницей, что, Маргарет Тэтчер верила в приватизацию, как нечто вроде моральной добродетели, а Тони Блэру просто нравились богачи.

382

Как показал социологический опрос 1979 года, предвыборная программа Социалистической партии Франсуа Миттерана удивительным образом совпадала с политическим портретом страны. Ни одна другая партия не могла похвастаться таким попаданием.

383

Бывший банкир и советник премьер-министра в правительстве де Голля Жака Шабана-Дельмаса, Делор позже, в 1985-1995 годах, возглавит Европейскую комиссию.

384

Даже на пике народного недовольства правительственной политикой во время экономического кризиса середины 1980-х годов 57% избирателей утверждали, что довольны внешней политикой Миттерана.

385

Первоначальная цель Treuhandgesellschaft состояла в том, чтобы преобразовать как можно больше из девяти тысяч восточногерманских компаний (в которых занято семь миллионов мужчин и женщин) в реальный бизнес и ликвидировать остальные. Но под политическим давлением она предпочла восстановить или консолидировать многие убыточные предприятия, по иронии судьбы создав тем самым новый, полугосударственный сектор, субсидируемый из государственных средств. См. Главу 21.

386

Instituto per la Ricostruzione Industriale (Институт промышленной реконструкции), Instituto Nazionale delle Assicurazioni (Национальный институт страхования), Ente Nazionale Idrocarburi (Государственное нефтепромышленное объединение), Ente Nazionale per l’Energia Elettrica (Государственное электроэнергетическое объединение).

387

Вольфганг Леонгард (1921-2014) Немецкий политик, историк, писатель и публицист. Один из ведущих экспертов по Советскому Союзу и сталинизму. Автор многочисленных исторических публикаций.

388

Виктор Серж, урожденный Виктор Львович Кибальчич (1890-1947) Русский и франкоязычный писатель, революционер, журналист, деятель коммунистической партии и Коминтерна.

389

Борис Суварин (1895-1984) Французский политический деятель и писатель, историк, коммунист-антисталинист.

390

Фридрих Хайек (1899-1992) — экономист и философ, известный во всем мире за защиту классического либерализма и свободного рыночного капитализма и выступающий против социализма и коллективизма.

391

В период между 1975 и 1981 годами лишь Франция приняла 80 тысяч беженцев из Индокитая.

392

Иньяцио Силоне (1900-1978) Итальянский писатель, публицист, политический деятель социалистической ориентации.

393

На что делать жизненную ставку — на религию или на атеизм? Для поиска ответа Паскаль предположил, что шансы существования или отсутствия Бога примерно равны или, по крайней мере, что вероятность существования Бога больше нуля. Тогда возможны два варианта:

1.Жить без веры крайне опасно, так как возможный «проигрыш» в случае существования Бога бесконечно велик — вечные муки. Если же Бог не существует, то цена «выигрыша» невелика — безверие нам ничего не даёт и от нас ничего не требует.

2.Жить по канонам веры неопасно, хотя и чуть более затруднительно из-за постов, всяческих ограничений, обрядов и связанных с этим затрат средств и времени. Цена «проигрыша» в случае отсутствия Бога невелика — затраты на обряды и усилия на праведную жизнь. Зато возможный «выигрыш» в случае существования Бога бесконечно велик — спасение души, вечная жизнь.

394

В книге «Смех и забвение» (1978) Милан Кундера описывает своего главного героя Густава Гусака как президента забвения — человека, которому нужны формы массовой культуры, эстетический и политический китч как мощные инструменты организованного забвения.

395

Людвик Вацулик (1926-2015) Современный чешский писатель и журналист-фельетонист. Стал известен благодаря воззванию «Две тысячи слов», написанному во время событий Пражской весны.

396

Интересно, что именно решение чехословацкого правительства в 1976 году ратифицировать Пакт ООН о правах человека — когда Чехословакия стала 35-м государством-подписантом — сделало этот Пакт обязательным в рамках международного права.

397

Аббревиатура чешск. «Výbor na obranu nespravedlivě stíhaných».

398

Но даже движение за окружающую среду имело своих собственных внутренних диссидентов. Словацкий писатель Милан Шимечка предостерегал своих коллег (в частности Гавела) от недооценки преимуществ современности: «Я придерживаюсь мнения, что даже загрязнение, которое сопровождает промышленные достояние, лучше хаоса и жестокости, от которых изнывают общества, где люди не способны удовлетворить свои базовые потребности».

399

Такия — в исламе — право скрывать религиозные убеждения в случае преследований и угрозы жизни.

400

Югославия была исключением, которое подтверждало правило. Поскольку в Югославии никогда не было официально установленной культуры (что не мешало официальным фигурам присутствовать в культурной жизни страны), не могло быть и естественной противоположности — подпольной, альтернативной или параллельной культуры, вроде той, которую тщательно лелеяли другие социалистические страны.

401

Роберт Хавеманн (1910-1982) Немецкий химик, диссидент, антифашист, член движения Сопротивления во время Второй мировой войны, член организации «Красная капелла».

402

И недаром. Как мы уже знаем, тогдашние британские и немецкие движения за мир сплошь кишели советскими и восточногерманскими разведчиками.

403

Луис Корвалан (1916-2010) — генеральный секретарь Коммунистической партии Чили, заключенный после военного путча Пиночета в 1973 году.

404

На протяжении 1980-х годов Польша и Чехословакия скатились до отрицательного экономического роста — на самом деле их экономики уменьшались. Вся экономика СССР, очевидно, начала сокращаться с 1979 года.

405

Сельское хозяйство Советского Союза, Венгрии и Румынии преимущественно напоминало крупные помещичьи имения XIX века: в условиях низкой оплаты труда, плохого оснащения и плохих результатов работники выполняли для своих работодателей необходимый минимум, с оглядкой на настоящую работу на своих семейных участках.

406

В брежневские годы изготовить полкило говядины стоило три с половиной рубля, но в магазинах ее продавали за два. Европейское сообщество тоже субсидировало фермеров, и примерно в тех же пропорциях. Разница, конечно, заключалась в том, что Западная Европа могла позволить себе Совместную сельскохозяйственную политику, а Советский Союз — нет.

407

В мае 1982 года Венгрия присоединилась к Международному валютному фонду, с чем они друг друга поздравили. Только в 1989 году оказалось, что ее правительство сильно занизило внешний и внутренний долг страны за предыдущее десятилетие

408

К тому же, как и сам Брежнев, они были среди самых активных тогдашних потребителей. В те годы ходил советский анекдот: советский лидер показывает матери дачу, машины и охотничьи дома. «Это прекрасно, Леонид, — говорит она. — Но что, если к власти снова придут коммунисты?»

409

Конечно, осуждение материальных идолов и греха гордыни принадлежало к компетенции Католической церкви. Но Кароль Войтыла пошел значительно дальше. В своих поучениях к Посту, которые он проводил в Ватикане в 1975 году, за три года до восшествия на папский престол, он открыто объявил, что из двух угроз Церкви, потребления и преследования, первая составляла значительно более серьезную опасность, а потому была большим врагом.

410

При поддержке Ватикана США оказывали «Солидарности» значительную финансовую помощь во времена ее подпольной деятельности — по некоторым оценкам, до 50 миллионов долларов.

411

Впрочем, в начале своего президентства в ноябре 1981 года Рейган оговорился, что ядерная война в Европе не обязательно приведет к стратегическому ответному удару. Западноевропейские союзники Вашингтона разволновались такому заявлению не меньше, чем Москва. И те, и другие категорически высказались против.

412

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы разместить какие-то Pershing или крылатые ракеты в самой Франции...

413

После 1990 года оказалось, что не менее 25 членов Бундестага в те годы были агентами ГДР на зарплате.

414

13 декабря 1981 года, когда в Польше объявили военное положение, Шмидт был в ГДР на «саммите» со своим визави Эрихом Хонекером, и немного забеспокоился — не столько из-за того, что сотни польских диссидентов оказались в тюрьме, а потому, что польские события могли потенциально «дестабилизировать» процесс улучшения во внутригерманских отношениях.

415

При том, что ВВП США все время рос, доля государственных расходов Соединенных Штатов на оборону в относительных цифрах стабильно уменьшалась, начиная с середины 1950-х по 1979 год, и даже во время Вьетнамской войны. Позже она сильно увеличилась: доля федерального бюджета на оборонные расходы в 1987 году выросла на 24% по сравнению с 1980 годом.

416

На самом деле семья самого Горбачева сильно пострадала от Сталина: оба его деда были репрессированы во время диктаторских чисток. Но новый советский лидер не признавал этого до ноября 1990 года.

417

Хорхе Семпрун (1923-2011) французский и испанский писатель, общественный и государственный деятель. Участвовал во французском Сопротивлении, был в партизанском отряде. В 1942 вступил в Коммунистическую партию Испании. В 1943 арестован гестапо, до 1945 находился в концлагере Бухенвальд. После войны входил в центральный комитет и политбюро испанской компартии, в 1964 исключен за антисталинские выступления.

418

Согласно опросу общественного мнения, проведенному через несколько месяцев, в январе 1990 года, по степени народной симпатии Горбачев шел сразу за Петром I, однако очень сильно отставал от Карла Маркса и Владимира Ленина...

419

Именно Сахаров открыто поднял этот вопрос, требуя — в прямом телеэфире — отменить статью 6 и вернуть власть народным представителям, которую партия «украла» в 1918 году. В конце концов, сам Горбачев дал Сахарову микрофон, но было уже поздно.

420

Речь идет о Договоре об обычных вооруженных силах в Европе, который подписали представители правительств и министры иностранных дел 22 стран — участниц НАТО и Организации Варшавского договора.

421

По иронии судьбы, как эхо американского фиаско во Вьетнаме, марионеточный режим в Кабуле — теперь лишенный вооруженной поддержки из-за рубежа — проковылял до 1992 года, прежде чем пал (несмотря на своих международных гарантов) перед силами талибов.

422

В 1986 году США сняли вето на членство Польши в Международном валютном фонде в обмен на освобождение всех других политических заключенных и общую амнистию.

423

Билли Грэм (1918-2018) — евангелист-христианин, член Южной баптистской конвенции. Впервые приехал в Венгрию с проповедями в 1977-м, потом были визиты в 1985 и 1989 годах. Количество верующих, которые посещали его проповеди, каждый раз росло, достигнув 90 тысяч в 1989 году

424

Официально место захоронения Надя оставалось неизвестным в течение тридцати лет; на самом деле его местоположение, в темном и безымянном уголке Будапештского муниципального кладбища, было общеизвестно.

425

Похоже, Хонеккер достаточно разумно рассчитал, что Горбачев долго не продержится и его можно спокойно игнорировать.

426

Через три дня после визита Горбачева Хонеккер принял с визитом китайского чиновника и сравнил беспорядки в ГДР с недавней китайской «контрреволюцией». Вероятно, он все-таки рассматривал возможность повторения в Германии резни на площади Тяньаньмэнь: это была одна из причин, почему коллеги решили его сбросить.

427

Ночь с 9 на 10 ноября 1938 года стала кульминацией многочисленных целенаправленных и масштабных погромов синагог и еврейских магазинов, насилия и террора в отношении евреев в нацистской Германии.

428

Справедливости ради стоит отметить, что восточногерманские диссиденты искренне ошиблись, приняв отвагу человеческих толп в ноябре 1989 года за основу для обновленной социалистической республики. С другой стороны, источником такой ошибочной интерпретации была их слепота в отношении того, что стал означать «социализм» — и их собственный вклад в его сохранение.

429

В некоторых отношениях его польский эквивалент появился в 1980-81 годах — политический переход в Польше десятилетие спустя был в целом более продуманным и согласованным делом.

430

Этот разрыв поколений прекрасно иллюстрирует карикатура в декабрьском номере за 1989 год в одной из недолговечных пражских студенческих газет. Располневший мужчина среднего возраста в майке с отвращением уставился на неряшливую женщину в дверях — в грязной растянутой ночной рубашке, бигуди и с сигаретой в зубах. «Ты не узнаешь меня? — поддразнивает она его. — Я твоя мечта 1968 года».

431

По крайней мере, до прихода к власти Михаила Горбачева, после чего антисоветское инакомыслие перестало быть ценностью для Запада.

432

От рум. conducător («вождь») — титул, который использовали некоторые румынские лидеры

433

Суд и казнь сняли, чтобы показать по телевидению, но запись была обнародована только через два дня.

434

Эти оговорки не всегда касались отдаленных сельских общин и маленьких провинциальных городов, где полиция, не боясь телекамер и публичного осуждения, до самого конца продолжала действовать беспрепятственно.

435

В августе 1989 года заместитель председателя Социал-демократической партии раскритиковал правительство Коля за «углубление» кризиса открытием дверей перед беженцами из Восточной Германии, которые пытались выехать на Запад через только что открытую немецкую границу. Однако в Берлине (где СДП традиционно имела сильные позиции) партия получила на выборах 1990 года значительно лучший результат — 35% голосов.

436

Второе, что сделал де Мезьер, — наконец признал соучастие Восточной Германии в Холокосте и выделил 6,2 миллиона дойчмарок на репарации.

437

Неслучайно Миттеран был единственным ведущим западноевропейским политиком, который спокойно отнесся к отстранению от власти Горбачева во время неудачной попытки переворота в Москве.

438

Не последним из которых было назначение закадычного друга Миттерана Жака Аттали главой нового учреждения — Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) — с полномочиями инвестировать в восстановление Восточной Европы. Потратив миллионы на ремонт престижного здания для себя — но очень мало на предполагаемых бенефициаров банка — Аттали был позорно удален. Этот опыт не нанес заметного ущерба его высокой самооценке.

439

Существуют свидетельства того, что Горбачев пошел на эту ключевую уступку бессознательно: это произошло, когда в мае 1990 года он согласился на предложение президента Буша относительно того, что право Германии на самоопределение должно включать свободу «выбора союзов».

440

По мнению Грасса, современная история Германии состоит из ее постоянных попыток раздуваться и расширяться и отчаянных попыток других стран континента эти попытки сдерживать — или, по его собственному выражению, «каждые несколько лет наш национальный запор лечат клизмой «Европа»».

441

Мильке, министр государственной безопасности в 1957-1989 годах, в 1993 году приговорили к шести годам лишения свободы за участие в убийстве полицейских в 1931 году. Но уже через два года его досрочно освободили, учитывая возраст: Мильке было 88 лет.

442

Обратите внимание, что только за восемь недель до того Горбачев упорно отказывался рассмотреть любые изменения такого рода.

443

Валентин Варенников, который в то время возглавлял Сухопутные войска, и Дмитрий Язов, министр обороны СССР

444

На пять центральноазиатских республик — Казахстан, Киргизию, Таджикистан, Туркмению и Узбекистан — вместе приходилось больше территорий (18% всей площади Советского Союза), нежели на любую другую республику, кроме самой России, но их совокупный валовый национальный продукт в сентябре 1991 г. составлял всего 9,9%. Их история выходит за пределы этой книги.

445

Не путать с исторической областью Молдова на западном берегу реки Прут в Румынии.

446

В январе 1990 года в Баку состоялась череда погромов армянского населения, по разным данным, погибло до нескольких десятков армян. Это еще больше обострило конфликт, и армяне Нагорного Карабаха продолжали требовать его присоединения к Армении.

447

Характерный для России взгляд на себя — шаткое сочетание неуверенности и гордыни — метко описал либеральный философ Петр Чаадаев в «Философических письмах» 1836 года: «Про нас можно сказать, что мы составляем, так сказать, исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью рода человеческого, а существуют лишь для того, чтобы стать большим уроком для мира. Конечно, не пройдет без следа и то наставление, которое нам суждено дать, но кто знает день, когда мы снова найдем себя среди человечества и сколько бед мы испытаем до свершения нашей судьбы?».

448

Это одна из причин, почему конец Советского Союза был и остается поводом для искреннего сожаления среди многих россиян. Для кого-то другого «независимость» — это нечто добытое, тогда как для России независимость означала очевидную потерю.

449

Ельцин получил 57% голосов при явке в 74%.

450

Исключением был французский президент Франсуа Миттеран, который все еще не мог принять дестабилизацию Восточной Европы и немного поторопился признать успех заговорщиков в восстановлении прежнего строя

451

Даже в Украине, где много русскоязычных настороженно относились к разговорам о государственной независимости, августовский переворот кардинально повлиял на народные настроения: 24 августа Верховная Рада Украины проголосовала за независимость 346 голосами против 1. Когда 1 декабря состоялся всенародный референдум, 90,3% электората (при явке в 84%) проголосовали за выход из Советского Союза.

452

Воли, но не средств. Если бы Горбачев — либо августовские мятежники — решили привлечь армию, чтобы подавить оппозицию, нет никакой уверенности, что им бы это не удалось.

453

Это вызвало определенную враждебность со стороны чехов. Во время визита в Прагу в 1985 году либеральные чехи угощали автора этих строк описаниями привилегий, которые режим предоставлял словацкому меньшинству. Причиной особого возмущения были школьные учителя из Словакии: их нанимали для преподавания в начальных школах Праги, тогда как родители считали их безнадежно провинциальными и неспособными справиться с этой задачей.

454

Появление отдельной венгерской партии отражает наличие на словацкой территории около полумиллиона венгров, что составляет 10% населения Словакии.

455

Оказалось, что разъединиться политически было проще, чем экономически — соглашение в отношении федерального имущества Чехословакии наконец было достигнуто лишь в 1999 году

456

Вуковар — город в Хорватии. Мостар — город в Боснии и Герцеговине

457

«Одних сербов мы убьем, других — вышлем за границу, а остальных — заставим принять католицизм», — провозглашал усташский министр по вопросам религии в Загребе 22 июля 1941 года.

458

Во время «исследовательского» визита в Скопье, сразу после косовской войны 1999 года, македонский премьер-министр «по секрету» сообщил автору этих строк, что албанцам (в частности, его коллеге-министру, который только что вышел из помещения) доверять нельзя: «нельзя верить всему, что они говорят. Просто они не такие, как мы, — они не христиане».

459

Конечно, хорваты и другие национальности так не считали; они могли бы вспомнить о преимуществе сербов в государственной армии (60% офицерского состава по состоянию на 1984 год были сербами, что более-менее пропорционально соответствовало числу сербов среди населения страны, но от того другим национальностям было не легче) и непропорционально большую долю инвестиций и федеративного бюджета, которую получал Белград.

460

Поскольку этническое происхождение в Югославии нельзя было определить по внешнему виду или языку, боевики в поисках жертв полагались на крестьян, которые «сдавали» своих соседей — семьи, с которыми они часто жили мирно, а порой и дружно протяжении лет и даже десятилетий.

461

Почти 16 лет Младич скрывался от ареста и лишь в 2011 году был задержан; это стало одной из предпосылок получения Сербией статуса кандидата в члены ЕС. В 2017 году Международный трибунал по бывшей Югославии признал Ратко Младича виновным в военных преступлениях, преступлениях против человечности и геноциде.

462

Именно французы настаивали на том, чтобы церемония подписания проходила в Париже: было способом символического искупления, который лишь подчеркивал нежелание Франции выступить против сербов в прошлом.

463

Задачей Высокого представителя был надзор за выполнением Дейтонских договоренностей в гражданской сфере. Первым Высоким представителем стал бывший премьер-министр Швеции (1995-1997) Карл Бильдт

464

Силы стабилизации под эгидой НАТО заменили на операцию Европейского Союза «Алтея» 2 декабря 2004 года.

465

Уже немолодой греческий премьер-министр Андреас Папандреу, играя на национальных чувствах ради поднятия собственного рейтинга, утверждал, что термин «Македония» был частью древнего наследия его страны и его можно применять лишь к северному региону Греции. Если славянское государство, созданное на юге Югославии, назвало себя этим именем, то оно может иметь претензии на греческие территории. Чего Папандреу не мог признать, так это того, что многие «греки» греческой Македонии сами были славянского происхождения, хотя и официально эллинизированы в патриотических целях. В феврале 2019 года Македония официально сменила название на «Республика Северная Македония», что стало результатом договоренностей с Грецией от 2018 года. С 2005 года Македония — кандидат на вступление в ЕС, также страна подала заявку на членство в НАТО, поэтому улаживание конфликта с Грецией могло посодействовать вступлению страны в эти организации

466

Зимой 1996 года после очевидно сфальсифицированных результатов местных выборов сербские студенты три месяца протестовали на улицах Белграда против диктатуры Милошевича и требовали изменений. Однако они не получили ни поддержки, ни одобрения от западных государств, которые в годы после подписания Дейтонского соглашения считали Милошевича фактором стабилизации и не делали ничего, что могло бы его ослабить.

467

И, как и в случае с сараевским злодеянием, Белград и его защитники настаивали либо на том, что этого никогда не было, либо, когда это стало невозможным, что это была инсценированная «провокация» самих жертв.

468

После проигрыша на выборах 2001 года Милошевича арестовали по подозрению в коррупции, растрате государственных средств и злоупотреблении властью, но его вина не была доказана. Тогда власти Сербии выдала его Международному трибуналу по бывшей Югославии в Гааге, который еще в 1999 году выдвинул ему обвинения в военных преступлениях. Милошевич отказался от услуг адвоката и защищал себя сам. В 2006 году, еще до завершения судебного процесса, Милошевич скончался от сердечного приступа.

469

Франция и другие страны требовали признать Жанвье ответственным за дальнейшую резню

470

Такие плны вызвали беспокойство среди националистов, что Прага вновь будет втянута в Большую немецкую сферу совместного процветания. Эти страхи иллюстрирует анекдот тех времен: «У меня две новости о посткоммунистических перспективах Чехословакии — хорошая и плохая». — «Какая хорошая новость?» — «Немцы идут!» — «А плохая?» — «Немцы идут».

471

Важным исключением из этого правила является Эстония, которая необычайно выиграла от того, что ее практически взяли на содержание ее скандинавские соседи. В 1992 году, когда она вышла из зоны рубля, 92% торговли страны приходилась на страны бывшего Советского Союза. Через пять лет более трех четвертей ее торговли приходилось на Запад, в большой степени — по ту сторону Балтийского моря.

472

И неэффективности — ирония шаблонных приватизаций в Восточной Европе отчасти заключалась в том, что, как только коллективные хозяйства разделили на крошечные участки, их стало невозможно обрабатывать трактором, только вручную.

473

По подсчетам, в 1993 году инфляция в посткоммунистической Украине на протяжении года достигла 5371%.

474

Но Румыния — это, пожалуй, уникальный случай. На выборах мэра в Бухаресте в 1998 году Румынская рабочая партия обвешала город плакатами с изображением Николае Чаушеску. На них было написано: «Они меня убили. Разве вам теперь лучше живется? Помните: все, что я делал, я делал для румынского народа».

475

Деревянный язык — это язык, в котором используются расплывчатые, двусмысленные, абстрактные или напыщенные слова, чтобы отвлечь внимание от основных проблем. Осеовные четыре характеристики деревянного языка: абстракция и избегание конкретного, тавтологии , плохие метафоры и манихейство , разделяющее мир на хорошее и плохое. Фраза является дословным переводом французского выражения langue de bois.

476

Для сравнения: гестапо в 1941 году имело штат чуть меньше 15 тысяч, чтобы держать под наблюдением всю Германию.

477

Люстрация (от лат. lustratio — «очищения посредством жертвоприношений») — вид политической цензуры, практика, состоящая в законодательном ограничении прав некоторых категорий лиц (выделяемых по профессиональным, партийным, религиозным или иным признакам) на: занятие государственных должностей; профессиональную практику («запреты на профессию»)

478

На валлийском Plaid Cymru, что в переводе означает «Партия Уэльса».

479

Возникла в 1969 году после раскола Ирландской республиканской армии. Временная ИРА ответственна за большинство терактов на территории Великобритании с 1972 по 1998 год.

480

Оранжевый орден — протестантское братство в Северной Ирландии и Шотландии.

481

Провинция Бельгика Юлия Цезаря была расположена вдоль линии, которая должна отделять галло-романские территории от франкских и обозначать границу между латинизованой Европой, где господствовали франки, и германским Севером.

482

Главные газеты «Le Soir» и «De Standaard» практически не имеют читателей вне франкоязычной аудитории и говорящих нидерландского соответственно. Как следствие, ни одна из них сильно не заморачивается тем, чтобы подавать новости из другой части страны. Комментарии на нидерландском и на валлонском телевидении сопровождают субтитры. Даже автоматические информационные табло в межрегиональных поездах все время переключаются с нидерландского на французский и обратно (или подают информацию на обоих языках, как, например, в Брюсселе), когда переезжают из одного региона в другой. В шутке, что теперь общий язык Бельгии — это английский, есть только часть шутки.

483

Субсидиа́рность (от лат. subsidiarius — вспомогательный)

484

Польша, Венгрия и Чехия вступили в НАТО в 1999 году, успев (без особого на то желания) принять участие в операции НАТО в Косово. Болгария, Румыния, Эстония, Латвия, Литва, Словакия и Словения стали членами НАТО в 2004 году.

485

Этому также способствовал экономический упадок начале девяностых, который подпитывал распространенное в Швеции мнение, что шведские экспортеры очень зависимы от неограниченного доступа к европейскому рынку.

486

См. Главу 21. Трудности были вполне реальными. После 1989 года восточноевропейские страны потеряли от 30 до 40% национального дохода. Первой страной, которая в 1997 году вернулась к уровню 1989 года, была Польша; другим потребовалось время до 2000 года или даже больше.

487

Acquis communautaire (с фр.  —  «достояние сообщества») — правовая концепция в системе правовых норм Европейского союза; совокупность различных принципов, правил и норм, накопленных в рамках Европейского союза и подлежащих обязательному сохранению в процессе его деятельности и дальнейшего развития.

488

Иоганн Готфрид Гердер (1744 — 1803) — известный философ из нынешней Германии, культуролог, теолог, историк культуры,

489

Бернар-Анри Леви (род. 1948) Французский политический журналист, философ, писатель.

490

Сьюзен Зонтаг (1933-2004) Американская писательница, литературный, художественный, театральный и кинокритик, философ, сценаристка, режиссёр театра и кино, лауреат национальных и международных премий.

491

Это предположение чрезвычайно оптимистическое. После присоединения к ЕС Испании и Португалии в 1986 году их экономики росли в среднем на 1-1,5% быстрее, чем в других странах Сообщества.

492

Валовой национальный доход (ВНД) — это совокупная стоимость всех товаров и услуг, произведённых в течение года на территории государства (то есть валовой внутренний продукт, ВВП), плюс доходы, полученные гражданами страны из-за рубежа, минус доходы, вывезенные из страны иностранцами

493

Сенсимонизм — течение социального утопизма, основанное графом Анри де Сен-Симоном. По мнению ее сторонников, индустриализация и научные открытия станут толчком к радикальным изменениям в обществе, формированию продуктивного общества.

494

Если эта система до сих пор работала так безупречно, то по крайней мере отчасти потому, что федеральный механизм было очень хорошо смазан, не в последнюю очередь деньгами: в 1990-х Швейцария все еще была, по большинству оценок, самой богатой страной мира.

495

Европейская Конституция так и не была ратифицирована, поскольку на соответствующих референдумах в 2005 году граждане Франции и Нидерландов проголосовали против. Альтернативой Европейской Конституции стал Лиссабонский договор, ратифицированный всеми государствами-членами; он вступил в силу в 2009 году.

496

Особенно угрожающим было снижение явки в Нидерландах. Эта страна, которая когда-то была ядром европейского энтузиазма и делала щедрые взносы в фонды Европейского сообщества и Союза, в последние годы начала замыкаться в себе: подчеркнуло и ускорило эту тенденцию рост популярности Пима Фортейна (нидерландского политического деятеля — открытого гомосексуала, который выступал за прекращение иммиграции мусульман в Нидерланды) и его последующее убийство.

497

Очевидно, стоит добавить, что в январе 2004 года только один взрослый француз из пятидесяти мог назвать десять новых государств-членов.

498

«Евробарометр» — опрос общественного мнения, осуществляемое под эгидой Еврокомиссии.

499

Впрочем, не везде: в Соединенном Королевстве — как и в США — расхождение в доходах между богатыми и остальными людьми постоянно росло, начиная с конца 1970-х годов.

500

Не путать Европейский суд по Европейским судом по правам человека, созданным под эгидой Совета Европы в целях применения Конвенции о защите прав человека и основных свобод, принятой в 1953 году.

501

Статья3 (I) «Конституции для Европы» Жискара определяет цели Союза как «продвижение мира, его ценностей и благосостояния его народов».

502

Это язвительно предсказал госсекретарь США Лоуренс Иглбергер, который предвидел, что европейцы «облажаются, и это послужит им уроком».

503

Не только ЕС предоставлял своим фермерам субсидии в ущерб другим. Он был даже не самым крупным нарушителем: Норвегия, Швейцария, Япония и США делают большие выплаты в пересчете на душу населения. Но ЕС казался более лицемерным. Тогда как Брюссель проповедует добродетели всему миру, его собственные действия часто весьма избирательны. Восточные европейцы, которым приказали принять целую библиотеку правил ЕС, вряд ли могли не заметить, как часто правительства западноевропейских стран освобождали себя от этих самых правил.

504

На Уэльском саммите НАТО в 2014 году государства-члены обязались остановить сокращение расходов на оборону и пытаться достичь (или поддерживать) расходы на уровне 2% от ВВП (как того требует Альянс) до 2024 года. С 2014 года расходы большинства европейских государств — членов НАТО на оборону выросли.

505

Чтобы избежать этого дублирования, Лиссабонским договором была введена новая должность — верховного представителя Европейского Союза по вопросам иностранных дел и политики безопасности, который возглавлял Европейскую службу внешнего действия (European External Action Service) и одновременно был вице-президентом Еврокомиссии. Должность комиссара по внешним отношениям была отменена.

506

В 1995 году согласно исследованию ЮНИСЕФ каждый пятый британский ребенок жил в бедности, по сравнению с каждым десятым в Германии и каждым двадцатым в Дании.

507

Ссылаясь на несколько иные критерии, чтобы сделать аналогичный вывод, кембриджский политический теоретик Джон Данн делит рабочую силу богатых стран на «тех, кто может индивидуально очень хорошо позаботиться о себе на рынке..., тех, кто может постоять за себя только потому, что они принадлежат к выжившим единицам коллективного действия с преобладанием ожиданий, несоизмеримых со стоимостью труда отдельных членов, и тех, кто уже терпит крах, потому что никто не захотел бы платить много за их труд».

508

Горц, который был человеком своего времени, предполагал, что этот новый класс, со своей стороны, станет стимулом появления радикальных общественных движений нового поколения. Пока мало что об этом свидетельствует.

509

Только в 1992 году Федеративная Республика открыла двери для почти четверти миллиона югославских беженцев. Британия приняла 4 тысячи, а Франция — лишь тысячу.

510

В конце ХХ века в Европе было примерно 5 миллионов цыган: около 50 тысяч — в Польше, 60 тысяч — в Албании, полмиллиона — в Венгрии, где-то по 600 тысяч — в Болгарии, на территории бывшей Югославии и в Чешской Республике, а также по меньшей мере 2 миллиона в Румынии. В каждой стране, где жили цыгане, они сталкивались с предубеждениями и плохим отношением (уже не говоря о таких странах, как Британия, куда въезд им был запрещен).

511

В 2018 году Лига во главе с Маттео Сальвини сформировала правительство вместе с «Движением 5звезд». Правительство проработало чуть больше года.

512

Датская народная партия образовалась, отколовшись от Датской партии прогресса, которая сама была результатом движения против налогов начале 1970-х годов (см. Главу 14), однако новое поколение радикалов считало ее слишком «мягкой» поотношению к ЕС и недостаточно антииммиграционной.

513

В Швейцарии, где антииммигрантские предубеждения были особенно распространены в немецкоязычных кантонах, расизм был всегда скрытым: один предвыборный плакат изображал несколько темнокожих лиц под заголовком «Швейцарцы становятся неграми».

514

Расследование подкупа в Милане раскрыло масштабность коррупции в стране и запустило операцию «чистые руки» — масштабный процесс борьбы с политической коррупцией в Италии в 1990-х годах. Расследование затронуло около 5 тысяч публичных фигур, в частности половину членов парламента и многочисленных представителей местной власти.

515

По словам Бодлера, «В Бельгии нет жизни, но есть коррупция»

516

За одним исключением: Эдит Крессон — французская политик и представительница социалистов, бывший премьер-министр, которая впоследствии стала комиссаром ЕС, — способствовала дискредитации всей Комиссии, когда в 1999 году оказалось, что она использовала свою власть в Брюсселе, чтобы создать хорошо оплачиваемую должность консультанта для своего бывшего стоматолога.

517

Даже учитывая войны в Югославии в 1990-х, количество погибших в связи с военными действиями в Европе во второй половине века не превышала миллиона.

518

Прекрасная эпоха (фр.) — период европейской истории между 1890 и 1914 годами.

519

Стоит отметить, что многие поляки также утверждают, что их страна расположена в Центре Европы: эта неразбериха много о чем говорит.

520

Почти то же касается албанских косоваров. Освобожденые НАТО от сербской тирании, они стремятся к независимой государственности не столько из-за националистических амбиций, сколько ради того, чтобы наверняка избежать риска остаться в Сербии — и вне Европы. В 2008 году Косово в одностороннем порядке провозгласило независимость. Сейчас его признали 100 государств из 193 государств — членов ООН.

521

Анна Рейд, «Пограничье. Путешествие по истории Украины» (2000)

522

Эмиль Чоран (1911-1985) Румынский и французский мыслитель-эссеист

523

Ганзейский союз был создан с целью налаживания сотрудничества между торговыми гильдиями и городами Северо-Западной и Центральной Европы в области торговли и обороны. Наиболее мощным союз был в XIV‒XV веках, когда фактически контролировал торговлю в Балтийском море.

524

Ли́нгва фра́нка — язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.

525

Поскольку испанский была общим для многих десятков миллионов людей в обоих Америках от Сантьяго до Сан-Франциско, его международные позиции все же были хорошо защищены. То же касалось португальского, во всяком случае его довольно специфического бразильского варианта.

526

За исключением Румынии, где все было наоборот, и более распространен был французский.

527

Исключение в этом случае составляет Болгария, где к России и ее языку всегда относились хорошо.

528

Французские, немецкие и итальянские основные экспрессы соответственно.

529

Венгры в Румынии, Словакии и Сербии двадцать первого века были еще одним, меньшим постимперским меньшинством: когда-то доминирующим, а теперь уязвимым. В регионе Воеводина на севере Сербии венгры, жившие там веками, периодически подвергались нападениям, а их имущество разорялось сербской молодежью. Реакция властей в Белграде, которые, казалось, ничему не научились и ничего не забыли после катастрофы девяностых годов, была удручающе предсказуемой: нападения не были «серьезными» и в любом случае «они» начали это первыми.

530

Совсем наоборот. В ходе ряда мер весной и летом 2004 года власти значительно ограничили как права прессы, так и и без того ограниченные возможности гражданского протеста. Узкое окно свободы в России — а на самом деле фактически беспорядок и отсутствие ограничений, а не подлинная свобода, защищенная конституцией, — быстро закрывалось. В 2004 российские обозреватели подсчитали, что каждую четвертую гражданскую административную должность в стране занимали выходцы из КГБ.

531

Секуляризация — это процесс при котором общество в процессе своей жизнедеятельности руководствуется светскими нормами и законами, а не религиозными взглядами и догматами.

532

К ним также относились внутриполитические расчеты греческих политиков, которые на протяжении многих лет использовали свой голос в Брюсселе, чтобы препятствовать и блокировать любой прогресс относительно членства Турции.

533

Кроме того, они часто считали «европейским» идеализированный свободный рынок, который противопоставляли экономике Турции, где царили коррупция и кумовство.

534

Христианско-демократический союз в Германии официально выступал против присоединения Турции к ЕС.

535

Французский политик и революционер граф де Мирабо (1749-1791) в свое время заявил о том, что, если другие государства обладают армией, то Пруссия — это армия, которая обладает государством.

536

Эдвин Мюир ( 1887 — 1959) — английский поэт, литературный критик, переводчик.

537

Демократическая Испания действительно создала официальную индустрию «наследия», которой способствовал ее Patrimonio Nacional, но последний позаботился о том, чтобы подчеркнуть далекий Золотой век страны, а не ее недавнюю историю.

538

Тедди-бой (от англ. «teddy» — игрушечный мишка и «boy» — парень) — молодежная субкультура в Британии, популярна среди рабочего класса. Отличительной чертой этой субкультуры было то, что ее сторонники ориентировались в одежде по моде эпохи Эдуарда VII.

539

По состоянию на 2020 год аборты в Польше запрещены, за исключением случаев, когда жизнь женщины находится под угрозой ввиду продолжения беременности, если беременность стала результатом изнасилования и если плод имеет серьезные пороки развития

540

Британия была в этом не уникальна. За одну неделю в сентябре 2004 года испанская национальная лотерея El Gordo собрала 5920293 евро.

541

Хотя в Европе еще не должны были, как в Америке, сочетать белого ведущего (основные новости) с черным ведущим (новости спорта), белую женщину (развлекательная часть или авторский репортаж) с диктором прогноза погоды (любой вариант гендера и цвета кожи).

542

Гибель принцессы Дианы и болезненные сплетни после ее смерти могут показаться исключением из этого правила. Но даже несмотря на то, что многие европейцы смотрели ее похороны по телевидению, они довольно быстро потеряли к этому интерес. Причудливое проявление общественной скорби было сугубо британским делом.

543

Печальным исключением было крохотное, но очень крепкое ядро немецких и особенно британских болельщиков, которые ездили на международные игры в основном в поисках драки.

544

Теодор Герцль (1860-1904) Еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации, провозвестник еврейского государства и основоположник идеологии политического сионизма. Доктор юриспруденции, журналист, писатель.

545

Карл Краус (1874-1936) Австрийский писатель, поэт-сатирик, литературный и художественный критик, фельетонист, публицист.

546

Леон Блюм (1872-1950) Французский политик, первый социалист и еврей во главе французского правительства.

547

В январе 2003 года по инициативе премьер-министров Испании и Британии, восемь европейских правительств (Британия, Испания, Португалия, Дания, Италия, Польша, Венгрия и Чешская Республика) подписали совместную декларацию солидарности с США. Через несколько месяцев венгры и чехи в частных разговорах выражали сожаление и огорчение по поводу того, что испанский премьер-министр Хосе Мария Аснар «принудил» их к подписанию. Через год испанские избиратели сняли с должности уже самого Аснара, в большой степени за то, что он ввел Испанию в «коалицию», которая вторглась в Ирак: по этому вопросу население выступало категорически против.

548

От англ. «born again», что означает духовное перерождение, рождение от Святого Духа

549

«Да, американцы устанавливают огромные рекламные щиты, на которых написано «Возлюби ближнего твоего»; но они убивают и насилуют своих ближних в таких количествах, которые бы ошеломили любую европейскую страну».

550

Стоит заметить, что новый класс бизнесменов Восточной Европы ел, одевался, звонил и водил машину по-европейски. Для того чтобы быть современным, больше не нужно было следовать за американцами. Наоборот, американские потребительские товары часто отвергались как «немодные» и «пресные».

551

Во Франции в 1960 году на каждого пенсионера приходилось четверо трудоустроенных человек. В 2000 году — двое. К 2020 году, по нынешней тенденции, останется только один.

552

В 2004 году расходы на здравоохранение поглощали 8% ВВП в Швеции, а в США — 14%. Четыре пятых этой стоимости брал на себя шведское правительство, федеральное правительство в США — менее 45%. Остальные расходы ложились на плечи непосредственно американского бизнеса и его работников. Сорок пять миллионов американцев не имели медицинского страхования.

553

При преемниках Делора маятник качнулся в другую сторону: Комиссия по-прежнему так же активна, как и прежде, но ее усилия направлены на дерегулирование рынков

554

Томас Гоббс (1588-1679) Английский философ-материалист, один из основателей современной политической философии, теории общественного договора и теории государственного суверенитета.

555

В Европе, но не в Америке. В международных опросах конце ХХ века число американцев, которые «очень гордились своей страной, превышала 75%. В Европе только ирландцы и поляки проявляли подобный патриотический пыл; в других странах число «очень гордых» респондентов колебалась между 49% (в Латвии) и 17% (в бывшей Западной Германии).

556

В городе Питив вблизи Орлеана, где держали арестованных в Париже еврейских детей перед тем, как отправить на Восток, в 1957 году был возведен памятник с «Нашим депортированным, которые умерли за Францию». Только в 1992 году местный муниципалитет установил другую табличку с более точным, хоть и менее вдохновенным смыслом. На ней указано: «Памяти 2300 еврейских детей, которых держали в лагере в Питиве с 19 июля по 6 сентября 1942 года, прежде чем депортировать в Аушвиц и там уничтожить».

557

В послевоенной Британии о необыкновенно худом или болезненном человеке могли сказать «как из Бельзену вышел». Во Франции комнаты ужасов на ярмарках называли «бухенвальдами», подыгрывая извращенному интересу покупателей.

558

Британский офицер Бернард Монтгомери (1887-1976 гг), псевдоним — Монти, воевал в Первой и Второй мировой войне. Во время кампании в ливийской пустыне, основном театре боевых действий в Северной Африке, Монти с августа 1942 года по май 1943-го командовал 8-й Британской армией.

559

В Британии евреи были не первыми, кто решил действовать осторожно в том, что касалось Холокоста. Во время войны правительство Черчилля решило не использовать информацию о лагерях смерти в антигерманской пропаганде, чтобы не усиливать антисемитских настроений, которые, как свидетельствовали отчеты военной разведки, уже и так были достаточно мощными в некоторых частях Лондона.

560

Особенно в Америке. В 1950 году Комиссия по вопросам перемещенных лиц Конгресса США заявила, что «Балтийские формирования Ваффен-СС необходимо считать отдельными и отличающимися по своим целям, идеологии, деятельности и характеристиками от немецкого СС. Учитывая это, Комиссия не считает их движением, враждебным правительству Соединенных Штатов». Прибалтийские Ваффен-СС — одни из самых жестоких и энергичных формирований, которые пытали и убивали евреев на Восточном фронте; но при новых обстоятельствах «холодной войны» они, конечно, были «нашими» нацистами.

561

Ханс-Магнус Энценсбергер (1929) Немецкий поэт, писатель, детский писатель, драматург, эссеист, переводчик, издатель и общественный деятель левого толка.

562

Конечно, разве что в Израиле

563

В октябре 1991 года, после осквернения могил на венском еврейском кладбище, компания «Gallup» опросила австрийцев относительно их отношения к евреям: 20% считали, что евреям должны быть недоступны «руководящие должности»; 31% объявил, что они «не хотели бы, чтобы евреи были их соседями»; 50% были готовы согласиться с утверждением, что «евреи сами ответственны за их преследования в прошлом».

564

Поляки радостно согласились: ради такого дела Варшава даже не видела проблемы в том, чтобы считать евреев поляками...

565

Профессор Пакстон из Колумбийского университета, который почти на четверть века раньше начал историческое расследование преступлений Виши (когда у большинства его французских коллег были другие дела), не так узко толковал свое профессиональное призвание и дал важные показания.

566

Когда президенту США Рональду Рейгану во время визита в Западной Германии в 1985 году посоветовали не посещать военное кладбище в Битбурге (место захоронения, в частности, эсэсовцев) и почтить какой-нибудь концентрационный лагерь, канцлер Коль прислал ему предупреждение, что это «будет иметь серьезные психологические последствия для дружеского отношения немецкого народа Соединенных Штатов Америки». Американцы капитулировали: Рейган посетил и Бельзен, и Битбург...

567

Одна из самых древних синагог в Праге, ныне — музей. В синагоге почтили более 78 000 евреев Чехии, которые погибли в Холокосте.

568

Когда чехословацкий парламент в 1991 году проголосовал за возвращение захваченного после войны имущества, то подчеркнуто ограничил бенефициаров теми, чье имущество экспроприировали после 1948, чтобы на компенсацию не могли претендовать судетские немцы, высланные в 1945-1946 годах — раньше, чем коммунисты захватили власть.

569

При президенте Путине Россия продолжает утверждать, что Красная армия освободила страны Балтии, после чего они добровольно присоединились к Союзу Советских Социалистических Республик.

570

Рейнгард Гейдрих (1904-1942) возглавлял Главное управление имперской безопасности Рейха; считается одним из архитекторов Холокоста. Был смертельно ранен английскими диверсантами в Праге в 1942 году.

571

Мемориал был неоднозначным: в дополнение ко многим, кому не нравилась его абстрактная концепция, были и такие, в том числе мэр города Эберхард Дипген, христианский демократ, который критиковал его за то, что он помог превратить Берлин в «столицу покаяния».

572

В Сигете в 1950-1960-х годах действовала тюрьма Секуритате, где отбывали заключение так называемые «классовые враги». Сейчас это музей, составляющая Мемориала жертв коммунизма и антикоммунистического сопротивления

573

Последнюю статую Франко в Мадриде исподтишка демонтировали на рассвете, перед глазами сотни наблюдателей, 17 марта 2005 года.

574

«Мы, те, кто выжил, — ненастоящие свидетели... Мы... аномальная меньшинство: те, кто благодаря уклонению, личным качествам или везению не достиг дна. Те, кто достиг, кто увидел Горгону, не вернулись, чтобы рассказать о ней, или вернулись немыми». Примо Леви, «Канувшие и спасенные»

575

Йосеф Хаим Йерушалми, «Захор: Еврейская история и еврейская память»

Content

Джадт Тони
После войны. История Европы с 1945 года

Введение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ После войны: 1945-1953

I. Наследие войны

II. Возмездие

III. Восстановление Европы

IV. Невозможное урегулирование

V. Начало холодной войны

VI. Крутой маршрут

VII. Культурные войны

Кода. Конец Старой Европы

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Благосостояние и его побочные эффекты: 1953-1971 годы

VIII. Политика стабильности

IX. Утраченные иллюзии

X. Эпоха изобилия

ПОСТСКРИПТУМ: История двух экономик

XI. Социал-демократический момент

XII. Призрак революции

XIII. Конец романа

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Рецессия: 1971-1989

XIV. Уменьшенные ожидания

XV. Политика в новом ключе

XVI. Переходные времена

XVII. Новый реализм

XVIII. Сила бессильных

XIX. Конец старого строя

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ После падения: 1989-2005

XX. Расщепление континента

XXI. Расплата

XXII. Европа: Старая — и Новая

XXIII. Разнообразие Европы

XXIV. Европа как образ жизни

ЭПИЛОГ

Из дома мертвецов ЭССЕ О СОВРЕМЕННОЙ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПАМЯТИ

Примечания